Гроза над морем

Глава 1. На борту «Исиды»

– Кливер на левый борт! Стаксель на левый борт! Прямо держи!

Дэниэлу показалось, что палуба дрогнула под ногами. Ветер рванул волосы, отросшие после давней стрижки, запутался в длинных краях банданы. Поправив головной убор, парень наклонился к снастям, ухватился за канат и начал сматывать шкоты.

Палуба скользила, качалась и то и дело уходила куда-то в сторону, приходилось переступать босыми ногами по мокрым вощеным доскам. Что-то больно царапнуло по ладони. Мимоходом Дэниэл взглянул на руки: кожа на пальцах была стерта, соленая вода сильно щипала мелкие ссадины. Слизнув капельки крови с ладоней, юнга снова смотал распустившиеся снасти и продолжил тянуть вниз. Парус постепенно распрямлялся огромным белым крылом, а Дэниэл стирал с висков бисеринки пота и смотрел вверх, щурясь от слепящего солнца.

– Грота-шкоты травить! Фока-шкоты травить! Право помалу!

Надо же, только вчера все шло по плану, боги благоволили, а сегодня на рассвете баркентину ни с того ни с сего опасно качнуло и повело по ветру. И теперь команда, разбуженная до положенного времени, ставила малые паруса и спускала большие, чтобы судно, увалившееся под ветер, пошло с нужной скоростью. Дэниэл вместе с двумя матросами убирал стакселя, травил шкоты и то и дело по просьбе рулевого Джонни забирался на фок-мачту, чтобы оценить, далеко ли маленькая темная точка на пронзительно-голубом небе.

Такие маленькие точки, не замеченные вовремя, оборачивались большой бедой. В море бывало всякое, и несмотря на опытность команды и капитана, суда гибли, переворачивались, получали пробоины и шли ко дну. Дэниэл знал, как это бывает. Вот только что на одной седмице ручная чайка приносила письмо от дяди, а на другой – адмирал вызывает маму к себе лично и выражает ей соболезнования по поводу гибели брата и всей его команды у берегов северного мыса Сейдана. После этой трагедии мать, конечно же, не пустила единственного сына обратно, на барк-шхуну "Исида", на которой Дэниэл служил юнгой уже целых три витка, и ему стоило долгих уговоров и просьб вернуться на нее.

Стоило только вспомнить дядю, удачливого капитана Дерека Ронтида, ходившего на бриге "Альбатрос", как в памяти всплыли тревожные моменты, будто только этой минуты и ждали. Королевские гвардейцы разбирали документы, уцелевшие каким-то чудом на обломках и присланные домой, и нашли среди них маленький клочок пожелтевшей бумаги. На нем было написано несколько слов на непонятном языке, которого не смог узнать никто. Записка была адресована племяннику, то есть, самому Дэниэлу; ему и отдали и записку, и карту, но что с ними делать, он решительно не знал. Острова, на которых стоял заветный крестик, были слишком далеко от обычного курса "Исиды", поэтому свои мечты о кладах и приключениях парень задвинул в долгий ящик.

После двух седмиц путешествия по Алому морю "Исида" подходила в последний порт – северный Эйденхилль. Здесь капитан Янис Миллс должен был подписать договор с правителем северных земель, лордом Брауном, о том, что кораблям с юга позволено входить в порты, а мастерам разрешается беспошлинно торговать на суше. Оставалась последняя задача, самая простая, обошлось даже без происшествий: гроза прошла стороной. И вот уже виднелся скалистый берег гостеприимного мыса, несколько человек, встречавших корабль на краю обрыва, даже дымок поднимался над крышами прибрежного городка...

В воздухе отчетливо пахло гарью. Это почувствовали некоторые матросы, что были на палубе: оставили снасти, подошли к борту, всматриваясь в береговую линию. И вдруг Дэниэл услышал чей-то короткий, приглушенный из-за расстояния вскрик, а затем всплеск. Маленькая фигурка вместе с фигурой повыше и покрупнее сорвалась со скалы в море, а остальные кинулись наутек.

Дэниэл, цепляясь за галсы и скользя взмокшими ладонями по гладким деревянным ступеням вант, скатился на палубу и хотел было объявить тревогу, но один из матросов, Эллиот, опередил его.

– Человек по левому борту! – закричал Эллиот, свесившись с грот-мачты. – Шлюпку, скорее!

Дэниэл перегнулся через борт. Старшие матросы уже спускали шлюпку, снимали весла, двое спрыгнули с веревочного трапа. Маленькая легкая шлюпка чуть покачнулась, накренилась набок. Из своей каюты, щурясь от солнца и прикрывая глаза ладонью, вышел Уолтер Хольм. Он служил доктором на баркентине "Исида" уже больше пятнадцати витков, еще с тех пор, когда капитаном был Джон Миллс, отец нынешнего, Яниса.

– Что, вытащили? – Уолтер ухватил за воротник Дэниэла. Юнга поморщился: манеры доктора всегда оставляли желать лучшего. Он прослыл грубым и циничным, его насмешки и язвительные словечки терпели с трудом, но по-другому не могли: судовые лекари были далеко не на каждом корабле. Хотя на первый взгляд Уолтер такого впечатления не производил: лицо его казалось приятным, располагающим. Он был загорелым, с хмурыми карими глазами, глубоко посаженными, крупным выделяющимся носом, тонкими, вечно поджатыми губами под широкой белой полоской усов модной нынче “щеточкой”.

– Еще нет, мейр Уолтер, – ответил Дэниэл негромко, отведя взгляд и задушив в себе все нелестные высказывания, которые так просились на волю. Ругаться сейчас не было времени: кто-то тонул, его уже достали из воды, но это лишь полдела, ведь человек держится между жизнью и смертью.

– Кажется, какой-то парень, – добавил Дэн, приставив ладонь козырьком ко лбу и вглядевшись в слепящий блеск моря и неба. Там, чуть поодаль от баркентины, двое матросов разворачивали шлюпку, уложив спасенного на ее дно.

В таких случаях действовали всегда быстро, к тому же, "Исиде" не впервой было принимать на борт пострадавших. Один из матросов занялся шлюпкой, другой – передал с рук на руки утопленника. Тут же толпа любопытных, оставив свои обязанности, окружила его и врача. Невысокий по сравнению с остальными Дэниэл вынужден был встать на носочки и вытянуть шею, чтобы хоть что-нибудь увидеть.

На начищенных до блеска досках палубы безвольной тряпичной куклой лежала хрупкая худенькая девушка в совершенно мокрой белой рубахе, испачканной кровью, и серых холщовых штанах, подвязанных выше пояса широким кожаным ремнем. Лицо спасенной было белым, как мел, тонкие губы посинели, руки, связанные спереди, и шея покрылись крохотными мурашками. Она не дышала. Очевидно, кто-то бросил или столкнул ее в воду нарочно, ведь иначе, шагни она сама или упади туда случайно, ее руки были бы свободны. Дэниэлу казалось, что время замерло и течет по каплям, точно издеваясь. Растолкав в разные стороны двух близнецов – помощников кока, он бросился вперед и, забыв о соблюдении приличий на борту корабля, почти закричал на врача:

– Что вы стоите? Помогите ей! И велите всем разойтись, это вам что, бродячая труппа?

Некоторое время, первые секунды, доктор действительно стоял молча и казался странно бледным, хмурился, закусив губу, словно в волнении. Но на лице юнги, и без того не очень привлекательном, явственно читались безрассудные гнев и досада, потому что Уолтер, окинув его задумчивым долгим взглядом, сердито приказал всем отойти и не загораживать солнце, а сам присел рядом с девчонкой. Расстегнул несколько верхних пуговиц на ее насквозь мокрой рубахе, разрезал своим ножом веревки на запястьях, проверил пульс. Его не было.

– Иди сюда, – Уолтер махнул рукой Дэниэлу. – Поддержи вот здесь. Откачивать надо.

Дэниэл вздрогнул, еще раз посмотрев на бледное до синевы лицо утопленницы, но, преодолев неприязнь и страх, присел рядом с ней и приподнял. Доктор наклонился над пострадавшей девушкой, перевернул лицом вниз, положил грудью к себе на одно колено и несколько раз с силой надавил одной рукой между ее лопаток, придерживая другой за пояс. Вслушался в дыхание, приникнув ухом к ее спине, повторил все это еще раз. Девочка вдруг судорожно вздохнула, и ее буквально вывернуло наизнанку: изо рта и носа хлынула вода, а из глаз – слезы. Ее рвало соленой морской водой прямо на палубу, она кашляла, задыхалась и плакала, а Уолтер бил ее по спине ребром ладони, пока кашель не стал сухим и резким. Потом девушка вдруг перекатилась обратно на доски, несколько раз вдохнула, хватая воздух широко открытым ртом, и замерла, снова прикрыв глаза.

– Эй, ты жива хоть? – послышался несмелый голос из толпы сгрудившихся вокруг матросов. Отдышавшись, девушка с трудом приподнялась на локте, огляделась вокруг.

– Вы идете в порт Эйденхилль? – прошептала она, взглянув на Уолтера. Вероятно, она приняла его за капитана, не зная обычая южных государств, где царила строгая иерархия, соблюдаемая даже в форме одежды. Но доктор только кивнул в ответ.

– Разверните корабль. Не ходите туда, – выдохнула она едва слышно. – Вы спасли мою жизнь, а я спасаю вашу…

Едва успев договорить, девчонка снова лишилась сознания.

– Передайте Янису, пускай разворачивает посудину и выводит в открытое море. Подрейфуем чуток, если не сядем на мель, а я пока разбужу и расспрошу эту… Вот еще подарочек от моря нам на голову, – проворчал Уолтер себе под нос, легко подхватил девушку на руки и ушел в свою каюту. Дэниэл проводил его задумчивым взглядом. Что-то неуловимо странное показалось ему в тонком бледном лице спасенной: то ли смутно знакомое, то ли… Но они никогда не виделись раньше, это факт.

* * *

Спустившись в каюту и плотно затворив дверь, Уолтер не особенно аккуратно сбросил свою ношу на постель, подложил под ноги девчонки ворох одежды так, чтобы они оказались приподняты, потом хлестнул ее несколько раз перчаткой по щекам. Девушка медленно открыла глаза, попыталась встать, но сил не было, и она тихо застонала от досады. Тем временем Уолтер уже продолжил расстегивать пуговки на ее мокрой рубахе и стягивать потемневший от воды кожаный пояс. Девчонка слабо попыталась оттолкнуть его руки:

– Не трогайте меня! Я в порядке! Не смейте!

– Ты кому приказываешь? – Уолтер на мгновение даже убрал руки. – Я доктор, не бойся. Вижу, в каком ты порядке, – он поднес к лицу лежавшей окровавленную ладонь, которой только что касался ее рубашки. В некотором роде девчонке повезло, что она упала в море: соленая вода обработала ножевую рану и быстро остановила кровь.

– Как тебя звать? – Уолтер продолжал разговаривать с ней, чтобы она оставалась в сознании, и заодно делал свое дело: раздел ее до пояса, посадил спиной к себе, начал растирать шею и плечи согревающим настоем.

– Маргарет.

На груди у девушки красовалась широкая и очень тугая повязка – удивительно, как она могла с ней глубоко дышать. Ткань тоже пропиталась морской водой и – немного – кровью. Уолтер потянулся снять ее, но его руку снова оттолкнули.

– Да что же ты делаешь, бездна и все ее темные! Не мешай мне! Снова за бортом искупаться хочешь? – разозлился он.

– Нельзя, нельзя, – губы девчонки задрожали, она зажмурилась, замотала головой, обхватила себя руками, словно пытаясь спрятаться. Тонкие пальцы скользили по обнаженным плечам, она вся дрожала. Уолтер заметил на ее тонких запястьях красные следы от крепкой веревки. На плечах виднелись синяки, на локте – ссадина, на шее – тоже темные красные отпечатки. Да, несладко ей пришлось. – Не трогайте меня, не прикасайтесь…

– Да ты чего? – Уолтер присел с ней рядом, неловко погладил по темным волосам, обстриженным коротко, неровно и, без сомнения, наспех. А та вдруг расплакалась совсем по-детски, подтянув колени к груди, спрятав лицо и громко всхлипывая.

– Ну, не хочешь – не трону, сама перевяжешься, только смотреть все равно буду, чтоб ты себе не навредила, – Уолтер в жизни не помнил, чтобы он хоть кого-то подобным образом уговаривал. Обыкновенно его либо беспрекословно слушались благодаря сохранившейся репутации сурового морского волка, либо сами просили о помощи. А тут… Просто вдруг встал в памяти последний день, в котором его сын был еще жив. И Уолтер, заботясь о совершенно чужой и незнакомой девочке, вспоминал своего погибшего сынишку.

– Нет, простите меня, господин доктор... Я понимаю, это ваша работа. Мне страшно… – Маргарет уронила голову на сложенные руки и сдавленно всхлипнула.

Уолтер изумленно присвистнул. Девушка молчала и будто затаилась, уткнувшись лицом в колени. Но что-то не похожа она была на обыкновенную простолюдинку: хрупкая, изящная, нежная, с тонкими, не знающими работы руками, в ладной, добротной одежке...

Что произошло в мирном, богатом, прекрасном порту Эйденхилле, из-за чего она отговаривает заводить туда корабль? Почему, в конце концов, она сама оказалась в воде, да еще и в таком положении, будто ее действительно были намерены утопить?

– Может, расскажешь, что случилось?

– Я все расскажу, только не выдавайте меня, умоляю, меня же высадят в первом порту, а мне обратно нельзя, – девочка подняла заплаканные глаза и сложила руки под подбородком. – Никому не говорите. Я солгала вам... про имя. Меня зовут Марта. Я дочь лорда Ульриха Брауна. На наше побережье напали племена северян с островов. Это не просто набег, это война, им нужна территория, трофеи и… что-то еще, о чем мы и сами не знаем. Они говорили что-то о старых картах, о каком-то кладе капитана Ронтида с корабля-призрака, о котором будто бы должен знать мой отец. А еще их предводитель, я не знаю его имени, хотел увезти с собой меня. Мама знала, что так будет, поэтому велела мне переодеться в мальчишку, но это не помогло.

Марта всхлипнула еще раз, но уже гораздо тише. Пока она говорила, Уолтер всетаки перевязал ей рану на боку и набросил на плечи стеганое ватное одеяло, чтобы она перестала дрожать от холода. Услышав фамилию капитана Ронтида, Уолтер задумчиво нахмурился и поскреб подбородок: это была фамилия покойного капитана, дяди младшего матроса с "Исиды". Но при чем здесь клады и война?

– Так почему ты оказалась в воде? Не сама же прыгнула, чтобы не идти за немилого?

– Я бы прыгнула, выплыла с другой стороны скалы и отсиделась там, – вздохнула девушка, взъерошив растрепанные влажные волосы. – Но они предоставили мне выбор, когда окружили меня на скале. Стать женой и жертвой захватчика и убийцы моих родных или умереть. И я плюнула ему под ноги, – Марта невесело усмехнулась, покачав головой. Тонкие и чуть грубоватые черты ее лица явственно выражали гнев и страх. – И плюнула бы еще раз, если бы увидела. Он был зол, как сам Темный. Приказал связать мне руки и поставить перед ним на колени. Вместе с воином, который пытался это сделать, я нарочно свалилась в море. Он сначала пытался доплыть со мной до берега, но оружие и доспехи потянули его на дно. А я очнулась уже здесь.

– Вот же…, – доктор через силу сдержал ругательство. – А сколько тебе витков, что он тебя хотел своей сделать?

– Семнадцать.

Семнадцать. Майкл был на два витка моложе.

Уолтер, сам от себя не ожидая, обнял Марту и погладил ее короткие мокрые волосы. Девушка прижалась щекой к его плечу и затихла. И он подумал, что очень не хочется выдавать историю этой несчастной капитану. Ей надо отдохнуть, набраться сил, привыкнуть к хорошим людям, а оставить ее сейчас никак нельзя, тем более что до ближайшего порта, куда можно было бы завести корабль, оставалось еще много миль. Пока их пройдут, минует целая неделя, девчонка успеет прийти в себя и свыкнуться. К тому же, Уолтер и сам себе не признавался, но что-то в ее лице, загорелом, тонком и очень красивом, показалось ему неуловимо похожим на черты сына. Как раз поэтому, когда он впервые увидел ее, прошлое шевельнулось, дрогнуло и больно кольнуло в сердце.

Сколько отец его помнил, Майкл с детства грезил о море. Эти мечты воплощались в рисунках на песке, строительстве парусников из листьев и веток, беготни в порту с соседскими мальчишками и – всякий раз – проводами отца в плавание со слезами и мольбами "Возьми меня с собой, я буду слушаться". Его б слова да морским богам в уши, как позже не раз с горечью думал Уолтер. Он любил сына, как и мать, не чаял в нем души, и когда тому минул первый круг – те самые пятнадцать витков, – он взял его с собой на корабль. Тогда еще Уолтер служил не на "Исиде". Название брига даже не хотелось вспоминать, но стереть из памяти прошлое невозможно: оно въедается навсегда, цепкой несмываемой краской оставляя кровавые следы на ладонях и время от времени накатывая на берег волной далекой, не утихающей боли.

Первые дни путешествия мальчишку то и дело приходилось одергивать и возвращать в каюту. Он быстро подружился с двумя юнгами, освоил искусство взлета на грот-мачту, наслушался криков чаек и шелеста моря. Однажды, когда бриг попал в довольно сильный шторм, капитан приказал помогать всем. Откачивали воду из трюма, прямо на ходу чинили прорехи в парусах, обкладывали мачты тяжелыми снастями, чтобы их не завалило от ветра, и никто не заметил, как неопытный, неумелый паренек выбрался на нос корабля и вместе со старшим юнгой стал спускать паруса с фок-мачты. Намотал на руку шкоты, чего делать ни в коем случае нельзя, и тянул их вниз: так было проще их опустить...

А потом резкий порыв ветра, очередная волна – и стаксель падает, а мальчугана сносит в море. Не успев сорвать снасти с руки, он тащит их за собой, путается, не доплывает до спасательного круга. Уолтер не видел этого. Ему рассказали позже.

…Снаружи зазвенели обеденные склянки, созывая всех членов экипажа в кают-компанию. В небольшой команде торговой баркентины все считали друг друга товарищами, а потому не пропускали общих обедов. Доктор, самый старший из команды, ни с кем не водил близкой дружбы, да и к нему никто не тянулся, а потому он нередко забирал свою порцию в каюту и коротал перерыв в одиночестве. Только на этот раз выйти все-таки пришлось.

Через четверть часа он вернулся, по-прежнему угрюмый и сердитый, и поставил на привинченный к стене откидной стол жестяную миску рыбной похлебки с пшеном, пару кусков подсохшего хлеба и кружку воды.

– Ешь, – буркнул, смерив Марту взглядом, не терпящим возражений. – И так тоньше спички.

Марта с благодарностью кивнула. Морской суп, простой, густой и наваристый, показался ей необыкновенно вкусным, а кусочки слегка зачерствелого хлеба – лучше всяких праздничных десертов. Глотая похлебку целыми ложками и обжигаясь, она вдруг почувствовала, как слезы капают прямо в миску, щекоча нос и щеки мокрыми дорожками.

– Что, совсем несъедобно? – усмехнулся доктор. – Или горячо?

В горле встал комок. Нет, не от того она плакала… Чтобы осознать ценность жизни, надо хотя бы раз оказаться на грани. На такой тонкой и острой грани, откуда почти нет возврата, и только чудо может спасти, вернуть к жизни, но лишь чтобы дать понять, насколько эта жизнь хрупка и как легко потерять ее. Только теперь, далеко от берегов родного порта, далеко от той самой скалы, от беспощадных и жестоких солдат лорда, девушка поняла, от какой страшной участи спасли ее матросы: тогда у нее было два пути, либо умереть, либо жить и мечтать о смерти.

Дрогнувшей рукой она отодвинула опустевшую миску. Заглянула доктору в глаза и не увидела привычной суровости и холодности, которую так невзлюбили все моряки.

– Спасибо вам, – тихо сказала Марта, а он вдруг отвернулся, отвел взгляд, пряча поселившуюся там печаль:

– Эх, девочка… Не мне спасибо – судьбу благодари.

Глава 2. Тайны прошлого

Уставшая от пережитых потрясений, Марта уснула прямо в каюте доктора. Свернулась в клубочек, как зверек, натянула тонкое, совсем не греющее одеяло до подбородка. Во сне ее лицо казалось нежнее и спокойнее. Трудно ей выдавать себя за парня, мельком подумал Уолтер. Изящные, плавные движения, гладкие пухлые щеки без намека на юношескую щетину, тонкая шея и тихий, робкий голос совсем не похожи на мужские черты. Неудивительно, что обрезанные локоны и мужская одежда не помогли ей избежать страшной участи: притворяться она не умеет, даже имя свое настоящее назвала ему почти сразу. Пригладив неаккуратно откромсанные вихры Марты, Уолтер вздохнул (совсем как старик, пронеслось у него в голове), сбросил камзол и улегся спать просто на полу.

В скором времени из-за плотно закрытой двери каюты доносился лишь негромкий храп лекаря. Дэниэл, притаившийся за дверью, шумно выдохнул, сняв бандану, прислонился спиной к люку, взъерошил челку и осторожно сполз на пол. Он и забыл, зачем шел сюда: чтобы Уолтер осмотрел его руку и дал на ночь охлаждающую повязку. Пару дней назад Дэниэл умудрился подставить под трос целую ладонь, и неудивительно, что при сильном рывке получил этим самым тросом по пальцам. На следующее утро ушиб уже не сильно беспокоил, но по ночам рука начинала ныть и неметь, и это было весьма неприятно.

Но разве могла сравниться маленькая житейская беда, которая могла произойти с любым из матросов, с историей, только что услышанной? Дэниэл сразу заподозрил, что со спасенной девчонкой не все так просто – и что же? Оказывается, это дочь правителя северян. И весьма симпатичная, надо признать. Последний раз Дэниэл видел женскую фигуру в маленьком восточном порту, куда они заходили четыре луны назад. Лицо женщины было скрыто чадрой и вуалью, только один раз он поймал взгляд ее жгучих черных глаз, сверкнувших из-под воздушной ткани. Этого оказалось мало, ничтожно мало, но Дэниэл не мог покинуть порт, чтобы бежать за ней, да и неизвестно, как восточная красавица приняла бы такой жест внимания.

А теперь, совсем рядом, прямо на борту "Исиды" – немыслимо! – оказалась девушка! Юнге стоило немалых трудов оставаться незаметным за дверью и даже дышать тихо и через раз, чтобы не обнаружить себя: уж очень хотелось дослушать до конца. И в конце концов он заслушался грудным, бархатным голосом Марты и даже забыл о своей больной руке. Зайти к лекарю прямо сейчас он не решился: кажется, в каюте все уснули, а постучаться значило признаться в подслушивании. Дэниэл поднялся, добрел до кадки с морской водой, стоявшей у спуска в кубрик, смочил в ней старую повязку, перетянул правую ладонь и пошел к себе.

Легкая качка, ставшая уже привычной, успокаивала и убаюкивала, мысли постепенно перестали беспокойно метаться. Перед глазами у юнги стояло лицо спасенной девочки. Как наяву он видел слезы на ее щеках, большие темные, почти черные, глаза, тонкие искусанные губы, короткие русые пряди, завитками прилипшие ко лбу и шее. Даже тогда ему стало жалко мальчишку, а сейчас, когда он услышал правду, горькое чувство злости и несправедливости захлестнуло не хуже волны. Он бы узнал, в чьих руках оказалась жизнь этой девушки, сам, лично бы сбросил их в море с той же скалы. И Марта больше не боялась бы, не плакала и не притворялась мальчишкой. Девушка из нее гораздо лучше...

Слушая шум волн за бортом, Дэниэл отвернулся к стене и подложил пострадавшую руку под голову: так можно было бы заглушить боль, которая – он знал – придет ночью. Но сейчас ему казалось, что это глупости по сравнению с тем, что переживают другие. Он знал, что существует другая боль, которая гораздо хуже и страшнее физической: бывает такая, что навалится и терзает, как дикий зверь, а бывает маленькая, как назойливое насекомое, но от нее так просто не отделаешься, и она станет мучить, грызть, медленно съедать изнутри. Дэниэл видел маму, разбитую горем после смерти дяди Дерека. Изо дня в день видел Уолтера: не представлял себе, что могло произойти в его жизни, но понимал, что эти нарочитые суровость и холодность только скрывают глубоко раненную душу: пороки всегда обнажаются от боли, когда не остается другой защиты, кроме нападения. Теперь он еще и увидел Марту. Наверняка эта девушка никогда больше не будет прежней.

Уже почти засыпая, Дэниэл сунул руку под сложенную вчетверо меховую куртку, служившую ему подушкой, и извлек из-под нее потертый и пожелтевший обрывок бумаги. Записка дяди, зачитанная едва ли не до дыр, послушно легла в ладонь. Ничего не изменилось за день, никаких чудес не произошло: по-прежнему несколько слов оставались непонятными витиеватыми иероглифами. Один, самый красивый, был похож на тонкий круг, обвитый веточками лавра, но Дэниэл не знал, что это за буква, не мог расшифровать послание. Каждую ночь прятал записку в куртке, наивно надеясь, что однажды странные буквы сложатся в простые и понятные слова. Сейчас, в море, ему казалось возможным все.

Взволнованный вчерашними событиями, Дэниэл уснул быстро и не маялся в ожидании утра, даже рука ночью не беспокоила – хотя в этом, вероятно, помогла изобретенная холодная повязка. Проснулся он немногим раньше первых склянок, вышел на палубу, облокотился на борт, вгляделся в голубое бескрайнее небо. Вдалеке оно сливалось с морем, и на месте их встречи образовалась бесконечная тонкая полоса. Высоко в небе, так, что приходилось запрокидывать голову и щуриться от солнца, замерли легкие перистые облака, словно быстрые мазки кисти художника. Дэниэл опустил взгляд: на море смотреть было гораздо приятнее. Оно сонно покачивалось за корпусом корабля, ласкалось волнами к обшивке бортов, шуршало по гладкому дереву. В глубине изредка мелькали темные черточки – стайки рыб.

За спиной послышались легкие шаги, тихий вздох, и кто-то встал рядом с юнгой, точно так же оперевшись на борт корабля. Дэниэлу даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что это Марта: легкий порыв ветерка повеял ее запахом – тонким ароматом хвои и мяты, уже смешавшимся с запахом моря.

– Не спится, боец? – усмехнулся Дэниэл, не поворачиваясь к девушке, чтобы ненароком не выдать свое волнение. – Доброе утро.

– Кому как, – буркнула Марта и поглубже завернулась в плащ, бывший ей очевидно не по размеру: наверняка отыскала в каюте Уолтера и взяла первый понравившийся – хозяйский.

– Ну как ты? – спросил юноша после некоторого время неловкого молчания и наконец посмотрел в ее сторону. Марта выглядела вполне живой и почти здоровой. Мертвенная бледность уступила место легкому румянцу, теперь ее можно было счесть симпатичной. В ответ на вопрос она только пожала плечами.

– Ты раньше была в море? – разговор явно не клеился, и Дэниэл пытался хоть как-то его разжечь.

– Была, а что?

Нельзя было не признать, что свою роль Марта играла превосходно. Только приложив некоторые усилия, можно было отличить девушку, коротко стриженную, облаченную в мужской плащ и длинные серые штаны, от парня. Правда, сейчас притворяться ей нужды не было.

– Да это я так, – настала его очередь смущенно улыбаться. – Просто спросил. А томало ли, качка, морская болезнь, а вдруг ты боишься...

– Ничего я не боюсь! – щеки Марты вспыхнули. Дэниэл на мгновение представил, как, будь они давно знакомы, он бы притянул ее к себе и обнял, успокаивая, но он тут же отогнал эту робкую, застенчивую мысль и только положил руку на плечо девушке.

– Я верю. Но ты, скорее всего, не была в шторме, не видела пиратов... Одна девушка, похожая на тебя, всего этого очень боится.

– Мне все равно!

Дэниэл отвернулся к морю и негромко пробормотал:

– Прости. Я подумал... об этой девушке. Она... почти твоя копия. У нее такие же темные глаза, – продолжал фантазировать юнга, – и веснушки тоже такие...

Марта нахмурилась. Ее тонкие пальчики пробежались по щекам, чуть касаясь тех самых веснушек. Ловко заправили за ухо выбившуюся из челки короткую прядь. Тронули ямочку между хрупкими ключицами, поспешно застегнули верхнюю пуговку на рубашке. Дэниэл успел заметить, как самую малость покраснели ее щеки, когда он заговорил о воображаемой девушке.

Марта ничего не ответила, резко развернулась и почти бегом спустилась в каюту. Рассвет только занимался, облака слегка порозовели, было еще очень рано. Дэниэл зевнул, вскарабкался невысоко на ванты бизань-мачты: оттуда открывался красивый вид, не занавешенный парусами.

"Исида" уже просыпалась. С носа баркентины уже слышался густой, тягучий бас рулевого, скрип снастей, звон первых склянок. Сонные матросы выбрались на верхнюю часть палубы. Дэниэл нехотя спрыгнул с лестницы и вразвалку пошел в маленький кладовой отсек в трюме: каждое утро ознаменовывалось огромным тяжелым ведром с водой и щетками – драить палубу.

Марта вернулась в каюту врача, тихонько притворила дверь люка, сбросила плащ и забралась на постель, привинченную к стене. Уолтер уже не спал: разбирал дорожную сумку, в которой царил подозрительно идеальный порядок и без того. Склянки, пузырьки темного стекла, порошки в туго затянутых кожаных мешочках, там были даже маленькие стеклянные банки с сухоцветами и травами. Согревающая настойка из сока алоэ и масла лаванды стояла в темной склянке на низкой полочке, пристроенной к постели.

– Простите меня, – тихо сказала Марта, не глядя на доктора. – Я вчера была очень напугана и вела себя… неправильно.

Теперь ее речь была спокойной, красивой, слова казались подобранными специально. Уолтер на мгновение повернулся, нахмурился, окинул взглядом ее погрустневшее личико и сжавшуюся от холода фигурку.

– Иногда излить кому-нибудь душу необходимо, – так же негромко отозвался он. – Все, что было в этой каюте, останется в этой каюте.

И разговор сам собой растаял, будто забылся, но на самом деле крепко засел в памяти у обоих. Доктор вновь принялся за дело: продолжал наводить порядок в вещах. Марта подтянула колени к груди, положила на них подбородок и стала следить за его неторопливыми, размеренными движениями.

– Уже прогулялась? Значит, жить будешь, – констатировал Уолтер без тени улыбки. Марта решила не отвечать, только поглубже завернулась в одеяло и села, прислонившись спиной к стене. То ли качка тому виной, то ли вчерашняя слабость еще давала о себе знать: немного водило из стороны в сторону и подташнивало, но это вполне можно было терпеть, главное – не выдать себя, не выдать, что она совсем не знакома с морем, что моряк и путешественник из нее совершенно никудышный.

– Поворачивайся, принцесса, и снимай рубаху, – проворчал Уолтер. На чистый, белоснежный отрез ткани вылил несколько капель из темного пузырька, смешал с измельченными листьями тысячелистника. Марта незаметно поморщилась: если ее лечили дома, то это всегда были врачи с какими-то особенными средствами, уж точно не найденными и собранными у ближайшего ручья.

Марта наконец справилась с мелкими пуговками рубашки, которая была ей явно не по размеру, и развернулась к нему спиной. Сильными, ловкими пальцами он развернул повязку, завязанную небольшим узелком на спине девушки. Несмотря на то, что соленая морская вода быстро остановила кровь, но не обработала рану сразу так, как следовало, гноя на ней и вокруг нее не было, а это значило, что заживление пройдет гораздо быстрее и легче. Уолтер сменил повязку на длинный отрез ткани, смоченный настоем из трав, и обернул поверх нее еще один сухой лоскут. Марта тихо застонала: настойка сильно щипала поврежденное место.

– Тише, принцесса, – сурово нахмурился он. – Это разве больно? А когда ранили, не больней было? А когда в море воды наглоталась вчера?

Марта засопела и, смущенно отвернувшись, стала натягивать рубашку. К ее большому облегчению в каюте отыскалась старая, но вполне чистая сорочка, и ей больше не было нужды стесняться.

– Погоди, – доктор перехватил рукав рубашки. – Сейчас форму дам. Представиться капитану надо, а то ты у нас вроде как контрабанда.

Девушка хихикнула. Уолтер, насвистывая себе под нос незамысловатый мотив, чуть ли не с головой нырнул в кучу сваленной прямо на пол одежды и вскоре извлек оттуда почти чистую льняную рубаху с тесемками, серые штаны, суженные книзу, пару ботинок из плотной парусины и черный простой камзол без рукавов. Все это оказалось худенькой Марте не по размеру, особенно мужские ботинки, но одежду она решила подшить, а дело с обувкой решалось парой лишних тканевых обмоток вокруг ступней. Заглянув в маленький осколок зеркала, предложенный ей Уолтером, Марта увидела там отражение маленького бледного юнги со вздернутым веснушчатым носиком и неаккуратной стрижкой.

– Что ж, можем идти, – Уолтер приоткрыл перед ней люк. Конечно, каждому полагалось открывать и закрывать двери самому, но лекарь все-таки помнил, что перед ним девчонка. Он пропустил ее вперед и указал рукой на капитанский мостик:

– Нам туда.

Янис Джон Миллс, капитан баркентины "Исида", стоял на мостике, смотрел в пустоту и курил. Он был еще достаточно молод, принял командование сразу после того, как его отец, Джон Рональд Миллс, решил уйти. На "Исиде" к нему давно привыкли, и сомнений в том, что капитан из него будет хорошим, не было. Янис был спокойным и сдержанным, несколько скрытным и замкнутым, но справедливым. Красотой его Светлейшие тоже не обделили: высокий, статный мужчина с ровным южным загаром, глубоким, пристальным взглядом, мягкими черными локонами, черточками бакенбард на скулах и аккуратной полоской усов над тонкими губами, в свои тридцать пять витков капитан Миллс покорял сердца городских красоток из любой страны, в какую только заходило его судно, даже повязка на левом сильно косящем глазу не портила его. Но любви, вечной и чистой, он не знал, на знаки внимания не реагировал, понравившейся девушке не мог предложить ничего большего, чем одна-другая встреча, и оттого серые глаза часто казались печальными и задумчивыми, а высокий загорелый лоб иногда пересекала суровая морщина.

Робея, Марта поднялась на несколько ступеней на нос корабля и в нерешительности замерла перед капитаном. Он знал, что произошло вчера на судне, но спасенную девушку еще не видел, и она поняла, что это ее единственный шанс: либо остаться здесь, в безопасности и с людьми, либо оказаться в первом же порту, в самом пекле разгоревшейся войны.

Капитан выпустил в безоблачное небо несколько колечек дыма, убрал трубку и, чуть наклонив голову набок, придирчиво оглядел Марту. Та взволнованно следила за выражением его неприкрытого повязкой глаза: удивление? Недоумение? Недоверие? Но нет. Янис многозначительно хмыкнул и обратился к доктору:

– Объясните, Уолтер.

– Это та самая девочка, которую вчера вытащили наши ребята из воды, – негромко, будто нехотя отозвался Уолтер. – Ну, представься!

– Меня зовут Маргарет, лорд... – Марта запнулась и подняла взгляд, не зная, как обратиться к капитану.

– Это ты дельфинам в море расскажи, – отрезал тот, резким жестом поправив повязку. – Не надо мне врать. Хольм, оставьте нас, мы поговорим наедине.

При этих его словах Марта вздрогнула и бросила встревоженный взгляд на своего спутника, но он молча поклонился и, не оглядываясь, спустился на нижнюю палубу.

Глава 3. Капитан Миллс

Марта осталась лицом к лицу с капитаном и отступила чуть назад. Еще шаг. И еще. И еще один. И вдруг сильная, крепкая рука капитана обхватила за пояс и резко дернула вперед. Они оказались в непосредственной близости друг от друга. Девушка уперлась обеими ладонями ему в грудь, но между их лицами все равно остались считанные дюймы.

– Там борт, глупая, – прошептал он прямо ей на ухо. – Оступишься и опрокинешься назад.

Марта не могла оторвать взгляда от его лица. Янис смотрел на нее хмуро и пронзительно, словно старался разглядеть ее душу. Девушке вдруг показалось, что одним глазом он видит больше, чем обыкновенные люди – двумя.

– Маргарет, значит? – все так же обжигающе близко прошептал он, наклонившись к ее лицу. – Простолюдинка-сирота, спасенная у берегов Эйденхилля?

Он сжал ее плечи сильнее. Девушка хотела гордо и дерзко ответить, но взгляд капитана словно отобрал волю, и вместо заранее обдуманных слов вырвался только жалкий вздох.

– Янис, – бессильно прошептала она. – Вы…

Пальцы капитана прикоснулись к подбородку, заставили чуть запрокинуть голову. Янис стянул повязку; левый его глаз сильно косил и смотрел будто бы в другую сторону. А Марта так и не смогла перестать смотреть ему в глаза. Серые, как небо перед грозой, прозрачные, как два горных озера, как...

– Я, – так же тихо сказал он. – Ну наконец-то. Узнала.

Они крепко обнялись. Впервые за много минувших дней девушка счастливо улыбнулась, прильнув к его груди и уткнувшись в бархатный камзол. Наконец он отстранил ее и, взяв за локти, снова взглянул в лицо, словно отыскивая перемены и отпечатки пережитого. Он хорошо знал семью Браунов, много лет назад, в мирное время, когда Марта была еще ребенком, он не раз приезжал уладить торговые дела с ее отцом. Однако оставшееся время дня рассказывал ей сказки о русалках и сиренах, катал верхом во всю прыть, стойко терпел цветы в густых черных волосах и, как ни утомляла его веселая и избалованная девчонка, прощался всегда с сожалением.

– О Светлейшие! – в порыве Марта схватила его за руку. – Как я рада!

– Я рад, что ты жива, – коротко ответил Янис. – Но есть некоторые обстоятельства, которые я должен объяснить.

Ее глаза сияли, и Дэниэл, отвлекшись от своих канатов, снизу заметил, как радостно она улыбается впервые за все время на борту “Исиды”, как осторожно и почти ласково капитан придерживает ее за плечо. Укол глубоко внутри… Неужели ревность? Только этого и не хватало! Дэниэл сердито пнул ногой бухту и снова принялся развязывать огромный булинь.

Тем временем капитан крепко взял девушку за руку, они вместе спустились с лестницы и вошли в большую каюту, располагавшуюся между двумя лестницами прямо под мостиком. Марта осмотрелась и завороженно ахнула. Не зря говорили, что баркентина "Исида" – одна из самых лучших торговых шхун. Обстановка в каюте располагала расслабиться, беседовать спокойно за чашечкой травяного отвара или чего-нибудь покрепче. У стены стоял обитый темно-синим бархатом диван с разбросанными по нему подушками, расшитыми серебром. Посередине – накрытый огромной потертой картой широкий дубовый стол в окружении стульев с высокими резными спинками, на полу – пушистый ковер с восточным узором. Край его был испачкан несколькими темными пятнами. Марта поняла: пятна крови. Быть может, Янис Миллс уже не замечал таких мелочей, а ей вдруг стало больно, словно острие раскаленного клинка коснулось груди. Слишком свежи были воспоминания, слишком страшны ночные кошмары. Она уже знала, что в жизни бывают такие минуты, которые невольно врезаются в память и прячутся на ее задворках, возвращаясь лишь тогда, когда и без них надежды не остается совсем.

– Проходи, не бойся, – капитан сделал приглашающий жест и вошел сам, скинул плащ и сел на диван. Пол под ногами покачивался. Девушка несмело подошла к одному стулу и села напротив, прямая, как струна, сцепив руки на коленях и прикусив губу изнутри. Она всегда кусала губы, если волновалась. Всегда надеялась одной болью заглушить другую, впрочем, всегда безуспешно.

– Послушай меня, Марта, – он доверительно наклонился немного вперед и, прищурившись, стал смотреть в сторону, сквозь свою собеседницу, отчего Марте стало легче: вынести сурового и пристального взгляда она больше не смогла бы. – Конечно, это хорошо, что судьба снова свела нас. Но есть и плохие новости. Ты наверняка слышала о том, что женщина на корабле – значит, быть беде. И эта поговорка не о том, что прекрасная леди может своей тайной силой утопить корабль или навлечь на него опасность. Все гораздо прозаичнее... Ты же знаешь, все мы – люди. И я, и мои матросы, которые не видят женщин пол-витка, а кто и дольше. И если за себя я отвечаю, то за них – увы, не всегда. Даже если возьму с них клятву не подходить к тебе ближе вытянутой руки, не смогу проследить за ее исполнением. Ты можешь серьезно пострадать. Не все такие благородные и честные, как наш юнга. А то, что ты не из простых – извини, но хорошенькой и благовоспитанной леди слишком трудно скрываться таким образом. Все быстро узнают тебя настоящую, и я не удивлюсь, если захотят... присвоить.

Марта тихо охнула, прижала ладони к вспыхнувшим щекам. От себя самого и от других людей никуда не сбежишь. Везде они одинаковые, их натура столетиями не меняется, а значит, нельзя терять бдительность. Девушка вскочила со своего места. Корабль качнуло на волнах, она не устояла на ногах, сунулась носом вперед, но Янис подхватил ее и поднялся сам.

– Но вы... – прошептала Марта, на миг задохнувшись, – вы же можете им сказать? Предупредить, запретить...

Янис нахмурился, отвернулся, выбил трубку в пепельницу. Серое небо его глаз подернулось грозовыми тучами, и девушке стало холодно от этого взгляда. Она зябко поежилась, обхватила себя руками за худенькие острые плечи.

– Боюсь, что нет, Марта. Мужчины по натуре собственники и охотники. В том числе, если они давно и счастливо влюблены или даже женаты, они всегда смотрят на других девушек. И порой не только смотрят… Впрочем, есть один выход: высадить тебя в порту, и тогда наши пути навсегда разойдутся.

Еще одна волна, на этот раз более сильная, ударилась о борт корабля, шипя и пенясь. Девушка вдруг упала перед капитаном на колени, умоляюще сложив руки на груди. Перед глазами сразу пронеслись мгновения минувших дней войны. Совсем немного, но ей хватило на всю жизнь. И не остаться на корабле означало снова ступить на эту тропу в неизвестность, опаленную огнем. Слезы брызнули из глаз и предательски потекли по щекам, голос отчаянно задрожал.

– Не оставляйте меня, не оставляйте, прошу! Я до конца плавания буду притворяться, как смогу! Не оставляйте! Я буду работать! Сама сумею за себя постоять!

Капитан горько усмехнулся и покачал головой. Сама сумеет, как же... У южан нравы дерзкие и горячие, против них идти – жизни не ценить. И эта девочка не знает, какой жребий сама готовит себе, не столько на борту "Исиды", сколько оставаясь с ним рядом вообще.

В памяти тут же всплыла одна ночь, последняя ночь, которую он провел на родных берегах Стоуншира. Никто, кроме троих человек, не знал о том, что она вообще была. Это тайна – тайна его, тайна графини Дианы, тайна подкупленного стражника, что охранял ее покои тогда. Янис не возвращался домой уже почти семь лун, больше, чем пол-витка. Портрет Дианы всегда лежал у него в нагрудном кармане, и он его доставал перед сном, любовался, вспоминая, как когда-то они точно так же лежали рядом, и он гладил длинный водопад тугих черных локонов, прикасался к бледной бархатной коже, перебирал тонкие, унизанные золотом и драгоценностями пальцы. Диана была с самого детства обручена с графом, поэтому другие мужчины не имели никакого права даже заглядываться на нее, но Янис Миллс не был бы капитаном "Исиды", если бы свято соблюдал все обычаи и законы. Диана была его женщиной. И они в молодости поклялись под луной, что будут верны друг другу до тех пор, пока кто-либо не нарушит данное слово.

А потом благородной мире Диане исполнилось девятнадцать, и родители выдали ее замуж в отсутствие капитана. Янис был далеко, сделать ничего не смог, а когда вернулся, его Дианы уже не было. Была мира Ринальде, графиня Деншилльская. И Янис, узнав об этом, был вне себя от горя и досады. Он всю жизнь посвятил ей, обещал, что они будут вместе, когда он вернется, но Диана промолчала о том, что родители обещали ее руку графу уже тогда, когда она была совсем малышкой. Правда, теперь граф стал уже немолод, а повторно, после его смерти, графиня выйти замуж все равно бы не смогла. И несмотря на то, что Диана со слезами клялась, что ее сердце принадлежит одному только Янису, он не смог сразу принять этого. Снова ушел в плавание, снова промучился целый лишний виток, а по возвращении, махнув рукой на все обычаи и законы графства, пришел к своей Диане, забрался через окно в опочивальню по плющу и колючей розе, сунул стражнику мешочек золотых монет и остался с любимой до утра.

Долгое время все его мысли были заняты одной только мирой Дианой Ринальде. Стоило ему закрыть глаза и вспомнить о ней, как перед внутренним взглядом вставали мелкие черные кудряшки, окутывавшие всю хрупкую фигурку до пояса, огромные черные глаза, в глубине которых можно было утонуть, светлая нежная кожа, не знавшая загара под плотной вуалью, мягкий контур пухлых губ, широкая сверкающая улыбка. И если сперва Янис не мог и не хотел забывать, то позже наоборот старался стереть из памяти все, связанное с графиней. К тому же это освобождало его от насмешек и иронии от матросов: они не знали, что капитан все это время был верен одной, они видели, как в трактирах и на постоялых дворах вокруг него вились стайки девушек, как с некоторыми он и сам уходил куда-то, улыбался им, щуря не прикрытый повязкой глаз, и казалось, что капитан вполне доволен жизнью, счастлив и беспечен. Правда, некоторые все же догадывались, что это было лишь попыткой уйти от мучительно обжигающей собственной памяти.

А сейчас перед ним на коленях стояла девушка, которую он знал с пеленок, любил, как младшую сестру, и никогда не забывал. Она не знала, как он тревожился весь вечер и всю ночь из-за нее. Не знала, что он был готов сам броситься на палубу и чем угодно пытаться привести ее в чувства, что он тоже ждал этого разговора, но не рассчитывал, что она окажется такой упорной... и уже такой взрослой и самостоятельной.

– Встань, – тихо сказал Янис и сам поднял Марту, придерживая за локти. – Ну, тихо, тихо, успокойся. Никто тебя одну не оставит. Живые мы все-таки, не пустые дубовые бочонки. Вокруг все уже так накалилось, что не сегодня-завтра полыхнет. Люди воюют с людьми, как будто кто-то из них лучше другого... Кому-то сила и власть, а кому-то – горе и смерть. Давай договоримся, Марта. Ты пока что останешься в моей команде. Будешь носить форму, помогать юнге и учиться вместе с ним. Никем другим притворяться не надо: рано или поздно обман раскроется, и тогда будет хуже. А когда мы придем в Деншилль, я отвезу тебя к своим родителям. Поживешь с ними, пока не кончится война. Там будет видно.

– Но ведь вы сами сказали, что присутствие женщины на судне приведет к... печальным последствиям?

– Погорячился. Ты пока еще маленькая женщина, – капитан улыбнулся. – А мои матросы – не пираты, чтобы кидаться на легкую добычу. Просто я предупреждаю об осторожности. Ну а если ты подружишься с юнгой, он для тебя хоть звезду с неба снимет, характер такой. О защите можно и не говорить.

Марта наклонила голову и с благодарностью поцеловала его руку. Янис невольно вздрогнул от невесомого прикосновения ее прохладных губ.

– Вот это лучше брось, – сказал он, осторожно высвободив ладонь. – Ты мне ничем не обязана.

Девушка еще раз шепотом поблагодарила, но он ее уже не слушал, взял за плечи и слегка подтолкнул к выходу.

– Ну, иди. У меня еще дел до заката. Первая работа тебе – драить палубу вместе с Дэниэлом. Заодно и поговорите.

Выходя из каюты капитана, Марта поспешно размазала слезы по щекам, несколько раз глубоко вздохнула и попыталась принять спокойное и дружелюбное выражение лица. Кто знает, как и с кем придется говорить в следующий раз, и каким окажется этот юнга? Она уже успела заметить, что люди на корабле были совершенно разными, несмотря на то, что слаженно и вполне дружно работали в одной команде. Доктор Уолтер – суровый и угрюмый, как лорд Мэнор, друг отца. Марта со смущением вспомнила, как вчера перед сном сгоряча выпалила ему все о том, что с ней произошло тогда, на берегу, а он внимательно выслушал ее и успокоил, когда она заплакала.

Капитан... Янис Миллс, какое знакомое и в то же время какое далекое имя! Он напомнил ей о тихом, мирном детстве, о старших друзьях, о заморских безделушках и украшениях, о шелковых и парчовых нарядах, богатых застольях, любимых родителях. Янис действительно приезжал к ним, правда, очень давно, когда ей самой не было и шести витков. Конечно, она его помнила плохо. Но эти серые глаза, один из которых закрывала повязка, этот приятный, с легкой хрипотцой голос, сильные руки и запах вина и моря, всюду сопровождавший его, забыть Марта не могла. С ним так хорошо и спокойно, Марта чувствовала себя в безопасности, но понимала, что все время это продолжаться не может. К тому же у капитана давно своя жизнь, в которой с трудом нашлось крохотное местечко для нее.

И юнга... Марта не помнила, как его зовут. То ли он не представился, то ли она пропустила мимо ушей. Красивый мальчишка, темноволосый и темноглазый, с широкой добродушной улыбкой и очаровательными ямочками на щеках. Марта бы наверняка не осталась к нему равнодушной, будь они не здесь и не сейчас, а где-то в мирные дни, на родной земле, и... не будь рядом Яниса. Не думать о нем она просто не могла, а те мысли, которые незаметно проскальзывали, она отчаянно гнала прочь.

– О чем задумалась?

Знакомый голос вернул ее на землю. Марта фыркнула и тряхнула головой. Вот еще, нашла, о чем думать и мечтать! Ей бы выжить в этом пекле, а она о любви грезит. Да и какая ей сейчас любовь, когда она для всех – безродная сирота?

– Капитан велел тебе помочь, – хмуро ответила Марта. – Полы мыть... то есть палубу.

– Проще простого, – юнга сверкнул белозубой улыбкой и сунул нежданному "помощнику" в руки мокрую тряпку. Оглядевшись, Марта поняла, что стоит почти по щиколотку в воде.

– Разуйся, тут не холодно, – добавил парень. – И ведро опрокинь прямо сюда, не то до утра провозишься. А я сейчас еще одно принесу.

Марта неловко отжала тряпку, мокрую и грязную, и поморщилась. Как-то унизительно – стоять здесь на глазах у всех и ползать на четвереньках по нагретой солнцем палубе, оттирая от соленых и грязных разводов темные доски. Дома никогда не приходилось работать по хозяйству. Холодная и мутная вода потекла по рукам на пол. К тому времени уже вернулся юнга. Они остановились друг напротив друга: хмурая и недовольная Марта и он, все такой же неизменно красивый и улыбающийся, босой, с растрепанными темно-русыми волосами, лихо подхваченными черной банданой, темными крапинками в зеленых глазах.

– Сними ботинки, – терпеливо повторил юнга. – Если вдруг, не дай Светлейший, ты упадешь в море, обувь станет первым, что потащит тебя на дно.

И пока она разувалась, он сам опрокинул на палубу оба ведра и, стараясь не смотреть в сторону девушки, начал ожесточенно тереть свой выбранный "уголок". Глядя на него, Марта делала все то же самое и спустя некоторое время поняла, что хотя и ноги гудят с непривычки, и спина не так-то просто разгибается, она все-таки на что-то способна.

– Как тебя зовут? – наконец решилась заговорить она после долгих минут работы в молчании. Вдалеке перекликались чайки, солнце палило нещадно, волосы курчавились от влаги и прилипали завитками ко лбу и к шее. Юнга тоже то и дело смахивал локтем со лба отросшие пряди и тихо ругался.

– Меня? – он на мгновение обернулся, приподнял одну бровь, будто не расслышал вопроса. – Дэниэл. Можно просто Дэн. Ох, Маргарет, что же ты делаешь?

Неожиданно Дэниэл отложил в сторону свою тряпку, подошел к Марте, положил руки поверх ее хрупких ладоней. Девушка невольно вздрогнула, но тут же одернула себя.

– Так не отмоешь, а только напачкаешь, – усмехнулся Дэниэл. – Воду нужно как бы сгребать к себе, а потом выжимать тряпку. Давай покажу.

Они вместе нагнулись, и руками Марты юнга с силой провел по широкой начищенной воском доске. Грязные струйки воды побежали в разные стороны, но он ловко собрал их так, что не осталось ни капли, и Марта выжала воду в ведро.

– Легко?

Дэниэл снова улыбнулся. На щеках появились очаровательные ямочки. Марта на мгновение подняла взгляд и кивнула, быстро опустив ресницы. Что-то будто бы обожгло Дэниэла изнутри, когда их глаза встретились, и он, изо всех сил сдерживая этот жар внутри себя, крепко сжал губы и снова наклонился над палубой.

Глава 4. Будем друзьями?

К счастью Марты, перед всей командой ее представлять не стали: впечатлений и без того хватило на ближайшие дни. С юнгой она так и не поговорила: оба ужасно смущались друг перед другом и не могли ни о чем разговаривать. Впрочем, девушка подумала, что это и к лучшему: и он не будет ее расспрашивать о прошлом, и она пока не готова принять и выслушать рассказы о чьей-то жизни.

Однако на этом ничего не закончилось. Когда прозвенели последние дневные склянки, по которым вахта сменялась на ночную, все, кто работал днем, разбрелись по каютам, а Марта осталась одна. Хотела было идти обратно, к Уолтеру, в каюте у которого провела минувшую ночь, но он велел идти к квартирмейстеру Райану и попросить себе личное место для ночлега.

Ночью на море было намного холоднее, чем днем. Зябко ежась от пронизывающего ветра и сунув руки в противоположные рукава, чтобы хоть как-то согреться, Марта поднялась на палубу. Ужасно болели ноги и спина после долгой и тяжелой дневной работы. Ладони за день стали твердыми от набитых мозолей, а кожа – сухой от соли и ветра. Девушка невесело усмехнулась, думая про себя, что теперь мама никакими силами богов не смогла бы сделать из нее настоящую леди, а отец не признал бы свою младшенькую, свою любимицу, в обгоревшей на солнце усталой девчонке.

Разговор с Райаном оказался короток: квартирмейстер отправил нового члена команды спать в трюм, где ночевали все матросы. Злясь на весь мир и мучительно краснея от еще одного предстоящего стыда, Марта долго бродила по задней части корабля, невольно заставляя вахтенных хихикать над ней. Когда смешки за спиной изрядно надоели и холод доконал, девушка, махнув рукой на свою неловкость, сбежала по трапу в трюм и, ошибившись дверью пару раз, наконец нашла вход в общую "спальню".

Один уголок возле двух иллюминаторов был огражден несколькими деревянными ящиками, тканевой занавеской и – с четвертой стороны – стеной. Юнга еще не спал. Сидел, раскачивая свой гамак, подтянув колени к груди и укутавшись тонким стеганым одеялом, и увлеченно разглядывал маленький клочок пожелтевшей бумаги, истрепанный по краям. В руке у него дрожала свечка, выхватывая золотистым ореолом из темноты светлые пятна лица, рубашки, желтой бумаги.

Марта робко замерла на месте, придержавшись за балку. Заслышав шаги, юнга вздрогнул и едва не выронил свечу; та качнулась, по внутренней обшивке корабля потянулись ожившие длинные тени, похожие на изогнутые лапы чудовищ. Девушка испуганно отпрянула, закрывая рукой лицо от яркого света, и Дэниэл смутился, прикрыл фитилек ладонью:

– Извини.

– Что ты делаешь?

– Читал, – Дэн свернул записку и спрятал за пазуху. Погасил свечу двумя пальцами – как взрослый! – и указал новой знакомой на гамак напротив. – Располагайся. Я больше не буду.

Марта осторожно присела на край гамака и упала. В темноте послышались неразборчивые шепотки и приглушенный хохот. Злясь и краснея от досады, она поднялась, потерла коленку, но и вторая попытка забраться в постель не увенчалась успехом. Матросы захохотали в голос, кто-то дал совет поспать на полу, а Дэниэл молча спрыгнул со своего места, легко поднял Марту в воздух и посадил в гамак.

– Суть в равновесии, – пояснил он, когда девушке, наконец, удалось устроиться. – Надо забираться сразу в центр, тогда он раскачается и тебя удержит. На корабле это удобно: засыпать гораздо легче, чем в обыкновенной постели.

Без формы он выглядел несколько младше. Не было суровых знаков отличия "Исиды" – вышивки-круга со штурвалом внутри, не было взгляда исподлобья, каким он казался из-за банданы и падающей на лоб челки, не было кинжала за поясом и широкой кожаной портупеи. Марте так тоже стало спокойнее. Конечно, она понимала, что при случае он легко справится с ней и без оружия, но она искренне надеялась, что такого случая не представится. Она могла доверять юнге, но пока не хотела. Слишком много двуличия оказалось в ее жизни последнее время.

Дэниэл ей понравился, но она боялась позволить себе это робкое признание. Ветер растрепал его темные волосы, слипшаяся треугольниками челка в беспорядке падала по обеим сторонам лба, в зеленых глазах плясали черные крапинки, которые превращались в маленьких демонят, стоило парню улыбнуться.

Старательно не замечая пристальный взгляд девушки и ничего больше не говоря, юнга аккуратно свернул рубаху, завернулся обратно в одеяло, сел на свой гамак, скрестив ноги, и снова развернул таинственную записку, но свечу не зажег, помня о своем обещании не мешать девушке спать. Поднес бумагу к самому носу, сощурился, словно от близорукости, и ей стало его жаль: в конце концов, свеча – это не бортовой прожектор, и она вполне могла бы накрыться одеялом с головой, чтобы он почитал еще.

– Дэниэл, – позвала она шепотом. Паренек молча поднял глаза. – Ты читай, если хочешь. Мне не мешает. Правда.

– Я и так вижу. Луна светит, – протянув руку в тонкий серебристый луч, нанизавший корабль на себя, как на нить, юнга пошевелил пальцами, пуская на борт тень.

Марта расправила тонкий тюфяк, сняла отяжелевшие от влаги ботинки, раздеваться не стала, только завернулась, как ее новый товарищ, в одеяло от холода. Ее разбирало любопытство, что он читает, где он учился чужому языку и учился ли вообще, давно ли он служит на "Исиде". От матери и старших сестер она слышала, что подобные разговоры располагают людей друг к другу, между ними зарождается доверие. Очень хотелось в круговерти войны и среди чужих найти своего человека, своего друга, того, с кем можно было бы делиться тайнами, переживаниями, радостью. Даже если это мальчишка – ну и что? Марта и сама пока что для всех не может быть собой настоящей, и неизвестно, когда это закончится. Несмотря на то, что капитан посоветовал не притворяться, она не могла так легко перевоплотиться обратно в леди.

И, несмотря на сильную усталость после дневной работы, девушка не легла спать сразу.

– Мм… Дэн, – вышло как-то робко и неуверенно. – Что это у тебя?

Дэниэл снова поднял взгляд от бумаги и с не меньшим любопытством посмотрел на Марту. Или на Маргарет. Бездна знает, как к ней теперь обращаться про себя...

– Морская загадка, – пошутил юнга, снова пуская на дощатый борт тень от ладони и ненастоящих фантастических чудовищ. – Кружочки, палочки, веточки и прочие закорючки. Что это, по-твоему?

Марта протянула руку, он потянулся, раскачав гамак, и передал записку ей. Девушка вгляделась в таинственные символы, разукрашенные изогнутыми линиями, веточками, лентами и, как сказал сам хозяин записки, "прочими закорючками". Что-то знакомое мелькнуло среди их хоровода, но как раз в эту минуту корабль, как назло, сунулся носом в волну, и гамак закачался сильнее.

– Я знала, знала этот язык, – встревоженно и оттого быстро зашептала Марта, сжав виски двумя пальцами и еще пристальнее вглядываясь в пляшущие перед глазами буквы, словно это могло чем-то помочь. – Мой дед был родом с острова Сейдана, там живут… жили раньше люди, для которых этот язык – родной! Дедушка раньше был губернатором острова, он учил меня в детстве, а потом прошло время, и я все забыла, совсем забыла...

От волнения она даже не спохватилась о том, что говорит о себе не как о простолюдинке. И, погрузившись в воспоминания, не заметила, как смотрит на нее Дэниэл.

– Так все-таки... ты не та, за кого себя выдаешь? – выдохнул он отчего-то дрогнувшим голосом. И только тогда Марта поняла свою ошибку и прикусила губу. Да уж, за несколько дней притворства слишком трудно привыкнуть к совершенно чужой для себя роли. Правду говорил отец: нельзя казаться для людей тем, кем ты не являешься. Чем больше ты стараешься казаться не собой, тем меньше близких людей у тебя останется, потому что никому не сможешь доверять.

– Да, – обреченно выдохнула она. – Марта. Не Маргарет.

– А я сразу понял, – сказал юнга спокойно и, заметив, что она нервно хмурится, положил руку ей на плечо. – Не бойся, я никому не скажу. Ты... очень сильная. И смелая. Вчера...

– Все равно скоро все узнают. Вчера осталось вчера, – хмуро оборвала его Марта.– Мы о записке твоей говорили.

– Да, конечно... О записке, – вздохнул Дэниэл. Но еще несколько мгновений, показавшихся безумно долгими, они смотрели друг другу в глаза и не могли оторваться.

А потом Марта снова склонилась над бумагой, щурясь и вглядываясь в мелкие символы. Ничего не всплывало в памяти, ни одного знакомого слова, ни одной буковки не вспомнилось ей, хотя, казалось бы, она совсем недавно училась читать и писать на старом языке северян. Он был очень красивым для нее, пускай звучал холодно, резко и отрывисто, это ее не отталкивало. Только после смерти горячо любимого дедушки она не вернулась к прежним занятиям, потому что некому было продолжать учить ее, да и, к тому же, каждое воспоминание о таком близком и теплом прошлом заставляло снова и снова сглатывать ком в горле и стирать с ресниц непрошеные слезы.

Правда, сейчас Марта уже научилась держаться: стоило только покрепче закусить губу и подумать о чем-нибудь другом, как боль отступала. И сейчас не хотелось думать об этой боли, тревожить старую, уже почти зажившую рану: мысли занимало совсем другое.

– Прости, но я не знаю, чем тебе помочь, – она наконец подняла глаза. – Если бы мне луну-другую, может быть, прежние знания вернулись бы. А пока...

Она с сожалением пожала плечами. Дэниэл чуть отстранился и снова посмотрел на нее без тени осуждения или упрека.

– Ничего. Никто не может разобраться, не вини себя.

– Что это за бумага?

– Последний привет от моего дяди. Когда ты сказала про остров Сейдан, я подумал о нем. Его корабль погиб где-то там. Говорят, что он оставил мне и моей семье сокровище на острове, но слово siderium – единственное, что я могу разобрать здесь, потому что оно написано на нашем языке. И никто не знает, что бы это означало, потому что если бы это было названием острова, то он был бы на карте. Мой дядя, капитан Ронтид...

– Капитан Ронтид?

Марта ахнула и отшатнулась. Едва не свалилась с постели – корабль все же покачивало на волнах. Дэниэл схватил ее за локти, удержав от падения, и увидел, как она побледнела.

– Что?

– Сокровища капитана Ронтида, – девушка нахмурилась и потерла переносицу двумя пальцами, словно что-то вспоминая. – Именно о них говорил тот северянин, лорд Ингольв. За эти сокровища лорды севера готовы перегрызть друг другу глотку. Мой отец знал капитана, они не были друзьями, но Дерек Ронтид не раз заглядывал к нам, когда я была маленькой. Он погиб, да? – Дэниэл, поджав губы, кивнул. – Как жаль... Но знал бы он, что теперь творится из-за его таинственных кладов и записок!

– Если не хочешь говорить, я не настаиваю... Но что случилось тем вечером?

Марта покачала головой, села поудобнее, натянула одеяло на колени. Дэниэл положил подбородок на скрещенные руки и незаметно рассматривал ее. Тонкие, немного грубоватые черты загорелого лица, темные глаза, кажущиеся огромными из-за худобы, чуть приподнятый носик, пухлые губы, мягко очерченный подбородок, пара прядок, спадающих на лоб.

– Моя семья... Я не знаю, живы ли они, где они сейчас, – тихо проговорила Марта, задумчиво разглядывая дырку на покрывале. – Наше поместье сожгли, многих слуг убили у меня на глазах. Отец, братья и другие мужчины взяли оружие, защищали главные ворота, но потом оборона пала. И тогда мама обрезала мои косы и заставила меня надеть штаны и рубашку Сильвестра – это самый младший из моих старших братьев. Она сказала, что если я притворюсь мальчиком, то у меня больше шансов выжить. Я бежала к морю, надеясь, что мимо будут проходить другие корабли, что они меня заметят. Я увидела ваш корабль, стала кричать, махать руками. Но первыми меня заметили не вы, а... они. Люди лорда Ингольва. Что было потом, ты и сам знаешь...

Девушка прервалась и отвернулась. Дэниэл осторожно, но твердо перехватил ее руку и развернул к себе.

– Все позади. Сейчас тебе нечего бояться. Неужели ты думаешь, что мы все, два с половиной десятка моряков, не сможем помочь одной девушке?

– Капитан говорил в точности наоборот, – горько отозвалась Марта. – Он сказал,что здесь я не буду в безопасности хотя бы только потому, что вы все мужчины.

– Глупости, Марта. Если мужчина не может защитить девушку, а ищет выгоду в ее несчастье, то он недостойный человек.

Дэниэл решительно встал с гамака и обнял Марту. Об этом он мечтал с утра, когда у них так и не сложился разговор на верхней палубе, и все представлял, как это будет? Что она скажет? Оттолкнет ли его, отвернется или не будет против? Он опасался, что впервые в жизни сердце приняло решение за него, не оставив выбора. А Марта… Она молча прислонилась щекой к его груди, не отстранилась, не оттолкнула. Не удержавшись, Дэн осторожно, едва касаясь, провел ладонью по ее растрепанным золотистым прядям и отпустил, а она, опустив глаза, очень старалась не встречаться с ним взглядом.

Ладони горели, будто он долго-долго держал их над костром. Невидимые искры метались по коже, и он прижимал руки к лицу, чтобы остудить, но пожар внутри ничем нельзя было погасить. Марта тем временем забралась в гамак с ногами и укуталась в тонкое потрепанное одеяло, а он, скрываясь в полумраке, долго смотрел, как она пыталась уснуть.

– Спокойной ночи, Марта, – прошептал юнга и улыбнулся своему пожару. Зачем гасить огонь, если он светит и греет?

* * *

Рулевой Джонни отчаянно зевал и со скуки считал склянки: до окончания его ночной вахты оставалось еще два звонка. До утра было пока далеко, но небо уже светлело, полоска горизонта окрасилась в серый, а звезды потускнели, как старое и давно не чищенное серебро. В предрассветную пору вокруг было тихо, только волны изредка с тихим плеском набегали на борт и с шелестом откатывались прочь. Качка стала совсем слабой, и если бы не предсказание попутного ветра почти на всю дорогу, Джонни бы уже готовился к штилю.

На краю гроты-гика к вкрученной в древесину железной петле покачивалась плотно закрытая банка из темного стекла, в которой тускло поблескивала сальная свеча. Открытый огонь на корабле был запрещен, но чтобы сверяться с картами и компасом, рулевому выделяли безопасный источник света. В южных водах по ночам рыскали пиратские суда, и даже крохотный огонек мог выдать целый корабль, поэтому ночным вахтенным приходилось портить зрение.

Джонни вынул из внутреннего кармана часы на цепочке, подцепил ногтем крышку, с почти равнодушной досадой посмотрел на мутный циферблат. В непосредственной близости от компаса тонкая черная стрелка чуть заметно подрагивала и смещалась на пару минут в сторону. До предпоследней склянки оставалось еще около четверти часа.

Шорох из-за стакселей и негромкие ругательства заставили рулевого насторожиться. Джонни на всякий случай опустил руку во внутренний карман камзола, сжал холодную рукоять клинка, опасливо оглянулся. Рядом с бортом прошла вразвалку невысокая темная фигура. Не разжимая пальцев и не отпуская другой рукой штурвала, Джонни развернулся на звук.

– Эй, кто здесь?

– Тише, вахта, не шуми, – из темноты под свет импровизированной лампы шагнул судовой кок Марко ла Кайра. Лицо его наполовину осветил огненный шарик. Черные кудрявые волосы свесились на лоб, прикрывая изуродованный шрамом висок и один глаз. Второй, быстрый, живой, черный, зловеще поблескивал в рыжеватом отсвете.

– Опусти оружие, – спокойно и с нотками заискивания в голосе сказал Марко. – Пока что не время слушать звон клинков, но, клянусь тебе Светлейшими, оно скоро придет.

– Что ты хочешь от меня? Моя вахта скоро закончится, – несмело начал Джонни и тут же осекся под пристальным и хитрым прищуром кока. К Марко на судне относились совершенно по-разному. Одни считали, что кок – самый добрый и дружелюбный человек в мире, другие опасались его и старались не иметь с ним дела. Джонни относился ко вторым: скрытность и таинственность ла Кайры ему не нравилась, и то, что он пришел вот так тайно, под покровом ночи, явно ничего доброго не сулило.

– Тем лучше, – Марко наклонился к нему ближе, однако, не выходя из полутьмы. – Мне нужно с тобой поговорить. Держи штурвал и слушай меня внимательно. Еще пять ночей, и мы войдем в главную бухту Деншилля. До этого кончится испытательный срок нашего капитана, а сменить его мы уже не успеем...

– Какой испытательный срок? – нахмурился рулевой. – Янис ходит с нами уже восемь витков, кто его испытывает?

– Я, – криво улыбнулся Марко. – Бунт уже почти готов, он вот-вот разразится. Не хватает только одного крохотного недоразумения, одной искорки, чтобы поджечь эти пороховые бочки. Помнится, у тебя тоже были... некоторые разногласия с Янисом, особенно когда он не позволил тебе сойти ненадолго в Ридхеле и повидаться с родными, разве я не прав?

Джонни поскреб в затылке. Да, капитан Миллс превыше всего ценил дисциплину и собранность на судне, но тем лучше было для всей команды. А тот раз и вовсе стерся из памяти, столько лун прошло... – Это же не повод бунтовать, – хмыкнул рулевой.

– Да что ты? Неужели тебе так нравится этот сын морской бездны? – прищурился кок. – Повод для бунта, как я уже сказал, это искорка на пороховом складе. Фьють – и все, и пожар, грохот, взрывы! Одно неосторожно брошенное слово, одно неверное действие, и вот команда горячо протестует, и вот мы уже ходим под предводительством настоящего морского волка, а не одноглазого сопляка Миллса! Разве ты забыл, что он здесь только потому, что его папаша командовал этой посудиной? Разве нормальные капитаны по протекции получают место? Да кто его уважает в команде?

Глава 5. Черный парус

– Я, например. Ты не прав... – начал было Джонни и вдруг почувствовал, что Марко стоит у него за спиной, а к шее прижимается остро отточенное лезвие кривого ножа.

– Не хочешь по-хорошему, будет, как я скажу, – прошептал Марко ла Кайра спокойно и хладнокровно. Лезвие провело по коже, несколько капель крови сползло за воротник рубашки. – Янис – мальчишка. Двадцать семь витков – это не возраст капитана, а ведь именно тогда он им стал. Если бы не Джон Миллс, он бы не взлетел так высоко. Чем выше летаешь, тем больнее падать. Его папаша пропихнул на службу, а вы и рады?

– К капитану не было нареканий, – уже тверже сказал рулевой. – Он никогда не подставлял нас, не клал деньги с продаж себе в карман. Если до сих пор все было спокойно, с какой стати люди взбунтуются завтра?

– Узнаешь, – криво улыбнулся Марко. – Сейчас ты отходишь от штурвала и отдаешь его мне. Чайка крикнуть не успеет, как причина для завтрашнего протеста уже найдется.

Джонни попытался вывернуться из цепкой хватки кока, зацепил ботинком его сапог и хотел повалить на палубу, но тот опередил его, развернув спиной к грот-мачте и с размаху приложив затылком о дерево. Рулевой стиснул пальцы на его воротнике и дернул вперед:

– Драки на борту запрещены! Дуэли тем более!

– Можешь согласиться со мной, а можешь еще раз встретиться с карцером, – сощурился Марко ла Кайра. – Как ты думаешь, кому капитан поверит скорее: коку с безупречной репутацией или матросу, который там уже побывал трижды?

Парень закусил губу с досады. Да, примерным поведением он не отличался, но больше у команды не было к нему нареканий. Он мог опоздать на обед, проспать вахту, примчаться из порта на корабль последним, но никогда не отлынивал от работы и не спорил с приказами капитана и квартирмейстера. Пока он соображал, как избавиться от назойливого кока со странным предложением, тот уже ловко опередил его и взялся за штурвал.

Джонни подскочил с палубы, как ужаленный, кинулся на Марко сзади, попытался оттолкнуть его от штурвала, выкручивая руку, но тот легко отмахнулся, будто сила против него ничего не стоила. Незаметно выхватил из-под рукава нож, с которым Джонни был уже знаком, и небрежно приложил острием к шкотам штурвала.

– Одно движение, и “Исида” потеряет ветер и курс, – вкрадчиво предупредил Марко.

– Тебе-то с того какая радость?!

– Мне все равно, где сдохнуть: на пиратской шхуне от выстрела в затылок или на этом плавучем корыте от жажды и голода. Но, боюсь, капитан будет тобой недоволен, если шкоты порвутся в твое дежурство.

Джонни ничего не ответил. Кок держался за штурвал непринужденно, будто всю жизнь занимал место у руля, смотрел вперед и даже начал мурлыкать себе под нос. Рулевой осторожно двинулся к капитанской каюте, но, едва взялся за кольцо, чтобы постучать, как вдруг весь воздух выбило из груди, по спине потекло горячее и липкое. Он судорожно вдохнул и захлебнулся кровью, ноги заскользили по палубе, и последнее, что он почувствовал – как Марко подхватил его под мышки и поволок к борту.

Штурвал, лишившийся контроля, мгновенно раскрутился. Судно опасно качнулось и легло под ветер, едва не черпнув кормой волну. Парус захлопал, как мокрая простыня на ветру, бортовой прожектор мигнул и погас. Марко, удовлетворенно хмыкнув, стер башмаком тонкую кровавую дорожку и постучался в каюту Яниса.

Капитан вышел сразу же, словно стоял под дверью.

– Какого черта?

– Мейр Янис, рулевому после ужина сделалось дурно, – кок пристыженно склонил голову. – Я вышел… прогуляться и увидел, как он потерял штурвал и упал сам. Назначьте…

– Я сам, – коротко бросил Янис и, даже не оглянувшись в сторону Джонни, бросился к штурвалу, крепко сжал рукояти. Но было поздно: судно потеряло курс, сбилось и взяло сильнее на северо-восток. Кок ухмыльнулся в спину капитану и скрылся, не дослушав просьбу позвать к Джонни врача.

Янис простоял на вахте всю ночь. К пяти часам утра начало светать, небо тронуло золотом, и алая полоса рассвета тут же пропала в облаках. Море показалось неспокойным: волны яростно набрасывались на борт, хлестали в обшивку и россыпью брызг летели в лицо, когда нос зарывался слишком сильно. Ветер скрипел в канатах и хлопал парусами, трепал волосы и холодил взмокший от напряжения лоб. Янис успел только один раз глотнуть воды, которую заботливо принес юнга: баркентина рыскала в волнах, и он трижды проклял и кока с его дурным ужином, и рулевого с его внезапным недугом. Дэниэл все крутился поблизости: то бухтовал запасные канаты, то бегал за иглой и нитью, потом присел рядом с Джонни и осторожно потряс его за плечо, чтобы он позволил ему взять порванную парусину. Тот не пошевелился, Дэниэл его окликнул и вдруг отпрянул, отлетев на несколько шагов и пораженно рассматривая свои руки.

– Капитан! – растерянно обернулся к Янису, и тот краем глаза увидел, что на ладонях парнишки темнеет кровь. – Он мертв…

– Что? Как? – не выпуская штурвала, Янис нахмурился, вгляделся в лежащего рулевого и понял, что показалось ему странным в неестественной позе. Дэниэл, пересилив страх и отвращение, перевернул его ничком и поморщился, разглядев торчащую из спины рукоять ножа и глубокую кровавую рану. Маленький рубин в глубине червленой вязи сверкнул, словно еще одна, заблудившаяся капля крови.

– Проклятье, – прошипел Янис. – К штурвалу, живо!

И сам наклонился над убитым, выдернул нож из раны. Юнга послушно ухватился за скользкие рукоятки, но его сил не хватало, чтобы ровно удерживать курс. Без лишних указаний подоспел боцман, сильный крепкий парень чуть ли не вдвое выше юнги, и помог ему, взявшись с другой стороны. Вместе им удалось поставить тугой руль ровно. Янис брезгливо поморщился, разглядев знакомый клинок, когда-то обмененный на хорошее вино и оливковое масло у северян. Марко ла Кайра…

Он обернулся к боцману, чтобы отдать приказ взять кока под стражу, но неожиданно крик марсового, дежурившего на такелаже, разорвал шелестящую морскую тишину:

– Парус на горизонте! Черный флаг, капитан!

На загорелое, осунувшееся лицо капитана хлынула бледность.

– Быстро оба собираться, после поговорим, если живы останемся, – коротко бросил он. – Все наверх! Готовиться к бою!

Юнга почти кубарем скатился по лестнице в трюм. Встрепанный, взволнованный, заметался среди гамаков и разбросанных вещей.

– Что происходит? – Марта испуганно метнулась к нему. Тот быстро переодевался, путаясь в застежках и не попадая руками в рукава: сменил камзол с широкими рукавами и без пуговиц на облегающую кожаную куртку, затянул покрепче пояс с металлическими заклепками, сунул за него кинжал и револьвер, и все это в считанные секунды. Немного подумал, пошарил под тонким одеялом и спрятал во внутренний карман сложенную записку. Марте на мгновение даже показалось, что темно-каштановый вихрь летает по трюму. А Дэниэл тем временем остановился, опустил руку под свою сложенную меховую куртку, выудил маленький пистолет с длинным тонким дулом, передернул курок, щелкнул холостым в воздух, отчего девушка вздрогнула и втянула голову в плечи.

– Возьми, – юнга вложил холодную рукоять ей в ладонь и сомкнул ее пальцы. – И вот... Заряды. Никогда не добивай все до последнего. Пользоваться умеешь?

Марта кивнула, хотя представление о том, как стрелять, имела очень слабое. Взвести курок, прицелиться, нажать на спусковой крючок... И, наверное, все.

– Ладно, Светлейший с нами, пойдем, – юноша развернул девушку к выходу и слегка подтолкнул в спину.

Когда все собрались на палубе и выстроились в неровный ряд, времени прошло уже достаточно, и черные паруса можно было разглядеть уже невооруженным взглядом. Команда в полном составе ждала распоряжений капитана. Янис мерил шагами палубу и теребил край широкого рукава: ждал, пока стихнут последние перешептывания и разговоры.

– Приказываю опустить орудия и привести их в боевую готовность. Открывать огонь только по приказу. Каюты и трюм запереть, люки задраить, проверить сохранность пороховых бочек, занять боевые позиции. Кливер, фор-марсель, грот-марсель поднять. Рулевому держать лево руля. Личное оружие иметь при себе. И, да, – голос его вдруг показался глухим и тихим, – судно – наш дом. Берегите его так, как берегли бы свои дома. Главное не выжить самому, а знать, что ты умираешь не напрасно. Защищаться до последней капли крови!

Он вскинул вверх руку с револьвером. Большинство матросов повторили этот жест, послышались поддерживающие бодрые возгласы. Марта краем глаза увидела, как Дэниэл с абсолютно серьезным лицом тоже поднял руку, словно готовясь не к смерти, а к очередному заданию. Один только кок не повторил за ними, но взглянул в сторону капитана необычно пристально.

– По местам! – гаркнул Янис. Команду как ветром сдуло, и вот уже заскрипели канаты, где-то сбоку гулко ухнул вверх большой тяжелый кливер. Янис стоял у борта и вглядывался в приближающиеся паруса: несмотря на то, что баркентина шла легко и скоро, пиратский корабль настигал ее.

– Капитан, – сзади тихонько подошел юнга, смущенно теребя застежку на куртке. – Можно здесь, с вами?

– О чем ты?

– Можно с вами отражать абордаж?

Янис пристально взглянул на парнишку. В его хмуром взгляде сквозила решимость, но…

– Нет, – коротко отрезал Миллс. – Новички погибают первыми.

– Прошу, пожалуйста! Я уже не новичок! – вспыхнул Дэниэл. Вместо ответа Янис выхватил револьвер и без предупреждения выстрелил в воздух. Дэн вздрогнул, втянул голову в плечи.

– Еще вопросы есть?

Юнга разочарованно вздохнул, застегнул куртку и поспешил уйти к люку. В глубине души шевельнулась обида: он уже почти офицер, осталось отслужить только две луны до осени, а капитан до сих пор считает его мальчишкой, за которым нужно приглядывать и которому нельзя доверить ничего важнее обыкновенной вахты и мелких поручений. Устраивает ему проверки, запугивает… да чем он хуже Эллиота, который старше всего на два витка!

– Скорость сближения два с половиной узла, стакселя поднять!

– Мачта может не выдержать, – закричал Эллиот с высоты. – Брам-стеньга уже скрипит!

– Поднимайте! Ветер слабый, у нас мало хода!

Квартирмейстер Райан, прихрамывая, подошел к Янису.

– Мы не военный корабль, у нас ядер от силы на два-три залпа. Подойдут еще на пять кабельтовых, и мы взлетим на воздух.

Капитан подкрутил линзу в подзорной трубе, приблизил обзор. Было видно, как на палубе суетятся матросы в черном, разворачивая и открывая пушки, разматывая абордажные крюки на канатах.

– Подпустим поближе и будем стрелять с одного бока, а кончатся ядра – придется врукопашную, – Янис вернул Райану трубу, развернулся к палубе, прикрыл рот ладонью, чтобы шум ветра не заглушил слова. – Скорость?

Хронометрист перевернул тяжелые песочные часы.

– Время!

Двое матросов снизу швырнули в море канат. Как только песок просыпался до конца, выбрали его наверх и замерили шагами.

– Семь с половиной узлов, капитан!

Янис прикинул расстояние на глаз. Еще четверть часа, и корабли столкнутся борт в борт, если корсары не захотят маневренного боя и не решат уйти по курсу. Абордажного боя “Исиде” не выдержать… Но и пять-шесть залпов из пиратских пушек разнесут ее в щепки.

– Орудийные расчеты к бою!

– Есть расчеты к бою! – крикнули из трюма, отзываясь эхом. Расстояние между кораблями составляло около шести кабельтовых. Янис медлил, комкал один рукав камзола, другой рукой стискивая рукоять револьвера до белизны в пальцах.

– Заряжай!

– Заряжено! – десять или пятнадцать откликов.

– Левый борт пли!

Баркентину тряхнуло, она накренилась, но быстро выровняла курс. Шхуна с черным флагом подошла еще ближе и открыла огонь из всех расчетов. Несколько ядер достигли цели, разорванные и обожженные ванты полетели на палубу. Янис закашлялся от порохового дыма. Прицелился, подняв руку под углом вверх. Выстрелил, сбросив метким попаданием марсового с мачты пиратской шхуны. На орудийной палубе канониры заряжали вторую партию ядер. Расстояние сокращалось, пираты дали следующий залп. Из-за люка высунулся один из матросов:

– Недолет!

– Берите выше, черт возьми. Заряжай!

– Заряжено!

– Добрать шкоты! Право на борт! – перекрывая шум пальбы, закричал так, что вены на шее потемнели и на висках выступили капельки испарины. На резком маневре баркентина нырнула носом вперед, сверху раздался натужный скрип донельзя нагруженной мачты. – Все расчеты пли!

Грохот прокатился по палубе, гул долго не стихал. Людей на пиратском судне уже можно было видеть и без подзорной трубы. Человек в треуголке с капитанского мостика махнул рукой. Янис и Райан пригнулись под защиту борта, но несколько ядер снова достигли шхуны. С пламенем и раскаленными осколками полетели щепки, взрывной волной капитана и квартирмейстера отшвырнуло в сторону.

Поднимаясь, Янис увидел спрятавшуюся за грот-мачтой Марту. Ударил следующий залп, капитан одним прыжком оказался рядом с девушкой, столкнул ее на палубу и сам упал рядом. Одной рукой обняв ее, а другой – пригнув ее голову и прикрывая от обломков металла и дерева, он почувствовал частое дыхание Марты и бешеный стук сердца. Она испуганно прижалась к нему, словно прячась в его крепких и сильных руках.

– Какого черта ты здесь делаешь? Живо в трюм!

– Но я...

– Не возражать мне, когда я приказываю!

– Но люки задраили...

– Бездна, точно... В каюту. Бегом. Вот ключ, – капитан снял с шеи черный витой шнурок, на котором болтался крохотный ключ с узорчатой головкой, и вложил ей в ладонь. Они встали. Марта опустила глаза и послушно кивнула, хотела было идти, но Янис вдруг протянул руку и остановил ее.

– На столе путевая книга. В ней лентой заложена страница с маршрутом и отметками главных портов, где мы что-либо продавали, покупали или подписывали договоры. Копии моих важных бумаг лежат под книгой. Если мы не сможем отрезать пиратам путь к каюте, сожги страницы с маршрутом и списком портов, или выброси в море. По случаю. Поняла?

– Да, капитан, – тихо отозвалась она.

Янис, наверно, хотел еще что-то сказать, но с подплывающего судна раздались один за другим десяток глухих щелчков, и несколько пуль оцарапали бизань-мачту. Марта бегом бросилась в каюту, хотя это удалось нелегко: от непривычно большой скорости корабль водило из стороны в сторону так, что люди на палубе с трудом стояли на ногах, прилипая к бортам и перилам намагниченными булавками.

Еще быстрее по ветру пойти баркентина не могла. Парусное вооружение пиратского судна было лучше и больше, чем у нее. Рулевой лавировал, выворачивая штурвал то на один борт, то на другой, но безуспешно. С размаху чужое судно врезалось в "Исиду", процарапало верхний слой обшивки с противным скрежетом.

Выстрелы стали раздаваться чаще и гораздо ближе. За борт баркентины зацепились тяжелые железные крючья, с криками, сопровождаемые лязгом оружия и щелчками выстрелов из-за спины, пираты пошли на абордаж. Матросы с "Исиды", державшие оборону у бортов, пытались сбросить их в море, рубили канаты переброшенных лестниц, но пираты были быстрее и ловчее, их оказалось намного больше членов экипажа торгового судна. Некоторые уже успели перебраться, и теперь, расшвыривая в стороны защитников, пробирались к трюму.

Вот и дверь капитанской каюты. Дрожащими пальцами Марта не с первого раза попала ключом в замочную скважину. Сзади уже вовсю раздавался грохот выстрелов, крики раненых и атакующих. Марта юркнула в каюту, заперла дверь, подбежала к столу. Несколько книг, и все одинаковые. Крупным, размашистым почерком капитана были исписаны несколько желтоватых листов, спрятанных под обложкой. Последние три города – Фиара, Ридхель и Эйденхилль – были вычеркнуты. Рядом с остальными в ряд были выписаны дни, цифры, чьи-то фамилии.

Шум битвы, казалось, приблизился совсем вплотную. Кто-то ударил в дверь тяжелым, затем еще раз, и еще. Марта торопливо сгребла со стола все, что уместилось в руки, открыла окно и выбросила ворох бумаги в воду, а потом вырвала страницу со списком городов и доходов и поднесла ее к пламени свечи. Дверь затрещала под силой ударов. Понимая, что не успеет сжечь бумагу, девушка скомкала обгоревший листок и спрятала за пазуху. На мгновение тишина оглушила, а затем в каюту капитана ворвались трое, и, оглянувшись в поисках хоть чего-нибудь, что могло сойти за оружие, Марта схватила со стола подсвечник и отступила в темноту.

…Выстрел почти в упор свалил молодого марсового на груду бухтованных канатов. Просоленные и твердые, они с размаху впечатались в ребра с левой стороны, и Эллиот почувствовал, что не хватает воздуха, а в груди пронзает острая боль. Почти сразу же кто-то оказался рядом, подхватив под руки, оттащил от канатов и уложил навзничь. Проморгавшись и с трудом дыша от боли, Эллиот увидел доктора. Без лишних слов тот сорвал с него жилет, вылил несколько капель из фляги на рану, накрыл чистым отрезом ткани и сильно зажал, останавливая кровь.

– Пуля не вышла. Извлечем после, – тихо сказал он. – Дыши, Эл, слышишь меня? Выдохни эту боль, избавься от нее!

Марсовый послушно сцепил зубы, но ни вдохнуть, ни выдохнуть не получалось. Во рту появился железный привкус крови, вместо слов с губ сорвались только рваные хрипы. Доктор встал на колени рядом, приник ухом к его груди, нахмурился…

– Дыши, Эл, давай же. Пуля сдвинется, если ты это сделаешь!

Рану страшно жгло от соли и спирта. Сломанное ребро болело, ныло и не давало вздохнуть. Неожиданно яркий свет накрыли длинные тени, и Эллиот закрыл глаза, но стоило на миг расслабиться, как он закашлялся, задохнулся, кровь вырвалась вместе с последним воздухом, потянулась из уголка рта к подбородку тонкой густой дорожкой. Оглушительный выстрел раздался совсем рядом, и Уолтер отпустил его, встал, закрывая собой, лицом к разбойнику.

– Он умирает. Нельзя добивать раненого, – глухо, но твердо проговорил он.

– Ты или святой, или дурак, – усмехнулся молодой моряк, с силой пнув сапогом безвольную руку Эллиота. – В море закон простой. Ты жив, пока стоишь на ногах. Все!

Следующий выстрел в упор стал последним. Резкий удар прожег насквозь, и небо померкло.

Уолтер обернулся одновременно с выстрелом и увидел, как молодой марсовый выгнулся от боли, взглянул вверх невидящими глазами и замер с кровавой дорожкой у рта. Горячее дуло револьвера ткнулось в грудь доктору:

– Пойдешь с ним или со мной?

…Капитан Янис Миллс сразу понял, что здесь от его действий и работы команды зависит очень немногое. Силы были слишком неравны. Торговая шхуна осталась совсем без артиллерии, пираты продолжали огонь из мушкетов и ружей, оттесняя защитников корабля на нижнюю палубу и постепенно окружая. Вопреки обычному ходу битвы, капитан сражался рядом с остальными. Стрелял, сбивая противников с борта, кашлял от порохового дыма, вместе с пятью матросами защищал путь к задней части корабля.

"Исида" не была уже новой шхуной, но нападений еще не переживала. Теперь матросам приходилось отстреливаться из личного оружия или драться на шпагах и ножах. Все понимали, что в долгой схватке с хорошо вооруженными и подготовленными пиратами им не выстоять. На носу корабля уже падал верхний парус, шкоты которого были неосторожно подрублены. Кого-то придавило тяжелыми снастями, кто-то свалился в море...

На борт "Исиды" взбиралось все больше и больше захватчиков. Двери, ведущие в трюм, уже сломали, и пираты, посланные за добычей, выносили оттуда в тканевых мешках деньги и драгоценности. Когда по лестнице поднимался последний, Янис бросился ему наперерез, ударом ноги выбил из его рук небольшие мешочки. Со звоном раскатились по палубе монеты и камни. Пока парень пытался кое-как их собрать, капитан обхватил его за пояс сзади, подтащил к борту и сбросил вниз. Глухой вскрик, короткий всплеск... Медлить было нельзя: сзади уже были новые противники.

Янис умел драться и в юности даже любил, но единственное, чего не мог стерпеть – драки не по правилам. Когда нет времени обращать внимания на правила, то нет времени даже помнить о том, что ты – человек и поступать должен по-человечески. Четверо окружили капитана. Сквозь гул и грохот сражения он слышал, как рвутся паруса, разрезаемые ножами, как трещат надсадно галсы и ванты, только один раз обернулся в сторону своей каюты и увидел, как высокий пират в коричневой треуголке выбивает дверь, а двое других почтительно пропускают его вперед. Бездна и все ее темные! Марта!

Одной доли секунды, пока капитан отвлекся, оказалось достаточно, чтобы метким выстрелом почти в упор попасть ему в руку, сжимающую эфес шпаги. Янис крепко ругнулся, от резкой и неожиданной боли пальцы разжались, оружие выпало на доски палубы и ускользнуло из поля зрения. Янис выхватил из-за пояса нож левой рукой, но он всю жизнь управлялся правой и левой не владел совсем.

Биться врукопашную одному против четверых не представлялось возможным. Когда на него навалились и сзади, и спереди, он неловко полоснул ножом по чужой руке, ударил кого-то локтем в грудь, но не устоял на ногах и завалился набок. Тут же его вздернули наверх – он на мгновение задохнулся от крепко стиснутого воротника, – и разгоряченное лезвие скользнуло по шее. В глаза хлынула темнота, мир покачнулся и ухнул куда-то вниз.

– Живым! – послышался чей-то хриплый голос сквозь невообразимый шум. – Живым взять!

Из раненой ладони кровь шла необычно обильно, заливая рукав и край камзола: вероятно, пуля тронула вену. За воротник тоже сползала тонкая кровавая дорожка от резкого движения клинка. Янис цеплялся за обрывки сознания, но сопротивляться не мог. "Исида" покачивалась на волнах, разбитая напрочь.

Мачты были испещрены следами и царапинами от пуль и неосторожных взмахов холодного оружия, на палубе можно было поскользнуться из-за луж крови. Вокруг все еще шел бой: матросы защищались отважно и отчаянно, но их было в разы меньше. Каждому приходилось драться против двоих, троих или и того большего числа людей: на баркентинах всегда ходили маленькие экипажи. За бортом оказались многие: и из пиратов, и из членов команды "Исиды". Яниса мутило от крепкого запаха крови и порохового дыма: он никогда его не переносил, от него першило в горле и слезились глаза. Капитан чувствовал, что теряет кровь, а вместе с ней и силы. Перед затуманенным взглядом то и дело расплывались темные круги. Его почти втащили на борт пиратского судна: он уже не мог идти.

Глава 6. Корсары

Двое людей из пиратского экипажа вывернули ему руки за спину, швырнули к мачте и привязали к ней так, что он едва мог дышать.

– Янис Джон Миллс, – без тени самодовольной улыбки капитан пиратского корабля Мэйн Остин подошел к нему поближе, раскачиваясь то ли от хмеля, то ли для равновесия. От Остина крепко пахло ромом и дешевым табаком. В одной руке он сжимал нож, небрежно поигрывая белой костяной рукоятью, в другой – черную треуголку с обожженными краями.

– Не на суде графа и не на суде губернатора судьба велела нам встретиться, а в открытом море, очень далеко от входа в бухту, в которую ты вел свою посудинку. Впрочем, премного любопытных вещиц оказалось на ее борту, не правда ли?

Матросы, стоявшие позади и ожидавшие, что будет дальше, одобрительно зашумели. Миллс даже не задумался, почему они далеко от входа в бухту Деншилля, ведь до нее оставалось лишь несколько дней пути.

– Один косой глаз всегда был твоей досадной помехой, – продолжал издеваться Остин. – Одноглазый уже не капитан Миллс... Теперь вдобавок и однорукий.

Пираты захохотали. Янис скрипнул зубами с досады.

– Развяжи меня, и я выброшу тебя за борт с одним глазом и с одной рукой, – процедил он, с вызовом глядя на капитана. Тот сперва недоверчиво вытянул губы трубочкой, а потом громко рассмеялся в тон своей команде.

– Развязать? И отпустить? И поднять со дна твой парусник, а с ним товары и договоры, которые какой-то пес из твоей команды благополучно вышвырнул в воду? – пропел Мэйн, приподняв брови. – А закусить и выпить не хочешь?

И с этими словами он выплеснул остатки рома из бутылки Янису в лицо. Темные струйки сползли к подбородку, затерялись в тонких бакенбардах, испачкали серый шейный платок, и без того потемневший от крови. Услышав, что бумаг больше нет и Марта справилась с поручением, Янис облегченно вздохнул.

– Погляди туда! – Остин вытянул руку куда-то в сторону, и Янис, с трудом повернув голову, увидел, как поодаль, возле спуска в трюм, стоят Уолтер и Марко в окружении членов команды пиратской шхуны. И похоже, что не на правах пленников. – Как тебе, а? Если бы не мы, твои люди все равно нашли бы способ...

– Бой кончился, – вздохнул Миллс. – Да, мы проиграли, но вы еще не победили. Мои люди отдали жизнь за меня и друг за друга. Они всегда были преданы мне и своей работе. Да, не все, но большинство. Посмотри на стаю своих голодных собак, как ты думаешь, когда они тебя точно так же привяжут к мачте и выберут себе нового капитана?

Мэйн Остин оглянулся, окинул взглядом приумолкших пиратов. Все ждали, чем закончится перепалка. Преимущества пока что не были ни на чьей стороне. Капитан поверженного судна говорил очень хорошо и, что самое страшное, в некотором роде правильно.

– Я могу предложить своим людям нечто большее, чем маленькое жалование, – сказал Остин. – А что предлагал им ты, почему они так шли за тобой, мы еще узнаем. И еще узнаем о сокровищах, о которых есть сведения у выживших из твоей жалкой команды, и об оставшихся договорах и векселях. Нам они теперь явно нужнее.

– Хочешь пытать меня? Попробуй! – Янис оставался удивительно спокоен. – Я не доставлю вам удовольствие ни ответами, ни своим криком.

– Не тебя. Зачем мне ты? Я ведь понимаю, что ты скорее умрешь, чем унизишься. Но посмотрим, как ты заговоришь, если кто-то сделает больно той крошке, которая пряталась у тебя в каюте. Эй, Тоби, где там она?

Высокий рыжеволосый пират ушел на нос корабля и через минуту вернулся с Мартой. Увидев своего капитана, раненого и привязанного к мачте, она ахнула, рванулась к нему, но Тоби легко удержал ее на месте, обхватив одной рукой за шею и прижав спиной к себе. Она забилась в его железной хватке, как пойманная птица, но сделать ничего не могла: мужчина был почти на две головы выше нее и гораздо сильнее.

– Не обижай девушку, Тоби, слезы портят ее симпатичное личико, – бросил Остин, словно издеваясь, и вновь обратился к Янису. – Ну так что?

– Делай со мной, что хочешь, но не трогай моих людей. Я обещал этой девушке защиту, и я буду защищать ее до последней капли крови. А если не смогу, то отвечу только перед богами и перед самим собой.

Остин вразвалку подошел к Тоби, небрежно расцепил его руки, одной рукой обхватил Марту за пояс и дернул к себе. Она зажмурилась и отвернулась. Остин провел пальцем по ее подбородку, отбросив назад копну золотистых волос, запрокинул ей голову. Марта судорожно вздохнула, когда нож с костяной рукоятью коснулся шеи и оставил маленькую царапину чуть ниже уха.

– Впрочем, с ней мы поговорим по-другому, – капитан пиратского судна вдруг резко оттолкнул девушку, и она, отлетев на несколько шагов, снова оказалась в цепких объятиях матроса. – И с тобой тоже... по-другому. Идем, Тоби.

Они направились к спуску в трюм. Марта кусалась, вырывалась, кричала, срывая голос, но шансов спастись у нее не было, и Янис чувствовал, что ему самому еще хуже от того, что он не может избавить ее от этого кошмара. Матросы с палубы схлынули вниз: делить добычу и выпивать. Капитан Миллс остался в одиночестве. Он чувствовал, как силы окончательно покидают его. Разговор с Мэйном Остином дался нелегко, после каждого слова хотелось передохнуть. Слабость разлилась по всему телу холодным и тяжелым свинцом; если бы не веревки, прикрутившие его к мачте, он бы не мог стоять. Даже теперь ощущалось, как тонкая струйка крови медленно сползает к правой ключице и засыхает под одеждой. Капитан сделал единственное доступное ему движение: изловчившись, подцепил зубами один кончик шейного платка и затянул его покрепче, так, чтобы он служил повязкой. Ни на что большее сил не хватило, да и возможности не было. Янис откинул голову к мачте и закрыл глаза.

До позднего вечера пиратская шхуна не спала. Отовсюду слышались пьяные вопли и хохот, звуки потасовок и звон оружия. Янис не пытался вслушиваться в речь: все равно почти ни слова не мог понять издалека. Мимо него проходили пираты, некоторые не обращали внимания на привязанного к мачте человека, некоторые глумились и бросали что-то в него или к его ногам. А он никак не отвечал им, то и дело проваливался в забытье, а когда ясность возвращалась в сознание, все равно не было ни сил, ни возможности пошевелиться.

Вдруг сквозь мутную пелену, затянувшую разум, прорвался голос Марты. Слов нельзя было разобрать, но в нем слышались неподдельные страх и мольба. Ей никто не ответил, а спустя несколько секунд она закричала. Этот короткий, но пронзительный вскрик снова заставил что-то внутри натянуться и дрогнуть звенящей струной. Капитан попытался оттянуть руками веревки, но только крепче завязал самозатягивающиеся морские узлы и в бессильной досаде от души выругался. Ненадолго наступила тишина, но потом снизу, из трюма, снова послышался умоляющий крик. Янис крепко закусил губу и про себя обратился к светлейшим с одной лишь просьбой: чтобы девушка осталась жива и невредима.

Марта, прижавшись спиной к стене и закрыв себе рот руками, беззвучно молилась – больше она ничего не могла сделать. Стоило хотя бы шагнуть вперед, рыжеволосый силач легко отбрасывал ее прочь и крепко держал за плечи, не позволяя ни уйти, ни отвернуться. Дэниэл стоял в центре тесного неровного круга, хмуро разглядывая носки своих порванных башмаков.

– Не прикидывайся немым или глухим, – квартирмейстер, дюжий моряк с кривым шрамом через пол-лица, поддел подбородок мальчишки ножом и заглянул ему в лицо. – Конечно, Одноглазый Джек или Тоби научат тебя говорить, но сомневаюсь, что тебе понравятся их методы. Что в записке?

– Я не знаю, – тихо сказал юноша. Это было чистой правдой, но тяжелый кулак прилетел в челюсть, удар обжег лицо. Его голова дернулась назад и вбок, он пошатнулся, но устоял на ногах.

– Тогда какого черта так бережно ее хранишь? Неужто любовное послание? От нее?

Разбойники шумно захохотали, оглянувшись на девушку. Игра начинала их забавлять.

– На мертвом языке не пишут письма, – квартирмейстер, как лев, загнавший добычу, неторопливо обходил его кругом, и его тихий голос с рокотом грозы пробирал до мурашек. – На мертвом языке пишут шифры. А вот таким крестом, – он схватил его за шею и с силой ткнул носом в пожелтевшую бумагу, – отмечают клады. Так что это за карта, щенок?

– Я не знаю мертвого языка, – повторил Дэниэл, и следующий удар повалил его на палубу. Кровь из носа хлынула на белую рубашку, он вскрикнул и закрыл лицо руками. Кто-то из команды с размаху пнул его сапогом в спину:

– Вставай! Поднимайся, тряпка, чего разлегся!

Он попытался встать, неуверенно переступил, на мгновение прикрыв глаза и тяжело дыша. Из носа капала кровь, разбитая губа распухла, его шатало, как в качку. Марта бросилась вперед, хотела подхватить, но ее оттолкнули, не глядя, и она сползла на пол, влетев в запертую на засов дверь, размазала слезы по щекам и забилась в угол, зажмурилась, чтобы больше не смотреть и не слушать. Чужая боль всегда страшнее собственной – то, что ты не видишь, отчего-то легче пережить.

– Отвечай квартирмейстеру!

– Не тяни!

– Нам тоже интересно!

– Эй, Джек, может быть, ты развяжешь ему язык?

Из столпившихся вокруг людей выступил коренастый и крепкий молодой парень с испитым красным лицом и бельмом вместо левого глаза. Он выхватил нож из-за широкого голенища, подцепил край измятой рубашки юнги и разорвал ее ровно посередине, легко разрезав, как бумагу. Дэн попятился, но его вытолкнули обратно в круг, и он снова упал, сдвинул локти, закрывая лицо и шею. Удары обрушились на него со всех сторон. Били не разбирая, стараясь задеть побольнее, вырвать хоть один крик или стон, но Дэниэл молчал, стиснув зубы и до крови прикусив губу. Кто-то ударил тяжелым башмаком в висок, и он дернулся и замер, уткнувшись лицом в пол.

– Вставай!

– Слабак!

– Говори!

Квартирмейстер поморщился и замахнулся прикладом ружья, но вдруг хмурый и угрюмый человек в прожженном синем камзоле, до этого молчавший, растолкал в разные стороны двух матросов и шагнул вперед, закрывая парнишку, скорчившегося на досках палубы.

– Хватит!

Одноглазый Джек скользнул оценивающим взглядом, словно примериваясь, справится ли с ним, или драку лучше не затевать.

– Довольно, – повторил Уолтер уже тише и предупреждающе поднял руку, оглядывая взбешенную команду. – Вы убьете его и ничего не узнаете. Зачем он мертвый вам нужен?

– Зачем он нужен нам живой? – выкрикнули сзади, но квартирмейстер отмахнулся, не давая возмущению перерасти в новый скандал.

– Может быть, ты нам расскажешь, что это? – прищурился он.

– Карта сокровищ легендарного корабля-призрака, – спокойно ответил Уолтер. – Капитан Ронтид был его дядей, и за этот клочок бумаги передрались три государства. Он сказал правду, мертвый язык северян невозможно расшифровать, не зная диалекта.

Матросы возмущенно зашумели, но поднять руку на этого спокойного и уверенного человека не решился никто. Квартирмейстер приказал отправляться по местам, и толпа схлынула, ворча и перебрасываясь недовольством, как мячом в ленивой игре, однако спорить не стала. В трюме остались только трое.

Уолтер присел рядом с Дэниэлом, стащил с него разорванную и окровавленную рубашку, подложил под голову свой свернутый камзол. Бледное лицо юнги, шею и грудь заливала кровь, на светлой коже темнели синяки и ссадины, глаза были закрыты.

– Дэнни, – позвал доктор, положив ему на лоб прохладную ладонь. Паренек мучительно застонал, попробовал привстать, но сил не осталось. – Тихо. Потерпи немного.

Он оторвал от своей рубашки два длинных лоскута, водой из бочки стер кровь с лица юнги, холодной и влажной повязкой перетянул кровоподтеки на груди. Неслышно подошла Марта, опустилась рядом, взяла Дэна за руку, но его ладонь безвольно выскользнула из ее дрожащих рук. На бледных веснушчатых щеках застыли дорожки от слез, прочертив неровные линии среди сажи и грязи.

– Скажите, что с ним? – шепотом спросила она. Уолтер долго молчал, будто не расслышав вопроса, но потом все-таки отозвался хмуро и нехотя:

– Ничего хорошего. Еще немного, и они переломали бы ему все на свете.

Марта испуганно ахнула и тут же оборвала саму себя, боясь, что их услышат.

– Он будет жить?

– Да будет, не бойся… От этого не умирают. Но не дай светлейший тебе узнать такую боль, – вздохнул Уолтер. – Иди, спрячься за бочками и сундуками. Постарайся поспать. Они про нас пока забыли, теперь до утра будут хлебать ром и делить добычу.

– А вы?

– Не беспокойся. Иди.

* * *

В летние ночи темнело поздно. Когда море наконец почернело и слилось с небом, будто кто-то опрокинул огромную чернильницу, было уже близко к полуночи. Волны успокоились, ветер ласкал воду, и она тихонько плескалась о борт судна. Где-то в ее темноте, на страшной глубине, плавали, покачиваясь, далекие колючие звезды. Янис снова засыпал, уже не обращая внимания на боль в онемевших за полдня руках и ногах, но из полудремы его вырвали тихие шаги, раздавшиеся на лестнице, ведущей в трюм.

На палубу поднялся доктор Хольм. В свете луны Янису показалось, что морщины на его лице стали глубже, а тени под глазами – темнее. Он подошел совсем близко к мачте и остановился прямо напротив, не проронив ни слова. Обыкновенно он держал спину прямо, но теперь слегка сутулился, не поднимая глаз. Что произошло за эти сутки, что так изменило его?

– Ты!.. – капитан вскинул голову и задохнулся от возмущения. Страшно хотелось пить, голос сорвался, и он вынужден был продолжать уже шепотом. – Бездна, да как ты мог? Почему я сразу не разглядел... Подозревал ведь! А потом думал, что ты погиб. Собака ты, Уолтер Хольм, собака и последний предатель!

– Будь так добр – заткнись, пока не пристрелили нас обоих, – хмуро сказал Уолтер, выслушав все, что капитан о нем думал, а потом осторожно огляделся и извлек из-под полы камзола закупоренную флягу. – Давай, три глотка. Тебе надо согреться.

– Отравить меня хочешь?

– Обязательно, только не сегодня. Доверься мне и пей.

– Черта с два тебе доверять! Да ты… – взвился было Янис, но тут же осекся и умолк: доктор влепил ему пощечину. Не сильно, но стыдно, и ему показалось, будто на голову обрушился ушат ледяной воды, одним махом приведя в чувства. Изумленно моргнув и окончательно стряхнув остатки сна и паники, он пристыженно опустил голову, как мальчишка.

– Успокоился? – прошептал Уолтер. – Наконец-то. А теперь слушай меня внимательно. По их законам судовому врачу предлагают перейти на борт с миром. Да, можно было гордо отказаться и погибнуть на “Исиде”, но зачем?

– Шкуру свою спасаешь? Я от тебя и не ожидал другого! Ты всегда нас сторонился!

– Мне эта жизнь не сдалась ни к черту. Ты сам знаешь, я давно не живу, а существую. И может, был бы рад умереть достойно. Но пока что я нужен здесь. Ни юнга, ни Марта, ни пленные сами о себе не позаботятся. А я в молодости клятву давал. Что никогда не брошу в беде тех, кто нуждается в помощи, чего бы мне это ни стоило. Можешь поливать меня грязью, капитан, но пути назад уже нет.

– В графстве тебя повесят, – нахмурился Янис.

– А это уж не твоя забота.

Он поднес к его губам флягу. Янис послушно глотнул – в ней оказался ром. После третьего глотка во рту стало терпко, по телу разлилось живительное тепло, и холод морской ночи уже не заставлял дрожать и проклинать все на свете.

А дальше случилось то, чего капитан никак не ожидал от того, кого сам назвал предателем. Обойдя кругом мачту, доктор ослабил веревки, вылил несколько капель рома на отрез чистой ткани, стал стирать кровь с руки Яниса.

– Какого черта ты делаешь? – прошипел тот, когда кисть неожиданно свело судорогой от жжения.

– Терпи, не то без руки останешься. Очень неудачно ты подставился, пуля прошла навылет, поранила вену и царапнула кость в ладони, – так же тихо ответил Уолтер.

– Кто еще из наших здесь? – спросил капитан, морщась от боли, пока Уолтер промывал и перевязывал раненую ладонь. Янис пристыженно смотрел в другую сторону. Он не ожидал от Хольма такого безрассудного благородства. Добровольно перейти на службу к корсарам, чтобы быть рядом с пленниками и помогать... И это тот самый угрюмый, ворчливый и страшно невыносимый Уолтер, всякий раз после плавания с которым Янис зарекался брать его в следующее и почему-то все равно не увольнял.

– Марта...

– Знаю. Что они с ней сделали? Она так кричала, что трудно было вообще думать о чем-то другом.

– С ней – пока ничего. Выкуп хотят, она же из благородных. Капитан запретил ее... сам знаешь, – Уолтер нахмурился и поскреб в седом затылке. – Но у нее на глазах избили нашего юнгу. То-то и кричала: умоляла прекратить, но этих разве слезы тронут... Наверное, они были бы не так жестоки, если бы он просто покорно молчал, а не пытался им доказать, что на самом деле ничего не знает... Он один, а их много. Ложь и спор раззадоривает их, как красный флаг быка.

Все-таки не покорился, рискнул бороться? Это было неудивительно. Янис давно знал Дэниэла, ценил его как хорошего работника и вскоре понял, что уважает его, как младшего товарища – веселого, смелого, сильного. Юнга действительно был ценным человеком на корабле: лишнего не говорил и не делал, в уныние никогда не впадал, всегда слушался капитана, мог подать пример многим старшим матросам. Янис также одним из первых был посвящен в его тайну, которая, кстати, вскоре перестала быть таковой. Тайна, о которой ходят легенды – уже не тайна.

– Что хотели?

– Чтобы он расшифровал карту.

– И… теперь они не знают, что в ней?

– Знают. Я сам рассказал, пока они его не покалечили. Его жизнь дороже этих денег. Любая жизнь бесценна.

– О боги, как он?

– Плохо. Потерял сознание, как бросили, так и не вставал. Боюсь, что ни он, ни девочка не продержатся долго, – вздохнул доктор, покачав головой. – Любую боль человек может перетерпеть, но сделать ее привычкой невозможно, это нужно себя ломать и заново собирать по кусочкам. Молодые на такое не способны. А Дэну всего семнадцать.

Янис ничего не ответил. Трудно было представить, что пережили юнга и его подружка, да и передергивало от одной только мысли об этом. Тем временем Уолтер закончил, закрепил пропитавшуюся спиртом повязку на руке.

– Вот и все. Потерпи до утра. Попрошу, чтобы тебя отправили к остальным. А то стоишь тут, как памятник самому себе, и радуешь Остина своим пришибленным видом.

– Спасибо, – Янис искренне поблагодарил его, решив пропустить мимо ушей язвительную реплику про памятник. – Прости, что подозревал.

Ничего не ответив, Уолтер спрятал флягу и направился к лестнице в трюм.

Напрасно капитан думал, что стоя спать неудобно: как только простреленная рука перестала настолько сильно беспокоить, он и сам не заметил, как заснул.

Глава 7. Цена молчания

В каюте капитана Остина царило непривычное оживление, какого давно не помнили на пиратской шхуне "Тихий". За деревянным столом со сглаженными углами, покрытым темно-бордовым бархатом, собрались все приближенные Мэйна Остина во главе с ним самим. На столе были разбросаны путевые заметки и карты, порванные и пострадавшие от воды и крови бумаги, вынесенные с разгромленной торговой баркентины "Исида", лучшие золотые украшения с драгоценными камнями, монеты и маленькая, истрепанная и зачитанная едва ли не до дыр записка, которую нашли у пленного юнги.

Над всем этим богатством, опираясь на обе руки, унизанные массивными перстнями, стоял Мэйн Остин, гроза Алого моря и всех трех его побережий. Во взгляде узких ярко-синих глаз его светились сдерживаемый гнев и насмешка. Щеки и подбородок затянула черная щетина, нос с заметной горбинкой клювом выделялся на резко очерченном, холеном лице. Длинные каштановые волосы, заплетенные в жесткие косички-дреды, свисали ниже плеч, и, когда корабль покачивало, в тишине каюты слышался тихий глухой звон золотых бусин на них. За широкими плечами капитана собрались первые приближенные.

Напротив в привинченном к полу кресле расположился Марко ла Кайра. Его кудрявые волосы, обрамлявшие круглое лицо с оливковым загаром, слиплись от воды и пота, повисли грязными прядями надо лбом и висками. Губы, вечно растянутые в кривой полуухмылке, пересекал небольшой кровавый след, на левой скуле расплывался синяк. Руки кока были привязаны к узким подлокотникам кресла, но он сам будто не замечал этого и держался с пиратами вольно и почти на равных.

Мэйна Остина он знал давно, но увидеться с ним лично все не представлялось случая. И вот, наконец, обведя вокруг пальца простака-рулевого с "Исиды", Марко направил корабль туда, где промышляла шхуна Остина. Этот план он вынашивал давно, давно хотел примкнуть к пиратам, чтобы доказать, что капитаном может быть не только тот, кто получил это звание практически по наследству. Больше всего на "Исиде" разногласий у него было именно с Янисом. Он его презирал. Считал, что Миллс слишком молод и неопытен для командира судна, но все не мог привести свой план в исполнение, потому что капитану люди были преданы, и, обманывая каждого таким же образом, как Джонни, говоря им, что бунт уже почти готов, нужно только их согласие, кок всякий раз терпел поражение и рисковал быть пойманным на этой авантюре.

Однако ему везло. Несколько раз матросы пытались доложить об этих случаях капитану, но Янис своим людям доверял, потому что команда была собрана давно и проверена во многих трудностях морской работы. Ему и в голову не приходило как-то обыскать кока, уволить его, сменить на следующий маршрут, наконец. Несколько раз он его допрашивал перед отплытием, но разговоры эти ни к чему не привели: бывалый мореход и интриган был гораздо хитрее молодого капитана. Такая непозволительная для командира наивность и сыграла на руку ла Кайре: как только представился случай, он сделал последний шаг, отделявший "Исиду" от пути верной гибели.

Марко сдался пиратам добровольно, поэтому его не тронули, а сразу привели на "Тихий", заперли в переднем отсеке трюма и оставили дожидаться дальнейших приказов Остина. А вот участь остальных членов команды "Исиды" была ему неизвестна. Он рассчитывал на то, что погибнет почти весь экипаж, кроме юнги, но, пока его вели вдоль вант, он успел увидеть, что Янис, Уолтер и девчонка тоже остались в живых. Он не ожидал, что доктор сам перейдет на сторону пиратов, хотя, зная характер Хольма, от него можно было ожидать совершенно непредсказуемые поступки.

А сейчас, сидя напротив капитана пиратской шхуны на правах пленника, Марко ла Кайра изо всех сил старался сохранить холодную расчетливость и спокойный, не встревоженный последними событиями разум. Совершить одну непростительную ошибку и допустить крах всей задуманной авантюры было ему невыгодно, поэтому он спокойно смотрел в глаза пиратам и обдумывал каждое слово, прежде чем что-то сказать.

Остин сделал знак одному из своих людей, чтобы пленнику дали чуть больше свободы действий. Марко встряхнул руками и потер запястья.

– Я слышал, что ваш кок потерял ногу в одной из морских битв и теперь вынужден ходить на деревяшке, из-за чего его расторопность, несомненно, уже не та, – сказал Марко. – Я был на "Исиде" на хорошем счету и теперь мог бы работать на вас. Я давно ждал этого дня, правда, раньше не представлялось повода...

– Послушай, ты, – Остин потянулся к нему через весь стол, ухватил за воротник и рванул к себе. – Да, Рэй потерял ногу, но не наше уважение. А тебе его еще придется заслужить. И начинать наше знакомство ссорой и нападками на членов моей команды я бы не советовал.

– Слушаюсь, капитан, – Марко положил ладонь поверх его крепкой жилистой руки. – Отпустите мой воротник, я же все-таки не собачка.

– Захочу – и будешь собачкой! – прорычал Остин, но тут один из пиратов, искоса поглядывая на кока, наклонился к капитану и что-то быстро прошептал ему на ухо. Нахмурившись и расправив скомканный воротник рубашки, Остин смерил обоих оценивающим взглядом.

– Ты получишь работу, когда мы получим ответ, что такого интересного в этой записке, – палец капитана с тяжелым черным перстнем указал на клочок пожелтевшей бумаги, который забрали у Дэниэла. – И не говори, что она не представляет никакой ценности, иначе с чего бы за ее тайну воевали два государства?

– Это не мое, – спокойно ответил Марко. – И я правда не имею ни малейшего понятия, о чем там написано. Но вы можете расспросить юнгу с "Исиды": записка принадлежит ему.

Тогда приказали привести из заднего отсека трюма обоих пленников: наверняка юнга рассказывал о записке своей подружке, а у двоих слов больше, чем у одного. И несмотря на то, что ни от Дэниэла, ни от Марты пираты ничего не добились, Марко ла Кайра был отпущен в камбуз под начало Рэя с испытательным сроком. О дальнейших планах ему, разумеется, никто не рассказал, но исход его вполне устраивал.

– Следи за ним и передавай нам, если услышишь хоть одно слово, способное его выдать, – приказал капитан, отправляя Рэя в камбуз вместе с Марко. Последний, конечно же, этого не слышал.

Оставшись в одиночестве, Мэйн Остин снова грузно опустился за стол, развернул перед собой карту Алого моря с близлежащими побережьями и бумаги, найденные на борту торговой барк-шхуны "Исида". Путевая книга была потеряна; вероятно, кто-то из матросов успел ее сжечь или выбросить в море, или же в суматохе ее просто не нашли, а вот портовые договоры остались в руках у Остина.

Дальнейшие планы в голове выстраивались пока что очень туманно. Что делать с договорами, Остин решительно не знал. Их можно было выгодно продать или обналичить на суше, но до суши необходимо было еще дойти: весь южный берег оцеплен судами морской гвардии, и прорваться сквозь них последнее время стало вовсе невозможно. На старости лет граф стал таким параноиком, каких Деншилль не помнил уже давно. И так получалось, что для жителей графства эта чрезмерная охрана гарантировала абсолютную безопасность, а для Мэйна Остина и его команды – петлю без суда.

Поэтому заходить в бухту пират не рискнул. Он решил подождать, пока кто-нибудь из пленников сдастся и расскажет о содержании записки, а до этого у него еще оставалось достаточно времени, чтобы кружить на безопасном расстоянии от деншилльских берегов. А в том, что кто-то непременно сдастся, Остин не сомневался. Доктору было предложено большое жалованье, от которого он не мог бы отказаться. Подросток-юнга не привык к боли и лишениям, и они легко сломают его. Девушка, невесть как оказавшаяся на борту "Исиды", и без того слабая и уж больно жалостливая: стоит только немного пригрозить кому-нибудь из ее товарищей, как она будет готова умолять о пощаде и предлагать свою жизнь в обмен на их. А Янис, давний враг и соперник, умрет от потери крови и жажды – насчет него команде были даны особые указания.

Мэйн не боялся риска: он понимал, что в случае провала пострадают и он, и его люди, а в случае верных действий в руки закона попадут остатки команды с "Исиды". По словам кока, который перешел к ним на службу пока что по не особенно ясным причинам, промах капитана Яниса будет сочтен за преступление, и если волей светлейших тому когда-нибудь доведется сойти на берег Деншилля, он пойдет под суд за растрату казенных средств.

Однако Мэйну Остину так и не удалось выяснить, почему Марко ла Кайра точит зуб на Яниса. Он ходил под его началом уже достаточно давно, а всплывшая на поверхность неприязнь казалась старой, если не сказать – многолетней. У самого же Остина причина ненавидеть капитана "Исиды" была не одна, но самой веской он считал вооруженное столкновение, произошедшее почти виток назад. По его итогам Остин был схвачен властями, арестован, осужден на казнь, освобожден тайно своими подчиненными, но ему хватило и нескольких недель страха смерти, чтобы ощутить ни с чем не сравнимый вкус жизни и понять, что Янис Миллс, хладнокровный и хитрый, как морской демон, – человек, которого стоит опасаться и ненавидеть не меньше, чем графа Итана Стоунширского.

Так минуло еще четыре дня. "Тихий" медленно подходил к заброшенной бухте на западном побережье, где планировалось незаметно высадиться на половину луны, избавиться от оставшихся в живых пленников, пополнить запасы и бочки с пресной водой, продать накопленное добро, а по прошествии этого времени снова сняться с якоря и уйти в открытое море. Вот только пираты, вышедшие из порта около трех лун назад, не знали о сменившихся в Деншилле порядках. Охрана на суше и побережье была в несколько раз усилена, с моря ни одна рыбацкая лодчонка не могла бы проскользнуть и остаться без внимания гвардейцев, а уж о том, чтобы провести тайно большую шхуну, нельзя было и мечтать.

Черные паруса были замечены уже задолго до того, как пиратская шхуна свернула к выходу на заброшенное западное побережье, окруженное высокими острыми скалами. Морской гвардии почти не пришлось стрелять: когда корабль вошел в бухту, его оцепили четыре графских военных галеона. Количество людей превышало численность пиратов раз в пять, количество пушек и сабель – в четыре. Остин сдался после нескольких минут боя, видя, что силы слишком неравны, а команда разгромлена и не готова сопротивляться дальше.

Перед тем, как покинуть корабль, он успел почувствовать, что палуба медленно, но верно уходит в крен. Красная черта на борту, обозначавшая безопасный уровень, начала клониться набок и к воде. Шхуна, вероятно, получила пробоины во время короткой, но жаркой перестрелки и теперь постепенно шла ко дну. С сожалением оглядев ее в последний раз, Остин позволил себя увести. Планы побега уже роились в его протрезвевшем сознании.

...Янис видел, как корабль со знаком графской гвардии перебросил крюки на борт "Тихого", словно стальные щупальца. Видел, как члены команды того корабля перебрались на пиратскую шхуну. Слышал, будто сквозь туман, грохот выстрелов, стоны и ругательства, звон сабель и шпор на сапогах. Чувствовал, как палуба кренится набок, терял равновесие.

От мачты его никто и не думал отвязывать. Навряд ли Уолтер не донес свою просьбу до Мэйна Остина: скорее всего, тот не захотел ее выполнять. Янис не знал, что сейчас ему ближе: сон или явь. Проваливаясь в забытье, он чувствовал спасительную легкость вместо морского холода, крепких веревок, тупой и ноющей боли в руке. Ненадолго приходя в себя, понимал, что надо бороться за свою жизнь, но искренне не представлял, как. И теперь, осознавая, что шхуна медленно идет ко дну, уже и не думал о спасении. В последний раз весь залитый солнцем мир снова поплыл перед глазами и окончательно померк.

...В трюме шум воды был слышнее всего. Море, почуявшее свободу, рвалось в корабль, хлестало в пробоину с неистовой силой, отчего задняя стенка, сооруженная из тонких досок, содрогалась под его напором. Дэниэл велел Марте следить за тем, чтобы стенка оставалась целой, а сам подошел к дверце. Та запиралась только снаружи, а судя по звуку, там стоял засов из доски: дверь подавалась на полдюйма и билась обо что-то твердое.

Марта сидела у противоположной стены почти по грудь в воде и зажимала маленькие трещины среди досок. Обе ее руки были заняты, одним коленом она тоже закрывала дыру в стене, но доски трещали все чаще, и все сильнее и обильнее вода капала на пол. Ее уже набралось достаточно: на пару десятков дюймов она заливала весь задний отсек.

– Если мы выберемся отсюда живыми, я снова начну учить мертвый язык северян,– простонала Марта. У нее уже затекли руки и ноги, вода была очень холодной, штаны и низ рубашки вымокли насквозь, но она мужественно терпела. – Дэниэл, что там?

– Дверь можно только выбить, – юнга смахнул локтем взмокшие волосы с лица и перевел дух. – Но… прости, кажется, у меня не хватит сил.

– Все очень плохо? – Марта обернулась через плечо, взглянула на него с мольбой и надеждой. Ему стало невыносимо стыдно от того, что она вынуждена страдать вместе с ним и он не может спасти хотя бы ее одну.

– Если честно, мне больно даже дышать, – тихо признался он и потер разбитую переносицу. Марта сочувственно вздохнула и отвернулась, заткнула шейным платком еще одну большую щель во внутренней обшивке.

Стоя почти по пояс в воде, юнга снова налег на дверь плечом, в глубине души понимая, что он только тратит силы, и вынести крепкую дверь с одного удара невозможно. На верхней палубе царила неразбериха, слышался шум стрельбы, криков, а здесь, внизу, шумела вода, заливаясь в пробоины и сбивая на своем пути пустые бочки. Марта в отчаянии кусала губы – ей не хватало рук закрывать трещины, Дэниэл из последних сил пытался выбить дверь, но все было тщетно. Очередной залп над самой головой тряхнул легкое судно, сверху посыпались обломки прогнивших досок, и вдруг по ту сторону раздался громкий стук в дверь чем-то тяжелым и голоса:

– Эй! Там, в заднем трюме! Есть кто живой?

– Есть! Двое!

– Воды много?

– По пояс!

– Отойди от двери! – крикнули снаружи, и, только юноша успел отскочить, скользя и спотыкаясь в воде, как грохот оповестил о падении засова, дверь рухнула под сильным ударом, и море, почуяв свободу, хлынуло мощным потоком в узкий проем. В кормовой отсек заглянули трое гвардейцев:

– Все, ребята. Выходи.

* * *

Шелк покрывал, остывший от дуновения ночного бриза, приятно холодил кожу. Тонкие, расшитые хрупким кружевом подушки сладко пахли мелиссой и свежестью. Стеганое одеяло сползло наполовину, открывая шею, плечи, руки. Янис прикоснулся к разметавшимся по шелковому белью кудрям Дианы: мелкие, тугие, иссиня-черные на пепельно-белом, они, казалось, светились, посеребренные теплой летней луной.

Диана, сонно улыбаясь и потягиваясь, повернулась. Огромные синие глаза лукаво блестели из-под косой пушистой челки. Тонкая, прохладная и чуть влажная ладошка женщины едва уловимо и немного щекотно скользнула по предплечью капитана, поднялась выше, опустилась легким крылом на плечо. Янис перехватил ее ладонь, притянул к губам и, искоса поглядывая на Диану, стал по очереди целовать ее тонкие пальцы, пахнущую ванилью ладонь, узкие запястья. Нетерпеливо сорвал один за другим все звенящие браслеты, перебросил копну черных кудрей ей за спину, прикоснулся губами к маленькой ямочке под тонкой шеей, мягкому изгибу ключиц, гладко очерченному подбородку.

Смеясь и перехватывая руки Яниса, Диана легко и шутливо отталкивала его, но от поцелуев не уворачивалась. Ей было приятно ощущать прикосновения сухих, обветренных губ капитана, его чуть сбитое горячее дыхание, слышать неразборчивый шепот, задыхаться в тонком аромате моря, вина, свежей ткани и хвои. Диана приподнялась на локте и приложила разгоряченную ладонь к щеке Яниса, останавливая его, а потом потянулась к нему, и он прижался губами к ее губам, отбирая все дыхание одним поцелуем.

– И зачем только ты пошел по стопам отца, – выдохнула Диана, отстраняясь. Их головы соприкоснулись, черные кудри смешались, пересеклись взгляды синих и серых глаз. – Когда рассветет, ты снова уйдешь, а я снова останусь одна.

– Ты не одна, – шепотом возразил капитан, потянувшись к Диане и проведя пальцем по гладко очерченному изгибу ее подбородка. – У тебя есть я. И всегда буду. Неважно, сколько миль разделяет нас, потому что однажды к нам придет рассвет, который позволит нашей встрече сбыться.

– Янис... – тихо протянула графиня, закрыв глаза и крепче сжимая руку капитана. – Твое имя как ветер. И ты сам – как ветер. Один вздох – и нет.

– Не говори так. Я всегда помню о тебе.

– А я о тебе, – пальцы женщины снова запутались в растрепанных волосах Яниса, она притянула его к себе, потерлась кончиком носа о колючую черточку бакенбард. – Ты обуздал стихию, но ничего не можешь поделать с собой.

Капитан ничего не ответил. Она была права: не всегда он был над собою властен, особенно сейчас, когда видел перед собой ее, такую свободную и в то же время беззащитную. Любимую и далекую. Желанную и оттого еще более недоступную. Укрывая ее тонким шелковым одеялом, Янис прикоснулся губами к хрупком загорелому плечу.

– Береги себя, – сказала Диана. – Стража подкуплена, но никому верить нельзя.

– Дождись меня, хорошо?

– Обязательно.

Золотисто-персиковая полоса первого солнечного луча разрезала сереющий небосвод тонкой стрелой. Молодая графиня откинулась на подушки, разбросанные в беспорядке по изголовью широкой постели, и стала молча следить за тем, как капитан одевается. Белая льняная рубаха с мелкой вышивкой, темные бриджи с серыми полосками, пыльно-песочный камзол нараспашку, серый шейный платок, револьвер и кинжал за тканевым поясом...

– Стойте! – Диана вдруг приподнялась на подушках и, закрываясь скользким шелковым одеялом, протянула вперед руку. Двери распахнулись, послышался шум моря, стук подкованных сапог, гул неясных голосов. – Держите его! Осторожно!

Янис на мгновение закрыл глаза, а когда с трудом приоткрыл их, тяжело дыша и ощущая морскую соль и песок на губах, эти слова повторились, но на сей раз незнакомыми, хриплыми, мужскими голосами. Кто-то развязывал веревку, намертво прикрутившую капитана к мачте, кто-то придерживал его за плечи, кто-то бил перчаткой по щекам, пытаясь привести в чувство.

– Он жив?

– Да, порядок, – отозвался кто-то с нотками спокойствия и уверенности в голосе. – Только видок у него потрепанный.

– Посмотрел бы я на тебя после такого, – парировал обладатель первого голоса. – Если он пока жив, то уже умирает от жажды. Дай мне воду!

Янис осознал, что он лежит на палубе полураздетый и отчего-то весь в крови. Яркий солнечный свет бил по глазам (кажется, опять потерял повязку). В свободных от веревок руках и ногах ощущалась неимоверная легкость, и хотя простреленная ладонь все еще ныла, это уже казалось вполне терпимым.

– Пить, ради всех богов, – простонал капитан. Тут же кто-то присел рядом, приподнял его голову, поднес ко рту мех с прохладной водой. Едва железный ободок коснулся сухих и истрескавшихся губ, Янис выхватил его и, зажмурившись, принялся жадно глотать воду, пока не понял, что фляга опустела.

– Еще, – почти бессознательно прошептал он.

– Хватит с тебя, плохо будет, – в незнакомом голосе послышалась легкая усмешка. – Вот изверги, довели как... Перенесите его в каюту, пускай поспит, а потом доктора к нему.

Янис понял, что сейчас лучше всего довериться случаю: хуже точно не станет. Он с облегчением вздохнул и закрыл глаза. Все, что сейчас происходило, могло иметь только два объяснения: либо он сошел с ума, либо светлейшие послали спасение.

Глава 8. Роковая ошибка

Под высокими сводами потолков гулким эхом отдавались тяжелые шаги графа Итана Ринальде. Он быстро шел сквозь анфиладу комнат, тонкий шарф из блестящего черного шелка развевался за его спиной, длинный черный сюртук распахивался от легкого сквозняка. Граф рассеянно поигрывал длинным тонким клинком, одной рукой сжимая его серебряную рукоять с изысканной гравировкой герба Деншилля.

Он вошел в пустующую залу, негромко кашлянул, и тут же эхо прокатилось по всему огромному безлюдному помещению, рассыпаясь на мелкие искорки отголосков. Подойдя к низкому столу с крышкой из чистейшего хрусталя, граф поднял тяжелый бронзовый колокольчик и позвонил. Слуга не заставил себя долго ждать: сначала эхо оповестило хозяина поместья о его приходе, а затем появился и он сам, остановившись в дверях с почтительным поклоном – молодой писарь витков тридцати, невысокий, с уложенными вокруг овального лица светлыми волосами и падающей на южные темные глаза завитой челкой.

– Через три часа здесь состоится заседание по поводу укрепления защитной полосы на суше и в море. Повсюду свирепствуют пираты и северные шпионы. Полагаю, до обеда полотеры и чистильщики мебели успеют привести все в пристойный вид, а повара приготовят прохладительные напитки и десерт для моих визитеров, – мейр Итан не задавал вопросы, а приказывал, и молодой писарь поспешно скреб пером по серовато-желтой бумаге. – На время переговоров передай дворецким, чтобы все двери были заперты и ни одна живая душа...

– Граф! – вдруг раздался взволнованный голос швейцара. А вслед за эхом появился и сам слуга, очевидно, торопившийся с известием: он покраснел от быстрого бега, запыхался и то и дело вытирал блестящую лысину белоснежным кружевным платком. – Граф!.. Мире Диане плохо! Она велела позвать вас.

– Запиши все, что я сказал, и ничего не забудь, – отрывисто бросил граф молодому писарю. – К работе можно приступать уже сейчас.

Слуга откланялся и поспешил уйти. Граф и швейцар миновали несколько широких мраморных лестниц, прошли обратно по анфиладе, по прозрачной галерее на втором этаже дома, где стены и потолок были сделаны из чистейшего стекла, добрались до женской части поместья. Несмотря на свой преклонный возраст, швейцар шел быстро, торопливо, немного переваливаясь на косолапых ногах и изредка протирая платком лысину.

– Что там случилось? – спросил граф, пока они шли. – Отчего так срочно?

– Не знаю, мейр Итан, не могу знать, – развел руками швейцар. – Графине принесли письмо, я его передал, а потом, почти сразу, когда горничная Иза вручила его мире Диане, той стало нехорошо, она сильно плакала и просила то позвать вас, то оставить ее в покое. И вот, – старик шмыгнул красным носом и протер своим платком вспотевшие ладони. Граф ничего не ответил; до покоев графини дошли в молчании.

– Идите на свое место, – наконец приказал Итан, останавливаясь у тяжелых дверей и прислушиваясь. В комнатах его жены царила тишина, только раздавался чей-то приглушенный шепот и шелест юбок прислуги. Он открыл дверь и вошел.

В покоях миры Дианы было светло и прохладно: девушки-горничные открыли окна, чтобы впустить свежий воздух. Графиня, бледная, осунувшаяся, с покрасневшими от слез глазами и губами, искусанными от волнения, полулежала в мягком кресле, обитом голубым бархатом. Одна девочка-служанка терла ей виски, другая – стояла рядом с бокалом воды в руках. На низком столике из красного дерева лежало смятое письмо со сломанной печатью.

– Выйдите все, – глухо промолвил граф. Светлый хоровод девушек мгновенно выпорхнул в дверь. В просторной комнате, пронизанной ароматом ванили и кедра, повисло гробовое молчание.

Итан медленно подошел к Диане, грузно опустился в кресло, стоявшее напротив. Они с супругой были полными противоположностями и внутренне, и внешне. Маленькая, хрупкая, черноволосая Диана с черными живыми глазами, оливковым южным загаром, точеной фигуркой – и ее муж, граф Итан Ринальде, высокий, плечистый, бледнолицый, со светлыми седеющими волосами и удивительно мягким взглядом бархатных карих глаз, глубоко посаженных под выступающие густые дуги бровей.

– Ты в порядке?

– Благодарю... уже да.

Дежурные фразы, в коих нет ни капли любви и искреннего участия... Янис наверняка бы спросил иначе. Диана поспешила вытереть слезы и посмотрела в сторону мужа уже спокойнее.

– Тебе, право, не стоило за меня волноваться.

– Что случилось? Ты была так напугана. Что это за письмо?

– Так, – графиня рассеянно подняла со столика измявшийся лист бумаги, пробежалась глазами по выписанным каллиграфическим почерком строчкам и протянула письмо супругу. – Вообще-то, оно предназначалось тебе. Из Верховной канцелярии пишут, что у нас на морских границах слишком плохая оборона, – Диана нервно усмехнулась и изящным жестом откинула назад густые локоны. – Торговая баркентина "Исида", которую мы пять лун назад отправили к северо-западным берегам, захвачена шайкой пиратов под предводительством известного корсара Мэйна Остина. Товар разграблен, бумаги утеряны, от личного состава команды ничего не осталось: матросы расстреляны, кок и судовой врач приняли сторону пиратов, капитан... – голос Дианы вдруг прервался и предательски дрогнул, – о нем нет достоверных сведений, но прошел слух, что он мертв.

– Янис Миллс мертв? Стал жертвой пиратов? Ну-ка дай сюда письмо, – граф нетерпеливо протянул руку, и в его протянутую ладонь лег серый лист. Граф бегло прочитал написанное, затем еще раз, и еще, и снова обернулся к жене. На его суровом лице, казалось, собираются тучи. – Нет! Я этого так не оставлю! Он угробил самый дорогой корабль, команду, утопил в демоновой бездне все важные договоры и... Мы погибли! Нет, я его с того света вытащу и зашвырну туда еще раз!

Граф Итан вскочил с места, скомкал письмо (громко захрустела под его сильными пальцами печать из красного сургуча), нервно заходил по широкой комнате. Диана, оправившись от первого страха, бросилась к нему, повисла на его твердой, как камень, руке:

– Милый! Стой, не горячись! Янис ни в чем не виноват, это могло случиться с кем угодно, к тому же он ведь...

Итан резко остановился, схватил бледную и дрожащую жену за плечи и пристально посмотрел ей в глаза. Диана судорожно сглотнула, всхлипнула, опустила взгляд, не в силах выдержать тяжелого взгляда мужа.

– И с тобой из-за этого случился припадок? – спросил он уже гораздо тише, почти вполголоса, но такой звенящий холод проскользнул в этом вопросе, что Диана сжалась еще сильнее.

– Да, я люблю его, как брата! Ты же знаешь, мы с ним были друзьями с самого детства...

– Нет, не знаю! – холодно отрезал граф, выпустив хрупкие плечи женщины. – Как брата, хм!.. Ты вышла замуж, а значит, о всех таких друзьях давала клятву забыть! Тебе мало людей в замке? У тебя целый штат прислуги, они все подписывали сотню договоров и обязательств, с ними ты можешь быть откровенна, да и общаться тебе никто не запрещает. Но мужчина, свободный, холостой капитан, безродный пес, теперь еще и мошенник... Диана, не позорь меня!

– Как ты можешь так говорить, – горько прошептала перепуганная Диана. – Ты же знаешь, как я тебе верна. Да, я раньше любила Яниса, но сейчас... Прошло уже столько витков, ему, да и мне, давно не девятнадцать, я забыла его взгляд и голос и... У меня есть только ты, – Диана встала на носочки, протянула руку, коснулась ладонью щеки графа, затянутой седеющей щетиной. – Я люблю только тебя...

Она прикрыла глаза и потянулась к его губам, но граф отвернулся и оттолкнул ее. Едва устояв на ногах, женщина прижала руки к груди в умоляющем жесте.

– Если я тебе не дорога, подумай хотя бы о своих землях! Если не вернется "Исида", ты лишишься своих денег и связей с теми берегами. Я в этом ничего не понимаю, но я тебе не враг, а только хочу помочь.

– Твоя помощь приведет к тому, что мне будет стыдно смотреть людям в глаза! – колко бросил граф. – Не дай Светлейший, командор Ротгер Уоррен написал правду. А если правду... Жаль, очень жаль терять такого слугу, как Миллс. Он был вернее выдрессированной собаки.

Диану смутило это сравнение. Краснея и пытаясь скрыть невольно выступивший румянец, она отвернулась к окну, облокотилась обеими руками о подоконник. Из окна ее покоев на четвертом этаже замка открывался вид на замковый парк, далекие горы, укрытые сизым туманом, и побережье. Солнце блестело на высокогорном леднике, слепящие блики рассыпались по морской глади, далекие волны неслышно набегали на песчаный берег. И вдруг графиня, прильнув к окну, тревожно и радостно вскрикнула:

– Корабли! Наша гвардия возвращается!

Итан, потеснив супругу, метнулся к окну и вгляделся в пронзительную безоблачную даль. Диана не ошиблась: три гвардейских шхуны в полном вооружении и под парусами медленно и чинно входили в бухту. Белые паруса лоснились на солнце, из окна не было видно людей, снующих по верхним палубам, но и следов боя нельзя было заметить, и хозяева замка облегченно вздохнули, переглянувшись.

– Оставайся здесь, тебе нужно успокоиться, – велел граф, поправляя парадный сюртук на себе и разглаживая случайные складки на платье жены. – У меня сейчас встреча с лордом-канцлером. Заодно и торговое путешествие "Исиды" обсудим.

Диана снова потянулась к нему, он обнял ее, привлек к себе, суховато поцеловал в лоб, заправил под жемчужную диадему выбившийся темный локон и быстрым широким шагом направился к выходу. Когда двери за графом закрылись, женщина снова обессиленно упала к глубокое мягкое кресло и закрыла лицо руками.

– Янис, живи, если помнишь меня, если любишь, живи, – задыхаясь, вымолвила она горячечным шепотом. – О Светлейшие...

Всю дорогу до церемониальной залы графа не покидали мрачные мысли. Разумеется, умом он понимал, что дочь губернатора города-вассала Вильхеллы вышла за него замуж не добровольно. Она поначалу и не скрывала этого, запираясь у себя в покоях и рыдая неизвестно по ком ночи напролет, а позже свыклась, позволила графу чаще быть рядом и, как казалось ему, сама к нему привязалась. Этого нельзя было исключать, ведь со дня их свадьбы минуло почти девять витков, за это время привычки и мечты молодой графини не могли не измениться. К тому же сейчас ее здоровье пошатнулось, она носила под сердцем ребенка, поэтому стала такой несдержанной, порывистой, чувствительной.

В церемониальной зале уже ждали графа Итана лорд-канцлер Сэм Вельстерн, квартирмейстер прибывшего гвардейского корабля Роберт Сандерс и виконт Льюис Уиллинстон, отвечавший перед Советом за торговые дела. Мельком оглядев залу, Итан не без удовольствия отметил, что расторопные слуги все сделали вовремя и так, как он просил. Под круглым столом был постелен пушистый восточный ковер, у стены уютно потрескивал огонь в камине, стол был легко сервирован на четверых, у каждого прибора стоял бокал красного вина. Кивнув своим посетителям, граф неспешно прошел на свое место.

– Как бы мне ни хотелось начинать с хороших вестей и не огорчать вас, мейр Итан, у меня все-таки плохие новости, – поднялся квартирмейстер Роберт, получив позволение говорить. – Мы получили сведения с военной шхуны "Андромеда", которая дежурила у выхода из бухты. Захвачено пиратское судно, очевидно, после недавнего сражения. Экипаж сопротивлялся недолго, после получения пары пробоин по ватерлинии судно пошло ко дну. Особых подробностей у нас нет, известно только, что часть пиратов во главе с их капитаном Мэйном Остином арестована, на борту "Тихого" были пленники, их судьба пока неизвестна. Деньги и товары все утеряны, – последнюю фразу он проговорил очень быстро и, словно смущаясь сказанного, вытащил из нагрудного кармана платок и вытер покрасневшую шею.

– А люди?

– Капитан Уильям сказал, что погибли немногие. Пираты потеряли больше, и, что куда важнее, Остин теперь в руках закона.

– Больше они вам ничего не передавали? Может быть, какое-то письмо? – граф, скрывая волнение, крепко сжал изящную ножку хрустального бокала.

– Письмо... – Сандерс нахмурился и поскреб в затылке, взъерошив аккуратно подстриженные рыжие волосы. – Было, кажется. Оно осталось у нашего капитана.

– Либо не осталось, либо это, – граф вынул из кармана сюртука серую бумагу с остатками печати, – переписанная копия. Мне важно знать, жив ли капитан Миллс. О нем едва ли написано два слова.

– Янис жив, – сказал Роберт с несвойственной ему поспешностью, с трудом удержавшись от того, чтобы улыбнуться. Капитан "Исиды" был его близким другом. – Он ранен, но я уверен, что выкарабкается.

– Хорошо, – пальцы графа расслабились и легко соскользнули с ножки бокала. – Значит, мы с ним сможем еще поговорить.

Дальнейший разговор прошел в напряжении. Весть о том, что капитан торговой баркентины, потерпевшей столь неудачный крах, жив, только добавила графу причин для беспокойства. За потраченные на путешествие деньги, за утерянные договоры о беспошлинной торговле, которые тоже могли бы принести немалый доход, отвечать придется самому Миллсу и верхушке его команды, но граф понимал, чем закончится дело, если они не смогут вернуть образовавшийся долг или оправдаться: капитан и квартирмейстер будут осуждены, остальная команда – переформирована. В поражение Яниса верить не хотелось: не столько как правитель графства, сколько как давний знакомый капитана, граф Итан пытался его оправдать перед собой, но выходило совсем неубедительно.

Вино было выпито, за угощение почти никто не принимался, все лишь проявили простую вежливость согласно дворцовому этикету. За окнами уже стемнело, и казалось, что ночь незаметно и бесшумно проскользнула в залу церемоний, отчего и свечи, и огонь в камине горели ярче и теплее. Все чаще между небрежно брошенных фраз застывало молчание, и спустя недолгое время такой вялой беседы Роберт и Льюис, почтительно откланявшись, покинули залу. Граф и лорд-канцлер остались наедине и были действительно благодарны понимающим молодым людям.

Хотя лорд-канцлер и себя не считал стариком. Он был достаточно молод, его красивого, горделивого лица еще не покрыла сеть морщин. Ясные голубые глаза, взгляд, полный спокойствия, едва уловимая усмешка на гордых губах, высокий лоб, зачесанные назад светло-русые волосы, небольшая горбинка на носу, манерные движения выдавали в нем истинного аристократа. Никогда нельзя было знать заранее, о чем думает этот человек, что скрывается за расслабленной позой, нарочито прохладным голосом, снисходительной улыбкой. Но тем не менее Итан доверял ему, как себе, и с самого его назначения не решал важных вопросов без его согласия.

Но в этот раз Вельстерн заговорил первым, не поднимаясь из-за стола и облокотившись головой на руку. На ладони его набухли темные вены, лоб прорезали две суровые морщины, уголки губ опустились вниз, отчего гладко выбритый подбородок казался еще более резко очерченным.

– У нас проблемы, граф, – тихо сказал лорд-канцлер, не дожидаясь, пока ему начнут задавать вопросы. – Крупные проблемы. Не столько из-за капитана "Исиды", сколько из-за разгильдяйства некоторых ваших подданных. Я не подам пофамильного списка, потому что сам не знаю их, но догадываюсь, кто виноват в безалаберной растрате. Казна пустеет, а у нас нет средств даже на то, чтобы полноценно платить гвардейцам. О каких артрасчетах, армии, вооружении может идти речь?

– На острове Райдо мои поверенные основали колонию. Она приносит немало денег, но эти же деньги уходят самим колонистам, а если им отказать в оплате, то они перестанут делать свою работу. Еще больше из колонии мы выколачивать не можем. Там и так почти контрабандистская деятельность. И самое страшное сейчас то, что "Исида", на которую была последняя надежда, вернется ни с чем, а скорей всего, вообще не вернется. Ее сожгли или отправили на дно пираты.

– Если капитан жив, у нас будет шанс все исправить, – начал было лорд-канцлер, но граф вдруг вскочил с места, хлопнул ладонью по крышке стола, перебивая собеседника:

– Бездна и все ее темные, нет! Я и так дал ему лишний шанс, а он не оправдал моего доверия! Да я повешу его и квартирмейстера, как собак!

– Не горячитесь, мейр Итан, – вкрадчиво промолвил Вельстерн, тоже поднявшись и крепко взяв графа за лацкан сюртука. Наклонился к самому его уху, бросил короткий взгляд на закрытую дверь и прошептал: – Суд, содержание в тюрьме и показательная казнь – не выход. Во-первых, Яниса знают и любят. Его гибель от ваших рук может стать лишь очередным поводом для недовольства. Во-вторых, это все выйдет нам в немаленькую монету. Но если вы сохраните жизнь и честь капитана, он будет перед вами в долгу. А должники, как известно, – самые верные слуги.

Глава 9. Чужие среди своих

Все, как один, гвардейцы графа были одеты в красные камзолы с золотыми пуговицами, белые рубашки с длинным кружевным жабо, белые панталоны до колен и черные лакированные туфли. От красного цвета у Дэниэла и Марты рябило в глазах, и все солдаты, которые к ним обращались или просто оказывались рядом, представлялись им на одно лицо. После пяти дней страха на пиратском судне Марта невольно боялась и здесь, но вскоре поняла, что сейчас они в безопасности, что все позади, а людям с графского судна можно доверять.

Один из гвардейцев, тот самый, который заметил Дэниэла и Марту на палубе "Тихого", стал приглядывать за ними и дальше. По его распоряжению ребятам принесли поесть после вечерних склянок, и, глядя на то, с каким аппетитом те принялись за еду, он втихую заплатил коку сверх меры, чтобы можно было дать им добавки. Дэниэл ел молча и торопливо, словно перед очередной вахтой, а Марта – по привычке, несмотря на голод – медленно и аккуратно, как ей казалось, но и она не заметила, как тарелка быстро опустела. Последние пару дней она с трудом крепилась, чтобы не лишиться сознания от слабости: Дэниэл сказал, что если она не будет способна двигаться и говорить, то пираты непременно пристрелят ее как бесполезную, и она ему верила. Уолтер приходил только один раз, но не смог даже осмотреть Дэниэла и перевязать его трудно заживающие раны: за ними неотступно следили, и ему удалось лишь передать ребятам флягу с водой и пару кусков хлеба. И теперь Марта не знала ни о его участи, ни о том, что стало с капитаном…

– Спасибо вам, – скромно улыбнулась девушка молодому гвардейцу. Он все это время сидел напротив и не без жалости смотрел на них. – Скажите, куда мы плывем?

– Мира... – солдат запнулся, не зная ее имени, и вопросительно посмотрел на нее. Она, в свою очередь, обернулась в сторону Дэниэла. "Имя", – подсказал юноша.

– Марта, – представилась девушка.

– Мира Марта, по морю корабли не плавают, а ходят. Не дай Светлейший вам узнать, что такое "плавать" по-нашему. А идем мы в портовый город Деншилль, это столица графства Стоуншир. Вы не из наших краев, видно: у вас звучит северный акцент. Мне жаль, что вам пришлось покинуть родину из-за войны. Когда-нибудь это закончится, а пока – в графстве всегда рады гостям.

– Наш капитан родом из Деншилля, – вдруг подал голос Дэниэл. – Где он сейчас? Вы знаете?

– В каюте в трюме, – гвардеец нахмурился, в его светлых глазах промелькнула тень. – Ему надо восстановить силы, думаю, когда мы войдем в бухту, с ним уже все будет в порядке.

Всю ночь Марта не могла уснуть. Ворочалась на жесткой койке, сжимала виски двумя пальцами, вставала, смотрела в маленький иллюминатор, отчего начинало укачивать, и снова забиралась наверх. В голову настойчиво лезли мысли о капитане. Последний раз она видела его почти шесть дней назад. В окружении полупьяных смеющихся над ним пиратов, раненый, связанный и беспомощный, он все равно стоял среди них с поднятой головой и не отвечал колкостями на колкости, хотя они сыпались на него со всех сторон. Сердечко Марты дрогнуло от жалости, когда она увидела кровь на его одежде, потухший, полный безмолвной ненависти взгляд, короткую прочерченную клинком рану на шее, чуть выше платка. Она плохо помнила молитвы светлейшим, но все это время просила богов за него, как умела.

Неожиданно ее руки, свесившейся с койки, коснулись теплые пальцы Дэниэла. Он слегка сжал ее ладонь и потянул к себе:

– Эй! Спишь?

Вместо ответа девушка молча свесилась из гамака и улыбнулась, шутливо взъерошив ему волосы на темной макушке. Здесь, благодаря стараниям судового доктора, долгому отдыху и хорошей еде, он вскоре пошел на поправку и все убеждал Марту, что чувствует себя совершенно отлично.

– Тут такое дело, – Дэниэл взъерошил отросшую челку и поджал губы. – Я потерял записку. Вернее, не потерял, ее забрали пираты. Возможно, что она сейчас у их капитана, но мне слабо верится, что, защищая корабль, он думал о ее сохранности. Факт в том, что у нас ее больше нет, а восстановить ее мы, понятное дело, не сможем. Я не помню ни одного символа, хотя, казалось бы, зачитал до дыр.

– Я кое-что помню, – Марта ловко спрыгнула и забралась в гамак рядом с ним. – Там было слово "sidereum". Лучше так, чем ничего.

– И ты знаешь, что это значит?

– Если бы...

Ночь прошла беспокойно. Разыгрался ветер, корабль сильно качало на волнах. Марта проснулась рано, совершенно разбитая и с головной болью. Дэниэл еще спал, сбросив на пол лоскутное одеяло и раскинувшись в гамаке. Одна его ладонь была перевязана, другая расслабленно покоилась на груди, разбитые кулаки почти совсем зажили. В трюме было прохладно: солнце еще не встало и не согрело шхуну. Расправив одеяло и осторожно укрыв крепко спавшего друга, Марта бесшумно выскользнула к лестнице и поднялась на верхнюю палубу.

Погода с утра не задалась. Мелкий бисер дождя сыпался на палубу, на одежду, на волосы. Ветер хлопал парусами, высокие волны, разбиваясь о нос корабля, брызгами летели во все стороны. Двое вахтенных не спали, у штурвала насвистывал себе под нос рулевой, а у правого борта о чем-то негромко разговаривали еще два человека. Не сдерживая радостной улыбки, Марта подошла к ним.

Только спустя шесть дней после битвы она увидела Яниса. Он выглядел уставшим и бледным. Формы на нем не было, только белая рубашка, наполовину расстегнутая, темные полосатые бриджи и широкий тканевый пояс. Из-под одежды виднелись многочисленные повязки, правая рука тоже была перетянута белым лоскутком. На лице капитана залегли тени, уголки губ сурово опустились, давно небритая щетина затянула подбородок и щеки. Не дослушав своего собеседника-гвардейца, он взглянул на Марту с некоторым изумлением, будто видел впервые, и повернулся к ней.

Марта неловко сделала шаг, обняла его за пояс и молча прильнула к груди. Капитан опустил левую ладонь ей на макушку, погладил растрепанные локоны. Девушка почувствовала, что губы снова предательски дрожат, а к горлу подбирается ком.

– Оставьте нас ненадолго, – сказал Янис гвардейцу. – Мне все равно некуда уйти.

Молодой воин молча кивнул и отошел к другому борту. Минуту-другую Янис просто крепко обнимал Марту и чувствовал, как ткань на плече намокает.

– Не надо плакать, море и так соленое, – он улыбнулся, но вышло как-то печально. Марта подняла глаза.

– Я видела, как корабль шел ко дну. Но не видела, кто вас освободил. Слава богам, что вы живы...

– Боюсь, что это ненадолго. Любезный молодой человек подробно описал все наши перспективы. В столице кока и Уолтера повесят за сотрудничество с пиратами: они сейчас в трюме с горсткой людей Остина. Меня, скорее всего, будут судить, оштрафуют и приговорят к тому же. А вас... Не знаю. Тебе, наверное, нечего бояться.

– Нет... Нет! – девушка отчаянно сжала его руку. Он говорил об этом так спокойно... – Скажите, что этого можно избежать! Это ведь неправда! И вы ни в чем не виноваты! И мы что-нибудь придумаем!

– Виноват. Во-первых, в том, что безответственно отнесся к поведению Марко и допустил такое предательство. Он ударил ножом в спину не только нашему рулевому, а всей команде. Во-вторых, я не имел права сдаваться. Капитаны захваченных на абордаж кораблей стрелялись или позволяли себя добить, чтобы не попасть в плен, а Остин приказал взять нас всех живыми. Да и Уолтер не должен был так поступать. Понятно, что он пошел на это ради нас, но преступление не объяснить добрыми намерениями. И, наконец, наше путешествие оказалось бессмысленным, потому что больше нет ни путевой книги, ни денег, ни документов. Я ничем не докажу, что товары с “Исиды” были проданы, а векселя оплачены.

Марта ничего не ответила. Ей показалось, что бриз потянул пронизывающим холодом. Янис был до слез прав, и в то же время верить ему отчаянно не хотелось. Законов и порядков южного государства она не знала, но даже у северян подобная жестокость применялась, наверно, только в самых редких, особых ситуациях. А тут – просто случай, несчастный случай, повлиявший на исход путешествия. И из-за этого лишать жизни людей, которые и так спаслись благодаря одному чуду?

– Даже если Уолтер объяснит, зачем пошел на такую измену, у него нет доказательств. Ни у кого нет, – негромко продолжал капитан. – Ла Кайру я бы и сам с удовольствием вздернул на рее, но, боюсь, тогда меня обвинят еще и в убийстве, а мне одной вины за глаза достаточно. Я не знал, что его ненависть сильна настолько, что он готов пожертвовать жизнью почти тридцати человек, только чтобы растоптать меня. Видно, я мало знал о своей команде...

Янис не договорил, поджал губы и с горечью покачал головой. Марта успокаивающе тронула его руку:

– Никогда нельзя быть уверенным, что знаешь человека полностью. Даже самого близкого. У каждого из нас внутри целый мир, познать который до конца не по силам даже нам самим. В его глубине может быть скрыто множество разных чувств, мыслей, желаний, да что там, внутри нас вообще может быть другой человек, сущность которого проявится только в минуту опасности или сильного потрясения. Если бы вы знали, как я ненавижу предательства... Ворота нашим врагам открыл один из моих братьев, Себастьян. Он перешел на их сторону, и мы не знаем причин. Когда мама обрезала мои косы, она сказала, что лучше бы у нее не было старшего сына, чем был – такой... У меня было четверо братьев: Себастьян, Роберт, Питер и Сильвестр. Не знаю, живы ли они сейчас. Надежды очень мало... А все потому, что один из них нас предал. Мы думали, что знаем друг друга как нельзя лучше.

Марта нахмурилась, закусила губу и отвела взгляд вдаль. На горизонте виднелась тяжелая гряда облаков, обещавшая дождливую погоду. Мелкая, противная морось слегка усилилась, девушка обхватила себя руками, защищаясь от пронизывающего влажного ветра, и вдруг почувствовала, что тяжелая и теплая ладонь капитана гладит ее по плечу.

– Ну вот, я опять слишком откровенна, – Марта с трудом улыбнулась. – Простите.

– Не стоит, – серьезно ответил Янис. – Я хочу, чтобы мы друг другу доверяли. Все мы, кто сейчас остался в живых. Для этого придется, как ты сказала, раскрыть свой мир, который скрыт в каждом из нас.

– Тогда, может быть, вы позволите спросить еще об одном, что наверняка должно быть тайной?

– Попробуй.

– В первый день вы мне сами говорили, что давно любите одну женщину, а потом я случайно услышала, как это обсуждали ваши матросы. Они говорили, что… в общем… Что графиня Диана Ринальде на все готова ради вас, как и вы ради нее, – девушка смущенно улыбнулась и покраснела, пряча взгляд, и не заметила, как обреченно и печально нахмурился капитан. – Так почему бы вам не обратиться за помощью к ней? Если вы… если она вас любит, то непременно заступится перед графом!

Янис Миллс вдруг рассмеялся. Отвернулся, хмыкнул, помолчал…

– Все не так просто, – ответил он наконец. – Ты права, это тайна, и будет лучше, если ты больше ни с кем не станешь это обсуждать. Любовь далеко не всегда помогает решать проблемы. По большей части, особенно в нашем случае, она их только создает. Счастливы те влюбленные, которые находят в этом чувстве спасение, но мы не можем приказать своему сердцу и любить только тех, кто нам полезен. Любовь – это игра, но счастье выигрывают отнюдь не все.

– И вы не хотите даже попытаться? – изумленно воскликнула Марта. – Друзья всегда готовы помочь!

– Если бы мы были друзьями, все было бы гораздо проще, – усмехнулся Янис. – В этом ты тоже права, друзья не предают и жертвуют собой. Но я люблю Диану и постоянно хожу по лезвию сабли. О нас говорят, но доказать не могут. А своей помощью мне она лишний раз подставит себя под гнев людей и правительства.

– Но что это за любовь, если ради нее ты не готов пожертвовать собой? – изумленно воскликнула Марта. Янис приложил палец к губам.

– Неправильная. Болезненная и перекошенная, как разваливающийся дом. И все-таки…

Больше он ничего не сказал, облокотившись на борт и задумчиво глядя в сизый туманный горизонт. Вскоре стал накрапывать дождь, мгновенно намочив капитанскую рубашку и повязки под ней, вьющиеся черные волосы завитками прилипли ко лбу и вискам. Марта залюбовалась им и смущенно опустила ресницы, когда он, словно почувствовав, взглянул в ее сторону. Только уж очень замкнулось и посуровело выражение лица капитана, и девушка снова почувствовала, что рядом с ним стоять холодно, как будто пронизывающий ветер пробирает до мурашек.

– Иди поспи еще, – наконец сказал Янис. – До земли далеко.

Ничего больше не спрашивая, Марта спустилась обратно. Все-таки тайна должна оставаться тайной, раз ему так хочется, но, видно, для того, чтобы он совсем не хотел говорить, должны быть другие причины.

Янис тяжело вздохнул и отвернулся к морю. Обеспокоенный гвардеец неспешно подошел к нему.

– Что случилось? – хмуро спросил он. Капитан ничего не ответил, только покачал головой, и на всякий случай еще раз оглянулся в сторону трюма. – Кто эта девушка?

– Сестра.

Гвардеец сочувствующе вздохнул и сжал губы.

– Мне искренне жаль вас и вашу сестренку, но вы и сами понимаете, что...

– Не надо меня утешать! – вспылил капитан. В серых глазах его сверкнула молния. – В бездну жалость, это признак слабости! Если вам поручено меня арестовать, делайте свое дело и научитесь, наконец, отделять личное от работы!

До конца пути он больше не видел Марту: когда на воду спустили шлюпки, они оказались в разных. Зато напротив сидел давний соперник и враг, Мэйн Остин, и даже сейчас он не оставил своих насмешек над капитаном "Исиды", хотя положение его едва ли можно было бы назвать лучшим. Под пристальными взглядами двух гвардейцев и кормчего он не мог ничего сделать, зато на едкие и колкие реплики по поводу здоровья капитана, его погибшей команды и непозволительной наивности не скупился.

Когда, наконец, дело дошло до того, что Остин снова начал перечислять возможных любовниц Яниса и после всех неизвестных девушек, графини Дианы, других женщин, с которыми тот был даже не знаком, упомянул Марту, Янис молча поднялся, покачнулся, удерживая равновесие на дне шлюпки, и с размаху отвесил ему звонкую затрещину. Шлюпка качалась на волнах, тяжелый перстень разбил Остину губы. Увидев кровь, стекающую к его подбородку, один из графских солдат силой усадил капитана обратно и пригрозил привязать к скамье, если он еще раз двинется с места. Янис раздосадованно сплюнул:

– Что же мне так везет в жизни на веревки и оковы?

– Так я не первый? – Остин стер рукавом кровь с лица и заинтересованно посмотрел на него, но Янис уронил голову на руки, запустил пальцы в копну черных кудрей и не ответил.

Гвардейцы тоже оказались не особенно разговорчивыми. На все расспросы Остина конвоиры отмалчивались, а когда уставший от его болтовни Янис поинтересовался, что их ожидает в ближайшем будущем, один из них ограничился коротким "суд". Утешало одно: возле кареты с занавешенными окнами, в которой, очевидно, им предстояло проделать дальнейший путь, уже стоял Уолтер, о чем-то вполголоса переговаривался с кучером и при виде Яниса едва заметно кивнул.

У него самого с души свалился камень, когда он не увидел среди арестованных ни Дэниэла, ни Марту: это значило только то, что их вины ни в чем нет и к судебному разбирательству их привлекать не станут. Однако мрачный и угрюмый вид капитана вполне мог говорить об обратном, а поговорить с ним сразу возможности не дали: едва последних прибывших развели по каретам, экипажи тронулись, будто в спешке. В почти полной темноте Уолтер ничего не видел, зрение и без того оставляло желать лучшего, но вдруг чья-то теплая рука прикоснулась к плечу и слегка сжала.

– Хольм, это ты? – послышался негромкий хриплый голос капитана совсем рядом.

– Янис?

– Тише, молчи, – едва слышно отозвался тот. – Иначе нам так и не дадут ни минуты. Будем держаться вместе.

– Остин от страха совсем голову потерял, – сказал доктор после нескольких минут молчания. – Он сказал, что сам виноват и не будет свидетельствовать против, если это потребуется.

– Он констатировал факт, – отрезал Янис. Корсара выгораживать сейчас хотелось меньше всего. – Это не благородство, а трусость. И если нас повесят, то только по их с Марко милости.

– Разве мы сами не виноваты в том, что случилось?

– Да, Темный их раздери! Но если бы не они, ничего бы не было! Даже если мы выживем, он нам с тобой жизнь под откос пустил. Ты понимаешь, что теперь будет с нашей репутацией? Да мы теперь в глазах графа и канцлера хуже пиратов! Если те только грабят и убивают, как им и положено, то мы еще и безответственные, наивные придурки!

– Ты что, боишься? – усмехнулся Уолтер.

– Я не хочу позора, – тихо ответил Янис. – Лучше бы мы с ним поубивали друг друга сразу там, на шхуне. И не хочу твоей смерти, хотя мы и не друзья, ты член моей команды, за которую я должен отвечать.

– Не волнуйся, – хмуро бросил доктор в ответ. – Еще повоюем.

Глава 10. Здравствуй, Деншилль!

Шлюпка ткнулась тупым носом в песчаный берег и отдала чуть назад. Гвардейцы даже ничего не спросили, просто пожелали юнге и его спутнице удачи и подняли весла. Дэниэл выбрался из шлюпки, перенес на сухое место Марту, одернул рубашку, сощурился от яркого слепящего солнца.

– Ну, вот и все, – он откинул назад челку и приставил руку козырьком к глазам. – Здравствуй, Деншилль!

– И что нам теперь делать? – устало спросила Марта. За все недолгое путешествие она не один раз пообещала себе больше никогда не выходить в море. Даже смотреть на него основательно наскучило, и теперь, равнодушно глядя на спокойную синюю бесконечность, залитую полуденным солнцем, она думала о том, сколько же бед принесла эта грозная, торжественная красота. В море гибнут суда и люди, в море тоже не редкость – сражения, интриги и тайны, в море можно серьезно пострадать, чего стоит один только шторм, сильная качка, пожар на судне...

– Пойдем домой. К нам. Надо отдохнуть, выспаться, да и я не видел своих почти пол-витка. Уверен, мама и Амели будут тебе рады.

– Амели? – непонимающе нахмурилась Марта.

– Это моя младшенькая, – очаровательные ямочки снова появились на щеках юноши, стоило ему улыбнуться. – Когда она на меня обижается, то говорит, что лучше бы у нее была старшая сестра. Скажу, что ты временно будешь ее сестрой, – Дэниэл, увлекшись, не обратил внимания, как побледнела Марта, как опустились уголки ее губ, погас заинтересованный взгляд.

– Она бы так никогда не говорила, если бы знала, что жизнь – это игрушка в руках судьбы, – горько прошептала девушка. – У меня было четверо старших братьев. И я бы ни за что не променяла их на кого-то другого, пусть даже мы нередко ссорились и не понимали друг друга, это совсем неважно, главное ведь то, что вы родные и должны быть все вместе...

Голос ее сорвался, задрожал, и парень вдруг понял свою ошибку. Осторожно развернул Марту к себе, убрал ей за ухо выбившийся золотистый локон.

– О боги... Прости. Я совсем забыл... Ну, пойдем?

По дороге в поместье оба молчали. Дэниэл чувствовал вину за свои слова и неосторожную радость. Несколькими днями ранее, еще на борту "Исиды", Марта ему доверилась, рассказала о своей погибшей семье, а сейчас он, не приняв во внимание ее чувства, будто нарочно показывает ей другую сторону жизни. А девушка, в свою очередь, думала, что зря на него сорвалась: вполне естественно, что он подзабыл ее историю, ведь последнее время было совсем не до этого.

Портовый город Деншилль, столица графства Стоуншир, производил приятное впечатление. Узкие улочки, уходящие куда-то вверх и вдаль от светлых песчаных пляжей, небольшие, толпящиеся на небольшом расстоянии друг от друга дома из цветного камня, буйная летняя зелень: раскидистые кедры, длинные и тонкие кипарисы, изящные деревца, усыпанные розовыми цветами, крепкие, приземистые пальмы с огромными плоскими листьями...

Забыв о своем плохом настроении, Марта сорвала один такой лист и приставила к голове, как шляпу. Дэниэл засмеялся и сделал себе такую же. Солнце палило в затылок уже не столь нещадно, и Марта, любуясь незнакомыми южными пейзажами, сорвала несколько розовых цветов (юнга сказал, что они называются гибискусы) и воткнула в импровизированный головной убор с разных сторон, как венок. Зеленый пальмовый лист и яркие розовые лепестки красиво отражались в темных глазах девушки. Дэниэл, втихомолку любуясь ее милой и чистой красотой, несколько раз едва не оступился на краю дороги, ведущей вверх.

Марта хихикала над его неуклюжестью, и так, смеясь и дурачась, они через четверть часа с небольшим дошли до двухэтажного особняка из белого камня, обнесенного живой изгородью. К нему вела широкая дорожка, усыпанная белым песком, по обе стороны которой в ряд лежала крупная прибрежная галька и росла ровно подстриженная трава. Из-за изгороди выглянул старый садовник в пенсне. Завидев сына хозяев, он приветственно поднял соломенную шляпу и помахал ею.

– С прибытием, мейр Дэниэл! Ваша матушка ждет вас у себя.

– Спасибо, Дик, – юнга улыбнулся. – Марта, не стесняйся, проходи.

Не успел он договорить, как по широким ступеням дома сбежала маленькая фигурка в ярком цветастом платьице, вихрем промчалась по песчаной дорожке и с радостным визгом повисла у юнги на шее. Дэниэл покружился с ней, поцеловал темно-русую макушку, опустил на землю. Девчушка витков восьми от роду обхватила брата за пояс и доверчиво прильнула к нему.

Правда, пройти в дом они не успели: вслед за маленькой Амели сразу же подошла миловидная немного полноватая женщина в светлом платье с кружевными рукавами и длинными трехслойными бусами. Она запыхалась, на щеках горел румянец: очевидно, бежала за дочерью. Первым делом она заключила в крепкие объятия сына и придирчиво осмотрела его. Тот про себя порадовался, что кровоподтеки и ссадины на руках и лице уже стали почти незаметными.

– Дэнни, как ты вырос! Ну совсем взрослый! Уж и не помню, когда последний раз дома был! А кто это с тобой? – женщина вдруг обернулась к его спутнице. – Почему мы до сих пор не знакомы? Ну, я вижу, ты не представишь нам гостью... – продолжала она щебетать, хотя сын еще и рта раскрыть не успел. – Меня зовут Виктория, а вас, прекрасная мира?

Марта с трудом выжала из себя некое подобие улыбки.

– А я... А меня... – и вдруг горько разрыдалась, закрыв лицо руками. Слишком больно было смотреть на чужую счастливую семью, свои раны еще не зажили, а винить в этом Дэниэла она не могла: он не обязан о ней заботиться, мог бы и оставить одну, но не оставил. И надо бы порадоваться за то, что у него самого все хорошо и все родные рядом, но сил радоваться совсем не осталось.

Уже через несколько минут хозяйка особняка распорядилась, чтобы для них приготовили купальни с прохладной водой, чистую одежду и горячий обед. С трудом оторвав сестренку от старшего брата, женщина хотела уже идти в дом, но юнга вдруг остановил ее, взяв за руку.

– Мама, эту девушку зовут Марта, – оглянувшись и убедившись, что стройная фигурка гостьи скрылась за дверью купальни, произнес Дэниэл. – Она северянка, попала к нам у берегов Эйденхилля. Прошу тебя, не расспрашивай ее о прошлом и о близких. У них война, и если бы не милость капитана Яниса, Марта могла бы пострадать, – о том, что им обоим не раз угрожала смертельная опасность, он решил промолчать, чтобы мама не переживала еще больше. – У нее погибла вся семья, вряд ли кто-то смог спастись. Пусть она пока поживет с нами. Что делать дальше, я не знаю. Но если ты не против...

– О чем речь! – с нотками горечи вздохнула добродушная Виктория. – Конечно, пусть остается! Бедная девочка...

...Марта совсем отвыкла от того, чтобы за нее что-то делали. Юная горничная, рыженькая девчонка ненамного младше ее самой, унесла запыленную и потрепанную одежду, добавила в прохладную воду несколько капель ароматных масел, помогла спуститься в маленькую выделанную белым камнем нишу с водой.

– Меня зовут Лили. Как я могу обращаться к вам? – голос молодой служанки звучал необычно звонко и нежно. Наверняка она умела красиво петь.

– Марта... Ой, как холодно!

Лили, торопливо извиняясь, подбросила поленьев в большой закрытый камин у стены. Огонь за резной закопченной заслонкой затрещал, радостно набросившись на угощение, и вскоре Марта почувствовала, как вода в купальне становится теплее.

– Большое спасибо, – она с наслаждением опустилась в купальню, почувствовала, как теплая вода мягко обнимает напряженные плечи и спину, вытягивая усталость, словно невидимые нити. Вода пахла розой, лавандой и чем-то еще, тонким, нежным и неуловимо сладким, тепло расслабляло, и Марта едва не задремала, откинув голову в округлую выемку, выложенную мраморной плиткой: разбудило ее робкое прикосновение рук Лили. Она добавила мыльный раствор, и на гладкой поверхности воды появились блестящие пузырьки пены.

– Ты горничная леди… миры Виктории? – поинтересовалась Марта, пока девушка ворошила угли в очаге, не давая воде остыть.

– Нет, я не прислуживаю, а работаю здесь, – Лили с некоторым удивлением обернулась к ней. Только теперь Марта заметила, что и на простолюдинку она не была похожа: маленькая, стройная, большеглазая, как горная лань, и с нежными руками, не знающими тяжелой работы. – Так сложилось, что моей семье срочно понадобились средства… Но из всех хоть немного заработать могу только я. Матушка больна, отца у нас нет, а остальные дети еще маленькие…

– Извини. Я не хотела тебя огорчить, – Марта мягко коснулась ее руки, но она только улыбнулась:

– Пустяк, мира Марта. Я давно привыкла. Мира Виктория щедро платит и великодушно позволяет мне жить во флигеле поместья, так что мне не приходится бегать так далеко каждый день. К тому же, эту работу предложил мне сам мейр Дэниэл, и отказаться я была не в силах. Тогда все было так плохо, что мы… я… Я была обыкновенной уличной попрошайкой. Пела с протянутой рукой, но больше получалось только плакать. Мейр Дэниэл возвращался из плавания и почему-то пожалел меня, привел сюда и предложил работу горничной. Я не могла ему отказать, потому что мы очень нуждались, а со временем привыкла к его семье, и хотя есть места, где я могу заработать больше – все равно не ухожу, – при этих словах Лили засмущалась еще сильнее и умолкла. Марта поняла, что дальше расспрашивать пока не стоит, и несколько минут они провели в молчании, только слышно было, как жужжат пчелы над маленьким розарием снаружи и тихонько плещется, брызгаясь, вода.

– Наклоните голову, Марта. У вас волосы в соли и песке, их надо вымыть. О Светлейшие, они и вправду настолько короткие? – грязные, свалявшиеся кончики едва доставали до подбородка. – Что с вами случилось? Кто сотворил такое с вашими косами?

– Так было нужно, – вздохнула Марта и, откинув голову назад, попыталась расслабиться. Тонкие, ловкие пальчики Лили быстро разобрали спутанные пряди, девушка хорошенько промыла их, завернула в чистый отрез холщовой ткани. После этого она помогла Марте выйти, укутала ее теплым пледом, натерла влажные волосы маслом, вкусно пахнущим кедром и мятой. Такие уютные, домашние запахи, теплота пушистого покрывала и нежность рук осторожной и заботливой Лили совсем растрогали уставшую и вымотанную Марту, и, когда горничная хотела помочь ей одеться, она вдруг снова смахнула непрошеные слезы.

– Мира Марта, что с вами? – Лили искренне испугалась, мягко сжала ее руки, усадила на деревянную скамью у стены. – Я что-то не так сделала или сказала? Простите меня!

– Ты ни при чем, – тихо отозвалась девушка. – Я просто вспомнила дом. У меня было все то же. И моя служанка и подруга Лаура... Наверно, ее больше нет. Как и всех, кто остался...

Стоя перед ней на коленях, Лили обняла ее ноги и ничего не ответила. Марта благодарно вздохнула.

– Принеси мне ножницы, пожалуйста, – наконец попросила она, когда минутная слабость отступила. – Хочу подровнять волосы. Пусть я буду похожа хотя бы на юношу из благородной семьи.

Грустная улыбка тронула ее тонкие губы. Лили куда-то убежала и вскоре вернулась; за это время Марта успела переодеться в белую рубашку с широкими рукавами и мелким орнаментом на воротнике и коричневые штаны из плотной ткани. Лили подвела ее к высокому зеркалу и, ловко орудуя ножницами, поправила неровную торопливую стрижку. Золотистые локоны, чуть вьющиеся на концах, мягко коснулись шеи.

– Вы очень красивая, мира Марта, – смущенно улыбнулась Лили. – Даже без привычной прически и в мужской одежде...

Не без ее помощи Марта нашла дорогу в гостиную, где ее уже ждали. Остановившись перед тяжелой дверью, несколько раз глубоко вздохнула, успокаивая бешено стучащее сердце, и пообещала себе, что будет мила и приветлива со всеми, как бы трудно сейчас ни оказалось. Прошлое должно остаться в прошлом. О нем нельзя забывать, но хранить память не значит избегать настоящего.

То впечатление, которое у Марты сложилось о юнге, совсем не вязалось с тем, что она видела перед собой сейчас. Двери распахнулись, и она вошла в огромную гостиную, обставленную с отличным вкусом в зеленых тонах. Изумленный вздох вырывался при взгляде в большое – от пола до самого потолка – зеркало, при взгляде на пышные букеты цветов в массивных белых или мятного цвета вазонах, на мягкую уютную мебель из темного дерева, обитую бархатом. Посреди огромной залы стоял стол, сервированный на пятерых. Дэниэл, его родители и младшая сестренка уже заняли свои места и о чем-то оживленно беседовали, но замолчали и обернулись, когда Марта вошла.

Было очевидно, что Дэниэл вырос в богатой, хорошей семье. Марта еще на корабле заметила, что он воспитан и обходителен, умеет поддержать разговор практически о чем угодно, держится на равных как с простыми матросами, так и с офицерами. Она знала, что служащие на кораблях юнги имеют неравный статус: ребята из простых семей по окончании службы продолжительностью в четыре витка останутся матросами или корабельными рабочими, а юноши из благородной семьи впоследствии могли стать офицерами. Правда, после случая с пиратами Дэниэл как-то посетовал, что уже сомневается в том, что сможет получить офицерский чин, но Марта в этом очень мало что понимала и поддержать его не могла.

Несмотря на то, что она боялась оказаться в беседах третьей лишней и быть не принятой, этого не произошло. И отец, и мать Дэниэла были, в отличие от него самого, весьма разговорчивыми людьми. Помня просьбу сына, Виктория не расспрашивала Марту ни о чем специально, но та, окутанная заботой, вниманием и семейным теплом, к концу дня сама рассказала, как оказалась на "Исиде" и познакомилась с Дэниэлом. Про себя удивившись, она отметила, что говорить о печальных событиях не так трудно, если тебя внимательно слушают и, что самое важное, слышат.

Вечера в южном городе оказались тихими и теплыми. Густой и влажный воздух, казалось, можно было резать ножом. В саду чарующе пахло распустившимися маттиолой, шалфеем, сиренью. Казалось, весь сад утопает в мягком сиреневом облаке. Марта сидела на крыльце дома, рассеянно вертела в руках веточку маттиолы, отчего пальцы пахли цветами, и смотрела в низкое, усыпанное крупным жемчугом звезд небо. Даже оно здесь, на чужой земле, казалось другим. Где-то вдалеке шумело море, слышались отдаленные голоса горожан, сонный лай собак.

Дэниэл подошел почти неслышно и опустился рядом на ступеньки. В руках у него была кружка дымящегося травяного отвара.

– Мама просила тебе отнести, – он протянул кружку Марте. – Это чтобы ты хорошо спала ночью.

Приняв теплый напиток с благодарным кивком, девушка про себя невольно усмехнулась: все-таки, видно, он и сам не так крепко спит, раз слышал, что по ночам она вертелась на своей скрипучей койке, вставала, поднимала шторку иллюминатора, выходила на палубу. А уснуть она не могла: то и дело перед глазами вставало зарево пожара, оставшееся за спиной в Эйденхилле, когда она побежала на побережье. Вместо шума моря в ушах звенел шум битвы, последние наставления матери, тихие голоса братьев-близнецов, Сильвестра и Питера. Последние несколько раз уже хотелось просто забыться, чтобы утром встать без головной боли и очередного страха.

Неожиданно на садовой дорожке послышался дробный перестук копыт и голос старого садовника: "Подождите, почтенные, нужно предупредить хозяев!". Дэниэл вскочил, встал впереди Марты, заслоняя ее. Его рука инстинктивно скользнула к бедру, но шпаги не было. Трое всадников замедлились за несколько футов до крыльца, тот, что ехал первым (по красной форме и черной треуголке стало понятно, что это были солдаты гвардии) осадил коня.

– С кем имею честь говорить?

– Дэниэл Смит, – юноша коротко поклонился. – Что вам угодно?

Глава 11. Графский суд

– Вам необходимо завтра явиться в ратушу, – гвардеец извлек из дорожной сумки свиток серой бумаги с красной сургучной печатью. – Так как вы были членом команды капитана Яниса Миллса на баркентине "Исида", вы привлекаетесь к суду как свидетель.

– Какой суд, о чем вы? – непонимающе нахмурился Дэниэл, однако бумагу взял, развернул, пробежал глазами по строчкам. – Суд над капитаном завтра? Что происходит?

– Это не мое дело, мейр Дэниэл, мне лишь поручили передать вам приказ графа. И скажите, вы не знаете, где мы можем найти миру Марту Браун? Мы обыскали весь город, но никто о ней даже не слышал.

– Это я, – Марта, напуганная словами о суде, отставила кружку и поднялась.

– Вам был адресован тот же приказ.

Она ничего не смогла ответить, лишь кивнула и аккуратно вывела свои инициалы, где было указано. Дэниэл несколько раз внимательно перечитал приказ, но в итоге тоже подписал под пристальными взглядами гвардейцев. А когда те умчались, подняв за собой тучу песка, он предупреждающе взял Марту за локоть и подтолкнул к дому.

– Ничего не спрашивай и не говори. Я и сам не понимаю, – тихо произнес он.

– Капитан говорил, что его могут судить в столице, – вдруг вспомнила Марта тот самый разговор на борту графского корабля. – О светлейшие, что теперь будет?

– Завтра узнаем, – вздохнул юнга.

* * *

Марте не раз доводилось бывать в ратуше у себя на родине, но здесь, на юге, все казалось совершенно другим. Даже высокое каменное строение со стрельчатыми окнами, готическими вытянутыми башенками и длинной анфиладой комнат и залов внутри выглядело совсем иначе. Широкие мраморные лестницы, огромные – от пола до потолка, в несколько футов высотой – зеркала в посеребренных рамах, косые солнечные лучи, лежащие на шахматном полу золотистыми полосами, высокие, массивные колонны темного винного цвета – все это казалось непривычно великолепным, дорогой блеск казался давящим, а солнце, нарушающее строгую торжественность здания, – обжигающе горячим.

При входе стражники со скрещенными алебардами спросили графскую бумагу с приказом, но Дэниэл назвал свое имя и имя своей спутницы, добавив, что уже подписанный приказ им привезли вчера и на руки не отдали. Их пропустили без лишних вопросов: очевидно, уже были осведомлены обо всех свидетелях и прочих участниках судебного процесса.

Марта поглубже запахнулась в камзол – несмотря на то, что в первую луну лета было жарко, она почему-то вздрогнула от пронизывающей прохлады, – и взяла под руку Дэниэла. Перед тем, как войти в церемониальную залу, он слегка сжал ее влажную от напряжения ладонь.

– Ничего не бойся и без надобности не высовывайся особенно, – прошептал он, наклонившись к ней. – Несмотря на то, что нас сюда позвали, наши слова будут значить слишком мало, потому что, скорее всего, все уже и так решили.

Марта не нашлась, что ответить, только молча кивнула, и Дэниэл, открыв тяжелую дверь, пропустил ее вперед. Она невольно замерла на месте: зала была полна людей, отовсюду слышалось мерное жужжание неразборчивых голосов, скрип перьев по бумаге, шорох женских платьев, звон шпор на сапогах у мужчин. В углу, прижимая шелковый платок к глазам, безутешно плакала миловидная светловолосая женщина витков сорока и то и дело бросала взгляды в сторону судейских столов.

– Алиса, ну, будет тебе, – соседка-сверстница гладила ее по плечу, утешая. – Оправдают, даже не сомневайся. Я уверена!

Пройдя вглубь залы, к рядам скамеек, протиснувшись сквозь плотную толпу и, наконец, спокойно осмотревшись, Марта вдруг увидела капитана. Он сидел словно в отдалении от всех, на скамье подсудимых напротив стола судьи, уронив голову на руки и рассеянно глядя в пол. Повязки, которую он всегда носил на левом глазу, отчего-то не было: верно, потерялась в суете. На скамьях с другой стороны от возвышения сидели еще пять человек: кок с "Исиды" (Марта не помнила его имени), доктор Хольм, капитан пиратского судна и двое матросов. Все шестеро были закованы в кандалы, и теперь ждали только главного судью.

– Дэн! – девушка с неподдельным страхом обернулась к юнге, который тоже все это видел и хмуро осматривался по сторонам. – Но почему?..

На более ясный вопрос не хватило слов, и Марта бессильно опустилась на свое место, сцепив руки замком на коленях и стараясь не смотреть в сторону подсудимых. Лица всех шестерых были мрачны и суровы, и несмотря на то, что в зале стоял монотонный шум, звон цепей при каждом движении нельзя было спутать ни с чем. Дэниэл сел рядом, накрыл ее ладонь своей.

– Подожди бояться. Пока не огласили приговор, ничего не кончено. Значит, здесь что-то большее, чем просто потеря корабля и команды, – едва слышно сказал он. – Теперь я тоже не знаю, что можно было бы сказать в его защиту... В их с мейром Уолтером защиту.

С противоположной стороны церемониальной залы открылись обе створки дверей, и стража пропустила вперед судей. Все присутствующие встали, безмолвно приветствуя вершителей закона.

Что было потом, Марта запомнила плохо. От негодования и ненависти ко всем напыщенным горожанам и придворным она все сильнее стискивала подлокотники деревянного стула, пока боль в пальцах не заставила ее опомниться. Сквозь шум в ушах пробился скучный, размеренный голос главного судьи, монотонно зачитывавший все обвинения и законы, которые были нарушены. Подсудимые слушали молча и спокойно, они уже были не в силах ничего изменить и доказать. Только один раз Янису предложили слово:

– Капитан, вам есть, что еще сказать?

Он поднялся. Десятки взглядов прожгли его высокую, статную фигуру насквозь. Во многих из них явственно читалось сочувствие, но люди не готовы были идти против закона и защищать того, кого заведомо признавали виновным.

– Я знаю, что вы не отнесетесь к моим словам серьезно. Если у вас были сведения о моей шхуне, то вы должны знать, что "Исида" была торговым кораблем, не предназначенным для сражений. Разгромить мою маленькую команду было легко, учитывая численный и орудийный перевес. Моя вина лишь в том, что я плохо знал некоторых членов своей команды, – он выразительно взглянул на Марко. – Ни мастерством, ни чудом я не мог бы спасти корабль. И в первую очередь беспокоился о людях, а не о вещах.

– Говорят, вы были ранены. И сдались в плен.

Он молча кивнул.

– Вы понимаете, что это и есть измена? Ни при каких условиях вы не должны были сдаваться.

– Я знаю, – Миллс нахмурился и опустил взгляд. В словах судьи была лишь правда, которой невозможно было следовать в условиях боя. – И все же не хочу тратить слова напрасно. Снять обвинения с доктора Хольма я не в силах, а моя судьба уже предопределена.

Он сел на свое место, давая понять, что больше говорить не собирается. Когда пришла очередь свидетелей высказываться, Дэниэл сказал Марте, чтобы она не выходила, только молчала и слушала. Из-за того, что она пропустила мимо ушей добрую половину судебного процесса и была чужестранкой, не знала всех законов южного государства, она могла только навредить делу, сама того не желая.

– Ты хочешь сказать что-нибудь такое, что им было бы приятно услышать? – шепотом спросил юнга, наклонившись к Марте. Девушка лишь пожала плечами в ответ. Навряд ли ее слова окажутся ценными. – Тогда лучше ничего не говори. Я постараюсь что-нибудь придумать... Что-нибудь убедительное.

И когда один из гвардейцев вызвал его, он долго рассказывал судьям и всем присутствующим о том, что Янис Миллс – очень талантливый капитан и командир, несмотря на относительную молодость, у него была прекрасная слаженная команда, на корабле никогда не случалось поводов для недовольства, раньше против него не выдвигали ни единого обвинения, а граф поручал ему важные торговые и государственные дела, зная, что капитан не подведет. И речь про достоинства судового врача Уолтера Хольма оказалась такой же пылкой, торопливой, словно Дэниэл боялся что-то забыть, пропустить...

– Довольно, – судья поднял руку, заставляя замолчать раскрасневшегося от волнения юношу. – Все это лишь слова, и нет доказательств того, что, например, приказ графа Итана был выполнен.

– Есть!

Все, кто был в зале и сидел за судейским столом, развернулись на звук звонкого голоса и увидели высокую стройную девушку, поднявшуюся с места среди толпы. Непривычно бледная, с встревоженным взглядом больших темных глаз, в мужской одежде и с остриженными волосами до подбородка, она невольно вызывала любопытство одним своим видом.

– Есть доказательства, – повторила Марта, выходя из толпы прямо к судьям, и по дороге вынула из кармана холщовых штанов свернутый в несколько раз истрепанный лист желтоватой бумаги, порванный кое-где и обгоревший по краям. Судья поправил пенсне, поднялся навстречу свидетельнице.

– Что это?

– Страница из путевой книги "Исиды", – девушка протянула ему листок. – Здесь отмечены почти все портовые города, куда корабль заходил, записаны даты всех договоров, фамилии тех, кто их подписывал, и цены векселей, которые были проданы или приобретены в северных землях.

Договорив, Марта обернулась в сторону Яниса. Он не сразу понял, что происходит, и с нескрываемым изумлением посмотрел на нее. "Как ты это сделала?" – читалось в его вопросительном взгляде. "Не знаю, – улыбнулась одними глазами Марта. – Я просто была очень осторожна". Янис едва слышно хмыкнул, но ничего не сказал.

– Что ж, придется позвать графа и графиню, чтобы они убедились в том, что бумага – не подделка, – судья задумчиво поскреб свои напудренные букли. – Позвольте нам пять минут отсутствия, господа.

Едва тяжелые двери за судьями закрылись, в зале поднялся невообразимый шум. Кто-то выкрикивал обвинения и жестокие приговоры, но по большей части собравшиеся люди были на стороне обвиняемых. И поэтому никто не обратил внимания стражи на то, как изящная девичья фигурка, проскользнув среди плотных рядов горожан, подбежала к скамье подсудимых.

– Марта, ты с ума сошла! – капитан схватил ее за руки и заглянул в лицо, совсем как она сама в первый день на борту. Каждое его движение сопровождалось глухим звоном цепей, отчего девушка невольно содрогнулась. – Ты понимаешь, что это не суд, а чистая формальность? Только что нарушился ее стандартный ход! Что ты делаешь?

– Просто хочу помочь, – прошептала она. – Я знаю, что...

– Только боги знают, как все обернется. Если судьи не захотят тратить на нас лишнее время и разбираться, на этой скамье окажешься ты. Если все пройдет благополучно и с меня снимут обвинения, то Остин найдет способ отомстить тебе. А если даже и не найдет... Впрочем, только такой исход будет хорош для всех.

– Капитан, пожалуйста, не отказывайтесь! – голос Марты дрогнул, и она крепче сжала его руки. – Вы спасли мою жизнь, почему я не могу спасти вашу?

– Потому что ты слишком мало знаешь о местных порядках. Но теперь уже будь, что будет, – добавил он, увидев, что двери распахнулись, и в залу в сопровождении гвардейцев и судей вошли Итан и Диана.

Марта увидела, какой счастливый огонек на мгновение зажегся в серых глазах Яниса, когда в зале появилась графиня. Их взгляды ненадолго пересеклись, по тонкому, прелестному лицу графини проскользнула тень, женщина улыбнулась ему в ответ как-то виновато и печально. Оживший было взгляд капитана снова погас.

– Иди обратно, – глухо бросил Янис. Марта вернулась на покинутое место напротив судейского стола.

Последним в залу суда вошел лорд-канцлер графства, высокий человек средних лет, бледный, голубоглазый, с гладкими светлыми волосами, зачесанными назад, в синем камзоле, пепельно-белой рубашке и синей с черными полями шляпе-треуголке. Стоило ему появиться в дверях, как все разговоры мгновенно смолкли, взгляды десятков присутствующих обратились к нему. А он меж тем направился прямиком к застывшей на месте Марте, окинул ее пристальным оценивающим взглядом, от которого девушке вдруг стало холодно, и принял из ее рук страницу.

Зал притих. Марта оглянулась в сторону Дэниэла, а тот смотрел вокруг так, словно вовсе не понимал происходящего. Подсудимые ждали, затаив дыхание. Капитан Янис всем своим видом показывал, что ему все равно, но Марта видела, как крепко он сцепил пальцы замком на коленях, и как, волнуясь, опустил глаза в пол.

– Сомневаюсь, что эта страница и приказ настоящие, – наконец зазвучал низкий и бархатный голос лорда-канцлера. – Как видите, почти все написано одним почерком, хотя подписи должны были ставить разные люди. Во-вторых, здесь нет печати графа...

– Я сожгла эту половину! – парировала Марта. – Когда пираты прорвались к каюте, у меня не оставалось выбора. Это счастливая случайность, что сохранилось остальное...

– Здесь нет печати графа, – отчеканил Сэм Вельстерн холодно и сухо, еще раз смерив девушку испепеляющим взглядом. – Какая жалость. А почему вы сожгли именно ее, мира Марта? Почему не верхнюю часть?

Девушка пожала плечами. Так случайно получилось. То, что вообще остался обрывок страницы – уже большая удача.

– Если печати нет, легко сказать, что она была, а потом пропала, – продолжал Вельстерн с нарочитым спокойствием. – А если ее не было? Как удобно!

– Клянусь, была! Чем хотите клянусь...

– Посмотрите, мейр Итан, – не слушая ее, лорд-канцлер протянул бумагу графу и его жене. – Как вы думаете, это настоящий приказ?

Граф прищурился, отведя руку с бумагой, внимательно просмотрел все строчки. Графиня заглянула ему через плечо.

– Вероятно, нет. А скорее всего, так и есть. Отсутствию печати я не верю. Диана, взгляни. Я подписывал эту страницу при тебе.

Молодая графиня не смогла скрыть волнения, когда ей в руки лег приказ. Со своего места Марта и Дэниэл видели, как ее щеки побледнели, грудь под корсетом часто вздымалась, руки слегка подрагивали. Она беспомощно посмотрела сначала на мужа и канцлера, затем – на капитана. Их взгляды пересеклись несколько дольше, чем на пару секунд. Марта встревоженно следила за этим безмолвным диалогом и явственно видела, что в суровом и нарочито спокойном лице капитана что-то дрогнуло, будто молчаливая просьба. "Пожалуйста, Диана. Я тебя прошу", – не было мольбы в его взгляде, но графиню обожгло невыносимое чувство вины.

Одно ее слово могло погубить его и в то же время спасти. Но спасая его, она рисковала своей, если не жизнью, то честью. Граф будет очень зол, если она не поддержит его... Но своим согласием с ним она подпишет приговор Янису. Она уже собралась сказать "Нет", как вдруг столкнулась с насмешливо-холодным взглядом лорда-канцлера.

– Я не знаю, – прошептала наконец Диана. – Я не помню, как выглядел ваш приказ.

– Вспомни, милая. Заголовок, моя печать, мой почерк и подпись в правом углу листа... Говори же!

– Наверно, нет, – едва слышно сказала женщина. – Вряд ли бы...

– Диана!

В голосе графа зазвенела ледяная сталь.

– Простите... – под пристальным вниманием графа и лорда-канцлера женщина нервно сглотнула и опустила взгляд в пол. – Скорее всего, да, это подделка. Вашей подписи здесь нет.

Граф Стоунширский с наигранным сожалением пожал плечами, а Янис снова уронил голову на руки, и таким безнадежным показалось это движение...

– Что ж, полагаю, в приговор будет дописана еще одна причина для его вынесения, – Сэм Вельстерн коротко кивнул судьям и направился к выходу. Графиня взяла мужа под руку и вместе с ним покинула залу суда. Снова заскрипели перья на бумаге, черными птицами на строку опустились росчерки, перечеркивающие четыре виновных и две невинных жизни.

– За государственное преступление, измену, растрату крупной суммы денег из казенного имущества, доверенного для исполнения приказа, подлог правительственного документа... – зазвучал размеренный, монотонный голос судьи. Дэниэл схватил свою спутницу за руку, сжал в волнении тонкое запястье.

–...Приговариваются к смертной казни.

Марта вырвалась. Неожиданно сильно оттолкнув Дэна, кинулась к присяжным, упала на колени перед самым старшим:

– Стойте, стойте, пожалуйста!

– Мира Марта, вас уже выслушали!

– Вам есть что сказать еще?

– Послушайте свое сердце, послушайте людей, а не графских марионеток! – выкрикнула девушка в отчаянии. – Разве вы не верите капитану Янису? Он сказал правду! Мы там были, мы все видели!

– Уведите ее. Надоело, – тихо приказал судья гвардейцам, стоявшим на страже у дверей. Осторожно, но крепко девушку подхватили под руки и поволокли прочь из залы суда. Дэниэл выбежал следом и не увидел, какая неразбериха поднялась за спиной.

Марту буквально вышвырнули за дверь – колени встретились с каменной плиткой. Девушка обессиленно прижалась спиной к стене и закрыла лицо руками. Юнга метался по коридору, то хватаясь за голову, то бросаясь к Марте и не зная, как ее утешить, что сказать, а она горько плакала от бессилия, безнадежности и бесконечной жалости к тем, кого уже успела полюбить, к кому была так несправедлива судьба.

– Тише, не плачь, прошу тебя, они еще живы, может быть, еще отменят, пересмотрят... – Дэниэл готов был сказать любую нелепость, но Марта не была настолько наивной.

– Зачем ты это говоришь? – прошептала она. – Сам знаешь, что никто ничего не пересмотрит. Почему они мне не поверили? Почему? Я сказала правду!

– К сожалению, твоя правда не понравилась вышестоящим лицам, – нахмурился юнга. – Здесь правит ложь, а правда будет убита, если она не подходит к желаемым рамкам. У них уже все было готово, видно, они сразу знали, что твое ходатайство следует отклонить. Марта, милая, перестань! – воскликнул он, видя, как ее всю трясет от рыданий. – Слезами горю не поможешь! Да, это низко, несправедливо, но мы уже ничего не в силах сделать!

Марта не ответила. Упрямо закусив губу, она вытерла слезы, и Дэн увидел, каким суровым и строгим сразу сделался ее взгляд. И понял: она готова бороться за них, несмотря ни на что. Многим людям, таким же смелым и отчаянным, как она, свойственно так привязываться к тем, кто отнесся к ним хорошо, что они будут готовы умереть за них – только чтобы они были живы и счастливы.

Люди расходились. Первыми покинули залу суда те, кто до этого верил в справедливость и по окончании церемонии растерял последние капли этой веры. Среди людей слышались сдержанные разговоры и перешептывания, явно осуждающие графа и его окружение. Одни возмущались вслух, другие тихо вздыхали, но что-либо изменить уже не было возможности. Одними из последних из залы вышли та самая светловолосая женщина, которую они видели до суда, и ее соседка-подруга. Алиса плакала, не стыдясь посторонних, под глазами ее залегли темные круги, голос от слез дрожал.

– Я не верю, не верю, – повторяла она шепотом, и ребята разобрали слова, когда женщины проходили мимо них. – Он не мог так предать своих, он же доктор, самый благородный и смелый человек! Не верю...

Ее спутница хотела еще что-то сказать, но Дэниэл, догадавшись, что Алиса – супруга Уолтера, сделал шаг к ним.

– Правильно делаете, – тихо произнес он, наклонившись к женщине. – Не верьте в худшее до последнего. И помните, что ваш муж действительно самый благородный и смелый человек.

– Вы его знаете? – недоверчиво взглянула на него Алиса. Вероятно, она тоже пропустила все мимо ушей, совершенно потерянная и разбитая горем.

– Если бы не он, нас бы здесь не было. Я Дэн Смит, юнга с "Исиды", – он коротко поклонился и протянул ей руку. – А это Марта. Она прошла этот путь с нами.

Алиса печально улыбнулась сквозь слезы, сжала и слегка тряхнула его ладонь. Все было кончено, но даже одно доброе слово немного ободрило ее.

– Спасибо вам, Дэниэл. Хотя это уже ничего не меняет...

– Надо бороться! – горячо воскликнул юнга. – Нельзя опускать руки!

– Что я могу сделать? – развела руками женщина. – Обивать пороги графа и лорда-канцлера? Это ничего не даст, только разозлит их. Взятки не берут, мы с Мари пытались, – она грустно взглянула на подругу, – но все бесполезно. И до суда, и после мне даже не дали поговорить с ним. Вся ненависть к вершителям закона только погубит и меня, и его. Я вспомнила вас, вы так хорошо говорили в их с капитаном защиту, но, как видите, это не принесло ни малейших результатов. Граф уже знает, чем все закончится, и я только одного не понимаю, зачем? Зачем этот показной маскарад, когда все уже решено?

Не выдержав, Алиса снова всхлипнула, голос ее подвел, и она вынуждена была прерваться. У Дэниэла мелькнула мысль: эта женщина – словно действительно вторая половина своего мужа. Он твердый, суровый и непоколебимый, как скала, а она – младше его витков на десять, нежная, слабая, очень чувствительная. Таким людям жить непросто, любые трудные обстоятельства могут сильно подкосить их, увести твердую землю из-под ног. Даже Марта сделала какие-то выводы для себя и поэтому угрюмо молчала, сверля взглядом шахматный пол.

– Давайте подождем один день, – наконец произнес Дэниэл. – Может быть, что-то изменится. Если только не в худшую сторону.

– Куда уж хуже, – вздохнула Алиса, опуская заплаканные глаза.

Глава 12. Лучший враг

Приговор, очевидно, должны были привести в исполнение не в тот же день; во всяком случае, осужденным это оглашено не было, и временно всех снова вернули в камеры. Когда тяжелая дверь захлопнулась за спиной и звякнул ключ, поворачивающийся в замке, Янис в отчаянии развернулся и плюнул вслед уходящему стражнику – к счастью, дверь была уже заперта, и тот этого не видел.

– Чтоб вас всех!

– Хватит тебе бушевать, – примирительно сказал Уолтер, опустившись на ворох грязной и потемневшей от влажного воздуха соломы. – Не мы первые, не мы последние. Скажи спасибо, что не сразу. Есть время отдохнуть, помолиться.

– Помолиться? – капитан зло вскинул голову. – Кому помолиться? Богам, которые не слышат голоса правосудия, или правосудию, которое не слышит ничьих голосов?

Он раздосадованно ударил кулаками по двери. Зазвенели цепи, оттягивая вниз своей тяжестью, и он вынужден был устало опуститься на холодный каменный пол. Сырость, безнадежное одиночество и холод каменного мешка холодными лапами проскользнули под одежду, стиснули сердце долгой и тоскливой болью.

– Струсил? – хмыкнул доктор. – С нашим-то образом жизни… Однажды это должно было случиться.

– Марту жалко, – нахмурился Янис, чтобы не сознаваться в своей слабости. – Ты сам видел, как она рвалась помочь и рыдала, когда ничего не вышло.

– Переживет. Забудет нас. Молоденькая она совсем, вся жизнь впереди. Что ж будет, если так по каждому убиваться, кому помочь не в силах?

– Я тоже так когда-то думал, – капитан с треском оторвал от темной подкладки камзола тонкую тканевую полоску, завязал вокруг левого глаза вместо повязки, затянул узел под волосами. – Правда, гораздо проще жить, когда понимаешь, что от тебя в этом мире зависит слишком мало. Просто дежавю какое-то. Тринадцать витков назад случилось почти то же самое, только тогда я был один.

Уолтер прилег, подставив руку под голову. В камере не было совершенно темно, в углу тихонько потрескивал факел в тяжелом медном канделябре. Окон не было, но сквозь маленькую решетку в двери проникал пыльный тусклый свет из коридора. Каменные стены, казалось, давили со всех сторон, с низкого потолка методично и глухо капало, солома, заменявшая постель, была холодной и неприятно влажной, так что одежда за некоторое время промокала насквозь.

– На самом деле я тоже с севера, как и Марта. Родился в маленьком городке на склонах Серого перевала. Ианхейль, может, слышал? – Уолтер молча покачал головой. – Ну да, этакий забытый богами уголок. До войны все было спокойно. Мой отец ходил на торговом судне, я рос на побережье Алого моря с такими же мальчишками-мечтателями. Мама предостерегала, чтобы я никогда не рассказывал об отце слишком много: он южанин, с матерью познакомился на одном светском приеме, а потом они вместе вернулись на ее родину, на север. Уже тогда разногласия между графством и штатами разыгрались достаточно серьезно, и отец потерял бы работу, и мама – свое положение в обществе, а я бы стал изгоем, если бы о нас узнали правду.

Я не знал, что все это не игра, что война всегда бывает по-настоящему. Иногда она оборачивается не перестрелкой и открытыми сражениями, а холодной ненавистью, которая ранит сильнее пуль. В пятнадцать лет я впервые влюбился. Девочка, дочь майора и светской львицы… Я рассказал ей о себе все. Она была тихой, наивной и доброй, как мне казалось, но потом, когда она ударила мне в спину и вышла из этой передряги с гордо поднятой головой, я все понял. Каждый раз она передавала родителям суть наших разговоров, и со временем моего отца разжаловали до мичмана, а мать больше не принимали в известных домах. За каких-то полгода мы катастрофически обеднели, распродали почти все, что приобрели, отец мыкался по разным кораблям и галеонам, даже нанимался на маленькие торговые фрегаты, но все тщетно, майор был влиятельнее, да и, к тому же, он был зол конкретно на меня за то, что якобы я сумел вскружить голову его дочери.

Отец тяжело заболел. Пока не закрыли все порты, он спешно уехал на свою родину, обещая матери и мне, что заберет нас, как только устроится и найдет работу: в графстве он был на хорошем счету и надеялся, что прошлые связи ему помогут. Впрочем, его надежды не были беспочвенными: он благополучно вернулся в торговый флот, однако шло время, а мы с мамой так и жили на севере, мучились, страдали, голодали, ждали от него вестей, но их не было. Это только позже стало известно, что морские сообщения закрыты, и письма больше не ходят… Мама поддержала меня в одном решении: я хотел бежать к отцу, и для этого вошел в доверие… к одному влиятельному человеку. Устроился садовником в его усадьбу, а сам почаще старался крутиться рядом с хозяином. Узнал имена его торговцев и капитанов, выяснил, когда ходят их рейсы, как называются корабли и чем они торгуют, словом, все, чтобы без проблем выдать себя за одного из них.

Я не убивал его, нет… Просто очень сильно запугал, скрыв свою личность. Он отдал мне свои векселя и скрылся из штата, только чтобы больше не встречаться со мной. Я вышел в порт, взял корабль, но умудрился по-глупому попасться на морской таможне. Одно только не учел: возраст, и в шестнадцать лет трудно выглядеть на пятьдесят, даже если на тебе парик и приклеенные усы. В общем, меня судили и почти год держали в тюрьме, а стоило вернуться домой – люди того лорда выследили меня и подожгли дом. Пожар был, конечно, ужасным. Я вывел мать и хотел вернуться за фамильной драгоценностью, но не успел и… словом, на том пожаре я сильно пострадал, в особенности зрение.

Герцог тогда не стал привлекать дело к еще одному суду, просто без утайки сказал, что должен бы казнить меня, как преступника, но не сделает этого, потому что я могу стать неплохим шпионом в грядущей войне между континентами. Сейчас она уже идет, и я понимаю, что тогда от меня вряд ли бы что-то зависело. Но чтобы остаться в живых, я согласился.

Меня оставили в том же подземелье, скажу тебе, это было ужасно, с тех пор я не могу находиться в маленьких комнатах и узких коридорах. Зрение почти вылечили тюремные доктора, но не особенно старались, как видишь, я остался косоглазым, – Янис невесело усмехнулся и замолчал. Было очень непривычно говорить так много и открываться человеку, с которым раньше не просто держал дистанцию, но и чувствовал какую-то необъяснимую неприязнь.

– А что потом?

– А потом я сбежал, – капитан улыбнулся, в его глазах при этом воспоминании сверкнул задорный, лихой огонек, и на мгновение он стал прежним Янисом, веселым, безбашенным, готовым на любой риск. – Как только полностью восстановил силы и смог прилично видеть. Нанялся парусным мастером на один галеон, сходил с ними три рейда, в Деншилле нашел отца и остался. Через некоторое время смогла вырваться и мама. Сейчас они живут в маленьком поместье ближе к горам, а я в девятнадцать витков сменил документы, купил пару комнат неподалеку от порта и, собственно, все...

Уолтер внимательно выслушал, но не задавал вопросов. В целом капитан рассказал все, что счел нужным, и доктор вообще был удивлен, что тот на это решился. Янис никогда не делился охотно историями из прошлого, тем более с ним, а он никогда и не интересовался. Что, конечно же, неправильно: ходят на одном корабле уже почти семь витков, а знают друг о друге не больше, чем хозяева соседних поместий.

– А ты? – наконец спросил Янис. – Может, тоже расскажешь?

– Что мне рассказывать? – задумался доктор. – У меня все тихо, спокойно. Академию закончил, три витка отслужил во флоте, потом женился, но, как видишь, из флота не ушел. Мы с Алисой уже двадцать пять витков вместе. Сын был, но ты знаешь, не стало его восемь витков назад, а больше никого. Я не смог, не решился, да и Алиса не хотела больше иметь детей. Так и живем с ней – если б не это, все было бы хорошо.

Вспоминать старую боль было уже не так тяжело. Слишком много времени прошло, чтобы она еще надрывала сердце, и хотя плохое забывается хуже, чем хорошее, Уолтер предпочитал не жить одними лишь воспоминаниями: прошлое должно оставаться в прошлом.

Капитан еще долгое время молчал, лежал на грязном ворохе соломы, отвернувшись к стене. До суда он казался совсем иным, расспрашивал Уолтера, который был немного знаком с судебными процессами, о том, как это проходит, что нужно говорить, делать, а теперь, когда рука судьи перечеркнула его жизнь, он впал в такую апатию, что не было ни сил, ни желания даже пошевелиться. То и дело вспоминал слова доктора о том, что ему эта жизнь больше не нужна, и сам думал о том же. Зачем жить, если цели больше нет, если больше не за что цепляться? Жизнь порой бьет очень больно, но любое чувство лучше равнодушия. Способность ощущать боль и наслаждаться счастьем говорит о том, что ты еще жив. Янису казалось, что у него не осталось совсем никаких чувств: сердце, некогда живое, горячее, лихое и смелое, теперь молчало.

Факел догорал, его потрескивание стало совсем тихим, и было слышно, как в дальнем углу под соломой копошатся мыши. Тусклые отблески рыжего пламени падали на стены и на угол камеры, выхватывая из темноты мокрые камни и воду на полу. Пахло плесенью и сыростью, отовсюду тянуло противным холодом.

– Янис, – тихо позвал Уолтер. Тот не откликнулся. – Эй! Капитан!

Тишина. Только вода мерно капала с потолка на камни.

– Спишь? Ну ладно, спи...

Одиннадцать дней прошло в полном неведении и ожидании смерти. То ли граф по непонятным причинам не решался отдать последний приказ, то ли судебное решение действительно было пересмотрено, в чем все очень сомневались, но так или иначе, казнь откладывалась, пленники становились все более молчаливыми и безразличными к собственной судьбе. Янису гордость не позволяла ни на что пожаловаться, но доктор замечал, что ему все труднее двигать правой рукой, которая так и не была вылечена до конца после ранения, и слышал, что он все чаще глухо кашляет: то ли от сквозняка, то ли от сильного желания покурить. Он и сам чувствовал, что простудился, но последнее время было не до того: какая разница, болен ты или здоров, если твоя жизнь кончена.

Посещать заключенных, очевидно, запретили: Уолтер не сомневался, что жена Алиса пришла бы, если бы была возможность. Он не знал, что она все это время добивалась хотя бы короткого свидания с ним, хотела увидеть, услышать его голос, убедиться, что с ним все в порядке... Но ее так и не пустили.

Капитан о своей семье больше не рассказывал, но доктор был уверен, что и его родные нашли бы способ хоть ненадолго увидеться, если бы им позволили. Только однажды тягостное ожидание неизвестного было нарушено скрипом ключа в железной двери.

– Кто из вас Янис Миллс? – на пороге появился стражник с алебардой наперевес.

– Я, – капитан тяжело поднялся, придерживая цепи рукой. – Что вам угодно?

– Мира Диана хочет поговорить с вами.

После нескольких дней, проведенных почти без движения, ему было непросто заставить себя идти ровно и твердо, с прямой спиной, не опуская головы. Глаза, привыкшие к темноте, непроизвольно щурились при свете факелов в тяжелых медных канделябрах. Под ногами хлюпала вода, с потолка лениво капало, повсюду царил еще больший холод, чем в камерах. Янис невольно поежился и поплотнее запахнулся в камзол.

Место, куда его привел стражник, трудно было назвать камерой, – скорее, это был небольшой коридор между ними, разделенный решеткой на две части. У одной стены стояла деревянная скамейка, у другой – ничего не было. Прутья решетки кое-где изъела ржавчина, в конце каменной ниши тихо потрескивал факел, на полу было необычно сухо.

– Вы присядьте, – предложил стражник. – Графиня сейчас придет.

Янис со вздохом опустился на холодную скамью и уронил руки на колени. Очень тяжело было держать их постоянно на весу. Запястья были разбиты в кровь тяжелым железом, пальцы почти не двигались от сырого пронизывающего холода. Прошло довольно много времени, прежде чем где-то за стеной послышались шаги, голоса и шелест одежды. Сквозь затхлую сырость повеяло до боли знакомым сладким ароматом. Рыжеватый свет факела выхватил из темноты стройную фигуру миры Дианы.

Янис хотел встать ей навстречу, но сил не было, и он только поднял глаза на нее. Она была прекрасна. Длинное с легким шлейфом розовое платье, не скрывающее ее положения, воздушная пелерина с белоснежной опушкой, белая лента в густых темных волосах, легкий румянец на смуглых щеках подчеркивали ее яркую красоту и отчаянно разнились с этим местом, куда она пришла ненадолго, как вестница из другого мира, что раскинулся за непреодолимой каменной стеной.

Гвардейцы отошли на небольшое расстояние и замерли, как изваяния, с оружием в руках. Графиня приблизилась почти вплотную и положила руки на прутья холодной железной решетки. С минуту она и капитан смотрели в разные стороны и не могли заговорить.

– Не так я представляла себе нашу встречу, – наконец промолвила Диана, не глядя на своего бывшего любовника и друга. – Совсем не так. Я ждала, что ты вернешься в столицу, и все будет по-прежнему. Мы могли бы...

– Мы не могли бы, – холодно перебил ее Янис. – Сейчас нет никакого "мы", мира Диана. "Мы" остались шесть лун назад, ночью в ваших покоях. Вы раз за разом предавали меня сначала ради выгоды своих родителей, потом – якобы ради выгоды графства, сейчас – ради своей безопасности и благополучной жизни. Разве это называется "мы"?

– Я не могла пойти наперекор отцу! Свадьба с графом – это не предательство, это лишь единственное возможное решение! – щеки графини запылали, выдавая волнение. – Я любила тебя, и сейчас люблю!

– Не будем выяснять отношения, не здесь и не сейчас, – поморщился капитан. – Зачем вы пришли? Что вы ждали от разговора со мной? Хотели в очередной раз облить меня грязью? С этим и без вас прекрасно справляются. Посетовать на судьбу, как вам плохо со стариком-мужем и как вы скучаете по нашим отношениям? Увы, я не хочу ни видеть ваших слез, ни слушать ваши жалобы. Может быть, вы хотели попросить прощения за то, что случилось несколькими днями ранее в зале суда? Поверьте, мне будет очень трудно вас простить, если вы не докажете обратное. Вы мне лгали одиннадцать лет.

– Что ж... – бледная и встревоженная, Диана снова взглянула ему в глаза. – И здесь я не смогла поступить иначе. Тогда я попытаюсь заново заслужить твою дружбу. Мне и лорду-канцлеру удалось уговорить графа отменить приговор. Для вас двоих, а пираты получат свое. Но взамен вы должны выполнить одно условие. Я понимаю, что вряд ли вы согласитесь... Но разве тебе не хочется жить?

– Мне уже незачем, – тихо уронил Янис. – Последние несколько лун я жил ради тебя. А теперь не хочу.

Вся непоколебимая уверенность и спокойствие Дианы вдребезги разбились о холодную отстраненность капитана. Диана в жизни не видела такого равнодушия и безразличия к ней в его глазах, разве что тогда, восемь витков назад, когда он узнал о ее замужестве, и то они были перемешаны с гневом, непониманием, тревогой... К горлу подкатил ком, глаза графини наполнились слезами, одна из них уже прочертила на щеке мокрую дорожку. Хуже самого страшного шторма может быть только полный штиль: море даже убить тебя не пытается, настолько ему все равно.

– Живите, капитан, цепляйтесь за жизнь, если не ради меня, то ради вашей сестренки! – она и не заметила, как, переняв его манеру, обратилась к нему на "вы". – Мне сказали, что у вас нашлась сестра, дальняя родственница с севера...

– Вас это не касается, – отрезал Янис. Но вдруг вспомнилось, как на борту графского корабля он сказал, что Марта – его сестра. И он сразу одернул себя: разве нет больше того, ради чего он должен стараться выжить? А как же она? За несколько дней недолгого и неудачного путешествия он успел привязаться к этой милой девушке, привык, что она всюду ходила за ним, привык ненавязчиво оберегать ее. Где же она теперь? Если и бороться за жизнь и свободу, то хотя бы ради Марты и уже отнюдь не молодых родителей.

– Простите, – вздохнула Диана.

– Говорите, что надо сделать, – твердо сказал Янис спустя минуту. – Я согласен.

– Об этом расскажет лорд-канцлер, – графиня замялась и, немного помолчав, несмело спросила: – Тебе... Вам что-нибудь нужно?

Капитан усмехнулся. Впервые она задала вопрос, на который можно было ответить однозначно.

– Буду очень признателен, если вы распорядитесь, чтобы с нас сняли цепи и дали, наконец, побриться.

Его просьба была исполнена. Через пару часов лорд-канцлер графства Сэм Вельстерн ждал их у себя в приемной. Уолтер был, как всегда, невозмутим и спокоен, Янис прятал за спиной перевязанные руки и немного завидовал изумительной выдержке доктора. В подобные нервные минуты раньше он мог покурить, успокоиться, глядя на море, послушав его умиротворяющий шелест. Но сейчас, в четырех стенах, почти на свободе, он чувствовал себя все равно скованным.

Лорд-канцлер попросил покинуть комнату графа и двоих приближенных. Они остались втроем. Сэм поднялся, меряя просторное помещение шагами, распахнул окно, впуская жаркий летний воздух и солнечный свет, перебрал стопку бумаг, лежащую на широком дубовом столе, словно тянул время. Обстановка в его кабинете располагала к долгим беседам: мягкий полумрак, тени на полу от тяжелых темно-синих штор, мягкая мебель, обитая таким же темным бархатом, стулья с высокими спинками вокруг широкого тисового стола, заморские безделушки на подоконнике и комоде.

Наконец первым не выдержал Уолтер.

– Мейр Вельстерн, вы, кажется, хотели что-то нам предложить?

– А вы храбрый, – лорд-канцлер остановился напротив и с пронзительным прищуром оглядел его. – Сотрудничать с врагом, держаться на равных с другим врагом…

– Вы мне не враг, – покачал головой Уолтер. – Кодекс чести целителя, принятый два столетия назад в Земле Рассвета, разве вы забыли о нем? Закончив академию, я принес присягу. У доктора нет врагов, и для него все равны, и граф, и простолюдин, и женщина.

– И поэтому вы решили помогать пиратам?

– Вы знаете, что я этого не делал. И прекрасно понимаете, почему согласился на их условия. Только почему-то не хотите признавать того, что это было единственным выходом, и между изменой капитану и изменой себе я выбрал последнее.

– Достаточно, – лорд-канцлер предупреждающе поднял руку. Он не любил признавать поражений, особенно от людей, что были ниже его по статусу. – Я не хочу ни казнить вас, ни миловать. Графиня просила, чтобы вам сохранили жизнь, а граф настаивал на вашей смерти, но я ему отказал. Знаете, почему?

Уолтер и Янис молча переглянулись. Не знали.

– Баркентина “Исида” стоила государственной казне немалых средств, а товары и бумаги, которые находились на ее борту, и того больше, – продолжал Сэм Вельстерн, снова заложив руки за спину и медленно прохаживаясь вдоль стола. – Если мы отдадим приказ казнить вас, мейр Янис, это будет иметь не самые благоприятные последствия. Догадываетесь, что может отчасти искупить вашу вину? Вы заплатите графу долг. Долг за погибший корабль, за непроданные векселя и товары, за оплату работы матросов, которые погибли в бою. Все это вышло графству в немалую монету, а вы, как командир судна, должны нести за него ответственность.

Капитан побледнел. Дрогнувшей рукой расстегнул пуговицу на воротнике рубашки: ему вдруг показалось, что в комнате слишком душно и трудно дышать. Слабость от незажившего ранения и простуды дала знать о себе.

– Бездна и все ее демоны! Как вы себе это представляете? – глухо воскликнул он. – Если я всю оставшуюся жизнь буду бесплатно работать во флоте, то все равно не смогу покрыть этот долг!

Лорд-канцлер с явным безразличием пожал плечами, подошел к окну, задернул тяжелую штору с таким видом, будто происходящее его совсем не занимало.

– Мне все равно. Мою задачу можно считать выполненной. Если вы попробуете сбежать, гвардейцы графа достанут вас из-под земли и повесят, как последнего вора. Единственное, чем я могу вам помочь, – Вельстерн подошел к столу, еще раз перелистал все бумаги, извлек из-под белоснежного вороха одну, поставил несколько росчерков под текстом и подал Янису, – этот приказ. С ним вас пустят в любой город, даже в тот, куда сейчас закрыт доступ из-за войны. У вас ровно шесть лун, капитан. По истечении этого срока граф снова призовет вас к ответу. Если не справитесь, последствия, полагаю, вам известны. Вы свободны. Вы тоже, доктор, свободны, – добавил он, выразительно взглянув на не менее растерянного Уолтера.

Свободны! Какая насмешка прозвучала в этом слове... Выйдя из кабинета лорда-канцлера, капитан снова готов был разразиться проклятиями, но доктор предупреждающе взял его за плечо и развернул в сторону лестницы, ведущей на первый этаж замка, к выходу на улицу.

– Он издевается, – вздохнул Янис уже спокойнее. – Однозначно издевается. Понимает ведь, что даже если я начну занимать деньги у своих друзей и знакомых и отдам все, что есть у меня самого, этого все равно не хватит.

– Не горячись, – Уолтер отечески похлопал его по плечу. – Время еще есть, не завтра срок. Думаю, сейчас нам обоим стоит разойтись по домам и рассказать все. И, если хочешь, можешь обрадовать Марту.

– Проще было застрелиться, – капитан сердито тряхнул головой, откидывая назад отросшие черные кудри. – Весь этот демонов срок я буду думать, где взять такую сумму.

Они разошлись на развилке за площадью. Уолтер жил неподалеку от виноградных плантаций, раскинувшихся выше по горной дороге, а Янис первым делом собрался зайти к Дэниэлу.

В гостиной особняка Смитов витало вялое и размеренное спокойствие. Хозяйка дома, мира Виктория, сидела с вязанием у распахнутого настежь окна. Дэниэл и Марта играли в шахматы, меланхолично и почти бездумно переставляя черные и белые фигурки на клетчатой доске. Управляющий поместьем, Джон, переписывал за столом в углу таблицу расходов. За большим белым роялем расположилась Лили, неспешно перебирая клавиши и тихонько наигрывая старый менуэт. Только робкий полет музыки, приглушенный шум улицы за окном и покачивающаяся легкая занавеска оживляли сонное и вязкое марево жаркого полудня.

Неожиданно тишину нарушил громкий стук тростью в дверь. Не дожидаясь позволения Виктории войти, на пороге появился раскрасневшийся и запыхавшийся садовник, а за его спиной возникла высокая статная фигура в камзоле песочного цвета.

– Мира Виктория, к вам...

Не успел он договорить, как Марта, вскочив со своего места, рассыпав шахматы и чуть не сбив его самого, кинулась навстречу капитану. Он поймал ее, крепко прижал к себе, приподняв над полом, и осторожно поставил на ноги.

– Только не вздумай опять реветь, – прошептал он, наклонившись к ней. Она молча обняла его за пояс и прижалась щекой к его груди.

– О светлейшие! Капитан, неужто это правда вы? – хозяйка торопливо поднялась, приветствуя нежданного гостя. – Дэниэл нам такие страсти рассказывал! Вам удалось уйти? Но как? Что теперь будет?

– Погодите, мира Виктория, не все сразу, – мягко отстранив Марту, Янис прошел в гостиную и опустился в кресло напротив рояля. – Во-первых, ничего страшного не случилось. Во-вторых, никакого побега не было. А в-третьих, позвольте мне поговорить с моим юнгой наедине. Я вам расскажу все, что вас интересует, когда мы закончим, потому что дело не терпит отлагательств.

Глава 13. Клятвы и просьбы

Виктория согласно покивала, сделала знак Лили и Джону и вместе с ними вышла из гостиной и заперла дверь. Марта тоже хотела было выйти, но Янис протянул руку и удержал ее.

– Вы нужны мне. Оба, – из спокойно-приветливого выражение его лица преобразилось вновь в суровое и замкнутое, к какому все привыкли на корабле. Немного помолчав, он вынул трубку из внутреннего кармана камзола и выбил из нее пепел. – Вы позволите? Курить хочется до смерти.

Получив позволение, он закурил (Марта незаметно сморщила нос и отодвинулась чуть подальше), выпустил в распахнутое окно несколько серых колечек дыма и только спустя пять минут заговорил. Каким бы неприятным ни казался разговор, он про себя не один раз продумывал все, что придется сказать, чтобы это не прозвучало ни слишком страшно, ни слишком беззаботно. Не хотелось пугать младших друзей, но и радовать их бессмысленными надеждами тоже не была смысла. Разочарование горше обыкновенной печали.

В довершение всего он передал суть разговора с лордом-канцлером и развел руками:

– Вот такие дела. Как минимум, мне нужна новая команда, и если бы ты, Дэнни, согласился снова довериться и пойти за мной... Мне нечего пообещать взамен, разве что ходатайство за твой офицерский чин, которое теперь, конечно, вряд ли примут во внимание, но попробовать всегда можно.

– О чем речь, капитан, – юноша улыбнулся, чувствуя, что краснеет, когда речь зашла о его будущем. – Я пойду за вами, куда скажете. Признаться, потеряв надежду на лучшее, я всерьез собирался оставить флот и пойти в академию, потому что если работать не под вашим командованием, то уж лучше ни под чьим.

– Перестань. Ты мне льстишь, – Янис улыбнулся краем губ впервые за несколько дней. – А ты, Марта? Выберешь спокойную жизнь в поместье до конца войны или пойдешь с нами?

Девушка опустила взгляд. Здесь едва ли не впервые ее мнение интересовало кого-то еще, с ним считались и, похоже, готовы были с одинаковым спокойствием принять любой ее выбор. Что будет, если она останется здесь? Как бы хорошо ни относились к ней мира Виктория, отец Дэниэла и обитатели поместья, она здесь все-таки чужая. Пережитый страх на корабле и волнение за капитана, которое еще сильнее заставило почувствовать, насколько все они стали ей дороги… Это не позволяло ей отказаться. Да и снова расставаться с теми, к кому ее сердечко успело привязаться, совсем не хотелось.

– Я буду рядом, – тихо, но твердо произнесла девушка. – Столько, сколько потребуется.

Янис пристально посмотрел на нее, но не было ни холода, ни напряженности в этом его необычном взгляде, – скорее, ощутимые теплота и благодарность.

– Я знаю, что делать с вашим долгом, капитан, – вдруг подал голос юнга. – Помните обрывок карты и записку, которые когда-то были нашей с вами тайной? И наверняка помните, о чем была эта записка? Сокровища, которые капитан Ронтид оставил где-то на затерянной и забытой богами земле, – Дэниэл торопился, волнуясь, и перепрыгивал с одного на другое, отчего Янис и Марта с трудом улавливали суть. – Если мы за этот виток сможем добраться до той земли, найти их и вернуться в Деншилль, я уверен, вам хватит этих денег, чтобы заплатить графу!

На минуту-другую в гостиной повисло звенящее молчание. Марта изумленно смотрела на мужчин, переводя взгляд то на одного, то на другого, Дэниэл вертел в пальцах пуговицу рубашки, скрывая волнение, капитан нервно курил, выпуская огромные кольца дыма, отчего под потолком поплыло небольшое дымное облачко.

– Нет, – ответил вдруг он. – Это твои деньги, и я их не возьму. Во всяком случае, тогда мне нужно будет вернуть долг тебе.

– Вы не поняли, капитан, – юноша вскочил со своего места и, обойдя кресло кругом, облокотился на его бархатную спинку. – Будет правильно, если мы поделим сокровища поровну. Искать будем вместе, а значит, каждый из нас внесет свой вклад в них, так сказать.

Еще одно нервное колечко дыма улетело в распахнутое окно. Янис откашлялся, по привычке взъерошил волосы, хмурясь и рассеянно вертя пуговицу на камзоле.

– Даже если так, – задумчиво проговорил он, – я правильно понимаю, что записку с картой ты потерял во время боя с пиратами? Теперь она либо у них, либо где-то в открытом море. Остин и двое его людей в тюрьме, они приговорены к смерти, прийти к ним сейчас мы не можем. Восстановить текст записки, впрочем, тоже.

– Там было слово sidereum, – сказала Марта, отмахиваясь от маленьких терпко пахнущих табаком колечек. – Если мы сможем узнать, что это, то распутаем весь клубочек.

– А если сможем освободить Мэйна Остина и его матросов, каким-то таинственным образом примириться с ними и уговорить Уолтера отправиться с нами в еще одно морское путешествие, то у нас будет почти полноценная команда, – хмыкнул Янис. – Вот только беда в том, что мы слишком долго враждовали, чтобы просто взять и помириться. Было бы наивно считать, что Остин простил мне позорное поражение, случившееся всего виток назад. Да и я никогда не забуду его грот-мачту и то, что все это происходит по его милости, – он усмехнулся. – Так что примирение исключено.

– Вам придется забыть, – неожиданно жестко сказал Дэниэл. – И ему тоже. Если вы хотите окончательно освободиться, у вас нет выбора. И у него тоже не будет, когда мы предложим ему эти условия. Иногда нужно переступать через себя и прощать врагов, каким бы неприятным это ни казалось. Только вместе мы сможем чего-то добиться. Да и ненависть… порой изживает себя.

До самого вечера они проговорили. За окнами уже темнело, слуги зажгли свечи, и все комнаты особняка окутал мягкий полумрак теплых летних сумерек. Из-за того, что Янис постоянно курил, в гостиной стало невозможно находиться. От крепкого табака кружилась голова, побледневшая Марта не выдержала первой, и все трое перебрались в беседку в саду, не желая оставлять разговор неоконченным.

Оставалось только две трудновыполнимых задачи: добиться хотя бы временного освобождения Мэйна Остина и его людей, договориться с ними и набрать новую команду. О прошедшем двенадцать дней назад суде слышали многие, едва ли не большая часть населения приморской части Деншилля, и сохранить свою прежнюю репутацию капитану будет непросто. Как бы ни стремились поддержать его Марта и Дэниэл, их помощи было все равно недостаточно.

– Ладно, не смею вас больше задерживать, – Янис поднялся и полушутливо откланялся. – Буду рад видеть вас через неделю в порту. Лорд-канцлер любезно предоставит нам корабль, а там уж разберемся, что делать.

Дэниэл почтительно поклонился в ответ, но промолчал. Марта подошла к Янису и снова, как когда-то на борту «Исиды», поцеловала его руку. Осторожно высвободив ладонь, он ласково провел по ее волосам, в кои-то веки аккуратно постриженным и причесанным.

– Можете звать меня на "ты", – добавил он, спускаясь со ступеней беседки. – Все-таки мы друзья, а до разницы в возрасте нет дела, если мы смотрим на эту жизнь одинаково. Ну, увидимся.

Капитан коротко кивнул и быстрым, уверенным шагом направился к выходу со двора усадьбы. Дэниэл провел обеими ладонями по лицу, устало вздохнув, и подал руку Марте.

– Пойдем, я провожу тебя до комнаты.

Лили приготовила для гостьи небольшую, но вполне уютную комнату на втором этаже дома. Белые крашеные стены, кровать с золотистым балдахином, письменный стол, мягкое кресло, придвинутое к нему, пара белых цветов в горшках – все это располагало к отдыху после долгого и волнительного дня.

Сама горничная ждала молодого хозяина поместья в комнате, когда скрипнула дверь, вскочила со своего места и присела в реверансе. Отблески от свеч позолотили ее рыжие кудряшки, словно художник тряхнул над ними кистью с блестящей краской.

– Мира Марта, если вам что-то понадобится, вы можете позвонить в колокольчик, его наконец починили, – Лили тронула черный витой шнурок неподалеку от двери. – Мейр Дэниэл... Я приготовила вам чай.

Только взглянув на юношу, Лили залилась таким румянцем смущения, что проницательная Марта с трудом подавила смешок. Дэниэл улыбнулся и признательно кивнул отчаянно краснеющей девушке.

– Спасибо, Лили. Отнеси его в мою комнату. Я пока не хочу спать.

С неохотой выпустив руку Марты, Дэниэл направился к выходу. Лили, еще раз присев в реверансе перед девушкой, поспешила за ним. Марта с облегчением выдохнула и, не раздеваясь, упала ничком на кровать. Ни одного спокойного дня не выдалось почти за целую луну – с тех пор, как она вырвалась из родового поместья в Эйденхилле, и до сегодняшнего полудня, все время ее сердце было не на месте. Нельзя постоянно жить в вечном страхе и вечном побеге: однажды придется остановиться и встретиться с судьбой лицом к лицу.

Какого труда ей стоило не расплакаться снова при виде капитана, живого и почти здорового! Услышав приговор за закрытыми дверями, она уже и не надеялась увидеть его. И если жив он, то это вполне могло означать, что доктор Хольм тоже освобожден с тем же условием. С детства Марта верила, что нет ничего невозможного. За один вечер ее мнение о будущем несколько раз поменялось. Услышав рассказ капитана, она совсем было отчаялась, потому что долг, сумму которого назвал лорд-канцлер, был поистине непомерно велик. Но потом, когда Дэниэл предложил такое, казалось бы, простое решение, у нее снова появилась надежда. И увидев тот самый уже знакомый ей задорный блеск в глазах капитана, она поняла, что он не отступится.

* * *

Дэниэл спустился к себе и только у двери своей комнаты заметил, что необычно притихшая и послушная Лили все это время шла за ним, как тень. В руках у нее все еще дымилась кружка с чаем, которую она незамедлительно поставила на прикроватную тумбочку, войдя в комнату.

– Мейр Дэниэл, вам что-нибудь еще нужно? – тихо спросила девчонка, прижавшись спиной к дверному косяку и накручивая тугой рыжий локон на палец. Юноша устало опустился на кровать и сбросил сапоги.

– Иди, Лили, на сегодня ты свободна, – рассеянно проговорил он. – Я хочу побыть один.

– Как вам будет угодно, – едва слышно вздохнула горничная и поспешно выбежала, ненароком хлопнув дверью. Дэниэл расслабленно вытянулся на постели, закинув руки за голову и отхлебнув крепкого чаю. Чрезмерная скромность и покорность Лили почему-то именно сегодня так утомили его. Он понимал, что девушка влюблена, не мог этого не замечать и знал, что если будет по-прежнему уделять ей много внимания, то ее чувства никуда не исчезнут, а лишь окрепнут в нежном и наивном сердце. Пусть она и была совсем другой, чем остальные девушки, которых незаметно сватала ему матушка, никогда не докучала своим присутствием и вела себя тише воды, Дэниэл не испытывал к ней ответного чувства, и оттого ему было стыдно: больше всего на свете он боялся разбить кому-нибудь сердце, и, по воле судьбы, этим человеком могла оказаться девчонка, к которой он относился с теплотой.

Ему нравились такие, как Марта. Гордые, дерзкие, отчаянные. Перед лицом опасности умеющие держать себя в руках и поддерживать других. Умеющие незаметно быть рядом и не краснеть после каждого сказанного мужчиной слова. Дэниэл невольно почувствовал, что ревнует юную северянку к Янису. Как бы он хотел, чтобы те отчаянно-крепкие объятия принадлежали ему, чтобы это к нему Марта так радостно рванулась навстречу после недолгой разлуки, чтобы это он мог так ласково гладить ее золотистые волосы и непринужденно улыбаться, щуря один глаз. Однако он не мог ее ни в чем упрекнуть. Если она пока не поняла, что влюбилась в капитана, то это лишь дело времени. Жаль только, что Янис не сможет ответить ей взаимностью: у него своя жизнь и своя несчастная любовь, а еще он старше нее на целую жизнь – нет, они совсем не пара. А вот Дэниэл...

* * *

В покоях графа царило непривычное оживление. Итан Ринальде в сотый раз мерил комнату шагами, скрестив руки на груди и изо всех сил сдерживаясь, чтобы не разразиться проклятиями и не помянуть бездну и темных. Графиня Диана совершенно без сил сидела в кресле, уронив на колени вышивку в пяльцах, и то и дело подносила к губам стакан с водой, а вода оставалась нетронутой. Роберт Сандерс, молодой квартирмейстер галеона "Сокол", ворошил на столе документы в поисках приказа отплытия "Исиды" или хотя бы ее портового пропуска. Только один лорд-канцлер Сэм Вельстерн посреди этой суматохи оставался спокойным и невозмутимым, как айсберг.

Графиня плакала за минувший день столько раз, сколько, ей казалось, не плакала за минувший год. Итан бесчисленно много раз изменял решение насчет капитана Миллса и его новой "команды", если можно было так назвать двоих подростков, троих пиратов и врача с очень смутными намерениями. Лорд-канцлер сидел в кресле у окна, закинув ногу за ногу и покачивая синей бархатной треуголкой на одном колене.

– Так вы просто взяли и отпустили их? – граф в очередной раз запустил пальцы в свои седые кудри и патетически запрокинул голову. – Что вы наделали? В какой бездне мне потом искать этих беглых преступников, воров, убийц...

– Погодите, ваша светлость, – абсолютно серьезно перебил его поток нелестных эпитетов Сэм Вельстерн. – Ваши эмоции ни к чему хорошему не приведут. Да, я отпустил капитана, доктора и троих пиратов почти под честное слово, но это точно лучше, чем их повесить на глазах у всей столицы. Их репутация и так подмочена, но что будет с нашей? Каждая казнь мирных людей на нашей совести. Корсаров мы успеем сотню раз повесить по возвращении, пока что они действительно нужны там. К тому же, снять с человека цепи вовсе не значит избавить его от оков. У Яниса фактически связаны руки обязательствами. Да, он храбрый и отчаянный, каких свет не видел, но я уверен, что он любой ценой попытается выполнить нашу маленькую просьбу. Он не дурак и должен понимать, что от его действий зависит жизнь тех, кто сейчас будет под его началом. А это и паренек-юнга, которого вы призывали в свидетели, и девушка с севера, к которой наш капитан несомненно испытывает некоторые чувства, и все остальные. И я более чем уверен, что Янис не станет рисковать жизнью других ради себя.

Графиня Диана, до этого времени следившая за ними совершенно безучастно, вдруг нахмурилась, нервно закусила губу и опустила голову, проведя ладонью по завитым локонам. Девушка с севера... Неужели у Яниса кто-то появился? Впрочем, неудивительно. Не хранить же ему обет безбрачия из-за нее. Он молод, смел, хорош собой, понятно, что не одна девушка многое бы отдала за его благосклонность и любовь. Но Диане слабо верилось, что за время отсутствия в столице капитан нашел кого-то, кто мог бы заменить ее. Она задумчиво опустила ладонь на живот – в ответ внутри шевельнулось. Ребенок уже будто узнавал мать... Узнает ли он однажды отца? Настоящего?

И почти сразу же вспомнилась совсем молоденькая девчонка в мужской одежде, с золотисто-русыми волосами, большими карими глазами, несколько угрюмым загорелым лицом без тени улыбки. На суде юная мира пыталась отстоять честь капитана, правда, безуспешно, потому что слово Дианы стоило слишком дорого, а сама Диана своим отказом подписала Янису приговор. Неужели капитан полюбил эту гордую и дерзкую северянку? Невероятно! Она ведь намного младше него! И уж точно не так красива, не так состоятельна и не так хорошо знакома с капитаном, как Диана. Графиня ощутила резкий укол ревности.

– Он уже это сделал! Я бы на его месте пошел на что угодно, чтобы не сдаваться в плен!

– Ваша светлость, – лорд-канцлер почти без труда удерживал графа от бури, разыгравшейся внутри и готовой вырваться наружу. – Давайте будем честны: на его месте вообще мало кто выжил бы. Мейр Янис на суде сказал правду, и у меня есть основания ему верить. Баркентина "Исида" в любом случае проиграла бы пиратской шхуне в абордажном бою. Людей было как минимум втрое меньше, силы были слишком неравны. Чтобы не ставить под удар своих людей, что вполне логично с его стороны, Янис пожертвовал собой и своей честью. Он бы несомненно погиб, если бы не счастливый случай: встреча с береговой охраной.

Диана вдруг поднялась и отошла к распахнутому окну. В саду сладко пахло сиренью и цветущей черешней. От споров мужа и его первого помощника у нее вконец разболелась голова. Не впервые она жалела о мужском и женском равноправии: сколько прав, столько и ответственности, если не больше. К тому же на душе остался неприятный горький осадок после утреннего разговора с капитаном. Диана понимала, что за столь долгое минувшее время у него не осталось к ней совсем никаких чувств, а если и остались, то он аккуратно избавится от них в ближайшее время.

Капитан полюбил эту маленькую выскочку с севера? Разумеется, это его жизнь и его дело, и она больше не имеет права привязывать его к себе. Но ребенок… Графиня точно знала, что это не сын графа, не истинный наследник престола. Своим вынужденным предательством она оттолкнула Яниса еще сильнее и теперь вряд ли когда-нибудь сможет вернуть его расположение. Однако она видела, как капитан взглянул на нее, когда она вошла в зал суда. Глаза – зеркало души, и они никогда не обманывают... Но эта северянка, кажется, тоже любит, и любит не шутя. За человека, который для тебя ничего не значит, вряд ли будешь рисковать своей свободой или даже жизнью. А девушка была готова и на это.

И сейчас, стоя у распахнутого окна в замке и вдыхая успокаивающий аромат сирени и цветущей черешни, Диана задавалась лишь одним вопросом: любила ли она капитана? Слишком неоднозначным казался ответ. Что-то дрогнуло и больно кольнуло в сердце, когда их взгляды встретились на единственном позволенном свидании. Но не было больше во взгляде Яниса той счастливой, задорной, лукавой искорки, которая вспыхивала всегда при разговоре с Дианой раньше.

Они становились чужими. И Диана сама поспособствовала этому, подтверждением обвинения отказавшись от него. И ее мучало и терзало это осознание: она могла стать виновницей его смерти, этот поступок прочертил между ними пропасть длиной в бесконечность. Но в то же время они давно знали, что им не суждено быть вместе. Разве это могло что-нибудь изменить?..

Глава 14. В путь!

– Поднять якорь! Поставить марселя и брамселя! Держать курс фордевинд!

Грохот тяжелой якорной цепи, скрип канатов и шорох поднимающихся по ветру парусов, далекие крики чаек и шум волн за бортом – такие родные и знакомые звуки словно возвращали в спокойное и счастливое прошлое. Янис стоял у борта, опираясь на него обеими руками, и смотрел на светлую полосу удаляющегося берега. По краю побережья на много миль к западу тянулся белый песчаный пляж. Невысокие каменные дома уже выглядели крохотными точками на горизонте.

Теперь казалось, что все его прежние плавания по торговым портам остались в прошлой жизни. И вроде бы все было по-прежнему, он снова вышел в море, снова отдавал привычные приказания, видел, как на палубе суетятся матросы, натягивая шкоты, устанавливая паруса и направляя шхуну по ветру, но все же ощутимы были изменения.

Да и капитан уже не мог быть прежним. За две прошедших недели он перестал узнавать себя самого. Скрепя сердце освободил всех пиратов (своего бывшего кока он навсегда вычеркнул из жизни и из своих планов, поэтому на его освобождение не стал тратить ни силы, ни время), уговорил пойти к нему на галеон "Стремительный" Уолтера, написал ходатайство за Дэниэла, чтобы адмирал флота Земли Рассвета произвел его в офицеры. Это пока не было исполнено, но по окончании положенного срока службы юнги адмирал обещал рассмотреть заявление.

– Ну что, Янис Джон Миллс, – послышался сзади до боли знакомый и вызывающий страшное раздражение голос. – Кажется, пришло время снова договариваться. Если за время нашего с тобой заключения не произошло ощутимых изменений во флотском уставе, то на судне может быть по-прежнему только один капитан. А я здесь все-таки не один, да и это корыто со штурвалом записано на тебя. Поэтому вынужден начать этот неприятный разговор.

Янис повернулся с равнодушным спокойствием. Остин вертел в руках клинок, поигрывая белой костяной рукоятью, и смотрел на своего собеседника с насмешливым вызовом. Две недели тюрьмы немного изменили его. Не только внешне (он заметно похудел и побледнел, и лишь яркие синие глаза остались прежними), но и внутренне. Он готов был договориться, а не выхватить саблю при первом удобном случае, и Яниса это несказанно порадовало.

– Кто из нас двоих будет капитаном? Я старше тебя на четыре витка, но ты хитрее и догадливее. Корабль был отдан под расписку тебе, но у меня однозначно больше опыта. Мы могли бы решить это первобытным способом, но, как ни странно, я благодарен за то, что ты вытащил мою башку из петли, хотя твоя была почти там же, и я не хочу проливать кровь. Надеюсь, что ты тоже.

– Ты прав, – подтвердил Янис, облокотившись на борт и задумчиво облизнул сухие губы. Во рту снова явственно почувствовался легкий привкус соли. – Правда, я думал, что ты предпочитаешь видеть мою голову отдельно от тела.

– Да, с модным нынче у графа украшением вроде петли на шее, – хмыкнул Остин. – Только без тебя я бы не вышел на свободу. Поэтому увы, я проткну тебя ножом как-нибудь в другой раз.

– Договорились, – Янис усмехнулся, отвернувшись. – Тогда у меня на первое время предложение.

Остин заинтересовался.

– Наверняка у нас впереди немало трудностей, – продолжал Янис, глядя вдаль. – И если кто-то из нас примет все обязанности капитана полностью, то это будет очень тяжело, особенно в наших теперешних условиях. Мы оба знаем, что такое ответственность за жизнь других, за сохранность судна, за все и за всех, находящихся на его борту. Поэтому предлагаю разделить обязанности. Не могу не признать, что ты очень хорош в бою. И в сражениях у тебя наверняка больше знаний, чем у меня, командира простого торгового судна. В условиях боя я буду передавать командование тебе. Но в мирное время люди будут подчиняться мне. Кроме того, я прекрасно понимаю, что твои корсары не признают меня своим командиром, как бы благодарны ни были. Будь уверен, нам предстоит немало тяжелых минут, где одного моего слова и одних моих умений будет недостаточно. Если тебя устраивает такой расклад, считаю наш вопрос решенным.

Остин наклонил голову, криво усмехнулся. Его яркие синие глаза хитро сощурились.

– А мне нравится твой подход, Янис Миллс. Разумно.

Тот ничего не ответил, молча кивнул, развернулся и ушел в каюту. На неопределенное время приходилось делить ее и половину своих обязанностей с первым врагом. Но выбора не было ни у кого из них.

Галеон "Стремительный" расправил все паруса и двинулся курсом к северо-востоку через пролив Уоррена. Получивший повышение до звания мичмана Дэниэл по-детски радовался свободе и выходу в море. Немного жалел, что пришлось снова так надолго расстаться с семьей, но в глубине души понимал, что, во-первых, избрав морскую службу, он отказывается от долгого времяпровождения с родными, а во-вторых, здесь и сейчас он намного нужнее. Да и обещание капитану сейчас казалось важнее всего на свете: дал слово – будь добр.

С новым званием пришло больше прав, но и число обязанностей меньше не стало, а наоборот, увеличилось. Он теперь выступал связующим звеном между капитаном (или капитанами?) и командой. Его пост во время вахты находился между грот-мачтой и бизанью. Самые большие паруса в поднятом состоянии закрывали обзор другим матросам, и в обязанности Дэниэла входило в том числе и командование небольшим количеством людей, действия которых во время поднятия парусов были затруднены из-за слишком маленького обзора. Новоиспеченный мичман был ужасно горд своей новой должностью, но не задавался: привык смотреть на корабельных работников снизу вверх или как на равных. Янис полушутливо обещал, что со временем это пройдет, и бывший юнга научится командовать.

А сейчас должность юнги занимал другой паренек, Арчибальд, или просто Арчи, сын портнихи и корабельного плотника. Ему минуло только двенадцать витков, он был младше всех на корабле, даже к Марте обращался с должным почтением и исполнял обязанности прислуги: помогал коку, при возможности – марсовым, драил палубу, чистил орудийные расчеты и выполнял мелкие поручения. Марта учила его грамоте; схватывал он быстро, на лету, расспросами членам команды не докучал, работал спокойно и всегда весело, и ни у кого не возникало к нему нареканий.

Янис мог быть спокоен за свою новую команду. По прошествии нескольких дней он уже не задавался вопросом, правильно ли поступил, разделив обязанности с Остином: на борту "Стремительного" находилось сто пятнадцать человек, исключая отряд из пятидесяти гвардейцев, который после долгих уговоров и споров соизволил выделить лорд-канцлер. В целом команда военного галеона состояла из ста шестидесяти пяти человек, и руководить в одиночку было бы действительно непросто. Янис не хотел повторения недавних событий, и хотя Мэйн Остин, знаменитый корсар и гроза Алого моря, сейчас был на его стороне, в море можно было ждать чего угодно, да и корабли пиратов не ограничивались одним уже затопленным "Тихим".

Дело клонилось ближе к полуночи. Корабль почти полностью погрузился в сон, только ночные вахтенные и дежурные солдаты не спали. Янису тоже не спалось; он лежал на диване, привинченном к полу каюты, закинув руки за голову, и смотрел в распахнутое окно. Перед глазами на карнизе покачивалась керосиновая лампа в тонкой черной оправе. Золотистый огонек подпрыгивал при легкой качке. Иссиня-черное небо было вышито звездным бисером. Прохладный ночной бриз приносил в каюту запах моря.

– Миллс! – в каюту завалился Остин. Без стука, разумеется: он ее по праву считал наполовину своей. – Спишь?

– А? – Янис сел, попытался в темноте попасть руками в рукава рубашки. – Тебе чего?

– Да так, – корсар подошел к столу, сунул руку во внутренний карман жилета и бросил на стол что-то скомканное. – На. Твое.

Янис, наконец справившись с рубашкой, поднялся. На столе перед ним лежала измятая, кое-где порванная, основательно пострадавшая от воды карта сокровищ. На обратной стороне черными чернилами были выведены последние слова капитана Ронтида. Янис почувствовал, что брови поползли вверх. Так записка все это время оставалась у капитана пиратов? И зная, что без этой карты они плывут в неизвестность, он до сегодняшней ночи не сказал ни слова? А почему сказал сейчас? Неужто проснулось что-то, отдаленно напоминающее совесть?

– Ты где раньше был? – капитан поднял насмешливый взгляд. – Вместе с этой запиской, где, Темный тебя побери?

– Там же, где и ты, – буркнул Остин. – Не хотел бы оказаться там еще раз, уверен, что ты тоже, поэтому советую ценностями не разбрасываться.

Янис шумно вздохнул, растрепал волосы, придвинул стул к столу. Остин встал напротив, и они оба склонились над картой. Она представляла из себя вполне понятную вещь: три маленьких континента были отмечены, обозначены проливы, фьорды и озера, горные перевалы, крупные города. Контуры слегка размыло водой, но в целом все возможно было прочитать.

– Слушай, Мэйн, – Янис задумчиво провел ладонью по гладко выбритому подбородку. – Конечно, я очень рад, что ты перешел на мою сторону. Но тебе самому не кажется это странным?

– Что ты имеешь в виду? – прищурился корсар.

– Пару недель назад ты едва не убил меня. И согласись, что ты бы это сделал, если бы не встреча с береговой охраной. Твои люди перебили мою команду, присвоили все, что смогли унести с баркентины, и, я так понимаю, хотели еще и забрать себе все сокровища. А сейчас ты со своими матросами принимаешь мои условия, соглашаешься делить со мной обязанности капитана, возвращаешь карту, хотя мог бы этого и не делать...

– Знаешь что, Миллс, – Остин крепко ухватил его за воротник и чуть приподнял со стула. – Я не такой олух, как ты полагаешь. Мы все хотим жить и работать на себя, а пока что выходит так, что мы пашем, как рабы, на канцлера и этого маразматика графа. Тебя это устраивает? Меня – нет! Я не объединился с тобой, просто у нас временно общие интересы. И если представится случай, я закончу начатое!

– Если ты подговоришь своих людей к бунту, мы потеряем все, за что так долго боролись. Мне не жаль свою жизнь, просто я хочу предупредить тебя: договор…

– К дьяволу договор, – Остин притянул Яниса за рубашку к себе так, что тот на мгновение задохнулся и нервно сглотнул. – К дьяволу деньги. Я хочу свободы. Сомневаюсь, что мы найдем что-то действительно стоящее. Четверть из нас пойдет на корм рыбам после первого же боя, еще четверть – сдохнет от цинги и лихорадки. Третья четверть передерется за добычу, а последняя вернется и расскажет, как было хорошо. Главное – не виселица, Миллс. Я готов умереть с ножом в глотке, с ядом на губах или пойти ко дну, но, бездна и все ее демоны, только не позорная казнь!

Янис устало потер переносицу, когда его отпустили. Впрочем, это было неудивительно. Остин говорил все правильно, и хотя самому капитану-торговцу было не понять этого стремления к геройской смерти, честь – вот что было единственное, в чем он разделял взгляды корсара. Предавший однажды предаст и дважды, но с другой стороны, если ко всем людям относиться заведомо с недоверием, то можно остаться в полном одиночестве. В конце концов, его согласие было подозрительно добровольным, между помощью Янису и смертью он выбрал первое, хотя искренне помогать явно не собирался. Капитан не раз впоследствии корил себя за сделанный выбор, но... пусть уж лучше так, чем в одиночку. Наладить отношения с пиратами он и не надеялся, и не собирался. Просто ради жизни и свободы люди готовы пойти на очень многое.

Экипажу галеона тоже не нравилось сложившееся положение, и люди в открытую высказывали свое недовольство, не бунтовали только потому, что Янис пошел на невероятные уступки, сильно повысил жалование, заплатив лорду-канцлеру из собственных сбережений, прощал матросам небольшие промахи, только за дисциплиной следил по-прежнему строго. Корсары чувствовали свободу, и это солдат и корабельных работников также не устраивало. Основной задачей гвардейцев была слежка за пиратами, а тут приходилось мириться с их полноправным присутствием на борту.

Друзья самого капитана хоть и не высказывали недовольства в открытую, но все равно приятного в их положении было немного, и он это понимал. Уолтер сразу в резкой форме дал понять, что со вторым капитаном не смирится и в условиях боя тоже будет выполнять только приказы Яниса. Больших трудов стоило капитану убедить его, чтобы он согласился, однако они едва не поссорились.

Дэниэл корсаров по возможности просто не замечал, а если кто-то из них находился среди вахтенных, которыми ему приходилось командовать, он избегал прямых стычек. Марта старалась как можно меньше выходить на палубу и проводила время либо с Арчи, обучая его чтению и письму, либо в своей каюте, за книгами, найденными в библиотеке Смитов: пыталась вспоминать мертвый язык северного племени асвельдов. На борту "Стремительного" ей было нечего бояться, но она помнила все, что произошло тогда, во время битвы и после нее, и ограждала себя от возможных неприятностей.

Только вечерами она позволяла себе покидать маленькую каюту в носовом отделе трюма и выбиралась на верхнюю палубу: запомнила, что графские гвардейцы и матросы стоят на вахте после обеденных склянок, а утром дежурят корсары – если их бесконечные песни, попойки и игры в кости можно назвать дежурством. С гвардейцами и простыми матросами девушка чувствовала себя в безопасности, но все равно прятала под полами длинного жилета-безрукавки нож с деревянной рукояткой.

С квартедека вразвалку спустился капитан Остин с масляным фонарем в руках. Девушка юркнула за мачту, но тусклый ореол желтого света успел выхватить из темноты неясное движение, и корсар схватился за рукоять сабли:

– Кто здесь? Выходи!

В хрустальной вечерней тишине слышался плеск спокойных волн, приглушенные разговоры вахтенных у руля и ее частое испуганное дыхание. Марта вдохнула и забыла выдохнуть, прижалась спиной к мачте, тихо опустилась на большую бухту каната и затаилась. Отсюда, под прикрытием крепких канатов и паруса, она видела сапоги Остина, а он не видел ее, но игра в прятки продолжалась недолго: конечно, откуда на борту в открытом море взяться чужакам, но теперь безопасность была превыше всего. Остин в три шага оказался рядом с грот-мачтой, раздвинул канаты и, осветив ее укрытие, криво усмехнулся. Присел напротив, нарочно светя фонарем ей в лицо, протянул руку – Марта отпрянула, отползла назад и уперлась спиной в борт.

– От кого прячешься, крошка? – сверкнули в золотистом полумраке синие глаза корсара. – Я нарушил твое прекрасное одиночество?

– Уйдите, прошу, – с дрожью в голосе попросила Марта, прикрывая глаза рукой от назойливого света. Остин грубовато взял ее за подбородок, запрокинул голову, и от страха она зажмурилась, совсем как тогда, на борту пиратского “Тихого”. – Не надо… – пискнула едва слышно и затихла, испугавшись, что просьбы его только раззадорят.

– Страх порождает неприязнь, неприязнь порождает ненависть, ненависть толкает на чудовищные поступки, – прошептал Остин, приблизившись к ее лицу так, что она почувствовала легкий запах рома и сухой лаванды. – На твоем месте я бы подумал об этом. На досуге, – он подмигнул и отпустил ее, слегка оттолкнув. – Спокойной ночи.

Глава 15. Важный урок

Каюта была залита теплым светом. Солнечные зайчики прыгали по окнам, по гладкой поверхности стола, горячими квадратами ложились на пол. Было нестерпимо жарко, вся работа валилась из рук, сосредоточиться не представлялось никакой возможности: то и дело хотелось сделать глоток воды, прогуляться на палубу, хотя там было не лучше, пожалуй, даже хуже. Ветер успокоился, не до полного штиля, но галеон шел достаточно медленно – всего три узла.

Работы у матросов в такие дни было немного, у капитана – и того меньше. В своей каюте, несколько более прохладной, капитан Миллс заново переписывал утерянную путевую книгу, отмечал города, чертил маршрут. Работали они с Мэйном Остином по очереди: утром до обеденных склянок – Янис, вечером до полуночи – он. И по тому, как выглядела путевая книга, можно было легко отследить смену дня и ночи: Янис писал крупно и размашисто, давил на перо так, что оно едва не царапало бумагу, а почерк Остина был угловатым, и строчки уходили слегка наискосок.

Дописав очередную страницу, капитан опустил перо в чернильницу, вкрученную прямо в стол, расстегнул половину пуговиц на рубашке, откинулся на спинку стула и некоторое время сидел, глядя в пространство и обмахиваясь листком бумаги. Дело не просто медленно близилось, а улиткой ползло к полудню, и повсюду царила страшная жара: только миновав пролив Уоррена и фьорд Кейн, можно было мечтать о северной прохладе.

За этим занятием и застала капитана Марта, робко постучавшаяся в каюту. Он выглядел совсем по-домашнему, без камзола, без сапог, в наполовину расстегнутой рубашке и с совершенно мокрыми волосами: не обливаясь периодически холодной водой из трюма, терпеть жару было невозможно. Девушка слегка смутилась, хотела выйти, но он остановил ее вопросом о том, что, собственно, ей понадобилось.

– Ничего такого, – опустила голову Марта. – Просто я хотела попросить вас...тебя... об одном одолжении, если можно так выразиться, – она долго подбирала слова, мялась на пороге, словно боялась сказать и вдруг как в воду прыгнула: – Научишь меня сражаться?

Янис удивленно приподнял брови, во взгляде не прикрытого повязкой глаза девушка увидела изумление. Уж чего-чего он мог ожидать, но не такой просьбы.

– Сражаться?

– Владеть оружием…

– Фехтовать?

– Ага...

– А тебе зачем?

– Ну... – Марта снова опустила глаза со смущенной улыбкой. – Ты же взял меня в этот поход, рассчитывал, что я буду полезной. А я ничего не умею. Даже палубу драить теперь не могу, для этого есть Арчи. И постоянно сидеть за книжками тоже не хочу. Помощь коку не всегда требуется...

Янис внимательно выслушал и сразу понял, что это не просто прихоть избалованной девчонки, что ей не просто так вдруг понадобилось умение пользоваться холодным оружием. Все-таки боялась. Как бы мирно по отношению к ней ни были настроены простые матросы и поступившие на службы корсары, она не могла не бояться. И поэтому ее желание уметь защититься показалось капитану вполне естественным.

Он поднялся, подошел к ящику с оружием, вытащил две сабли, по очереди взвесил в руке, но, недолго подумав, отложил и протянул девушке обыкновенную палку, которая раньше служила засовом. Марта удивленно захлопала глазами:

– Это что, оружие?

– Имитация.

– А как же настоящее?

– Это опасно. Сначала научись правильным движениям. Чтобы выйти в море, необходимо уметь плавать, – Янис тем временем обмотал загнутый наконечник своей сабли в несколько мягких тряпиц и рассек воздух крест-накрест. Вышло весьма неуклюже, зато почти безопасно.

– Слушай внимательно, – он отошел на пару шагов, повертел в руке саблю, привыкая к оружию, и встал в позу: легкий выпад, одна рука впереди, другая полусогнута. – Любое сражение начинается с занятия боевых позиций. Разумеется, во внезапном бою или абордаже у тебя не будет на это времени, но поединок – дело благородное. Даже если соперник выше и крупнее тебя, бояться не надо, – Янис махнул саблей от груди вперед, Марта инстинктивно пригнулась, и клинок прошел прямо над ее макушкой, только едва ощутимо скользнув по волосам. – Вот видишь, я промахнулся, а тебя спас небольшой рост. А если вот так… – он ударил саблей наотмашь и задержал клинок в каком-то дюйме от груди девушки. – Как будешь защищаться?

Марта выставила палку наперерез клинку, крепко схватив ее обеими руками. Конечно, при должной силе сабля могла бы разрубить дерево, но бой не был настоящим. Янис поймал себя на том, что все, что происходит между ним и Мартой – как будто одна большая игра, где она слишком любопытна, а он слишком осторожен. Однажды здесь тоже останутся победитель и побежденный…

– Правильно. Только саблю держат одной рукой. Теперь твоя атака.

Целый час с небольшим он потратил на то, чтобы научить Марту правильно уклоняться от ударов. Из-за резких движений и неожиданных его маневров она либо не успевала защититься и получала легкий укол наконечником, либо просто не удерживала равновесие и летела на пол.

Он показал ей несколько самых простых стоек, с которых удобнее всего начинать бой, научил правильно держать оружие, чтобы руки не дрожали и удар случайно не пришелся мимо цели, сам заставлял ее кружиться, наклоняться, нырять вперед и прикрываться условным клинком, как щитом, падать, закрываясь, чтобы не расшибиться, резкими ответными ударами защищать от взмахов чужого лезвия грудь и плечи.

– Ранение в руку в поединке одно из самых неудобных: теряя возможность держать оружие, ты теряешь способность обороняться и нападать, – продолжал Янис и вдруг поморщился, отвернувшись, потер правую кисть и отложил на стол свою саблю. – Замечательный из меня наставник. Учу тебя тому, без чего проиграл поединок сам. Давай последний раз на сегодня. Посмотрим, что ты запомнила и усвоила.

Перетерпев боль в руке, он напоследок взял оружие и встал в позу. Марта, отступив на несколько шагов, внимательно посмотрела на него.

– Начали!

Шаг вперед, шаг назад, выпад, еще один, еще. Пируэт, обманный финт, пара шагов в сторону. Отступить на несколько дюймов, чтобы затем снова атаковать. Янис не поддавался, просто действовал не в полную силу, к тому же боль в руке постоянно напоминала о себе. Почти позволил два или три раза достать себя тупым концом деревянной палки. Но не позволил.

С легкостью увернуться, шаг вперед, шаг в сторону, выпад. Удар. Слишком сильный замах выводит ее из равновесия, она поскальзывается на вощеных досках, сильно наклоняется и балансирует на одной ноге, сабля снова пролетает прямо над головой. Выпрямляется… Снова бросается в атаку, но тщетно: лезвие, обмотанное тряпицами для безопасности, только бьется о палку с глухим стуком и не ослабляет оборону. И вдруг чужая сабля наискосок прикасается к груди, Марта обнаруживает, что полулежит на руке у капитана, а он тихонько посмеивается, глядя ей прямо в глаза.

– Ну что ж. Для начала весьма достойно. Но ты отвлеклась, чтобы перехватить рукоять поудобнее, поэтому считай, что позволила врагу себя ранить.

Ничего себе, для начала! Прошло едва ли не четыре часа, пока он учил ее и терпеливо объяснял все ошибки. Марта не чувствовала ни ног, ни рук, локти и колени наверняка покрылись синяками от ударов о деревянный пол. Однако Янис почему-то не спешил отпускать ее.

– Устала?

– Очень, – призналась девушка. Тогда Янис с легкостью подхватил ее на руки, донес до тахты с шелковыми подушками и осторожно опустил.

– Можешь прилечь. А мне надо доделать еще несколько страниц.

Марта с облегчением упала на мягкие подушки, разбросанные по изголовью. Приятная свинцовая усталость разлилась по всему телу, не было сил даже пошевелиться, чтобы сбросить сапоги, и Марта сняла их просто ногами. Взмокшие от жары волосы завитками прилипали ко лбу и к шее. Очень хотелось умыться, но двигаться было тоже лень.

Пока Остин нес вахту на палубе, Янис – с шести часов утра до трех часов вечера – работал внизу. Потом они сменялись, и до полуночи капитан Миллс дежурил наверху с матросами. Вахта Яниса давно закончилась, но пока что Остина не было, и Марта могла спокойно подремать в капитанской каюте.

Но спать не хотелось. Она стала следить за тем, как Янис пишет. После тренировки с ней он это делал гораздо медленнее: правая рука двигалась с трудом, и Марте снова было его жаль, но она не решалась ничего сказать по этому поводу, потому что запомнила брошенные им когда-то слова о том, что жалость – признак слабости.

Янис обмакнул перо в чернила, вытер его заостренный край, низко склонился над книгой, выводя с сильным нажимом новые строчки. Марта поднялась, подошла сзади и стала смотреть на его работу. Медленно, но методично буквы и цифры выползали из-под фиолетового кончика пера, длинные завитые хвостики символов закручивались на плотной бумаге и слегка растекались на ней. Дождавшись, пока он допишет слово и опустит перо в чернильницу, Марта положила руки ему на плечи. Он развернулся, отодвинул книгу, встал. Ее ладони соскользнули и тут же оказались в его руках.

– Не дашь ты мне сегодня поработать, – прошептал капитан отчего-то хриплым и чуть дрогнувшим голосом. – Хотя... ничего, успеется.

Взгляды светлых и темных глаз пересеклись, Марта почувствовала, как сердце с перепугу рванулось и забилось быстрее, почти как после поединка. Она постеснялась признаться самой себе в том, что почувствовала страх.

Откуда-то подул прохладный ветер. Дышать в жаркой каюте сразу стало легче. Марта не могла отвести глаз от Яниса, а он смотрел на нее пристально и странно, как никогда раньше. Как никто и никогда…

– Пусти, – выдохнула девушка, положив ладонь поверх его руки. – Не хочу тебе мешать работать.

– Ты мне не мешаешь, – снова этот голос с легкой хрипотцой и плохо скрываемым волнением.

– Все равно…

Капитан ничего не ответил. Притянул ее к себе поближе. Его ладони мягко легли на ее щеки, скользнули к шее, он слегка запрокинул ей голову, большими пальцами провел по скулам, отбрасывая золотистые пряди с лица.

– Мне кажется, как будто это уже было с нами. Когда-то. В прошлой жизни.

– И ты в это веришь?

Марта протянула руку и точно так же осторожно коснулась его щеки. Пальцы накололись на черточки аккуратно подстриженных бакенбард, но она этого даже не заметила. Было ей жарко – стало холодно. Ветер усилился, его холодные порывы ласкали разгоряченную кожу, путались в волосах. Вместе с ним Марта почувствовала легкий аромат табака и кедра, смешавшийся с солоноватым запахом моря. Капитан снова прикоснулся к ее подбородку, чуть приподнимая ей голову, она встала на носочки, закрыла глаза и потянулась к нему сама…

Время замерло. Янис вдруг отпустил ее; его жесткие теплые ладони соскользнули, и Марта прижала руки к вспыхнувшим щекам.

– Извини. Я забываюсь, – тихо промолвил капитан, отойдя к окну и впустив в каюту вечернюю прохладу, шелест моря и крик чаек. – Это… неправильно.

Марта осторожно подошла к нему сзади. Обняла, прислонилась к его широкой спине, щекой почувствовала сведенные лопатки. Черные кудри капитана, выбившиеся из хвоста, защекотали ей лицо, но она не убирала их, боясь неловким движением разрушить неожиданный миг теплоты. Закат пролился в каюту мягким отблеском малинового солнечного света, последние лучи зацепились за начищенный медный подсвечник, золотую вязь на рукояти брошенной сабли, арсенале висящих на стене ножей.

– Марта… – Янис повел плечами, словно желая сбросить ее руки. Не договорил, оборвавшись на полуслове, и обреченно опустил голову. Марта провела ладонью по его белоснежной батистовой рубашке, так резко отличающейся от темных кудрей. – Не надо.

– Тогда просто скажи, что ты меня не любишь, – тихо прошептала она, и Янис в тот же миг почувствовал, как холодные брызги волны, разбившейся о корму, окатили разгоряченное лицо и шею. Глубоко вздохнув, он повернулся, мягко взял ее руки в свои.

– Последний раз мы виделись одиннадцать лет назад. За это время многое изменилось, и мы совсем не знаем друг друга. Нередко мы влюбляемся не в человека, а в образ, который сами себе придумали, а потом разочаровываемся, когда игра в любовь идет не по нашим правилам.

– У нас впереди достаточно времени, чтобы узнать друг друга лучше, – она заглянула ему в глаза снизу вверх, и он, не выдержав, отвернулся, выдохнув сквозь зубы, не в силах просто прогнать ее, отказать раз и навсегда. Он боялся разбить ей сердце, зная, что первое искреннее чувство – самое робкое и в то же время самое сильное.

– Марта, боги… Мне тридцать пять, а тебе семнадцать. Почему именно я? Почему не Дэниэл, почему не кто-нибудь еще?!

Девушка опустила глаза и прикусила губу. Волнистые русые пряди упали ей на лоб, и Янис боролся с желанием заправить их ей за ухо, как прежде.

– Ты ведь сам говорил, что сердцу не прикажешь.

– Да… Но пойми, это не принесет счастья ни тебе, ни мне. Ты поймешь, что сделала неправильный выбор и потеряла время, а я не сумею сделать тебя счастливой.

– Почему? – в который раз повторила она, слегка сжав его запястья. Что-то заныло в сердце, когда в ее голосе зазвенела опасная дрожь, и капитан тяжело вздохнул.

– Потому что я не могу ответить на твои слова так, как тебе бы этого хотелось. И не смогу заменить одно сильное чувство другим, которого не испытывал по своей воле.

Девушка бессильно опустила руки. Теперь она точно знала, что между ними ничего не может быть по-прежнему. Она едва не потеряла друга и ничего не обрела. Огорчилась сама, расстроила капитана, зная, что сейчас ему совершенно не до того, и даже едва не поссорилась с ним, хотя с самого начала, согласившись отправиться с ними, понимала, на что идет. Но боль и горечь от этой потери вдруг заполнили всю душу до края, как отравленный наконечник стрелы – входя все глубже и глубже плохо отточенным острием, в кровь рвущим невидимую защиту и самое сердце.

– Марта? Ты в порядке? – словно сквозь туман раздался тихий, далекий голос капитана. Она потерла виски и устало прикрыла глаза.

– Прости меня, пожалуйста, – прошептала чуть слышно. Янис обнял ее, как маленькую, и она молча уткнулась ему в грудь, как прежде, прячась от всего мира и от собственной боли в надежных и сильных руках. – Это ужасно неправильно. Только не сердись. Я никогда больше об этом не заговорю…

Капитан не ответил. И еще долго-долго стоял молча, глядя в глубокие сумерки и отчаянно выжигая из собственного сердца чувство вины.

* * *

Тем временем на верхней палубе "Стремительного" разгорелся нешуточный спор, вот-вот готовый перерасти в драку. Высокий рыжеволосый силач Тоби, лишившийся удовольствия весело проводить время на берегу, был недоволен слишком многим, а его поддерживали еще шестеро человек, служившие раньше на "Тихом" под командованием Остина. Тоби запомнил Марту, надеялся, что никогда больше ее не увидит: кусалась девчонка больно, до красных следов на ладонях. Запомнил юнгу, теперь уже мичмана: из-за него капитан Остин ругался, опасаясь, что за смерть этого парня они лишний раз ответят перед гвардией. Запомнил, как виток с небольшим назад капитан Янис сдал пиратскую шхуну властям. И поэтому совершенно не хотел подчиняться приказам "сопливого юнца, которому за деньги достанется офицерский чин".

Дэниэл изо всех сил сохранял спокойствие. Он всего лишь просил не мусорить на палубе. Выкуривший пару сигар Тоби плевался через борт и бросил на доски окурки, даже не удосужившись хотя бы затушить их пальцами. Во-первых, это было как минимум опасно: на деревянном корпусе корабля любая искра может разгореться в страшный пожар. Во-вторых, капитан Миллс, вахта которого должна была вот-вот начаться, не терпел столь развязного поведения и уж тем более грязи на палубе.

– Зря, что ли, мальчишка вдвое младше тебя ее весь день надраивал? – Дэниэл был вне себя от гнева, но старался говорить негромко и сдержанно. – В следующий раз придется заставить тебя самого.

Огромная рука Тоби сгребла его за воротник шелковой рубашки и, потянув вперед, с размаху приложила спиной о борт. Дэниэл сжал зубы от боли, но ничего не сказал, только поднялся и оправил накрахмаленную рубашку.

– Послушай, ты, – рыжий корсар близко нагнулся к его лицу и обдал его запахом рома и какой-то дряни, которой набивал свои сигары. – Получил повышение и нос задрал? За борт полетишь за такие дела!

– Извольте исполнять приказы старшего по званию! – не выдержал молодой мичман. – В конце концов, вам отвечать за это, не мне!

– Отвечать как раз тебе, – осклабился Тоби. – А мне на твои приказы наплевать с грот-мачты. Она высокая. Вот и подумай, насколько мне все равно.

– Если не меня, так хоть капитана послушайтесь! – Дэниэл отчаянно взывал к его совести, но та, видно, захлебнулась не в одной бутылке эля и рома. – И побеспокойтесь о других, ведь если корабль загорится...

– Если корабль загорится, спросят с тебя и со старших вахтенных, – тот, наконец,оттолкнул его с такой силой, что юноша не устоял на ногах и отлетел на несколько шагов. – Возьми и выброси сам, раз такой чистюля.

Дэниэл помнил давние наставления отца: у мужчины в жизни иногда наступает такой момент, когда он должен доказать, мужчина он или тряпка. Стоит ли уважать его мнение и прислушиваться к нему, или же об него можно безнаказанно вытирать ноги. Достоин ли он своей чести или, в конце концов, нет. Дэниэл понял, что именно этот момент сейчас и настал.

– Извольте поднять свой мусор, – мичман сдвинул светлые выгоревшие на солнце брови и сурово повторил свой приказ, больше похожий на просьбу. – И выбросить его в гальюне, а не за борт.

Тоби нестерпимо хотелось показать юному выскочке, где должно быть его место, но он подозревал, что и капитан Остин, и капитан Миллс в этот раз не будут на его стороне. С первого дня пути оба капитана объявили, что за драки и дуэли на борту наказание будет суровым, и “суровое наказание”, которое подразумевал капитан Янис, означало совсем не то, что та же самая угроза от его напарника. Не хотелось поднимать лишний шум и добровольно подставлять спину под плети, вот только уступить значило проиграть в споре с собственной честью.

Но Дэниэл тоже не собирался сдаваться и уступать. Он был уверен: не вспомни он сейчас завет отца, сам бы поднял и безропотно вынес этот несчастный мусор. Но если бы он это сделал, командир из него был бы никакой и сейчас, и впоследствии. Репутацию изверга и тирана одним этим поступком он бы точно не заработал, а вот указать зарвавшемуся матросу его место считал вполне правильным.

– Убери, – повторил он уже на грани терпения, обращаясь к нему чуть более сухо, но почти столь же вежливо. – Иначе мне придется заставить тебя драить палубу всю следующую неделю.

С коротким неожиданным рыком Тоби бросился на него, схватил за шиворот и попытался повалить на палубу, но Дэниэл с силой вырвался, перехватил его занесенную руку. Росту он был невысокого, едва доставал до плеча силачу-корсару и в драке вряд ли бы вышел победителем, поэтому соображать приходилось как можно быстрее.

Улучив удобный момент, Дэниэл заломил ему руку за спину и попытался толкнуть к мачте, но тут же понял, что это было плохое решение: другая рука у Тоби оставалась свободной, и он, глухо рыча, не преминул случаем ударить своего соперника, гораздо более низкого и не настолько сильного, крепко сжатым кулаком по лицу. Юноша отлетел к снастям, сложенным у мачты, упал навзничь. Из носа снова хлынула кровь, в глазах потемнело. Отдышавшись секунду-другую, он попытался подняться, но не смог этого сделать сразу. Матрос снова бросился в его сторону и наверняка ударил бы еще раз, если бы вдруг чьи-то сильные руки не схватили его за локти и не дернули назад, удерживая на месте.

Мичман осторожно встал, одной рукой цепляясь за борт, а другой – зажимая разукрашенный нос. Кровь обильно испачкала рубашку на груди и потекла по рукаву. В голове шумело от сильного удара, и все же он нашел в себе силы встать на ноги.

– Поднял и выкинул, – угрюмо бросил Мэйн Остин, отшвыривая в сторону своего опешившего матроса. – Живо, я сказал!

Ослушаться капитана Тоби не посмел. Бормоча что-то едва слышным шепотом, он поднял два своих окурка и вразвалку направился на корму, за бизань-мачту. Дэниэл облегченно выдохнул. Он в темноте не сразу разглядел капитана корсаров и ожидал, что развязного матроса остановил кто угодно, но только не он.

– Спасибо, – тихо сказал юноша, опустив взгляд. Остин грубо ухватил его руку и отстранил от лица.

– В следующий раз бей первым. Они привыкли к силе и не понимают слов. У нас закон простой: или ты, или тебя. Они должны исполнять приказы любой ценой, или ты никогда не станешь командиром. Капитан должен быть немного жестоким, иначе всем все сойдет с рук.

– Но я не капитан, – робко возразил он, растеряв всю храбрость и решимость при виде грозного корсара.

– Это дело времени, – бросил Остин, выпустив его руку, слегка оттолкнул и пошел на квартедек.

Глава 16. Худой мир лучше доброй ссоры

После всех неприятных происшествий доктор Хольм стал еще более угрюмым и сердитым. Не боялся спорить с обоими капитанами, с пациентами был грубовато-осторожен, со всеми членами команды – по-прежнему нелюдим и молчалив. За довольно недолгое время мягкие черты его лица посуровели, заострились, теперь добряком его не рискнули бы представить даже те, кто не был с ним знаком близко. Только глубоко посаженные карие глаза остались прежними: хмурый, спокойный взгляд со скрытой в глубине его печалью.

Когда Дэниэл завалился в его каюту, постучавшись и не дождавшись ответа, он штопал свою одежду и от неожиданности ткнул швейной иглой мимо ткани в палец. Стер капельку крови, отложил шитье (дома всегда одежду и белье чинила Алиса, а он это делал неумело и криво), хотел ругнуться на нарушителя спокойствия, но увидел, что тому нужна помощь, и смягчился.

Юный мичман выглядел, мягко говоря, не очень. Рукава и воротник белой шелковой рубашки залиты кровью, сам какой-то подозрительно бледный, на скуле синяк, нос распух и свернулся набок.

– А ну-ка садись, – Уолтер поспешно поднялся с кушетки и вручил ему осколок льда из ведра, обернутый в льняную тряпицу. Дэниэл что-то промямлил в ответ, но под суровым взглядом доктора покорно сел, ссутулился, пряча глаза и приложив лед к распухшему носу. – Что, опять?

– Упал, – буркнул юноша, немного помолчав. Доктор насмешливо приподнял брови.

– В следующий раз лучше падай за борт, в воде не так сильно расшибешься, – с мрачной иронией посоветовал он. Выждав несколько минут, убрал ткань от его лица. Отек немного спал, но сустав в переносице явно был вывихнут.

– Скажи честно, как ты умудрился на корабле сломать нос?

Дэниэл молчал: стыдился признаться в нарушении правил. Хотя, по правде говоря, виноват был не он, но ябедничать сейчас хотелось меньше всего.

– За правое дело? – подсказал Уолтер с усмешкой. Дэн молча согласился. Доктор крепко сжал его переносицу тремя пальцами, вторую руку подставил с другой стороны и тоже надавил. – За Марту, что ли?

– Что вы, нет... Ай!

Пока он думал о смысле вопроса, доктор резким движением вправил ему нос. Дэниэл взвыл от боли и скорчился на тахте, согнувшись пополам, прикоснулся к лицу, словно проверяя, все ли на месте.

– Посиди пока, подержи лед, больше ничем тут не поможешь, – Уолтер сел на другой край тахты, снова принялся за заплатку в рубахе. Еще некоторое время оба молчали, в каюте доктора было так тихо, что доносились голоса, окрики и хохот с верхней палубы. Совершенно растерянный и смущенный произошедшим накануне, Дэниэл, наконец, решился рассказать правду. Ни о чем не умолчал, даже о том, что никогда бы не полез в драку, если бы не подумал о том, что в этот раз придется защищать собственную честь и право командовать людьми. Судя по тому, что Уолтер только задумчиво кивал, не перебивая, он понял, что хотя бы в этом был прав.

Пока юноша с нескрываемым изумлением и непониманием рассказывал о том, что спор, перешедший в драку, прекратил Мэйн Остин, Уолтер тоже задумался. Неспроста Остин соглашается с капитаном Янисом, неспроста ограждает матросов от беды, неспроста, словно пытается войти в доверие. Но зачем? Неужели снова предаст при первом удобном случае? И ради этого лгать и рисковать жизнью почти двух сотен человек?

Все поступки Остина говорили об обратном. Он делал все это ненавязчиво и не сразу, осторожно проявляя одну новую черту за другой. Сначала договаривается с Янисом о разделении капитанских обязанностей. Потом возвращает карту сокровищ, будто понимает, что без ориентиров им всем просто не справиться. Наконец, защищает членов команды от своих же пиратов, хотя в любой другой день поощрял бы поступок не Дэниэла, а Тоби.

– Худой мир лучше доброй ссоры, – заключил Уолтер, выслушав сбивчивый и торопливый рассказ мичмана. – Пусть делает, что хочет, главное, чтобы нам не мешал. А если пытается помогать, то почему бы и не принять помощь? Никогда нельзя надеяться на чужое плечо, но стоит быть благодарным тому, кто сможет тебе его подставить.

– Может, он так подбирается ближе, – нахмурился Дэниэл. – Узнает про нас все, сделает вид, что с капитаном на одной стороне, а потом ударит в спину?

– Думаю, нет, – доктор качнул головой и задумчиво закрутил усы. – Собственная шкура ему дороже вражды с Янисом. Если бы хотел, уже бы давно ударил.

* * *

Глухо звякнули склянки над нактоузом. Рулевой Макс, оставив штурвал своему сменщику, отправился отсыпаться после ночной и полудневной вахты. Капитан Остин, поставив подпись в бортовом журнале, спустился с носа корабля в каюту.

Все было по-прежнему тихо, даже слишком. Янис сидел за столом, сосредоточенно измерял циркулем расстояние на карте между меридианами и островной частью северного архипелага и переносил все это в путевую книгу с отметками портовых городов и опасных мест, где судно могло наскочить на рифы или сесть на мель. В каюте было весьма прохладно, в отличие от остальной палубы, где от жары трудно было даже дышать. По просторному помещению разгуливал свежий ветерок, на столе от легкого сквозняка подрагивали свечи в низком медном подсвечнике. Длинные живые тени стелились по каюте, играли темнотой на желтоватых страницах, на задумчивом лице капитана, на завитках букв, выходящих из-под пера.

На диване, обшитом парчой и светлым бархатом, спала Марта и едва заметно улыбалась своим снам. Со щек не сходил румянец, короткие волосы разметались по подушке, две пуговки на измятой сатиновой рубашке были расстегнуты, обнажая тонкую шею, хрупкие ключицы и изящное серебряное украшение, худенькая загорелая рука свешивалась и почти касалась пола. Остин прошел мимо нее, хмыкнул, расправил свои спутавшиеся волосы, заплетенные в мелкие косички.

– Только не говори, что у вас с ней ничего не было, – он слегка толкнул Яниса в плечо, отчего тот едва не поставил кляксу посреди карты. – Слишком хорошенькая, чтобы ты удержался. И слишком несчастная, чтобы ты ее не пожалел.

– Иди в бездну, – беззлобно откликнулся капитан. – Она здесь просто спит. В трюме очень шумно, а отдельную каюту выделить ей не получится.

– Меняемся, – Остин вытащил из чернильницы перо и попытался в шутку выдернуть из-под своего напарника стул. – Только забери ее отсюда. Она до сих пор шарахается от меня, как от акулы.

Капитану ничего не оставалось делать, кроме как уступить ему рабочее место, разбудить Марту и уйти на верхнюю палубу дежурить. Жара к ночи спала, после шести часов вечера стало легче. Разомлевшие от ужасного пекла вахтенные разбрелись по палубе: к счастью, в ясную и тихую погоду работы было немного, Джереми, сменщик рулевого, отчитался капитану о курсе, доложил, что все хорошо, и снова принялся обмахиваться шляпой, одной рукой держа край штурвала.

Янис прошелся до капитанского мостика. В тени парусов на подветренной стороне было безлюдно, и курс галеона просматривался хорошо. Мысли переползали лениво, словно понимая всеобщее сонное настроение. Остин опять за свое, увидел спящую в их каюте девчонку, не мог промолчать... Янис не стал ему доказывать, что у них действительно ничего не было. Он и сам не понял, как такое произошло. Да, виноват, не сдержался, утонул в печальном взгляде больших темных глаз... С первой же встречи он понял, как дорога ему эта девушка, и не простил бы себе, если бы с ней по его вине что-то случилось. А ведь могло: уже не один раз она рисковала из-за него, сначала – на пиратской шхуне, потом – в зале суда, едва не заплатив своей свободой за его жизнь.

И всегда необъяснимая, пронзительная нежность заполняла все сердце до краев при взгляде на Марту, при звуках ее глуховатого голоса. Не любовь и не жалость, нет, это чувство совсем другое. Янис верил, что в жизни человек любит только однажды, а потом – ищет лишь похожих. Он всячески ограждал себя от чувств к Марте. У них ничего нет и не может быть. Тот разговор в каюте однажды должен был случиться, но он не предполагал, что так скоро. Если Диана была такой же, как он – готовой к этой любви, страстно-нежной, то Марта, хрупкий и беззащитный цветок, – совсем иная, и она не заслуживает боли разочарований и обманов. Он не сможет дать того, что нужно именно ей, да и она не знает, что такое любовь для него. Пусть лучше она будет поистине счастлива с кем-нибудь другим...

Неожиданно галеон слегка вздрогнул, как зверь перед прыжком, и из темной глубины, из-под киля, послышался глухой короткий скрежет, затем еще раз, и еще. Ход корабля ощутимо замедлился. Янис схватился рукой за перила и замер, прислушиваясь, но страшный скрип не повторялся. Рулевой внизу с удивлением оглядывался, сверяясь с картой и компасом. Капитан бегом бросился вниз, оттолкнул его от штурвала, выкрутил руль в другую сторону. По дну что-то царапало, отчего корабль раз за разом вздрагивал, и люди, находившиеся на палубе, падали, теряя равновесие.

– Что случилось, капитан?

– Какой осел составлял карту? – выругался Янис вместо ответа, забыв, что карту перечерчивал именно он. – Где рифы во фьорде?

Он оставил штурвал, метнулся к карте, пришпиленной над компасом. Пролив Уоррена, островная часть герцогства Рионе, фьорд Кейн... Рифов нет.

– Если мы сейчас сядем на рифы, то нам либо киль сломает, либо мы с них не слезем, – мрачно констатировал Янис. – Джереми, курс лево на галс, обойди рифы, если это вообще возможно, и вводи судно в первую бухту, чтоб не пробило дно. Оно и так обросло, если его еще сильней испортить, мы отсюда только к зиме выберемся.

Когда рулевой снова занял место у штурвала и повел галеон с очень маленькой скоростью – всего три узла, – капитан Миллс быстрым шагом направился в каюту, вошел без стука, облокотился обеими руками на стол, смахнув на пол часть бумаг.

– Еще немного, и наш корабль сожрут ракушки. Мы войдем в бухту, спустимся на берег и задержимся во фьорде, пока не вычистим от них дно и не починим киль, потому что по чьей-то милости нам его сейчас царапают рифы, – сурово произнес он, прожигая взглядом Остина, словно тот был виноват в том, что на пути галеона встало естественное препятствие. Природа была важнейшим фактором любого морского путешествия. – Могли бы отложить кренование до весны, но, видимо, придется этим заняться сейчас. Положим судно в крен и заодно киль почистим.

– Нас пустят в герцогство? – недоверчиво нахмурился капитан Остин. Янис подошел к комоду, выдвинул верхний ящик и выложил перед ним на стол свиток с печатью лорда-канцлера, позволяющий вводить судно в любой торговый порт.

– Пустят. Но вот выпустят ли...

Джереми был опытным рулевым. За несколько часов подхода к бухте галеон ни разу больше не наскочил на рифы, благополучно обошел мелкие места и бросил якорь в полутора кабельтовых от берега. Береговая линия казалась почти ровной, тянулась, слегка изгибаясь, на юг и север в обе стороны, дно было пологим, а на расстоянии одного кабельтова резко уходило в глубину.

Матросы спустили шлюпки, в самую большую погрузили оружие и вещи первой необходимости, взяли на буксир к самой последней и оставили корабль. Побережье выглядело заброшенным: на много миль вокруг признаков человеческого жилья или хотя бы маленького селения не наблюдалось.

Пологая холмистая местность затянулась белым песком и лесами, меловые склоны осыпались под ногами, растения на побережье почти не попадались: только серебристые ивы, унылые сухие колючки и выброшенные на песок водоросли. Водоемов с пресной водой поблизости не было, иначе растительность стала бы более разнообразной. Не сговариваясь, все поняли, что нужно оставить корабль на якоре и уходить вглубь огромного острова, чтобы разбить лагерь там.

К вечеру вынесли все необходимое с корабля, съестных припасов взяли с расчетом на неделю: за это время предполагалось дойти до людей, ведь окрестности герцогства Рионе не могли быть настолько пустынными. Переночевали на пляже под прикрытием небольшой сосновой рощицы, а утром снова выдвинулись в путь. Лес густел, кроме невысоких кряжистых сосен стали попадаться крепкоствольные кедры, оливковые деревья, тростниковые островки, отцветающие рододендроны и увитые мхом самшиты. Идти становилось труднее: тропинка постепенно зарастала, толпа людей невольно превратилась в длинный, извилистый и неровный строй.

С рассвета до полудня шли долгой цепью, раз в три часа останавливаясь на небольшой отдых. После часа дня невыносимая жара не позволяла идти дальше. Решили разбить лагерь возле небольшого подгорного озера. В него впадала узкая, но шумная речка, лентой спускающаяся среди каменистой скальной осыпи. Место для лагеря выбрали удачно: неподалеку от чистой воды, с двух сторон защищал лес, с четвертой – крупные камни, мшистые валуны.

В лесу стемнело и похолодало быстро. По приказу капитанов матросы развели костры без дыма, чтобы не выдать себя на случай, если рядом окажутся воинственно настроенные местные жители. Несколько десятков наскоро сооруженных шалашей дали временный приют почти двум сотням моряков. Пара десятков человек остались караульными по периметру лагеря.

Капитан Остин сразу же договорился с Янисом, что тот его разбудит на смену в три часа утра, и завалился спать в шалаш с несколькими своими матросами. Янис остался сидеть у догорающего костра. Легкий ветерок, скользящий среди низких ветвей, не давал огню совсем погаснуть: его хватало ровно настолько, чтобы немного погреться. Ночь была холодной, влажной, как в любом лиственном лесу, и очень тихой: слышно было, как далеко внизу плещется море и сонно ухает ночная птица. Сквозь черные ладони широких листьев проглядывали обрывки темного небесного покрывала. Капитан протянул ноги к огню, поглубже закутался в камзол, одной рукой придерживая эфес лежащей рядом сабли. После долгого перехода его клонило в сон, и сквозь слипающиеся ресницы он рассеянно смотрел, как пламя с треском поедает первые дрова.

Неожиданно шорох листьев под ногами заставил капитана вздрогнуть, схватиться за оружие с земли. Из-за шалашей вышла высокая темная фигура, закутанная в длинный плащ с капюшоном

– Стоять! – приглушенно воскликнул Миллс, вскакивая на ноги и выставляя оружие вперед. – Кто?

– Это я, – послышался негромкий глуховатый голос. Фигурка вышла из тени, костер осветил ее, и Янис узнал Марту.

– Что, не спится?

Девушка не ответила, только села рядом и замерла, зябко обхватив колени руками. Капитан стряхнул с ее плаща случайно приставшие листочки и сухие веточки, подвинулся, освобождая ей место у костра, и она с наслаждением потянулась к огню от сырой и пронизывающей ночной прохлады.

– Сейчас бы спала в теплой комнате, под пуховым одеялом, после приличного ужина. Не пришлось бы терпеть весь этот шум, а с ним усталость, холод, жару и все остальное. Жалеешь, что согласилась?

– Ну что ты, конечно нет, – тихо улыбнулась Марта и вдруг поняла, что говорит абсолютную правду. Больше не осталось обжигающих чувств, мешающих мыслить здраво, и она была честна и перед ним, и перед собой. – Я хочу быть рядом с вами. Может быть, я не нужна вам сейчас, ни я сама, ни моя помощь. Вы все знаете и умеете гораздо больше меня. Просто я так боялась снова остаться одна, что согласилась, не задумываясь.

– Ты бежишь от самой себя, надеясь найти свой поломанный мир в ком-то другом, но каждый из нас – сам себе лекарь и сам себе целый мир, – Янис подбросил в костер пару поленьев, и яркая вспышка ожившего огня осветила загорелое лицо девушки и золото ее коротких волос. – Нельзя терять себя в другом человеке, как бы сильно и отчаянно ты его ни любила. Чувство может уйти, но ты – ты всегда останешься Мартой Браун, даже если тысячу раз ошибешься, сделаешь неправильный выбор, собьешься с пути. Понимаешь?

Глава 17. Предупреждение

После первой ночевки в лесу команда "Стремительного" шла пешком еще четыре дня, останавливаясь только в сумасшедший жаркий полдень и разбивая лагерь на ночь. За это время далеко позади осталось побережье. На борту корабля осталось пять десятков добровольцев-рабочих: они должны были очистить обросшее дно, проверить и при необходимости починить испорченные снасти, пополнить запасы пресной воды. Через две, максимум – три недели обе части команды должны были встретиться в бухте и отплыть дальше. На случай непредвиденных обстоятельств местом встречи назначили первую стоянку под прикрытием леса.

Дорога оказалась легкой. Когда густой тропический лес остался позади и не приходилось сражаться с корнями и лианами за каждый десяток шагов, идти стало намного приятнее. Матросы шумели, выпивали, играли в кости и ножички, от скуки завывали свои морские песни. Дэниэл старался не подходить к корсарам лишний раз и держался рядом с доктором: тот оказался интересным и мудрым собеседником. Общая беда неожиданно сблизила их еще на пиратской шхуне, и Дэниэл разглядел в Уолтере совсем другого человека: не угрюмого, а серьезного, не циничного, а предельно честного, не равнодушного, а спокойного.

Марта все время была необычно тихой, молчаливой, как будто происходящее ее вовсе не касалось. Она старалась выбросить из головы события последних нескольких дней, держаться с капитаном ровно и спокойно, но всякий раз при одном-единственном взгляде на него внутренне вздрагивала: в памяти всплывал тот вечер на борту корабля, когда Янис едва не поцеловал ее, а она едва не призналась ему в чувствах.

Янис и сам не признавался ей в любви, не говорил того, что обычно говорит мужчина девушке в таких случаях, даже отстранился первым, вспомнив о том, что так нельзя, и попытался доказать Марте, что даже если он ответит ей, счастливы они не будут. Что это? Настолько глубокое уважение к ней или равнодушие? Она нужна была ему только на один раз, когда он, вероятно, вспомнил о своей графине и перенес всю нежность на невинную девчонку, которая была готова на все ради него? Но разве он не видит, что графиня не ценит его, что он ей не нужен? Диана предала его, оскорбила его честь, разве этого недостаточно, чтобы навсегда вычеркнуть человека из жизни?

Еще до суда, на корабле гвардейцев, она строила предположения, что графиня спасет капитана, если любит по-настоящему. Найдет способ ему помочь, избавить от чудовищно несправедливого обвинения… Но Диана перечеркнула его жизнь собственной рукой, опасаясь за себя. Любовь в ее случае не более, чем старая привычка, удобная, как бархатное кресло, в котором можно отдохнуть и почувствовать себя в безопасности.

Она сама не могла назвать свои чувства ни любовью, ни влюбленностью. Старалась не думать о них, не проявлять, к тому же, мало ли, что подумают окружающие... Из рассказов матери она знала, что влюбленность – это искра, вспыхнувшая при первом взгляде. Но Марта до сих пор побаивалась Яниса, как бы вежлив и обходителен он ни был. Все его поступки говорили лишь о благородстве намерений, но ведь это вовсе не обязательно должно перерасти в чувства. Янис и сам сказал, что она должна обратить внимание на кого-нибудь другого: у них двоих не будет счастья, и Марта все больше склонялась к мнению, что он прав. Она привязалась к нему, как к старшему другу, и не более... А любовь – это взаимно. Это чувство, в которое вкладываются двое. Готовность рискнуть жизнью ради любимого не только на словах. Готовность оставаться рядом и держать за руку, чего бы это ни стоило, спина к спине сражаться против любой опасности, выхаживать больного, говорить легко обо всем на свете... Марте и самой очень хотелось, чтобы Янис помирился с графиней, а для нее все это закончилось. Но эти размышления казались ей слишком наивными.

Естественно, что как на единственную женщину в команде, большинство обязанностей по стирке и обеспечению завтраком, обедом и ужином легло на ее худенькие плечики. Арчи и кок, добродушный старик Джордж, помогали ей, понимая, что такую ораву одной девчонке не накормить и не обстирать ни за что. Так и сейчас, на очередной стоянке, Арчи и Джордж остались приглядывать за костром, на котором в огромном котелке варилась мясная похлебка с грибами, а Марта пошла к небольшой притаившейся среди валунов речке набрать еще воды. Тихонько напевая себе под нос, присела на край скользкого берега, придерживаясь за мшистый камень, опустила большое ведро в воду, зачерпнула, поставила рядом с собой и только хотела встать, как вдруг совсем близко, в лесной тишине, послышался то ли стон, то ли вздох.

Девушка вскочила на ноги, расплескивая воду из бадейки, прислушалась. Может, показалось? Может, это просто вода прошелестела по берегу, а она и придумала себе новый ночной кошмар? Но звук повторился, и сразу же вслед за ним зашуршали раздвинутые ветки, тяжелые, будто нетвердые шаги по земле, усыпанной хвоей и листьями, и на пологое место возле ручья вышел, шатаясь, человек. Марта испуганно пискнула и отскочила в сторону, но он и не думал нападать. В изорванной, перепачканной грязью и кровью одежде, с беспорядочно обмотанным вокруг шеи наполовину сожженным шарфом, он едва стоял, привалившись плечом к крепкой ели. На одной руке он держал ребенка – девочку лет пяти, такую же усталую и измученную, в грязном и рваном некогда белом платьице. Другая его рука была кое-как перевязана тряпками выше локтя, насквозь мокрыми от крови.

Марта ошеломленно опустила бадью, расплескивая воду, медленно подошла к нему.

– О боги… Что с вами?

– Возьмите, – прошептал он, с трудом раскрыв пересохшие губы, и, едва Марта успела снять с его рук испуганную малышку, он пошатнулся, бессильно закрыл глаза и рухнул прямо ей под ноги, испачкав грязью и кровью чистые полы камзола.

Минуту-другую девушка в ужасе смотрела на него, не зная, что делать, но вдруг ребенок заплакал, тихо, робко, будто до этого боялся даже подать голос. Перехватив малышку поудобнее и позабыв про воду, Марта бросилась в лагерь, только и успевая прикрывать лицо девчушки от колючих веток. Та крепко обхватила ее за шею и, к счастью, притихла: Марта еще не умела управляться с детьми, не знала, как ее приласкать и успокоить.

Бежать было тяжело, девочка была хоть и маленькой, но все же не перышком. Марта задохнулась от быстрого бега и с невероятным облегчением привалилась спиной к сосне, когда увидела, как в лесном полумраке замелькали огни, послышались голоса, зовущие ее по имени. Впереди всех бежал Дэниэл, и, заметив светлую фигурку Марты возле высокого дерева, радостно замахал ей рукой, а потом крикнул, обернувшись:

– Все в порядке! Она здесь! О светлейшие, Марта, что произошло? – воскликнул он, быстро оглядев ее и заметив грязь и пятна крови на камзоле. – Ты не ранена? Почему так долго? А это кто?

Дэн потянулся к малышке, и она испуганно захныкала, спряталась, уткнувшись в плечо Марты.

– Там, у ручья, человек, он ранен, ему очень плохо, – затараторила Марта. – Он вышел прямо из леса, наверное, услышал, что у воды кто-то есть… Эта девочка была с ним, и он отдал ее мне, а потом упал, и…

– Погоди. Я позову доктора и капитана Яниса. Тебе одной не стоит возвращаться.

Янис, Остин и Уолтер, мрачные и усталые, сидели у костра и без аппетита возили ложками по жестяным мискам. Ужин у Марты и кока удался на славу, но невеселые мысли не давали даже спокойно поесть. И поэтому, как только в свет костра выбежал взволнованный мичман, все трое облегченно вздохнули: больше не придется сидеть молча и делать вид, что ничего не происходит.

– Мейр Уолтер, нужна ваша помощь, – он торопливо и сбивчиво передал слова Марты и остановился, оглянувшись на капитана Яниса. Тот молчал, будто ему было неинтересно.

– Марта опять нашла приключения? – хмыкнул доктор.

– Нет. Кое-что похуже, – опустил голову Дэн, словно сам был виноват в вопиющем отсутствии безопасности. – Она нашла человека, который и без нас нашел приключения.

Малышку приняли решение оставить в лагере под присмотром старика Джорджа: тот как раз закончил раздавать всем ужин и отправил юнгу Арчи мыть грязную посуду. Девчушка сперва испугалась огромного широкоплечего матроса со складкой между бровей, густой бородой и рубцами старых шрамов на лице, но он удобно посадил ее на одно колено, отыскал в бездонных карманах жилета пару кусков колотого сахара и принялся расчесывать частым гребнем со сломанными зубьями ее спутанные кудряшки. И столько осторожной заботы и нежности вдруг оказалось в его грубых мозолистых руках, что Дэниэл, сперва опасавшийся за безопасность малышки, вздохнул с облегчением.

Марта уже не помнила толком дорогу до ручья, и им впятером пришлось плутать в сумерках, пробираться через поваленные деревья и переплетения низких колючих ветвей. Тропинки не было и в помине, и Остину, шедшему рядом с Мартой впереди, приходилось срубать особо тугие ветки и кустарники саблей, очищая хоть небольшое подобие дороги. Спустя почти полчаса поисков, наконец, колючие кусты сменились замшелыми камнями, сквозь шелест ветра в листьях раздалось тихое журчание ручья, лунный свет посеребрил низко склонившиеся старые деревья, тонкую ленточку бегущей воды и фигуру человека возле зарослей дикой черники.

Он лежал все так же, как и оставила его Марта: на боку, подогнув под себя раненую руку и уткнувшись лицом в землю. Девушка поспешно присела рядом, переложила его голову поудобнее и стряхнула с густой неаккуратной щетины приставшую сухую траву, и в ответ на потревожившее прикосновение ее холодных рук он пошевелился, глухо застонал, открыл глаза и тускло посмотрел вверх.

– Вельга… – вырвался у него хриплый стон. – Где Вельга?

– Это девочка? Ваша дочь?

– Где… – прошептал он, с трудом шевеля разбитыми губами. Сердечко Марты дрогнуло от жалости. Она ласково погладила его черные волосы, свалявшиеся от крови и грязи.

– Не бойтесь, она в безопасности. Ее накормили и оставили под надежным присмотром. Она все время плачет и ищет вас. Вы нужны ей!

– Принесите чистой воды. Дэнни, помоги мне, – хмуро велел доктор и, сняв камзол, чтобы широкие рукава не мешались, опустился на колени рядом с мужчиной, который снова закрыл глаза и безжизненно уронил голову набок. Преодолев страх и отвращение, Дэниэл зашел с другой стороны, и вместе они перевернули раненого на спину, сняли давно испорченные и пропитавшиеся кровью старые перевязки.

– Марта, иди за водой, – приказал Уолтер, приподняв левую руку незнакомца, кое-как замотанную в тряпки. – Живо! Янис, проводи ее.

Девушка, словно очнувшись, кивнула, подхватила полупустую бадейку и, поскальзываясь на мокрой траве, пошла к ручью, а доктор тем временем медленно и осторожно принялся снимать последние повязки. Кровь запеклась и присушила к разорванной и обожженной коже грубую холщовую ткань, раненый стонал и метался от боли, и Дэниэл вместе с капитаном Остином вдвоем удерживали его, чтобы он не помешал доктору. Наконец последний слой соскользнул, и Уолтер неожиданно поморщился, силясь разглядеть в темноте раненую руку:

– О черт…

Стало ясно, почему он держал малышку одной рукой, а вторую все время прятал под потрепанным камзолом: немногим выше локтя у него и вовсе не было руки, и тряпицы скрывали красный, окровавленный и обожженный обрубок, в котором светлела вывернутая и сломанная кость. На животе, прямо под ребрами, на светлой рубашке тоже расползлось кровавое пятно, и мужчина чудом сумел сам себе остановить кровь, туго затянув пару ремней выше, чем следует. Если бы он этого не сделал, то от потери крови умер бы раньше, чем люди из команды “Стремительного” нашли его.

Дэниэл вдруг вскочил, бледный, как мрамор, зажал рот ладонью и метнулся в густые заросли. Продравшись сквозь колючие кусты и даже не заметив длинных царапин на лице, он упал на колени, и его вывернуло наизнанку. В лесу пахло мокрой землей, сосной и ягодами, но ему казалось, что он все еще чувствует железный запах крови и обожженной плоти. Даже зажмурившись, он все еще видел смуглое лицо незнакомца, искаженное страданием, и страшную открытую рану, и неестественно развернутую кость в плече. Слезы брызнули против воли, от ужаса и омерзения горло сдавило судорогой, так что отдышаться удалось с трудом.

– Дела… И что теперь? – Остин даже не скривился. В ближнем бою и на абордаже доводилось видеть кое-что и пострашнее.

– Боюсь, что заражения не избежать, надо ампутировать.

– Так что ты раздумываешь? Рука – не голова, жить будет!

Уолтер тяжело вздохнул, потер переносицу.

– Мне еще не приходилось.

– В жизни все бывает в первый раз, – резонно возразил капитан корсаров. – Ты жалеешь себя, но убиваешь его своим промедлением!

Вскоре вернулись Янис и Марта с полной и тяжелой бадьей воды, и Уолтер поспешно накрыл камзолом то, что осталось от руки несчастного. Только паники Марты здесь и не хватало – а она непременно испугалась бы, если бы успела увидеть.

Остин и Янис связали плащами две длинных и крепких ветки, устроили раненого на носилках. Он был довольно тяжел, и назад возвращались медленно, по узкой прорубленной тропке. Приходилось часто меняться: тащить его вдвоем оказалось весьма непросто. Марту отправили вперед, чтобы она вместе с коком согрела воду, освободила один из шатров и нашла спирт и чистую ткань. Уолтер боялся признаться в том, что почти впервые за всю медицинскую практику ему не по себе: ни при отце Яниса, когда тот был капитаном торговой баркентины, ни за последние восемь витков “Исида” не оказывалась в сражениях, только одну луну назад – в первый и последний раз. Но и тогда не было таких тяжелых условностей: все, кого он мог спасти – выжили, но по большей части потому, что до боя они были молоды и сильны, сами были способны бороться за жизнь, а теперь судьба этого человека была в его руках… В руках, которые никогда еще не делали таких операций. Его смерть останется тяжким грузом на совести. А спасенная жизнь – лучшей наградой за все тридцать лет практики.

К их возвращению в самой дальней палатке все было готово: два котелка с чистой водой, один – с кипятком, другой – холодный; несколько свежих полотенец, фляга неразведенного спирта и его собственная дорожная сумка. Уолтер никогда не молился, но перед тем, как задернуть полог, на мгновение закрыл глаза, сцепил руки замком. “Я никогда ничего не просил у Тебя, но, кажется, атеисты на войне не водятся. Если я не смогу сохранить ему жизнь, сделай это за меня”.

* * *

Звонкий отчаянный крик пробился сквозь утреннюю тишину и пелену густого тумана в сознании. Снаружи послышалась неясная возня, мужской голос сперва строго прикрикнул, а потом, смягчившись, добавил что-то на тон тише. Полог раздвинулся, пропуская в сумрачную палатку косые влажные лучи солнца, пение птиц, прохладный рассветный ветер и маленький ураган с черными кудряшками и в белой наспех подшитой рубашке. Девушка лет восемнадцати заглянула из-за полога:

– С добрым утром, мейр… Простите, я не знаю вашего имени. Наверное, эта маленькая разбойница вас разбудила?

Мужчина приподнялся на локте, усмехнулся в бороду. Малышка с разбегу кинулась обнимать его, гладить перевязанный обрубок на месте левой руки и целовать бледное лицо, затянутое густой щетиной. Он сел неловко и с трудом, привалившись к балке, которая поддерживала стену, и улыбнулся:

– Входите, не бойтесь. Видите, я не в силах причинить вам вред, даже если мне бы очень этого хотелось.

Малышка забралась к нему на колени, а светловолосая девушка в мужском камзоле и узких черных бриджах вошла, села рядом, поставила перед ним ковш с теплой мыльной водой, пару полотенец и острое лезвие. Тени легли на ее усталое осунувшееся лицо, и он, тайком рассматривая грубоватые и острые северные черты, подумал, что она очень мила, хоть и совсем не красива.

– Как вас зовут?

– Марта.

– Я Эйдан, – он учтиво склонил голову и тут же поморщился от боли в зашитой ране между ребрами. – А это Вельга. Наверняка она со всеми вами уже успела познакомиться?

Девушка с улыбкой покачала головой. Вельга тем временем деловито слезла с отцовских колен и отправилась изучать кузнечика в углу палатки. Пользуясь удобным положением, Марта села ближе, одно полотенце постелила на колени раненому, другое обернула вокруг шеи.

– Позвольте, я помогу вам привести себя в порядок. Доктор не велел вам много двигаться.

Эйдан только согласно кивнул, и Марта осторожно и бережно смыла грязь, копоть и кровь с его лица, а потом мыльным раствором смочила впалые щеки, резко очерченный подбородок и шею, тонким лезвием стала медленно и аккуратно сбривать неопрятную щетину. Изредка ее рука дрожала, и лезвие оставляло крохотную царапину на светлой коже – тогда девушка, испуганно ойкнув, извинялась, стирала кровь чистой салфеткой и снова принималась за дело. Эйдан не мог сдержать улыбки: до того нежными и ласковыми были прикосновения ее теплых рук, до того занятно она смущалась, стоило их глазам встретиться.

– Милая Марта, оставьте мне, пожалуйста, усы, если вам не трудно, – попросил он, когда лезвие прогулялось вдоль второй щеки и спустилось ниже. – Я к ним привык, да и Вельга без них не узнает меня и испугается.

– Ваша дочь?

– О, нет. Просто я единственный, кто у нее остался, – грустно покачал головой мужчина и снова посмотрел на девчонку, которая как раз умудрилась поймать кузнечика и теперь огорчалась, что он не захотел сидеть на ее ладошке. – На границе герцогства два дня назад была страшная битва. Все деревни сровняли с землей, городские стены горели. Отец Вельги был моим лучшим другом. Я смог спасти девочку, потому что он передал мне ее с горящего чердака почти за миг до того, как рухнула кровля.

Эйдан нахмурился, обреченно опустил голову. Марта сочувственно коснулась его плеча, и он почувствовал, как ее пальцы дрогнули, когда она тронула короткий забинтованный обрубок.

– Ваша рука…

– Все тот же пожар. Мы вывели из огня Вельгу, потом я вернулся за Дэйвом и его женой, но было поздно. Нас всех завалило обломками. Наверное, они погибли сразу… Я не знаю. Мне придавило руку, и я не нашел другого выхода, кроме как распрощаться с ней. Иначе задохнулся бы дымом или сгорел.

Марта нервно сглотнула. Он почти почувствовал, как ей стало страшно.

– Так вы… сами?

– Иногда, чтобы выжить, приходится идти на крайние меры, – пожал плечами Эйдан. – Вы за меня не бойтесь, Марта. Я легко переношу боль. Главное было уйти и забрать Вельгу. Надеялся добраться до города, но много раз терял сознание от боли и сбился с дороги. Так что, если нам с вами по пути – буду безмерно признателен.

– Я передам капитану. Кажется, он тоже собирался в столицу, – заверила его Марта, а потом помогла снова прилечь и заботливо накрыла тонкой льняной простыней. – Если вам что-нибудь нужно…

– Разве что поблагодарить того, кто таким чудом спас мне жизнь.

– Доктор Хольм зайдет к вам после завтрака.

Марта улыбнулась. Здоровой рукой он потянулся и слегка сжал ее тонкие пальчики на прощание.

По счастью, до приграничного поселения оказалось недалеко: всего четыре часа скорым шагом без остановок. Большая пригородная деревня раскинулась перед крепостной стеной столицы, небольшие дома в один или два этажа ютились к холму, крепостной насыпи и высокой каменной стене. Разумеется, многочисленной команде "Стремительного" незамеченной пройти не удалось.

Люди в деревеньке не были настроены воинственно. Герцогство Рионе не ввязывалось в противостояние южан и северян, оно было нейтральной территорией, оказавшейся меж двух огней. Жители герцогства оказывали посильную помощь больным, раненым и пострадавшим на войне, делились с ними кровом, куском хлеба, лечили и не задерживали у себя. Сам герцог, лорд Роджерс, принимал это и поддерживал: земля Рионе была небольшая и не то чтобы очень богатая, а война – это всегда крупные затраты.

Эйдана и малышку Вельгу решили оставить в доме кузнеца и прачки: сердобольная женщина не смогла пройти мимо и остаться равнодушной к чужой беде, да и супруг ее не был против. Уолтер остался с ним: как хороший врач, он предполагал за пару недель поставить его на ноги, а кроме того, оказывать медицинскую помощь жителям деревеньки: наверняка местных целителей у них нет, а если и есть, то помощь лишней не будет.

Марта после недолгих колебаний тоже осталась, но никак это не объяснила, да и капитан больше не задавал вопросов. Она старалась поменьше с ним пересекаться. Не гнев, не обида, не сожаление, но горькое чувство несправедливости обжигало ее всякий раз, когда они оказывались рядом. Она чувствовала себя лишней и ненужной в его жизни, и он не стремился доказывать обратное. Сам Янис, Дэниэл, Остин и все остальные в деревне не задерживались и сразу ушли в столицу. Благодаря приказу лорда-канцлера их пропустили в город без проблем, но два или три дня пришлось дожидаться аудиенции у герцога.

Все это время, пока от них не было никаких вестей, Марта провела у постели больного. К счастью, хуже ему не становилось, но раны не позволяли двигаться и много говорить, он быстро уставал и много спал, только изредка прося привести к нему Вельгу, и, убедившись, что она в порядке и в безопасности, снова закрывался в себе. Однако Уолтер был действительно отличным доктором: ни жар, ни лихорадка, ни воспаления раненого не беспокоили, и он медленно шел на поправку. Несмотря на то, что он не отвечал и почти не разговаривал, Марта развлекала его чтением вслух и рассказами о приключениях на борту "Исиды", на пиратском судне и в столице. Они оба знали: если тревожные и страшные события, о которых говорить тяжело, обратить в простой рассказ, то станет легче...

Глава 18. История одной войны

Герцог был очень занят, и прошло целых шесть дней, прежде чем двум капитанам удалось добиться приема. Почти каждое утро начиналось с неутешительных новостей от мальчишки-посыльного, который носил во дворец письма и возвращался ни с чем. В деревеньке летали тревожные перешептывания о том, что, возможно, война докатится и до нейтральных берегов, и тогда неизвестно, какая судьба ждет герцогство, довольно маленькое и слабое по отношению к двум воюющим государствам. Земля Рассвета была как минимум в четыре раза больше по территории, не учитывая огромную Айенскую пустошь и заповедную территорию, где располагались монастыри служителей культа. А северные земли превосходили Рионе в два или три раза, ненамного уступая южному сопернику.

Для Марты время летело быстро и незаметно. Обиды на капитана больше не было, к тому же, одним вечером он сам подошел, пока она была одна, и предложил продолжить уроки фехтования – теперь уже с настоящим оружием, потому что времени оставалось мало, и никто не знал, что ждет впереди. Драться с ним на шпагах было и трудно, и весело. Очень внимательный и опытный противник, он не давал ей стоять на месте, иногда не рассчитывал сил, и туго обернутый тряпками наконечник его сабли оставлял синяки и отметины на руках и плечах. Но опасности в этих уроках не было, и вскоре отношения между юной леди и капитаном окончательно восстановились.

Уолтер ухаживал за раненым, Марта помогала ему: выполняла мелкие поручения, меняла повязки, помогала больному умываться и бриться и отвлекала его разговорами. Эйдан медленно, но верно шел на поправку, на пятый день уже попытался подняться без помощи других, и ему это удалось, правда, ненадолго. Уолтер однажды с грустью заметил, что его сыну Майклу сейчас могло бы быть столько же: двадцать два витка.

Вечерами доктор учил Марту играть в шахматы. Как-то раз, между делом, она ему пожаловалась, что с Дэниэлом ни разу не победила, и он взялся рассказывать ей премудрости этой игры. Девушке было непросто, но интересно. В партиях доктор никогда не поддавался, и тем приятнее ему было видеть радостный блеск в глазах Марты, когда ей удавалось сделать особенно удачный ход или загнать в угол фигурку его короля.

Остин увлекся картой и доделывал путевую книгу: в ней осталось восстановить совсем немного записей, всего лишь пару десятков страниц. Марта, благодаря старым книгам из библиотеки Смитов, вспомнила несколько слов на северном языке и перевела ему часть записки, и он искал оставшиеся сведения, чтобы хоть немного сопоставить карту сокровищ с реальностью, но оба все не могли понять, что же такое означает таинственный "sidereum", а ведь крестик, обозначавший сокровища, стоял именно над этим словом.

Однажды Эйдан попросил Марту позвать кого-нибудь из старших: прошло достаточно времени, и он просто не мог не предупредить их об опасности. Эти люди спасли его, вылечили, великодушно приютили его вместе с маленькой Вельгой и из-за его молчания теперь могли попасть под удар. Северяне, выследив галеон “Стремительный” еще на подходе к водам герцогства, опередили их, и никто не знал, где они находятся сейчас и когда стоит ждать следующего удара.

Янис и Остин пришли к нему вдвоем: после недолгого спора пришли к выводу, что будет лучше, если они оба будут знать обстановку из первых уст. Янис с трудом вынужден был признать, что Мэйн Остин на самом деле больше не пытался ни убить его, ни причинить вред команде, ни играть на другой стороне. Он до сих пор не знал, что это: раскаяние или ловушка, а потому всегда был настороже и доверять корсару не мог, как бы ни хотелось. Однако тот и не настаивал на доверии: просто ни одна встреча и ни одна работа больше не обходилась без него.

В маленькой, чистой и светлой комнате наверху пахло шалфеем, мятой и цитрусом. Эйдан сидел в глубоком кресле с кружкой прохладного травяного чая. Остаток его левой руки был перебинтован, рукав завязан хитрым квадратным узлом, на худом и бледном лице все еще лежали тени, но он выглядел намного лучше, чем несколькими днями ранее в лесу. Остин, недолго думая, придвинул стол поближе и закинул на него ноги, Янис устроился в кресле напротив, Марта встала за спиной у Эйдана, чтобы помочь в случае чего.

– Я рассказывал мире Марте про сражение у стен столицы, произошедшее две недели назад, и есть основания предполагать, что нападение будет не единичным, – начал Эйдан, отхлебнув чаю. – Это не те люди, которые приходят на побережье грабить, а потом исчезают и продают краденое на островах. Я не был там, знаю лишь понаслышке да из событий единственного дня, который стал последним для моей деревни, но помню, что их предводителя зовут лорд Фогель Ингольв, и этот поход был спланирован давно.

При этих словах Марта вздрогнула и неосознанно крепче сжала изящную спинку кресла. Ее пальцы побелели, на секунду она закрыла глаза и глубоко вздохнула, и это не ускользнуло от остальных.

– Тебе нечего бояться, – тихо, но твердо проговорил Янис. – Будь уверена в тех, кто еще ни разу тебя не подвел.

Она только молча кивнула, но оба капитана прекрасно понимали: не поверила…

– Они шли от побережья немногим впереди вас. Могу предположить, что вы не видели их корабля, потому что они высадились с противоположной стороны бухты, за мысом. Один корабль, сильно пострадавший в южном проливе, они пустили ко дну, чтобы блокировать выход из залива – это я точно знаю, слышал, как двое его матросов рассуждали, удастся ли теперь выбраться без проблем им самим.

– Понял? – Остин слегка толкнул Яниса локтем в бок. – Ракушки тут ни при чем!

– Да ну тебя со своими ракушками, – вспылил Миллс. – У нас тут кое-что поважнее.

– …А потом они двинулись вглубь герцогства, и мы ничего про них не знаем, кроме того, что их предположительно больше двухсот человек. Судя по тому, что вас сейчас около восьмидесяти, и еще почти столько же остались приглядывать за галеоном – думаю, помощь герцога нам пригодится. Если, конечно, дорога к нему теперь совсем не перекрыта чужакам.

* * *

На аудиенцию у герцога Марта идти не отказалась: в ней говорило простое любопытство. К тому же капитан Остин верно подметил, что если бы герцогу понадобились сведения о севере, то никто, кроме Марты, не мог бы дать их достоверно.

Дворец в Фиаре (так называлась столица, обнесенная крепостной стеной) не отличался ни высотой, ни пышным великолепием. Это был большой трехэтажный дом с массивными колоннами перед парадной лестницей, небольшими окнами, треугольным фронтоном и статуями двенадцати светлейших перед каждой колонной. Внутри дворец так же трудно было назвать роскошным: по большей части вся мебель была тяжелой и крепкой, обитой темно-зеленым бархатом. Зеркала висели только в бальной зале. Свет из небольших прямоугольных окон ложился квадратами на пол. Во всех комнатах было прохладно и гулял ветер.

Герцог Роджерс ждал их в своих приемных покоях. При первом же взгляде на него Марта поняла, что это человек не из слабохарактерных. Во всей фигуре лорда Роджерса сквозила властность и уверенность: статный, широкоплечий, с широкой грудью, сильными спокойными руками, сложенными замком на столе. Одет он был под стать своему интерьеру: белая рубашка с кружевным жабо, длинный темно-зеленый сюртук, свободные штаны с широким кожаным поясом. Плащ с золотой фибулой висел сложенными крыльями на спинке высокого узорчатого стула.

Роджерс на вид выглядел немногим младше доктора Хольма: ему было сорок пять витков или что-то около того. Седина посеребрила его длинные темно-русые локоны, мягко спускающиеся до плеч, высокий бледный лоб тронули преждевременные морщины, светлые глаза смотрели спокойно и ясно из-под прямых седеющих бровей. Герцог производил впечатление человека холодного и сдержанного, и хотя Марта знала, что ее ни о чем не спросят, на всякий случай отступила назад, не выдержав его острого пристального взгляда.

– Я вас слушаю, господа, – Алан Роджерс откинулся на спинку стула и отодвинул в сторону бумаги, разложенные перед ним. Капитан корсаров выступил вперед, поклонившись.

– Под военной угрозой командование на галеоне "Стремительный" принимаю я, Мэйн Остин. Наша просьба к вам будет краткой: нам нужны средства на оснащение и вооружение галеона. Лорд-канцлер графства Стоуншир, мейр Сэм Вельстерн, обеспечил нас кораблем, но дал, условно говоря, одни только палубу и паруса. Сейчас мы на вашей нейтральной территории, поэтому просим помощи у вас. Все средства, которые вы сможете выделить, вернем под расписку.

– Я не слышал о вашем галеоне раньше. Мне доложили о вас, только когда вы появились в бухте. Кто из вас официально назначенный командир?

– Я, милорд, – Янис сделал шаг вперед и с поклоном представился. Герцог, наклонив голову, скользнул по нему оценивающим взглядом, но придраться было не к чему: Янис был одет с иголочки и держался почтительно-прохладно. – Моя просьба совпадает с просьбой мейра Остина. Просто я не хочу отнимать у него полномочия.

– Полагаю, вы осведомлены о ситуации, сложившейся в Рионе за последние две недели. Уже несколько дней люди живут в ожидании войны и не могут ни выехать за пределы города, ни безопасно заняться торговлей. В портах сейчас не выписывают пропуска, государственная таможня проверяет все корабли. Мы допустили большую ошибку и жестоко расплачиваемся. Вы понимаете, что в случае чего ни я, ни генерал Тьюлис, командир гвардии, не можем гарантировать вам безопасность?

– Мы готовы вам помочь, – сказал Янис, оглянувшись в сторону Остина и получив одобрительный кивок. – Нас не так много, но все моряки – превосходные бойцы, о гвардейцах и говорить нечего. Если к столице пробьются северяне, мы присоединимся к вашим рядам.

– Что ж… Какая сумма вам нужна? – Роджерс потянулся за бумагой. – Не называйте заоблачных, больших сроков на кредит я вам дать не могу.

– Две тысячи серебряных, милорд.

Герцог неопределенно хмыкнул, но деньги выписал. С приказом можно было прийти к казначею и получить указанные средства со сроком возврата в две луны. Янис уже хотел было увести свою команду, как вдруг двери приемных покоев распахнулись, стражники расступились, и к столу герцога быстрым шагом подошли трое: мужчины в возрасте и молодой человек в черной форме штурмана со шпагой и револьвером за поясом. Марте, оказавшейся ближе всех к вошедшим, он чем-то отдаленно напомнил брата, только волосы у него были намного длиннее и светлее. Он обернулся, мимоходом посмотрел на моряков, колкий и насмешливый взгляд его мягких карих глаз на мгновение пересекся со взглядом Марты. Она нахмурилась и осторожно, незаметно шагнула за спину Яниса.

– Господа, я занят, – развел руками герцог. – При всем моем уважении и дружбе к вам, я не могу выпроводить посетителей.

– Простите, милорд. Мы подождем, если не вовремя, – сказал за всех светловолосый юноша.

Спутники штурмана отошли к окну, а он сам задержался рядом с командой "Стремительного" и новым, на сей раз недоверчивым взглядом окинул Марту.

– Девушка в команде? Это что-то новенькое. Мое имя Мишель, миледи. Позвольте узнать ваше?

– Марта, – тихо ответила она и присела в реверансе, опустив ресницы. А он, словно не замечая ее смущения, почтительно поцеловал ее руку и степенно отошел к своим спутникам. Одним кивком головы герцог отпустил своих посетителей, но трое его знакомых выступили вперед, и тем пришлось задержаться.

– Вы члены команды галеона "Стремительный", – молодой штурман вежливо поклонился капитану Янису. – А я временно отвечаю за безопасность нашего побережья и границ герцогства, пока мой наставник, адмирал лорд Грегори Тьюлис, в отъезде. Предоставьте вечером поименный список всех, кто находится на вашем судне. Солдаты, канониры, мастера, прислуга, врач, если есть, офицерский состав.

– Предоставим, – кивнул Янис. – Кому отдать?

– Я наведу о вас справки и приду сам. А теперь позвольте откланяться.

Молодой человек обаятельно улыбнулся, коротко кивнул, приложив ладонь к груди, и отошел от дверей. Марта, выходя из кабинета герцога, еще раз обернулась в его сторону, словно желая запомнить. Красивым его нельзя было назвать, – внешность его была, скорее, приятной. Глубоко посаженные карие глаза излучали тепло и спокойствие, светлые, выгоревшие брови слегка хмурились, мягкие золотистые локоны обрамляли контур лица, а голос, юношески звонкий, но уже властный, внушал доверие. Мишель не мог не понравиться, он был из тех людей, просьбы которых выполняются с охотой и незамедлительно.

* * *

В доме царило ленивое и сонное спокойствие. В герцогстве стояла не такая жара, как на юге, в Земле Рассвета, мягкое тепло и влажный густой ветер были гораздо лучше сумасшедшего пекла и слишком яркого солнца. Хозяева дома пораньше ушли спать, оставив своим постояльцам ужин и свечи. На втором этаже, где располагались их опочивальни и большая светлая комната, которую отвели для Эйдана, доктора и малышки Вельги, уже было тихо.

А вот на первом – наоборот, весело и немного шумно. Марта и Дэниэл сражались в шахматы, играли уже пятую партию, и Марта была страшно горда собой и тем, что три из них удалось выиграть ей. Все советы Уолтера пришлись очень кстати. Самым важным из них было не впадать в панику при первой неудаче, сохранять спокойствие и думать логически. Это особенно пригодилось в игре с Дэниэлом: эмоциональный, порывистый и весьма несдержанный, он забывал о том, что в шахматах нужно думать, и делал простые ходы, которые противник легко предугадывал. А потом он сам же огорчался, что проигрывает...

– Спорим на поцелуй, что я выиграю? – зеленые глаза мичмана лукаво блеснули из-под косой челки. Марта передвинула фигурку ладьи на клетку назад и спросила:

– Это как?

– Если я выиграю, ты меня поцелуешь.

– А если я выиграю?

– Ну... тогда я тебя, – не растерялся Дэниэл.

– Много хочешь, – усмехнулась девушка, передвигая фигурку королевы по диагонали прямо к его королю. – Тебе шах. А, нет, прости… Мат.

Дэниэл шумно выдохнул и взъерошил волосы обеими руками. Обошел столик, наклонился к Марте, хотел поцеловать ее в щеку, но она, едва позволив ему прикоснуться губами к усыпанной веснушками бархатной коже, поднялась с места и отошла к окну. Снова захлестнуло чувство обиды и разочарования. А говорят, девушки хорошо понимают других... Если бы она его понимала, то давно бы догадалась, что он влюблен, как мальчишка.

А Марта это прекрасно понимала и замечала, но не хотела торопиться с решением. Ее резкий и решительный отказ мог обидеть его, а согласие... Согласие не принесло бы счастья ни ей, ни ему. Может быть, сейчас Дэниэл и влюбился, но первое и почти инстинктивное чувство нельзя принимать за настоящее. Марте он нравился как человек, как друг, но не больше. И она понимала, что своим отказом сейчас очень огорчит его и, возможно, оттолкнет, а вот если сказать об этом позже, когда его чувства к ней уже немного остынут, тогда это его не так сильно заденет.

Поздним вечером, около одиннадцати часов, в их дом еще раз зашел молодой штурман Мишель (Марта нарочно вертелась на кухне, она прекрасно готовила, но поужинать или хотя бы выпить чаю он отказался), проверил документы обоих капитанов, внимательно изучил приказ-пропуск лорда-канцлера Вельстерна, забрал список членов экипажа "Стремительного" и довольно скоро откланялся: час уже был поздний, и хотя ему предлагали переночевать, он не стал задерживаться и стеснять хозяев.

Дэниэл лег спать прямо в гостиной. Марта ушла в маленькую каморку над лестницей, и вскоре свет в небольшом окошке тоже погас. Янис курил на крыльце, пуская в небо большие белые колечки дыма и рассматривая низкие, холодные, колючие северные звезды. Здесь, в Фиаре, ночи были ощутимо холоднее, чем в Деншилле. С моря тянуло свежим бризом, макушки деревьев покачивались под его прохладным дыханием. Привычных южных растений почти не попадалось, остались только высокие пальмы и белый жасмин. Морской воздух смешивался с ароматом вечерних цветов, корицы и табака. Янис так задумался, что не сразу почувствовал, что Остин, которому тоже не спалось, хлопает его по плечу.

– Тот мальчишка оказался прав. Пока нас не было, с побережья пришли очень плохие вести. Северяне нашли наш корабль в бухте. Ребята дали им хороший отпор, но не разбили, а лишь отогнали подальше от берега, в леса. Теперь они возвращаются к нам. Собери людей, и ждите нас у развилки на тракте. Надо сходить, посмотреть обстановку.

– Прямо сейчас? – капитан зевнул и выбил пепел из трубки.

– Прямо сейчас, – отозвался Остин. – Думаю, тридцати человек будет вполне достаточно. Остальные пятьдесят еще подойдут, когда мы все рассмотрим и сможем дать бой.

– Нас сто шестьдесят пять. Восемьдесят человек остались на берегу, восемьдесят всего пойдет на разведку. Кого ты не учел?

– Во-первых, нас двоих, во-вторых, доктора, юнгу и твою девчонку. А мичмана своего разбуди, пойдет с нами, не маленький.

– Может быть, гораздо более целесообразно дождаться утра? В темноте мы все равно разглядим намного меньше.

– Пока мы будем дожидаться, они придут сюда и окружат пригород. Если струсил,так и скажи.

Янис ничего не ответил. Вернулся в дом, разбудил Дэниэла, нескольких гвардейцев, отправил их поднимать два других отряда. Через полтора часа с небольшим тридцать человек под покровом ночи покинули деревню и вышли в сторону побережья. До леса добрались через пару часов пути. Вокруг было тихо, только один раз встретился одинокий путник с заплечным мешком и ружьем, а больше на дорогах никого не попадалось. В лесу надо было вести себя осторожнее: любой скрип листьев под ногами или хруст сухой ветки могли выдать, а первый выстрел повлечет за собой перестрелку с неизвестными силами противника.

Янис и Остин шли впереди всех, остальные, поделившись на три отряда по десятку человек, – немного отставали. Оба капитана молчали, хотя поводов для разговора было очень много: они негласно решили все обсудить, когда опасность отступит. Если останутся живы, если будет время, если вопросы не решатся сами собой.

– Стой! – Янис вдруг схватил своего напарника за плечо и сам замер на месте, вслушиваясь в тишину. – Слышишь?

Остин прислушался, хмурясь. В паре-тройке десятков футов от того места, где затаился большой отряд разведчиков, прошли несколько вооруженных человек. За ними, с небольшим перерывом, – еще столько же, и еще, и, наконец, последняя группа северян скрылась за деревьями.

– Что будем делать? – прошептал Янис. – Нас слишком мало!

– Отправим одного обратно, пусть зовет подмогу и предупреждает караульных у въезда в столицу. Черт, нет… потеряем время. Отправь кого-нибудь из своих, да поживее, а мы пока пойдем дальше, – решил корсар.

Глава 19. Первый бой

Проснувшись утром, Марта обнаружила, что дом почти опустел: Янис, Дэниэл, Остин и еще несколько квартирантов-гвардейцев куда-то ушли ночью, и никто ничего не знал. Юнга Арчи ужасно расстроился, что его оставили не у дел, но виду не подал, только за завтраком был непривычно молчалив и угрюм. Вяло возил ложкой по тарелке – Марта и хозяйка с трудом уговорили его хоть немного поесть, – а потом ушел на двор со шпагой – тренироваться.

Хозяйка отлучилась в город на рынок, хозяин ушел в кузницу, ключи от дома поручили доктору, как самому старшему. Марта осталась в столовой: убирать со стола и мыть посуду после позднего завтрака. Тарелок, плошек, кружек и котелков было в разы меньше, чем раньше, и она провозилась совсем недолго. Уже домывала последние столовые приборы, когда за двором внезапно послышался дробный перестук копыт, голоса, чьи-то команды и окрики, а потом весь этот шум приблизился к дому. На дворе раздались выстрелы.

В комнате наверху, отдаленной от всех остальных, испугавшись выстрелов, заплакала Вельга. Эйдан привстал, чтобы выглянуть в окно, но ничего не увидел: его окна выходили на задний двор.

– Скажите, что там? – окликнул он Уолтера. Тот неопределенно пожал плечами.

– Схожу посмотрю. Останься здесь.

Сняв предохранитель на револьвере и спрятав оружие под полу камзола, доктор вышел к черному ходу и неслышно притворил дверь. Эйдан запер ее на засов изнутри, кое-как одной рукой взял Вельгу к себе на колени. Малышка притихла, прижавшись к нему: тоже понимала опасность, хоть и не знала, что это такое.

А Марта внизу все так же мыла посуду, надеясь, что все обойдется, и, не найдя хозяев дома, чужаки уйдут. Но тех, казалось, хозяева вовсе не интересуют. Четверо человек, сломав дверь, бросились обыскивать дом, а пятый, их предводитель, вошел в столовую и остановился на лестнице. Марта взглянула в его сторону и побледнела, узнав лорда Ингольва, расписной глиняный кувшин выскользнул из ее рук и разлетелся на черепки…

Фогель Ингольв был немолод, но силен, статен и хорош собой. Не будь он убийцей ее родных и хладнокровным, расчетливым майором – она бы разглядела в нем что-то большее, чем насмешливая улыбка и едкий, прожигающий насквозь взгляд, но она боялась его до того, что сердце трепетало при одном только воспоминании. Когда матросы с “Исиды” спасли ее и капитан Янис пообещал защиту, она думала, что никогда больше не встретит этого человека, но судьба распорядилась иначе.

– Младшая дочь лорда Брауна, любимица правителя Северных земель, моет посуду в захудалом домишке на краю света? – кинжалом по слуху резанул его мягкий, вкрадчивый голос. – А почему она до сих пор здесь, а не под венцом с лордом Фогелем Ингольвом? Твой отец обещал мне тебя, когда я попросил твоей руки! Неужели ты не хочешь исполнить волю покойного батюшки?

Пальцы скользили по мокрой рукояти кухонного ножа. Марта сжала зубы, чтобы молчать как можно дольше. Две луны назад этот человек хладнокровно убил всю ее семью, оставил на месте дома пепелище, едва не взял ее силой, а теперь ждет, что она даст ему согласие?! Нет!

– Оставляй свои плошки и тарелки, едем! Мы ждем только тебя, милая. С этого дня ты будешь жить во дворце, перестанешь строить из себя простолюдинку и бродяжку, родишь мне наследника, а может, и не одного...

– Я не ваша дочь и не ваша жена, не смейте мне указывать! – вспыхнула Марта. Милорд многозначительно хмыкнул, подошел совсем вплотную, так, что она невольно прижалась спиной к стене. Отступать было некуда. Он положил твердую и горячую руку ей на шею, грубовато провел по скуле, мягкой линии подбородка.

– Почему нет? – прошептал Фогель, взглянув ей прямо в глаза. Марта задрожала, одной рукой потянулась ему за спину, пытаясь добраться до ножа, и хотя понимала, что все равно не сможет ничего сделать, возможность остаться беззащитной и безоружной ее пугала только сильнее. – Я сделаю тебя королевой. Мои торговые корабли привозят тысячи пиастров, сундуков золота, серебра, парчи и бархата. Эйденхилль и Ридхель теперь в моих руках, еще немного, и весь север будет под властью рода Ингольв. Неужели тебя это совсем не прельщает, милая?

– Любовь не продается и не покупается. Вы сожгли мой дом, убили моих близких. Я вас ненавижу, – зло выплюнула Марта ему в лицо. Наконец ей удалось нащупать нож, но майор опередил, больно выкрутил ей руку и прижал к стене. В комнате наверху раздался грохот, три выстрела и надрывный плач Вельги. Тихо скрипнула дверь, вошел кто-то еще. Марта поняла, что все кончено, и зашептала последнюю молитву, которая осталась в памяти.

“Мама… Мамочка!”

– Лорд Ингольв! Будьте так любезны убрать свои грязные руки!

Широкая грудь лорда загораживала все, но этот звонкий и властный голос Марта узнала сразу. От неожиданности Ингольв отстранился от нее, но руки не выпустил. Кисть пронзило болью, но Марта не обратила на это внимания. Сердце радостно дрогнуло, хоть опасность еще и не миновала.

– Отпустите девушку, лорд Ингольв, это так неблагородно с вашей стороны, – продолжал молодой штурман. Его правая рука лежала на витом эфесе шпаги, другая нарочито небрежно поигрывала изящным серебряным кинжалом. – Видите дверь? Воспользуйтесь ею и закройте с той стороны.

– Вы забываетесь, – зло процедил Ингольв. – Это моя невеста, беглянка, она наконец нашлась. И теперь я имею полное право увезти ее домой, вернее, в дом жениха и будущего мужа.

Марта только сейчас поняла, что жгучая боль в кисти угрожает сломанной рукой, и с некоторым усилием выдернула ладонь из цепкой хватки лорда, улучив момент, когда тот немного отвлечется, оправила платье и отбежала к окну. Неожиданный спаситель, стоявший в дверях, был совершенно спокоен. Легкий ветерок поигрывал его длинными светлыми волосами и полами синего камзола. Одним пальцем он проводил невидимые узоры на ножнах шпаги.

– Ошибаетесь, Фогель. Это моя невеста, – с нажимом произнес Мишель, неторопливо спускаясь с лестницы. – А я не привык отдавать свое без боя. С беззащитной девушкой справится кто угодно. Вы попробуйте справиться с моряком, который нож и шпагу в руках держит так же уверенно, как штурвал.

Марта изумленно приоткрыла рот, но ничего не сказала, сообразив, что Мишель выдумал это ради ее же безопасности. Ведь они едва знакомы, а лорд Ингольв этого не знает.

– Да как ты смеешь, щенок!.. – задохнулся от изумления лорд, но договорить не успел: молодой человек уже отбросил в сторону ножны и выхватил оружие.

Стрелой метнувшись к лестнице, Марта взволнованно следила за поединком. Все происходило так быстро, что она не успевала понять, на чьей же стороне преимущества. Оба прекрасно обученные, сильные и меткие, только лорд Ингольв – более крепкий и опытный, а Мишель – высокий и стройный и оттого более ловкий. Его шпага несколько раз достала до рук и плеч соперника, на светло-серой рубашке того выступила кровь, но и сам штурман тоже не был неуязвимым. Через пару минут боя оба уже двигались медленнее и просчитывали каждый выпад, чтобы не тратить силы. Улучив момент, когда противник нагнулся и волосы закрыли ему обзор, северянин выхватил из кобуры револьвер.

Марта испуганно вскрикнула.

– Мишель, берегитесь!

Но она не успела. Грохнул выстрел. Штурмана отбросило назад, и он медленно съехал по стене на пол. На плече, на белоснежной ткани рубашки, расползалось кровавое пятно. Лорд Ингольв обтер окровавленную шпагу о штанину и сунул ее в ножны, вернул на место предохранитель и убрал револьвер обратно в кобуру.

Марта бросилась к Мишелю, упала на колени рядом с ним, схватила его за плечи, стала трясти, шепотом повторяя его имя, судорожно покрывая поцелуями руки и пытаясь сделать хоть что-нибудь, чтобы он открыл глаза, но все тщетно. Его голова безвольно запрокинулась, тонкие, приятные черты лица заострились, он смертельно побледнел. У Марты по щекам поползли злые, досадные слезы.

– А я предупреждал, что спорить со мной бесполезно, – северянин, подошедший сзади, обхватил ее поперек тела, легко, как пушинку, перекинул через плечо и понес прочь. Напрасно она рыдала и вырывалась: он получил свое, держал ее крепко и невозмутимо, и от бессмысленных криков она только потеряла голос. Когда он выносил ее из дома, она к своему ужасу успела заметить, что и Эйдан лежит ничком на лестнице, свесив руку со ступеней, и с его застывших пальцев медленно капает кровь.

За двором их уже ждали добрых три десятка его воинов. Подтянув подпруги, Ингольв забросил Марту в седло, в два приема вскарабкался сам, крепко прижал ее к себе и дернул поводья.

– На побережье! К стенам – после! – приказал он.

Слабость от страха и ненависти давала о себе знать. Лошадь неслась галопом, девушку подбрасывало на каждом ее скачке, она вцепилась в луку седла и зажмурилась, чтобы не видеть проносящиеся мимо дома, деревья, огромные валуны. От большой скорости кружилась голова, и она завалилась вперед, ткнулась лицом в лошадиную гриву. К тому же ее не покидали мысли о тех, кто остался в хозяйском доме: Вельга – если солдаты не забрали ее с собой, доктор, храбрый и благородный штурман... Она искренне надеялась, что Мишель просто ранен, хотя и понимала, что даже если так, без должной заботы он не продержится долго. Если подлец северянин все-таки не промахнулся, она никогда не простит ни ему, ни себе. Ведь это она, она виновата! Мишель заступился за нее, пожертвовал собой, а она ничего не могла сделать и только смотрела! Нет ничего тяжелее, чем чувствовать себя виноватым в гибели другого…

…Выбравшись из дома часом ранее через черный ход, Уолтер решил, что безопасность и спасение других важнее вежливости, и вывел из конюшни лошадь хозяина подворья. Он точно не знал, куда ехать, чтобы найти местных гвардейцев, но предполагал, что казармы, скорее всего, располагаются ближе к крепостной стене столицы, за пригородными поселениями. За полчаса с небольшим, пока северяне грабили двор, он успел доехать до военного поселения, предупредить коменданта о нападении на деревню (наверняка воины лорда не ограничились бы одним домом и уже предали огню несколько предыдущих) и вернуться обратно с тремя десятками гвардейцев, но вовремя успел только заместитель их командира, молодой штурман, который, назначив себе на подмену другого офицера – своего друга, – помчался вперед.

Когда доктор в сопровождении гвардейцев вернулся, он сразу понял, что помощь уже не нужна, а если и нужна, то явно не здесь. На полу у крыльца лежала сорванная с петель дверь, в сенях гулял ветер, а в доме не было ни души. Лорд Ингольв нашел то, что искал... Вернее, ту, кого искал. Крыльцо и ближайшая лестница были забрызганы кровью, в доме только слышался отчаянный крик и плач Вельги. Отправив гвардейцев лорда Роджерса на побережье, Уолтер вытащил револьвер, ступая мягко и неслышно, вошел в переднюю. Повсюду царил страшный беспорядок: переломанная мебель, разорванная картина на стене, разбитое зеркало, грязные и кровавые следы от сапог.

– Вельга! – позвал он. – Детка, где ты?

На мгновение плач прекратился, а потом разразился с новой силой. Поняв, что в доме точно никого нет – иначе нашелся бы кто-то, кто заставил бы ее замолчать, – Уолтер спрятал оружие, поспешил к лестнице и увидел, как девочка рыдает, обняв тело Эйдана. Тот смотрел вперед невидящими стеклянными глазами и уже не слышал голос маленькой дочери лучшего друга. Больше у нее совсем никого не осталось.

Уолтер взял ее на руки, и она прижалась к нему, дрожащими ручонками вцепилась в рубашку, заикаясь от слез. Он закрыл Эйдану глаза и спустился в столовую: одна дорожка грязных следов вела оттуда. На ступеньках сиротливо сверкнул оброненный кем-то серебряный клинок. А немногим дальше, в полумраке нижней комнаты, лежал еще один человек, безжизненно раскинув руки: светлым пятном выделялась его белоснежная рубашка, русые волосы, мертвенно-бледное лицо.

– Ну-ка, детка, отпусти меня, – Уолтер осторожно спустил всхлипывающую Вельгу на пол, подошел ближе и вдруг замер, пораженно моргнул, словно прогоняя наваждение. Нет, нет, не может быть… Сумрак бывает обманчив, а глубоко раненное сердце готово поверить любым чудесам.

С трудом уняв внезапную дрожь в руках, Уолтер опустился рядом, отыскал слабое, едва уловимое биение сердца на холодном запястье, смочив ладони спиртом из фляги, потянулся к его вискам… Сердце снова дрогнуло и ухнуло вниз, пропустив удар. Либо он сошел с ума, либо судьба издевается, когда и без того волнений предостаточно. Светлые волосы штурмана, выбившиеся из растрепанного хвоста, скрывали маленькую родинку возле левого уха.

В небольшой комнате с запертыми окнами спирт пах терпко и едко. Ресницы юноши дрогнули, он открыл глаза, слабая улыбка тронула его тонкие сухие губы:

– Отец… я умер, да?

Глава 20. Битва на побережье

Гвардейцы лорда Роджерса двинулись в сторону моря: конские следы, истоптавшие дорожную пыль, в основном указывали это направление, да и в деревне северянам больше делать было нечего, а вот там, в бухте, стоял корабль противников, и туда же ушла ночью часть команды "Стремительного". Вышло в точности наоборот, как предполагали капитаны. Они рассчитывали, что, спустившись с большим отрядом к морю ночью, они смогут застать северян врасплох, но они ошиблись. Лорд Ингольв со своими воинами оказался хитрее. Часть северян была послана сразу за разведчиками, а другая часть осталась за холмами, чтобы утром напасть на деревеньку.

На побережье уже разыгралось нешуточное сражение. Конные смешались с пешими, вооруженные – с безоружными. Убитых и раненых бросали прямо на песке, и об их тела спотыкались другие воины и матросы. Гвардейцы, не останавливая коней, ринулись в бой сразу, едва появилась прямая дорога из-за скал. Кто-то сорвался с обрыва в пропасть, и сдавленный крик эхом разнесся по бесконечному побережью, но грохот выстрелов тут же заглушил его.

Янис и Остин сражались рядом, стоя спиной друг к другу и прикрывая друг друга сзади. Сабли и шпаги были влажными и липкими от своей и чужой крови. Повсюду слышались крики, ругательства, стоны раненых, ржание подстреленных и упавших с обрыва коней. Янис рубанул саблей наотмашь, отталкивая в сторону противника. Послышался резкий звук разрываемой плоти, а следом воздух наполнился густым и тяжелым запахом крови. Янис тихо ругнулся, чувствуя, как рукав рубашки намокает и наполняется чем-то липким.

Как и тогда, на пиратском судне, противников оказалось намного больше, чем матросов со "Стремительного", но в этот раз действия были просчитаны, и люди работали слаженно, как одна команда. Корсары и в мирное время не знали, что такое жалость, а сейчас и вовсе получили полную свободу. Как когда-то правильно подметил Мэйн Остин, один пират в бою стоил трех простых матросов. Они дрались, как звери, выместив всю ненависть к правительству и к бессмысленной войне на этих людей.

– Капитан! – парнишка из младших матросов, не обращая внимания на пули и сабли, вырвался из плотной толпы, заметался между Янисом и Остином, не зная, кого из них признать своим командиром. – Мы в ловушке – “Стремительный” горит!

– Что? Как?! – капитаны обернулись одновременно и увидели, как в светлое ясное небо поднимается огромный столб огня и дыма. В неразберихе сражения они слышали взрывы, но не подумали о галеоне, а пороховой трюм полыхнул от одной искры. Небо померкло, повсюду разнесся запах гари и пороха. Стало трудно дышать, и разочарование, досада от безысходности накрыла давящей тяжестью. Пути к отступлению были отрезаны: и на суше, и в море.

Да и численный перевес брал свое. Их постепенно взяли в кольцо, не давая отступить ни к лесу, ни к морю, к шлюпкам. Остин получил пулю в ногу и сильно хромал, действуя уже гораздо более медленно и неуклюже. Янису мешала раненая рука: рубашка и камзол потемнели, отяжелели от крови, левая сторона от плеча до кисти наливалась непослушной тяжестью. Только когда предводитель северян, лорд Ингольв, не принявший участия в сражении, подъехал на лошади к берегу и властным жестом поднял руку, бой постепенно утих. Окруженные защитники "Стремительного" собрались ближе друг к другу, понимая, что даже теперь, разбитые, но пока не побежденные, вместе они будут сильнее.

– Проклятье! – прошептал Янис в отчаянии, приглядевшись и узнав Марту, сидевшую в седле перед северянином. – Неужели все зря?

Никто ему не ответил. Остин, тяжело дыша, опирался на его плечо и старался поменьше наступать на левую ногу. Дэниэл тихо подошел поближе к ним, зажимая оборванный и окровавленный рукав. Щека его тоже была разукрашена чьим-то клинком, и кровь из разорванной полосы стекала к подбородку, капала на широкий белый воротник. Остальные матросы выглядели едва ли лучше, но и они держались из последних сил, понимая, что именно сейчас один – за всех и все – за одного.

Командир северян снял Марту с седла и толкнул вперед. Ее пошатывало после бешеной скачки, но она медленно пошла в сторону побережья. Когда она оказалась совсем близко, Янис схватил ее за руку и подтянул к себе. Бледная и странно спокойная, она молча взглянула на него снизу вверх, и он ужаснулся: такой боли и горечи в ее глазах еще никогда не видел. Он обещал ей защиту, обещал, что она больше никогда не встретится с призраками своего прошлого, а в конце концов сам привел ее к ним. Обманутые надежды ранят больнее обыкновенного предательства.

– Я дал вашей девчонке выбор, – надменно бросил лорд Ингольв, спешившись и степенно пройдясь вдоль неровных рядов. – Она могла бы согласиться с моими условиями и освободить вас всех. С герцогом у нас свои счеты, а вот вашу команду мы могли бы отпустить и даже, – он с холодным ехидством подмигнул Янису, – помочь с починкой галеона. Но она отказалась, – его ледяной взгляд скользнул по Марте, и она отвела глаза в сторону. – Она решила сберечь свою хваленую честь ценой вашей жизни. Все мы живем в мечтах и иллюзиях, но их щит хорош до тех пор, пока он не мешает другим. Юная леди разочаровала меня, и свои слова насчет выгодного брака я беру назад.

Марта устало закрыла глаза и выдохнула, но тут же поняла, как жестоко заблуждалась, понадеявшись, что теперь милорд наконец оставит их в покое. Он подошел к Янису, одной рукой сжал его воротник, чуть потянул вверх и швырнул на колени перед собой.

– Но я проявлю благородство в последний раз. Я не отдам приказ убить вас всех. Вы назовете мне несколько имен, а другие останутся живы. Взамен вы отдадите мне карту – ведь без галеона она вам больше не нужна?

Янис молчал, угрюмо глядя сквозь него.

– Что молчите, капитан? Вам что-то непонятно?

Ответила лорду только напряженная тишина. Тогда он, указав на первого попавшегося матроса, вынул из кобуры револьвер и бросил его своему квартирмейстеру.

– Заряжай, Престон.

Щелкнул выстрел. Черноволосый южанин из толпы грузно упал лицом вниз. Так повторилось еще три раза, и никто не мог это прекратить. Лорд Ингольв то и дело испытующе смотрел на Марту, но она молчала. Страх, ужас и презрение не давали ей думать здраво, но и без того здесь она была бессильна.

Капитан Миллс мысленно проклинал тот час, когда решил, что побережье безопасно, потому что не видно чужих кораблей и лагерей. Нестерпимое чувство вины обжигало изнутри огнем. Он осторожно поднялся и отступил к своим.

– Когда он спросит, кто следующий, – Марта коснулась его руки и взглянула на него снизу вверх, – пусть это буду я. Если ты не назовешь ничьего имени, они возьмут меня.

– Нет, ни в коем случае!

– Позволь мне это сделать. Я не хочу, чтобы из-за меня погибали другие. Это я виновата, если бы не я, вы были бы не нужны северянам.

– О боги, Марта, нет! Это война, которой уже не один год. Однажды она коснулась бы каждого из нас, и ты здесь ни при чем.

– Так или иначе они убьют нас всех, – прошептала девушка. – Сейчас или часом позже, мы все умрем, если ничего не предпримем!

– Да? – Янис скептически приподнял бровь. – Твои предложения?

– Уже сказала. Они думают, что, убив меня, сделают тебе больно, и ты сдашься, а им не придется убивать остальных. Одна жизнь в обмен на многие другие – это мало! Но если ты сдашься, моя жертва будет напрасной. А если тебе жаль меня, то забудь. Ты сам говорил, что жалость – признак слабости.

Янис вздохнул и ничего не ответил, опустив голову. Секунды медленно текли по каплям шуршащим под ногами песком. Тикали часы у кого-то в кармане камзола. Чуть заметно дымилось дуло револьвера в руках у квартирмейстера Престона. Янис не знал, есть ли у нее какой-то план и если да, то что она задумала. Ее слова прозвучали геройски, но, скорее всего, очень необдуманно. И с чьей же стороны тут была жалость: с его – или с ее?

– Ну, капитан? – лорд Ингольв неспешно подошел к нему, заставил его запрокинуть голову, прижав клинок к подбородку. – Кто следующий? Вы выберете или я?

Янис молчал и смотрел на него сверху вниз. Клинок придвинулся ближе, острие больно ткнулось в шею, но он не проронил ни слова. Ему казалось, что четверо погибших тенями стоят за плечами у северян и в упор смотрят на него. Не укоризненно, не насмешливо, не с ненавистью, просто смотрят, но от одной этой мысли становилось невыносимо. Янис не мог назвать ничьего имени: все были одинаково дороги, ничья жизнь не стоила жизни другого. Сделать выбор означало признать кого-то ненужным, но еще тогда, на пиратском корабле, доктор сказал правильно: любая жизнь бесценна…

– Что ж, я вижу, вам нравится играть в молчанку, – равнодушно сказал Ингольв и, схватив за плечо Марту, с силой толкнул вперед. Она споткнулась в глубоком песке, едва не упала, но квартирмейстер лорда Ингольва, поймав ее за воротник платья, рывком поставил на ноги. Янис вздохнул и отвернулся. Остин незаметно толкнул его в бок:

– Ты всегда такой идиот или по вторникам?

– Что?

– Мог бы назвать меня! Они ее не пожалеют. А мне терять нечего. Да и ты… избавишься от лишней проблемы.

В ответ Янис только в сердцах выругался.

Марту развернули к ним лицом. Освещенная солнцем со спины, она стояла прямо и гордо. Волнистые волосы распустились и упали на лоб, легкая юбка трепалась на ветру, на лице читались спокойствие и решимость, только взгляд испуганных глаз выдавал волнение. Престон поднял револьвер, поднес его к виску девушки.

Янис до боли сжал зубы и опустил взгляд, не в силах смотреть, что будет дальше. Ему не верилось, что все может закончиться вот так, но броситься ей на помощь сейчас, вызвать майора на поединок означало погубить всех остальных. Среди матросов послышались неуловимые перешептывания. Дэниэл вдруг выскочил вперед, оттолкнув стоявших рядом:

– Марта! Нет! Нет, прошу вас! Капитан, ну что же вы молчите, назовите меня!

Ударом приклада его без труда отшвырнули обратно, он еще что-то кричал и рвался к ней, но его держали крепко. Капитан поднял взгляд и снова посмотрел на Марту. Если до этой минуты он еще верил, что у нее был какой-то план, то теперь понимал, что даже если был, то однозначно провалился. Девушка смотрела вниз, чтобы не видеть своего убийцу и оставшихся позади товарищей. Будто сквозь густой туман ей все еще слышались крики Дэниэла и хруст песка под тяжелыми сапогами северян. Престон взвел курок: послышался короткий характерный звук. Марта зажмурилась. За спиной шелестело море. В небе раздавался протяжно-печальный крик чайки. И солнце ласково согревало затылок и шею.

Выстрел.

Глава 21. Штурман и его отец

Осечка.

Что-то натянулось и резко оборвалось внутри звенящей струной. Она жива, жива, произошло чудо, она уже совсем не надеялась… От пережитого страха накрыла слабость, ноги подкосились, и она медленно опустилась на песок, закрыв лицо руками. Слез не было – боли, как ни странно, тоже, но поселившаяся внутри пустота от горечи и разочарований вдруг показалась ей страшнее смерти.

– Перезарядить, милорд? – Престон потянулся к запасному револьверу на поясе. Ингольв хмуро посмотрел на стоявших в окружении людей, затем на Марту. Она все так же сидела на песке, сжавшись от страха и спрятав лицо в ладонях, словно боялась пошевелиться.

– Нет, не надо, – бросил он. – Хватит спектаклей. Следующий, капитан!

Янис хотел подойти к Марте, но его не пустили. Двое северян подхватили девушку под руки, оттащили в тень и бросили на камни, как неживую. Она так и не сдвинулась с места, даже не сопротивлялась, когда один из них связал ей руки, а другой встал сзади, лишив ее последней возможности бежать.

Капитан по-прежнему молчал. Взгляд не прикрытого повязкой глаза казался страшным, но лорда Ингольва уже ничто не останавливало. Выбрав из толпы еще одного матроса – на этот раз из числа корсаров – он махнул рукой, чтобы квартирмейстер исполнил приказ, но другой выстрел, раздавшийся со стороны скал, заставил его остановиться.

Все взгляды одновременно устремились туда. Освещенные солнцем, на краю обрыва стояли всадники. Их было много, едва ли не сотня, а то и того больше. Вперед всех выехали двое: седой широкоплечий мужчина в черной форме столичного гарнизона и стройный светловолосый юноша в черных бриджах и белой рубашке. В его длинных золотистых локонах запутался солнечный лучик, он слегка щурился от яркого света, хотя выглядел вполне спокойным. На плече у него белела свежая повязка, кое-где пропитавшаяся кровью, но держался на лошади он твердо и уверенно, одна рука его покоилась на передней луке седла, другая крепко сжимала револьвер.

– Лорд Ингольв! – зазвенел его молодой и чистый голос. – Кажется, вы меня не поняли!

– Это ты, щенок, меня не понял! – зарычал Фогель Ингольв, бросаясь к нему. Вскинул руку с оружием, выстрелил, промахнулся: юноша успел отвести коня на шаг в сторону, а потом ответил еще одним выстрелом, на этот раз не в воздух. Северянин резко остановился, схватившись за грудь, на мгновение замер на месте и рухнул, как подкошенный, навзничь. Безвольная рука его прикрывала рану на груди, и из-под пальцев стекло несколько капель крови.

Этот меткий выстрел послужил сигналом. По приказу человека в черном всадники сорвались с места и ринулись на побережье. Конными против пеших сражаться было легко. Пока растерянные внезапным нападением и обескураженные гибелью командира северяне взбирались в седла, вытаскивали из ножен сабли и шпаги и перезаряжали растраченные патроны, гвардейцы из гарнизона крушили все на своем пути. С теми, кто остался пешим, сражались члены экипажа "Стремительного".

Словно забыв о боли в ноге, Остин сорвал саблю с одного из убитых корсаров и дрался двумя клинками. Янис метнулся к своему матросу, все еще стоявшему под прицелом, оттолкнул его в сторону и сцепился с квартирмейстером. Сражающиеся рассыпались по всему длинному побережью. Некоторые северяне, видя, что силы неравны и теперь они, а не выходцы из Земли Рассвета, в невыгодном положении, отступали к морю и пытались забраться в шлюпки, но пули настигали их. Люди лорда Ингольва стреляли по своим же, видя, как те пытаются бежать, и отправляли на дно каждую вырвавшуюся шлюпку.

Северян постепенно брали в кольцо. Командир гвардии, адмирал Грегори Тьюлис, отдал приказ никого к морю не выпускать, и через некоторое время пути отступления были отрезаны. На маленьком клочке дикого пляжа, с одной стороны перекрытого отвесными скалами, с другой – людьми герцога, северяне оказались в ловушке, и квартирмейстер лорда Ингольва, второй человек в войске после него, отдал команду сложить оружие. Адмирал приказал под конвоем отвести побежденных в столицу: дальнейшую их судьбу станет решать лорд Роджерс. Оставшиеся в живых члены экипажа "Стремительного" собрались у скал вместе с гвардейцами герцогства.

Мишель, спешившись и бросив коня у горной дороги, пробрался к скалам. Марта так и не шелохнулась – только безучастно подняла взгляд. Матрос, охранявший ее, отступил под дымящимся дулом револьвера, но Мишель не выстрелил.

– Ступайте к своим, – холодно сказал он, поддев саблей его серый шейный платок. – Ваш квартирмейстер сдался.

Проследив, пока тот выйдет на береговую линию и подойдет к северянам, штурман опустился на колени рядом с Мартой, освободил ее руки и ненадолго задержал хрупкие кисти в своих теплых ладонях. На ее запястьях глубоко отпечатались красные следы: грубая веревка быстро натерла нежную кожу.

– Не переживайте. Заживет, – улыбнулся Мишель, заметив, как она тоже смотрит на свои руки рассеянно и отстраненно. – Вы в порядке?

– Спасибо, – прошептала Марта, и голос ее предательски дрогнул. Теперь солнце не обжигало, а согревало ласковым теплом, но Марта чувствовала, как будто внутри у нее что-то замерзло – огромное, колючее и тяжелое, как айсберг, страшное чувство несправедливости и вины не позволяло ни улыбнуться, ни поблагодарить толком, ни порадоваться тому, что они оба живы и почти невредимы. Она понимала, что не вправе сетовать на судьбу и обижать недоверием тех, кто все это время был так добр к ней, но неизбежность навалилась вязкой давящей тяжестью. Слезы заблестели в глазах, прочертили по грязной щеке дрожащую дорожку, и Мишель вдруг ласково взял Марту за плечи, прижал к себе.

– Испугались?

– Очень, – призналась она, всхлипнув. – И за вас тоже...

– Все, мира Марта. Все позади, – штурман отстранил девушку от себя и обнял ее голову ладонями. С самого первого дня их знакомства он все время кого-то ей напоминал, но она никак не могла понять, кого: спокойный, но твердый голос, пристальный взгляд глубоких карих глаз, складка между светлых выгоревших бровей, безоговорочная суровая уверенность. Но сейчас было не до этого: несмотря на весь холод и рвущую сердце опустошенность внутри, она была ему благодарна, хоть и не совсем понимала этого отчаянного благородства, граничащего с безрассудством.

– Вы пожертвовали собой ради меня, – тихо проговорила она, глядя ему в глаза. – А потом вернулись, зная, что пострадали из-за меня и что это может случиться еще раз. Почему?

– Опишите любой цвет, ни с чем его не сравнивая, – неожиданно сказал лейтенант. Марта изумленно захлопала ресницами, задумчиво нахмурилась… Ничего не приходило на ум. Как можно описать красный, не говоря об искряще-кислой вишне, о тонкой линии рассвета на горизонте, о крови на белоснежной батистовой рубашке, о сургучной печати на долгожданном письме? Что такое синий, если не безоблачное небо бесконечной высоты, живое, глубокое море, ласкающееся к бортам корабля и бросающее тучу брызг в лицо? Как рассказать о цвете тропических листьев, граненых изумрудов, шелковистой и пахучей травы на горном лугу, если не говорить об этих вещах?

– Невозможно, – растерялась Марта.

– Так же и чувства описать словами невозможно. Я не знаю, почему. Могу только сказать, зачем.

– Зачем?

– Чтобы он не сломал вам жизнь. Я узнал о вашей беде случайно, но не мог остаться в стороне, потому что знаю, что такое загубленное счастье, – коротко ответил Мишель. – Пойдемте. Наверное, за вас уже беспокоятся.

Янис с трудом дотащил Остина до больших валунов, нагретых солнцем, и осторожно опустил на один из них. Капитан корсаров не хотел показывать свою слабость, но нога болела так сильно, что терпеть было невозможно, и хотя он пытался идти сам, только опираясь на плечо Яниса, в конце концов, добравшись до камней, он с облегчением вытянул раненую ногу и принялся разрезать ножом холщовую штанину, чтобы посмотреть, что с коленом. Янис присел рядом и подал ему лоскут для перевязки. Некоторое время оба молчали, но спустя несколько минут Остин решился заговорить.

– Я был чертовски неправ, – тихо уронил он. – Во многом неправ. Ошибался в себе, ошибался в тебе. До последнего думал, что действительно продолжу нашу войну, когда мы найдем сокровища. Думал, что, добравшись до цели, избавлюсь от тебя и вернусь в море, но потом… Стало ясно, что однажды нашему противостоянию придет конец, но я не предполагал, что именно таким образом.– Я понял, что ты не собираешься меня убивать, – усмехнулся Янис и помог ему затянуть узел на повязке. – Мы с тобой через многое прошли и если не стали друзьями, то как минимум мы больше не враги. Нет плохих людей, есть люди несчастные. И все они несчастны по-своему. Мои люди не хотели тебе верить, но я рискнул и поверил. И рад, что не ошибся. Невозможно быть ни вечными приятелями, ни вечными соперниками. Иногда вражда изживает себя, потому что мы меняемся под обстоятельствами и временем. И это время изменило нас обоих.– Несчастные, это точно... Я тоже сначала не хотел верить, – Остин внимательно посмотрел на Яниса, и его ярко-синие глаза казались печальными. – Но мы все будем на вашей стороне. Прости меня... если сможешь.

Капитан улыбнулся. Растрепанные темные кудри в беспорядке спадали на плечи и на лицо, отчего оно казалось в тени.

– Я давно тебя простил, – негромко сказал Янис. – И надеюсь, что ты тоже.

Уолтер не успевал осматривать и перевязывать раненых: их было слишком много, а времени адмирал отвел недостаточно. Гвардейцы уже собрались, часть из них уехала в столицу, конвоируя северян, другая часть – следила за нынешней безопасностью. С побережья все еще подходили люди. Солнце медленно садилось, окрашивая в нежные тона небосвод и море, сливающееся с ним, и, щурясь от все еще яркого света, к скалам возвращались еще двое: высокий светловолосый юноша и девушка в легком светло-голубом платье. Они негромко разговаривали, девушка даже улыбалась, смущенно отводя взгляд и заправляя за ухо растрепанные локоны, успевшие за пару лун отрасти почти до подбородка.

Когда они подошли ближе, доктор Хольм как раз закончил с последней перевязкой и выпрямился почти впервые за несколько минувших часов. Выпустив руку Марты, штурман обернулся к нему:

– Отец, нам пора возвращаться. Я распоряжусь, чтобы тебе выписали пропуск в столицу. Остальным сможешь помочь в лазарете.

Не успел он ответить, как Марта удивленно ахнула:

– Отец?!

Уолтер усмехнулся в усы, обняв за плечи молодого человека, а тот смущенно улыбнулся и только кивнул.

– Лейтенант Майкл Хольм к вашим услугам, – картинно поклонился, положив руку на эфес сабли, но тут же поморщился: от неловкого движения заныла рана над плечом. – Восемь лет мы оба считали друг друга мертвыми.

– Но как это возможно?

– Я плохо помню, что было в том шторме, но когда меня унесло, очевидно, все решили, что мне не выплыть. Буря шумела такая, что вернуться не было никакой возможности, и капитан не мог бы пойти на риск ради одного мальчишки, даже если бы шансов было больше. В общем-то это было правдой: я запутался в сорванных снастях, но отчасти как раз благодаря им и не пошел ко дну. К утру уже отнесло достаточно далеко, буря утихла, и веревки выбросило на берег. Меня нашли рыбаки, пришедшие снимать сети, но я так устал и перепугался, что не мог сказать ничего вразумительного, кроме названия фрегата. Они оставили меня у себя, вылечили, а потом отвели к герцогу, и адмирал Тьюлис великодушно принял меня в свою семью. С тех пор я служил на одном из его кораблей, выучился на штурмана и вот…

– Я не пытался искать его, потому что поверил словам боцмана, как бы это ни было больно, – добавил Уолтер. – Никто не знал правды, и поверить в историю с тем, что он утонул, было проще, чем надеяться на что-то. Мы не привыкли к чудесам, даже если они делают нас счастливыми.

Марта, Янис, Дэниэл и все остальные смотрели на них с не меньшим изумлением. И как только сразу не догадались! Мишель и Уолтер были удивительно похожи: оба светловолосые и кареглазые, с мягкими, красивыми чертами лица, даже маленькая родинка на левой щеке у обоих была в одном и том же месте. И Марта, глядя на своих счастливых старших товарищей, искренне радовалась и столь же искренне не понимала, как и почему не заметила такого поразительного сходства в их внешности и характере. А имя... Мишель – это ведь все равно, что Майкл, только на языке герцогства.

Северо-западное побережье на несколько десятков миль уходило вглубь острова. Если бы "Стремительный" пришвартовался там, а не в бухте, не пришлось бы идти до границ четыре дня: пешком можно было бы добраться за четыре часа, максимум – за полдня. Матросам, которые до этого дежурили на борту галеона и занимались починкой киля, отдали распоряжение вынести с обломков корабля оставшееся оружие, деньги и запасы еды, спустить пушки и уцелевшие шлюпки. остин вполне резонно предполагал, что одним сражением на побережье дело может не закончиться, а потом разумно предложил укрепить береговую линию временным фортом.

Отряды гвардейцев уже умчались, и только пыль и песок оседали на камни и скалы. Экипаж "Стремительного" собрался у дороги. Янис мельком оглядел всех оставшихся: они потеряли чуть больше трети людей. Короткая, но жаркая битва оказалась жестокой. И это не учитывая несколько нелепых смертей от рук северян. Среди небольшой толпы капитан отыскал взглядом всех, с кем судьба свела его очень близко за это недолгое время. Дэниэл, Марта, Джереми, Уолтер, Остин, тяжело опирающийся на его плечо и хромающий... Слава всем богам. Никогда нельзя проклинать судьбу, даже в шаге от бездны: когда не остается ни капли надежды, она все равно дает шанс смелым.

Глава 22. Sidereum

К ночи они вернулись домой. Солнце давно село, обагрив последними лучами острые макушки скал, с моря потянуло свежей соленой прохладой, песок под ногами очень быстро остыл, звезды высыпали на низкое южное небо крупным жемчугом. В деревне люди восстанавливали пострадавшие после налета северян дома и дворы: многого сделать те не успели, но в одном месте устроили пожар и разграбили несколько крайних домов.

Второй этаж дома адмирала Тьюлиса и его жены Эмилии превратился в лазарет. Хозяева разместили у себя десяток с небольшим раненых и велели доктору Хольму остаться на ночь: в городе и без него есть, кому работать, а он едва стоял на ногах после невероятно тяжелого дня. К тому же, хоть он сам и не говорил об этом, но адмирал с супругой понимали, что именно сейчас ему хочется подольше побыть рядом с сыном, ведь восемь витков разлуки и разочарования в судьбе оставили след в душе обоих.

Тогда, днем, когда Мишель едва пришел в себя после ранения, извлечь пулю доктор не успел: штурман отчаянно торопил его и убеждал, что он способен потерпеть еще несколько часов. Только со временем проблема усугубилась, и он то и дело невольно морщился, старался поменьше двигать правой рукой и, наконец, согласился с отцом. Операция была недолгой, но довольно трудной: пуля задела связки под ключицей, и чтобы рабочая рука не утратила подвижность совсем, доктору пришлось очень постараться.

Мишель спал, измотанный болью и усталостью, но его тонкое красивое лицо было спокойным. Лунный свет серебрил длинные светлые волосы, одна рука свесилась вниз, и перстень с крохотным гранатом блеснул темной каплей крови. Уолтер сидел в глубоком кресле с книгой, но ни строчки из написанного так и не уловил: слишком сильными оказались давно забытые и тщательно спрятанные в самую глубину сердца чувства радости, покоя, отцовской любви. Он смотрел на спящего штурмана и без труда узнавал в молодом лейтенанте того самого мальчишку, который в детстве грезил о парусниках, боях и сокровищах, дрался за внимание соседской девчонки, падал с забора и таскал абрикосы, примерял отцовский камзол и пытался играть на фортепиано с матерью в четыре руки. Даже маленький шрам на подбородке остался, не исчез за минувшие годы.

За окном звенели цикады и шуршала яблоня. Уолтер зевнул в кулак, снова попытался вернуться к чтению, но тут дверь тихо заскрипела, тусклый золотистый свет пролился из коридора, выхватывая из темноты загорелое лицо Марты и белое пятно ее новенькой рубашки. Даже теперь, когда работа на корабле, битва и долгий поход остались позади, она по-прежнему одевалась по-мужски, и ей были удивительно к лицу широкие рубашки, узкие бриджи, длинные камзолы и короткие жилеты с костяными пуговицами.

– Мейр Уолтер, – Марта неслышно проскользнула в комнату и остановилась в нерешительности, словно опасалась, что он ее прогонит. – Надеюсь, я не помешала… Я хочу извиниться.

Доктор недоуменно приподнял брови.

– Извиниться?

– Перед Мишелем и вами, – вздохнула она. – Я никогда не забуду, что он сделал, что он спас мою честь и жизнь, рискуя собой. Когда лорд Ингольв забрал меня, я так боялась, что Мишель погиб… Погиб из-за меня, понимаете? Я не смогла бы с этим жить, если бы…

– Тише, тише, – Уолтер отложил книгу на камин и, жестом подозвав Марту, отечески ласково положил руку ей на плечо. – Не будем о грустном. Могло случиться все, что угодно, и… будь уверена, он бы так же себе не простил, если бы не успел помочь тебе.

Марта шмыгнула носом и нервно убрала за ухо волнистую прядь. От всех волнений она заметно похудела, осунулась, веснушки поблекли, на лице залегли тени.

– И все-таки я одного не понимаю… Он ведь совсем не знал меня, но все равно… Кажется, я бы не смогла рискнуть всем на свете ради едва знакомого человека. Я бы побоялась.

– Это славно, что ты честна перед собой. Однако человек не представляет своего предела. В первой опасности он его узнает, во второй – перешагнет. Пойдет на риск, поплачет от боли, покричит от страха, поругается и помирится с близкими – и станет сильнее. Есть трусость, а есть разумное отступление. Есть благородное рвение, а есть безрассудство, и между ними всегда очень тонкая грань. Но если не примерить на себя и то, и другое, ты не научишься их различать. Пойду-ка я спать, – заметил он, погасив свечу. – Если тебе не трудно, побудь здесь часок-другой. Боюсь, как бы ему не стало хуже.

Марта согласно кивнула. Обернулась в сторону Мишеля, заняла место в глубоком бархатном кресле… От доктора не ускользнула задумчивая нежность в ее взгляде, но, не говоря ничего больше, он прикрыл дверь, и вскоре по лестнице с той стороны прошелся скрип его сапог. Марта подогнула ноги под себя, зябко закуталась в камзол и открыла на первой попавшейся странице забытую доктором книгу.

Паруса с берегами прощаются, На закат уходя от земли. Все на свете, родная, случается Под завесой туманной дали.

В бурю плачут и воют мятежные Ветры, бьющие в борт кораблю – Не тоскуй по мне, милая, нежная, Передай тихо ветру “люблю”.

В шуме гроз и в затишье пронзительном Я узнаю твой голос живой. Дни и годы мелькают стремительно И виски серебрят сединой.

Сколько нам с тобой счастья отмерено – Вечность, миг или радостный час? Галеон режет волны размеренно, Вертит стрелку мой старый компас.

Где вы, ветры, с признанием бродите, Или больше не ждать мне гостей? Ах! Вернуться б скорее на родину С полным трюмом счастливых вестей.

Надо же, стихи… Не зная Уолтера так хорошо, Марта бы никогда не поверила, что он бережно хранит тонкий истрепанный томик, подписанный рукой супруги много-много лет назад.

Она осторожно взяла руку Мишеля в свою, заметила, как разгладилась суровая складка на его лбу. Она не давала себе отчета в чувствах, да и зачем?.. Так бывает, и в особенности – если не ждешь. Когда с одним человеком проводишь рядом ощутимую часть жизни, идешь с ним рука об руку, но не чувствуешь ничего, кроме привязанности и теплоты. А с другим – достаточно одного мгновения, одного слова или взгляда, чтобы вспыхнуло что-то совсем иное, неизведанное и незнакомое, от чего замирает сердце и хочется любить весь мир, который позволил случайной встрече сбыться.

Марта уже засыпала, когда дверь тихонько скрипнула, и на пороге появился Дэниэл.

– Можно? – шепотом спросил он. Девушка кивнула и указала глазами на кресло напротив.

– Янис сказал, что только ты можешь расшифровать записку. Герцог согласен предоставить нам корабль, пора плыть дальше, но мы не знаем, куда. Единственное, что нам пока известно – "sidereum" означает "звездный".

Дэниэл вынул из-за пояса карту. Она сильно пострадала, кое-где порвалась, некоторые буквы на обратной стороне-записке стерлись и слиплись, но основную часть все равно можно было разобрать. За три недели Марте удалось вспомнить многое из того, что она учила в детстве. Мелкие иероглифы уже не казались таинственными символами, она их узнавала, правда, с некоторым трудом. Буквы складывались в слова, слова – в понятные фразы, в двух местах пришлось додумывать слово самостоятельно, потому что чернила оказались совсем размыты.

Мальчик мой!

Наверняка эти слова дойдут до тебя, когда в живых уже не будет ни меня, ни моей команды. Прямым текстом передавать все мысли сейчас слишком опасно, к тому же, ты должен понимать, что за моим посланием стоит золото, а за золотом всегда охотятся очень многие.

На Звездном острове, к юго-востоку от заброшенной бухты колонии, есть пещера. Вход в нее завален двумя камнями, их следует отодвинуть. Пещера полна опасностей, таких, с которыми тебе еще ни разу не приходилось сталкиваться, но судьба распорядилась так, что рядом с тобой – твои друзья. Они помогут тебе в любую минуту, даже когда у тебя совсем не будет надежды. Видят боги, я не хочу подвергать никого из вас испытаниям, но искренне надеюсь, что ты окажешься сильнее и осторожнее меня.

Не могу пообещать благополучного исхода этого приключения. Я увидел будущее, за что и поплатился своей свободой. Вход в пещеру тайн откроют четверо, двое из которых держат один штурвал с двух сторон. Один из вас найдет то, что было утрачено, но не предано забвению. Другой найдет любовь, вечную, чистую и вспыхнувшую мгновенно. Третий обретет мудрость, которая скрыта от всего остального мира, а четвертый узнает себя.

Ваша дорога полна опасностей и острых скал, но я хочу, чтобы ты нашел в себе силы подняться после самого болезненного удара. Расправить крылья и подняться в небеса, чтобы увидеть солнце. Ведь каждый человек сияет ярче солнца и летает выше небес, если не потускнеет его свет от обид и неосторожных слов, и если другие не сломают ему крылья.

Летай так высоко, как только сможешь. Береги себя и цени тех, кто рядом. Умей прощать старые ошибки и отпускать прошлое, не цепляйся за него, оно останется позади и подарит тебе не один хороший урок. Только вместе вы сможете победить.

Твой дядя, капитан брига "Альбатрос", лейтенант Дерек Ронтид.

Тихий, грудной голос Марты стих и постепенно растворился в ночной тишине. Дэниэл, подставив руку под голову, задумчиво потер переносицу. Выходит, еще далеко не все позади? И им придется встретиться с чем-то еще более опасным, чем толпа вооруженных северян? Но неужели они, после стольких невзгод и трудностей, не справятся? А если будут вместе? Нет, в сторону грустные мысли! Они прошли столько, сколько другим и не снилось, и сдаваться перед последней дверью – глупо.

И, кажется, пророчество капитана Ронтида уже начало сбываться, как минимум, оно уже сбылось для двоих – Уолтера и Марты. Доктор нашел сына, которого восемь витков считал погибшим – "то, что было утрачено, но не предано забвению". А Марта – мгновенно вспыхнувшую искреннюю любовь. И Дэниэл, как ни удивлялся этому сам, не завидовал Мишелю. Он понимал, что, будь он на его месте, все было бы совсем не так. Может быть, он и рискнул бы выхватить шпагу против умелого и бывалого воина, который в разы старше и в разы опытнее. Может быть, и не побоялся бы смерти ради девчонки, которая нравится. Но смог бы потом подняться, когда боль и разочарование тянули вниз? Когда надежды осталось слишком мало, чтобы она придавала сил? Когда нужно было идти практически на смерть, не зная, есть ли хоть один шанс на победу?

А Мишель смог. Он ведь почти не был знаком с Мартой, совсем не знал ее, но даже чужую девушку не бросил в беде, рискуя собой, а потом, когда был уверен, что ее больше нет в живых, все равно встал, собрался с силами, повел за собой остальных – помогать тем, кто еще держался. И за одно только это Дэниэл чувствовал к нему безграничное уважение, а судьба была благосклонна.

Под медленную, размеренную диктовку подруги Дэниэл переписал на чистый лист перевод дядиного послания, потом по ее просьбе приоткрыл окно, впуская в небольшую тихую комнату свежий ночной бриз.

– Ты пойдешь обратно спать? Янис про тебя спрашивал.

– Я приду завтра утром. Спокойной ночи, Дэн.

– Спокойной ночи, Марта, – тихо вздохнул мичман и неслышно вышел.

Девушка свернулась клубочком в кресле, зябко кутаясь в теплый плед от ночной прохлады, пристроила голову на бархатном подлокотнике. И сквозь сон ей почудилось, будто чья-то рука медленно и осторожно гладит ее по щеке.

Мишель проснулся от их голосов, но некоторое время лежал молча и с закрытыми глазами, слушая их разговор и размышляя, сильно ли огорчится адмирал Тьюлис, если он покинет герцогство и дальнейший путь пройдет с отцом и остальной командой? Неизвестно, когда еще доведется встретиться и с ним, и с Мартой, если их пути сейчас снова разойдутся. А судя по содержанию записки, минувшая опасность была далеко не последней.

Наконец Дэниэл попрощался и ушел, плотно притворив дверь, а Марта вздохнула, укуталась в покрывало и прилегла на подлокотник кресла. Дождавшись, когда ее дыхание станет ровнее и спокойнее, Мишель осторожно высвободил руку и провел по волнам золотистых волос девушки, убирая их от лица. И вдруг заметил, как у левого виска сквозь пальцы проскользнула тонкая совершенно белая прядь.

Глава 23. О любви

Янис напился. Дэниэл, вернувшись от адмирала, застал его в абсолютно ужасном состоянии: в полном одиночестве он сидел в столовой, привалившись плечом к стене и сжимая обеими ладонями жестяную кружку, в которой плескалась темная жидкость. Рядом на столе и на полу валялось несколько опустошенных пузатых бутылок из темного стекла, под деревянной лавкой тускло поблескивали грязные осколки бокала.

Мичман изумленно присвистнул, обошел стол кругом и встал напротив.

– Янис!

Ответа не последовало.

– Капитан!

Юноша крепко встряхнул его за плечо и выдернул из ослабевших рук кружку. Остатки рома пролились на светлую поверхность стола и на пол. Янис поднял голову, взъерошил и без того растрепанные волосы и взглянул на мичмана неожиданно ясно. Повязка сбилась набок, и он поспешил ее поправить, но лучше не стало: его светлые глаза горели лихорадочным огнем, осунувшееся лицо казалось исхудавшим и бледным в тусклом свете масляной лампы.

– Вы ранены? Что случилось?

Дэниэл взял его окровавленную руку и раскрыл ладонь. Она была глубоко изрезана осколками темного стекла. Кровь еще не запеклась и сочилась по каплям, стекая на белую кружевную манжету и оставляя бордовые дорожки на внутренней стороне запястья. Дэниэл, решив, что его рубашка все равно испорчена напрочь, отодрал от нее полоску, как смог, обтер от крови ладонь капитана и обернул ее чистой тканью.

– Оставь меня, – наконец глухо сказал Янис и с грохотом отшвырнул последнюю пустую бутылку. Дэниэл задержал его руку, пока он не переколотил всю хозяйскую посуду, и слегка встряхнул. Конечно, он был не вправе спорить с капитаном, но понимал, что кроме него, правду ему сейчас никто не скажет: лишь посмеются, а потом станут обсуждать на корабле, и его репутация будет неизбежно подорвана.

– Если вы решили, что напиваться после тяжелого дня на глазах у всех – это отличная идея, то я бы с вами поспорил. Какой вы пример подаете команде? Что это такое? Из-за Марты? Или из-за боя? Все позади, капитан, если вы не будете держать себя в руках, тогда кто?

Янис безучастно опустил голову на скрещенные руки. Дэниэл сел рядом с ним и, не зная, что сказать, как его утешить, положил ладонь на плечо. Это было неудивительно, хоть и чертовски неправильно: события последних дней так утомили и взволновали его, что это вырвалось в конфликт с самим собой. Сколько Дэн был с ним знаком, он не помнил его в таком состоянии, и поэтому где-то наравне со стыдом за него всколыхнулась жалость: насколько же горечь и досада захватили его, что он потерял контроль?

– Я устал, Дэнни, – тихо проговорил капитан, уткнувшись лицом в ладони. – Я устал… К черту Марту, к черту сокровища, к черту все… Лорд-канцлер, черт бы его побрал, как будто заранее это подстроил. Он предполагал, что из этого путешествия мы живыми не вернемся… А Диана… Диана подписала приговор. Не только мне, но и всем нам… Наверное, она никогда меня не любила. А я… Я дурак, Дэнни. Отвратительный дурак… Да еще и отец будущего виконта…

– Если бы мира Диана от вас не отвернулась, это все равно ничего бы не поменяло!

– Если бы Диана меня любила, она бы этого не сделала! – капитан с размаху стукнул кулаком по столу и снова бессильно уронил голову на руки. – Я бы с радостью забыл ее, но ребенок… Нельзя, чтобы он рос без отца, а стать хорошим отцом, не испытывая чувств к матери, почти невозможно…

– Капитан, молчите, вы пьяны! – испугался юноша. Может быть, это и правда, в которую трудно поверить, но не приведи Светлейший, об этом узнает кто-нибудь еще! Это же будет невероятный скандал, и если Янис избавится от одного обвинения, то его сразу же накроют другим. – Я не верю, что вы не любите графиню, – добавил он шепотом, доверительно наклонившись к нему. – Равнодушными бывают по-другому.

– Ладно, забудь. Я трезвый, как... как стеклышко. Как вот это стеклышко, – Янис нащупал на столе мутное и грязное стекло от разбитого бокала и в общем-то оказался прав насчет своей трезвости. – А ты никому не говори. Вот только поспать, и я в порядке. Честное слово, только помоги встать, – он крепко ухватился за твердую руку Дэниэла, но от выпитого его шатало так, что он навалился на парня всей тяжестью. Дэниэл охнул, но устоял на ногах и удержал его, закинув одну руку капитана себе на плечо и обхватив за пояс. – Слышишь, Дэн, никому ни слова...

– Я буду молчать, – кивнул тот, про себя прикидывая, смогут ли они подняться наверх по лестнице, или лучше оставить его спать в гостиной. – Я буду нем, как рыба. Нет... как могила. Нет, – он совершенно серьезно снова поправился. – Как рыба в могиле.

* * *

Янис проснулся в жутком похмелье, когда солнце уже светило вовсю и заливало нестерпимо ярким светом гостиную. Он лежал на диване в весьма неудобном положении, в грязной, помятой, потрепанной одежде. Голова раскалывалась, вставать и двигаться было лень, но он нашел в себе силы подняться, дойти до комода. Одним махом опрокинул в себя два бокала прохладной воды – стало полегче, но все равно мутило. Сколько бутылок рома он выпил вчера? Одну? Две? Больше?

Он давно чувствовал, что все катится в чертову бездну. Да, благодаря протекции отца он добился успехов, но в том была и его заслуга: он всегда вел дела честно, даже когда была возможность заработать на авантюрах и обвести вокруг пальца морскую таможню, он так не поступал, считая мелкое воровство не просто преступлением, а преступлением унизительным. До этого витка его любимая “Исида”, ныне покоящаяся на дне Алого моря, ни разу не оказывалась в сражениях: один раз ему удалось уйти от северян без боя благодаря извилистой дипломатии и значительному откупу. Он всегда отчитывался перед графом за товары честно, выплачивал компенсацию семьям раненых и погибших матросов, старался вникнуть в судьбу каждого и по мере сил помочь. Упрекнуть его можно было разве что…

…Разве что в тайной связи с графиней, в которой были виноваты оба. И хотя это был бы не просто упрек, а серьезное обвинение, Янис не считал его опасным. До этого лета их любовь была для него путеводной звездой, потому что, уходя в очередной рейд, он всегда знал, что ему есть куда и к кому вернуться. А теперь, предав его и ни на минуту не задумавшись о команде, Диана сама отказалась от этой любви, и как бы она ни пыталась просить прощения и заглаживать этот поступок, Янис понимал, что простить ее будет не так-то просто – как бы ни были сильны его чувства уже почти одиннадцать лет. Всему есть предел…

Разумеется, Миллс знал, что стремление Дианы к спокойной и благополучной жизни рано или поздно окажется сильнее запретной любви. Знал, что Мэйн Остин однажды решит отомстить, после того, как он выследил местонахождение “Тихого” и сдал его береговой охране. Знал, что однажды “Исиде” придется оказаться в водовороте морского боя, ведь никакая торговля не обходится без бандитских налетов. Встретив Марту и узнав ее историю, вполне резонно предполагал, что лорд Ингольв не оставит девушку просто так – и во всем был прав, но даже подумать не мог, что все это случится одновременно и окажется настолько тяжело. “Из огня да в полымя” – говорил Уолтер про последние несколько лун, но одно дело предполагать и говорить, и совсем другое – не просто ощутить это на собственной шкуре, а командовать людьми, которые устали от судов, погонь, сражений и презирают тебя за то, что ты стал капитаном по отцовской протекции.

Все это время, все эти восемь лет командования во флоте Янис Миллс пытался доказать, что он чего-то стоит. Не только отцу, который со снисходительной усмешкой слушал о его успехах и благополучных рейдах с большим количеством подписанных договоров и опустошенным трюмом, не только команде и прочим морякам, которые, услышав его фамилию, лукаво усмехались, и на их лицах читалось обыкновенное любопытство, мол, посмотрим, на что ты способен, сынок капитана, – но и самому себе. Ведь в себя он давно верить перестал. С тех пор, как даже самая обыкновенная любовь, которая была для всех такой простой, светлой и спасительной, стала для него недоступной, и он ничего не мог с этим поделать.

Дверь скрипнула, пропуская еще один пыльный солнечный лучик. На пороге появился Мэйн Остин, опирающийся на новенький деревянный костыль, а из-за его плеча выглядывали Дэниэл и Марта.

– Ну что, проспался? – в ярко-синих глазах корсара зажглась легкая насмешка. Да, он давно знал, что Янис Миллс тоже не святой, но теперь сам воочию в этом убедился и считал себя в полном праве колко пошутить. – К отплытию уже все готово. Герцог Роджерс любезно поделился с нами списанным галеоном, а ребята отвели его в северо-западную бухту, чтобы нам не пришлось опять тащиться до побережья четыре ночи. Все ради меня.

Громко стуча деревяшкой по полу, Остин доковылял до дивана и с размаху плюхнулся на расшитые бархатные подушки. Пнул носком сапога валяющуюся на полу бутылку, еще раз поглядел на сонного и разбитого капитана.

– Да, – выдавил наконец Янис и распахнул окно, впуская в комнату свежий ветер. – Хорошо. К полудню выйдем.

– Уже два часа дня так-то, – хмыкнул Остин. – Давай приводи себя в приличный вид, и выдвигаемся. Ребята ждут.

– Что с галеоном? Как ты уговорил герцога? Он нам и на починку-то старого со скрипом выписал средства.

– Ты все проспал, – усмехнулся капитан пиратов. – Штурман Хольм написал ходатайство перед адмиралом и взял ответственность на себя. Ему герцог не то что корабль, а целый остров отписал бы без вопросов.

Янис со вздохом кивнул и направился к выходу, заметив, что Дэниэл выскользнул за ним. По правде говоря, его удивило, что даже после всего, что случилось, Остин по-прежнему на его стороне. Даже без лишних напоминаний и просьб решил дела, когда сам Янис был не в состоянии. Штурман Мишель Хольм… сын доктора Уолтера, как оказалось, живой и в добром здравии. Герцог уважал этого юношу за храбрость и честность, и за короткое время знакомства Янис тоже успел проникнуться к нему уважением. Марта с горящими глазами рассказывала, как он чудом оказался в доме вовремя и защитил ее от лорда Ингольва, да и обстоятельства говорили сами за себя: пока битва на побережье не закончилась позорным поражением, Мишель привел адмирала и гвардейцев и тем самым спас моряков, оказавшихся в ловушке возле собственного корабля. Удивительно, невероятно, но история, которую он рассказал, казалась вполне реальной. И молодой человек, оторванный от семьи, лишенный возможности вернуться домой, добился всего сам, без отцовской помощи и тем более не по протекции адмирала Тьюлиса, который хоть и дал ему образование наравне с собственным сыном, никогда и ничем не выделял.

Тяжелые мысли, затуманенные выпитым накануне, ворочались в голове, как ленивые волны в почти полном штиле. Некоторое время Янис и Дэн молчали. Капитан стыдился своего мерзкого поступка перед юным мичманом, а тот не решался ничего сказать на этот счет, хотя и сам пообещал капитану быть с ним как можно более честным.

– Послушай, Дэнни, – Янис сам развеял сомнения и заговорил первым. – Я вчера того... сильно?

– Вы несли какую-то чушь про ребенка графини, – улыбнулся парень. – Послали к черту и ее, и Марту, и сокровища. Порезались стеклом от разбитого бокала. Нет, капитан, не сильно!

Оба расхохотались. Янис толкнул дверь в комнату с купальней и только сейчас заметил, что левая рука перевязана испачкавшимся за ночь обрывком ткани. Видно, слишком крепко сжал стекло, что оно лопнуло и впилось в ладонь... Интересно, что же заставило так нервничать?

– Насчет Марты я погорячился, – смущенно бросил он. – А насчет Дианы...

Знаешь, это правда. Только никому, слышишь? Ни единой живой душе!

– Я вчера пообещал вам молчать, – кивнул Дэниэл. – Вы и сами поосторожнее.

Холодная вода быстро привела в порядок. Янис еще раз опрокинул на себя медный таз, набросил на плечи чистую рубашку и взялся стирать испорченную. Сколько уже таких он испортил, если представить, с самого начала путешествия? Прошло всего шесть лун с того, как торговая баркентина "Исида" вышла в Алое море, и одна луна с небольшим с того, как порт графства покинул "Стремительный". Разница между этим была всего пять лун...

Пять лун. Бесчисленное количество простых и сложных дней. Ссор и смеха, сражений и примирения, десятка испорченных белых рубашек. Пять лун с последнего прощания и расставания. И, вероятно, с той самой ночи, после которой Диана была в положении. Интересно, мальчишка или девчонка появится на свет? И признают ли ребенка законным? Хотя, до греха никто не додумается. Граф и графиня на людях – образцовая пара. Но только на людях.

Остывшая вода капала с мокрых локонов и стекала ледяными дорожками за шиворот. Капитан расправил рубашку, закинул ее на бельевую веревку, поморщился от холода и головной боли. Каково это – жить на одной земле, любить без памяти и знать, что человек, которого ты выбираешь, которому навсегда отдано твое сердце, хочет быть с тобой, но не может? Связан обстоятельствами, брачными клятвами с другим? Каково это – понимать, что твой ребенок никогда не узнает, кто его настоящий отец? Что ты не услышишь его смеха, голоса, не почувствуешь на щеках его искренне-наивные поцелуи, не сможешь воспитать его и вырастить так, как сочтешь должным?

Если у графини родится дочь, в благородной семье ей дадут наполовину ненужное образование, будут баловать, холить и лелеять, сделают из нее очередную избалованную куклу, разряженную в пух и прах, только и умеющую, что краснеть при каждом сказанном мужчиной слове, падать в обморок и делать реверансы. А если будет наследник, то граф не сделает парня таким человеком, которым можно было бы гордиться. Такой человек под его нетвердой рукой вырасти не сможет. Это будет очередной эгоист, мошенник, тоже разряженная кукла, умеющая только ставить подписи и раздавать приказы.

Янис давно мечтал о семье и собственных ребятишках, даже мог бы это сделать: не одна девушка была ему симпатична и еще гораздо больше девушек симпатизировали ему самому, однако он чувствовал, что такой брак будет несчастливым. Он не хранил обет безбрачия, присматривался и к другим, но все это было лишь уходом от себя, игрой в прятки с судьбой, попыткой утопить проблемы в море, алкоголе и легкодоступных удовольствиях. В его сердце была только одна Диана. И даже после того, что случилось в зале суда, он не мог отказаться от этой любви и был уверен, что она тоже не откажется.

Но, бездна и все ее демоны, как любить того, кого любить нельзя?!

Глава 24. Голос из прошлого

В море к команде постепенно возвращалось спокойствие. Галеон “Крылатый”, не новый, поврежденный в стычках с пиратами, с почти полностью замененной обшивкой и истертыми парусами, но по-прежнему прекрасный, покинул тихую гавань и поднял белые крылья, направляясь в открытое море. Янис, уже по привычке, стоял возле борта на носу корабля и курил, выпуская белые колечки дыма в чистое безоблачное небо. Герцогство оставалось позади, а с ним – целый этап жизни, очередной, не самый счастливый, но и не такой трагичный, как можно было представить. Благодаря тому, что есть еще на свете благородные люди, все обошлось, а ведь могло быть и хуже.

Питер Вудверт погиб, и место штурмана занял лейтенант Хольм, уже достаточно опытный, невзирая на молодость. Хотя и Янис, и отец отговаривали его браться за работу сразу, аргументируя слабостью после ранения, молодой офицер отказался дожидаться "у моря погоды", потому что штурман на судне – третий человек после капитана и квартирмейстера, – и приступил к своим обязанностям. Времени долго отдыхать и хандрить не было, и о недавнем ранении он вскоре совсем забыл, вспоминая только, когда погода резко менялась и сустав начинал ныть, заполняя всю руку долгой и тупой болью.

Тринадцатилетний юнга Арчи, впервые оказавшийся в настоящем сражении, держался гордо и совсем по-взрослому. За минувшую луну с небольшим он весьма неплохо научился складывать слова, читать и писать и уже чувствовал себя нужным: теперь он был способен не только драить палубу и вычищать порох и грязь из орудийных расчетов, но и помогать вести путевые записи, ставить отметки в бортовом журнале, если капитанам было недосуг.

Остин вскоре приноровился довольно ловко ходить с помощью деревяшки, обмотанной сверху тряпками, чтобы на нее удобно было опираться. Сильно хромая, волоча поврежденную ногу и громко стуча тупым деревянным наконечником своего костыля, он доковылял до носа галеона и тяжело облокотился на борт рядом с Янисом. Некоторое время они молча смотрели то вдаль, где синели удаляющиеся очертания полуострова, то друг на друга, думая, что сосед не замечает брошенных косых взглядов.

Мэйну Остину было тридцать девять витков, и двадцать пять из них он провел в море. Вместе со своим экипажем на борту “Тихого” он давно прослыл жестоким, черствым и бездушным: капитаны торговых судов – и южане, и северяне – боялись встречи с ним, потому что слухи о том, как его люди поступают с непокорными, были куда хуже сказок о морских чудовищах, сиренах и беспощадных кораблях-призраках. Реальность всегда страшнее сказки… Все говорили страшное, но никто не мог толком рассказать, что именно: одни не возвращались, другие – не видели. Мэйн Остин и его люди появлялись в Алом море всегда внезапно, “Тихий” оправдывал свое название, подкрадываясь к жертве незаметно и чудесным образом избегая штормов. Только после долгой борьбы с самим собой Янис, наконец, согласился со словами Дэниэла и пошел на огромные уступки своей совести, чтобы заключить с ним союз, однако прошло довольно много времени, а Остин ни разу ни заставил усомниться в своей верности данному слову, ни попытался рассорить капитана и команду ради собственной выгоды. А какая ему в том выгода, Янис убедился еще в первый день плавания и потому до сих пор опасался исполнения его угрозы.

– Хватит уже сверлить меня своим одним глазом, дыру прожжешь, – скептически хмыкнул Остин. – Я, собственно, только хотел сказать, что... Знаешь, два капитана на одном корабле – не такая уж и катастрофа.

– Да, если эти капитаны способны договариваться и слышать друг друга, – согласился Янис. – Страшно представить, что было бы, если бы на каждое несогласие кто-нибудь из нас сразу выхватывал саблю.

– Я не вижу смысла в войне ради войны. Да, раньше были причины тебя ненавидеть, когда по твоей милости меня едва не казнили полтора витка назад, но теперь, полагаю, мы квиты. И то, что нам практически одинаково повезло на грани жизни и смерти, научит нас понимать друг друга.

– Да что с тобой такое, ты заболел? – не выдержал наконец Янис. – Последние пару дней только и говоришь, что о примирении. Неужели действительно хочешь дружбы со мной?

– Я бы ценил такого друга, как ты, – честно и просто ответил капитан корсаров.

На несколько долгих мгновений они пристально посмотрели друг другу в глаза. Ни капли лжи и фальши не было в обоих взглядах: как бы ни было трудно поверить в изменения, верить все же очень хотелось. Старые вражда и обида оставались за бортом. Янис неожиданно вспомнил последний разговор с графиней Дианой и мысли о ней в последнее время – о том, что ему будет очень трудно простить ее и вернуть ей доверие, однако последнее время он сам доверился судьбе, предоставив второй шанс своему первому врагу, и этот шанс, как ни странно, уничтожил вражду и подарил ему верного друга.

– Да прости ты свою графиню, – вздохнул Остин, накручивая на палец жесткую косичку, перевязанную обрывком тонкой бечевки. – Не сможешь ты потом жить нормально, если сейчас решишь забыть ее. Потому что не забудешь. Такое не забывается. А если сделаешь хоть один шаг ей навстречу, она десять таких шагов сделает. Женщины любят по-другому.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, – неопределенно повел плечом Остин, уклоняясь от ответа. – Я ведь тоже человек. Тоже... любил. Когда-то.

– Так чего не женатый до сих пор? Меня учишь, а сам-то? Или боишься, что не дождется на берегу?

Остин вдруг хлопнул ладонью по гладко обструганному борту и опустил голову.

– Умерла она, – глухо бросил корсар, и в ярко-синих глазах снова блеснул огонек скорби, такой непривычный для его твердого и сурового взгляда. Янис нахмурился и отвернулся, закусив губу: не знал ведь... – Мы были помолвлены. Я ее добивался, как проклятый, но оно того стоило. Хорошая девушка была. Знала, что я разбойник и головорез для всех, и все равно любила. Я как-то раз ушел в плавание, думал, вернемся – женюсь и брошу к чертовой матери пиратствовать. И она много раз просила, и я сам уже подумывал завязать. Потом возвращаюсь – а ее нет больше.

– Что случилось?

– Да черт знает, – Остин поморщился. – Дом сгорел. Отец ее был богатым, может, покушение на них из-за его денег, а может, и правда случайность. Я искал виновных, не нашел. Пил много, злой был, как собака. А потом прошло. Понял, что чем сильнее цепляюсь за воспоминания, тем хуже ей. Если любишь и не можешь быть рядом – отпусти. А если можешь, так будь. Горы сверни, море переплыви, но будь.

В памяти сразу отчетливо поднялось прошлое. Шесть витков прошло с тех пор, боль утраты притупилась, утонула в море и алкоголе, но никуда не исчезла. С каждым разом вспоминать о ней, ворошить старую рану было все проще и спокойнее, и теперь капитан корсаров вспоминал о былом уже без надрыва, а с благодарностью. Было, прошло, оставило глубокий след...

Дверь в таверну скрипит, распахиваясь настежь и впуская шум шторма. На дворе раздается многообразие голосов, звон бубенцов на упряжке-четверке, окрики прислуги. На пороге появляются пятеро: трое мужчин и две женщины, даже не женщины, а совсем молоденькие девушки. У одной на руках – кричащий и надрывающийся ребенок витков двух от роду. Все путники промокли до нитки, длинные волосы спутались и повисли мокрыми слипшимися прядями, на освеженных грозой лицах – капли дождя, бриджи и юбки из светлой ткани испорчены брызгами грязи.

Мужчины сразу направляются к стойке, за которой хозяин заведения и мальчишки-разносчики ждут заказов, а барышни проходят к свободным местам за столиком у окна. Одна из них, та, что с ребенком, уступает лучшее место своей спутнице, а сама садится сбоку и начинает покачивать на коленях малыша, улыбаясь ему, держа его пухлые ручонки в своих и вполголоса напевая. Мужчины задерживаются у стойки, о чем-то громко разговаривают с хмельным хозяином, непристойно шутят и все вместе громко гогочут над шутками. Девушка в платье зеленого цвета вдруг поднимается, с грохотом задвинув стул, забирает у соседки ребенка, который немедленно начинает морщиться и реветь, высказывает ей что-то обидное (она бледнеет и низко опускает голову) и стрелой улетает к лестнице, ведущей в комнаты для постояльцев.

Заметив, что гостья трактира остается в одиночестве, трое молодых рыбаков вальяжно подходят к ней и окружают так, чтобы у нее не было пути к отступлению. Своим шумом и пьяными голосами они не могут не привлекать внимания, но всем абсолютно наплевать на происходящее. Только вот Остину не плевать: симпатичная юная незнакомка испуганно вскидывает вверх огромные глаза цвета земли, обрамленные пушистыми ресницами, и он на мгновение проваливается куда-то в темноту. А когда, покрутив головой и отогнав наваждение, снова начинает всматриваться в толпу, замечает, что рыбаки дразнят барышню, явно соблазняя ее или угрожая ей чем-то нехорошим. Она вдруг наклоняется, закрывает лицо руками, вздрагивает. Один из парней резко выдергивает из-под нее плетеное кресло, а другой – обхватывает ее за пояс и прижимает к себе. Девушка испуганно вскрикивает, рвется в сторону, но ее не пускают.

Раздвигая локтями полупьяных гостей и постояльцев, корсар направляется к ним, парой слов, угроз и ударов разгоняет наглецов. Только последний из них, черноволосый кудрявый верзила, не боится, пытается напасть в ответ, но Остин с легкостью уворачивается, и кулак врезается прямо в бамбуковую перегородку. Пока незадачливый ловелас воет от боли и вынимает из ладони занозы, Остин хватает растерянную и перепуганную незнакомку за локоть и уводит подальше, к своему столу.

– Выпейте, – он протягивает ей бокал. – Не бойтесь, просто вода.

Трясущейся рукой она принимает прохладное питье, ее зубы стучат о край бокала, несколько капель проливаются на светло-розовую ткань. Корсар невольно задерживает взгляд на ее скромном, но красивом наряде: платье вымокло до нитки и больше не скрывает стройную фигурку с изящными загорелыми плечами, подчеркнутой талией и мягким контуром округлых бедер. Заметив его взгляд, девушка смущенно краснеет, зачем-то разглаживает мокрую юбку, двумя пальцами изящно заправляет за ухо влажную темно-русую прядку, опускает глаза.

– Спасибо, – шепчет она чуть слышно. – Вы меня спасли.

– Вас не предупреждали? – он присаживается напротив и, пристроив подбородок на сложенных руках, искоса рассматривает девушку. – Нравы у местных в некотором роде... первобытные. Вы дочь кого-то из них? – он указывает в сторону приезжих гостей, которые наконец отошли к своему месту. Но девушка качает головой.

– Я просто попутчица. Еду к родителям, они живут на западной части острова.

– Как вас зовут?

– Элен. А вас?

– Остин, – он коротко кивает и вновь смотрит в ее темные глаза, не в силах отвести взгляд: глубокие, как пропасть, бездонные, как море, и почему-то невыразимо печальные. – Мэйн Остин.

Девушка резко бледнеет и отодвигается, выронив бокал. Тот катится по столу, звеня, и корсар останавливает его в дюйме от падения.

– Вы!.. – только и может произнести она.

– Я, – хитро прищуривается пират. – А вы?

– А я... я наслышана о вас, – тонкие бровки Элен слетаются к переносице, взгляд становится задумчивым и хмурым. – Говорят, вы сильны и жестоки, как сам дьявол. Знаменитый капитан корсаров... Не щадите ни своих, ни чужих. Готовы на все ради золота. Очень успешны, на вашем счету не один клад и не одна победа. Скрываетесь от властей графства здесь или в открытом море.

– Ну, что правда, то правда, я графа не люблю, любить его не за что, – Остин проводит ладонью по подбородку, уже успевшему затянуться легкой щетиной. – А про жестокость – это вы зря. Если хотите, я докажу вам обратное. Приходите завтра на закате на берег.

И за этим последовали несколько дней счастья: прогулки по побережью, ночные свидания, бокалы красного вина на берегу, закаты вдвоем, вальсы и романсы под гитару – Элен очень любила, когда Остин брался за инструмент и перебирал струны, и всегда подпевала или кружилась под легкую музыку, а прибрежный ветер играл ее волосами и шуршал в складках юбки. Через неделю починили рессоры на карете, и богатые постояльцы собирались продолжать путь. Остин планировал вывести корабль из бухты через три дня, но до этого непременно хотел узнать, где искать девушку.

Они уже уезжали, когда Остин, загнав коня, влетел на постоялый двор таверны и остановился прямо за каретой. Элен, уже собиравшаяся задернуть шторку на окне, распахнула дверь и бросилась к нему навстречу. На целую долгую минуту он сжал ее в объятиях, и она вдруг сама потянулась к нему, прикрыв глаза. Ее ресницы дрожали, грудь под корсетом часто вздымалась то ли от быстрого бега, то ли от волнения, губы были горячими, как сладкий пунш, и он поцеловал ее – безумно, страстно, и в то же время бережно и нежно. Ее тонкие руки обвили его шею, темные локоны, выбившиеся из прически, мягко коснулись лица, повеяло тонким ароматом ванили и ягод…

– Ну, хватит, довольно, – смеясь, Элен отстранилась и обхватила его голову ладонями, останавливая. – Как надолго вы уходите в море?

– На три луны. В этот раз мы поторопимся.

– Я буду ждать тебя, – прошептала она и, поднявшись на носочки, коснулась губами уголка его губ. Он резко притянул ее к себе, продляя мимолетное мгновение счастья, а потом отпустил. Улыбнувшись и помахав рукой на прощание, Элен захлопнула дверцу кареты, но не задернула шторку и, когда экипажи тронулись, она то и дело оборачивалась и снова и снова махала ему, пока могла видеть его высокую широкоплечую фигуру.

Остин очнулся от своих невеселых мыслей, когда Янис одной рукой тронул его за плечо и слегка встряхнул.

– Эй, спишь? – очевидно, замер с закрытыми глазами, а теперь протирал их, точно спросонья.

– Задумался, – негромко бросил он в ответ и снова уставился в морской простор.

До северных гаваней оставалось всего лишь несколько дней пути: островная часть герцогства Рионе располагалась не то чтобы очень далеко от колоний Земли Рассвета, которые раскинулись на острове Райдо и мелких архипелагах вокруг него. Гористая, скальная и пустынная местность защищала колонии от бушующих стихий, поэтому там никогда не было особенно ветрено, и шторма обходили тихие бухты стороной. Жители южных провинций, стремящиеся хорошо заработать, и северяне, перешедшие на их сторону, приезжали работать в эти тихие и будто спрятанные от всего мира места. Колонии поддерживали связь с большой землей, часть графской гвардии защищала эти земли с моря и на суше, и лучшее место, чтобы спрятать сокровища, действительно было трудно найти.

После того, как записку расшифровали, стало гораздо проще. Галеон больше нигде не задерживался, за неделю прошел большую часть пути, и до земли оставалось дня три-четыре. Остин и Мишель совсем восстановились после ранений и иногда, когда свободное время позволяло, в шутку дрались на шпагах и саблях, тренируя растраченные боевые навыки. Молодой офицер был очень метким стрелком, и здесь действительно было чему позавидовать: капитан корсаров дважды промахнулся мимо центра мишени, а штурман с легкостью выбил несколько дыр в самой середине круга. Однако у Остина сабля слушалась руку, словно была ее частью, и в поединках на холодном оружии равных ему не нашлось.

Но у юного штурмана было еще нечто недоступное суровому и разочарованному в жизни корсару. Мишель умел до наивности просто радоваться мелочам, и, вероятно, именно это больше всего сблизило их с Мартой: по утрам, пока большинство членов команды все еще спали, они могли выбраться на корму, залезть на ванты и любоваться рассветом. Ночью, после того, как штурман настраивал навигационные приборы и отмечал курс в путевой книге, они вместе сидели на палубе и смотрели на звезды: они вспыхивали на черном бархате ночи, как сверкающий бисер, отражали холодный серебристый свет и смешивались, путались, иногда выстраиваясь в четкие изящные фигуры созвездий. И у каждого из них было свое имя, свое значение, своя самая яркая звезда – Мишель умел по ним ориентироваться без компаса.

А однажды, решив тряхнуть стариной, Мэйн Остин взялся за гитару. Долго крутил колки, настраивал старый инструмент, мурлыкая ноты себе под нос, а потом скользнул одним пальцем по всем шести струнам, и первые ноты вальса пролились дождем на палубу с кристально чистого, безоблачного неба. Остин перебрал несколько аккордов, прикрыв глаза, наконец нашел нужный и взял плавный, неспешный ритм на три четверти. Янис неслышно подошел сзади и долго стоял у него за спиной, не решаясь перебивать.

– Неплохо.

– Я играл это... для нее, – вздохнул корсар. – Но не пропадать же теперь гитаре.

Вспомнив любимую мелодию, он заиграл быстрее и смелее. Его сильные, крепкие пальцы, унизанные серебряными и черными кольцами, ловко перебирали струны и переставляли аккорды, он даже не смотрел на левую руку, только играл, самозабвенно глядя в пустоту. Наверняка видел ее – как она кружилась под его вальс, как бежала босиком по самой кромке воды, разбрызгивая серебро капель, как ласковый ветер трепал ее юбку и темные локоны, как сияли ее глаза – ярче звезд…

– Разрешите пригласить вас на вальс, миледи, – Мишель, спустившись с капитанского мостика, приобнял за пояс Марту, стоявшую у борта. Девушка обернулась.

– Но я не умею...

– Ничего, – глаза молодого офицера смеялись. – Вашу руку, миледи.

Она доверчиво протянула ему ладонь и положила вторую руку ему на плечо. Одна его рука скользнула ей на талию, другой он сжал ее хрупкую кисть.

– Доверьтесь мне, – прошептал он. – Я буду вести.

Когда закончился один такт и начался следующий, они плавно и неспешно закружились в танце. Напрасно Марта смущалась и говорила, что не умеет танцевать: в образование благородной леди входили обязательные уроки танцев и бальный этикет, поэтому Мишелю было нетрудно вальсировать с ней. Легкий ветерок поигрывал их распущенными волосами и длинными полами камзолов, они смотрели друг другу в глаза и не слышали ничего, кроме нежной и несколько печальной мелодии – даже и не подозревали, что суровый и жесткий капитан пиратов может так играть. Даже маленькая Вельга, которую Уолтер не рискнул оставить в герцогстве среди чужих людей, робко попыталась повторять за старшими, рассмешив всех своей детски очаровательной неуклюжестью. Все дни с самого отплытия она либо плакала, тоскуя по родителям и старшему другу Эйдану, либо тихо сидела в каюте доктора, а в ответ на любые вопросы молча пряталась у него за спиной.

Марта чудом сумела впервые заставить малышку улыбнуться: порвалось ожерелье из осколков раковин, которое собрал для нее Дэниэл еще в графстве, и Марта отдала гремящие красивые безделушки девочке, принялась вместе с ней выкладывать из них фигурки людей, кораблей и морских коньков – Вельга осталась в восторге, и с тех пор словно тронулся лед после долгой зимы, и девочка стала немного веселее. Казалось, она по-настоящему привязалась к Марте за ее нежную и ласковую заботу, к Мишелю – за доброту и бесконечное терпение. Он давал ей поиграть в старый сломанный компас, повертеть астролябию, которой нынче никто не пользовался, и учил красиво писать пером. И теперь Вельга смотрела на них с восхищением…

Его рука – у нее на талии, ее хрупкая загорелая ладонь – у него на плече. Марта оступилась ненароком на скользкой палубе, Мишель подхватил ее и крепче прижал к себе, и она, прильнув щекой к кружевному воротнику его рубашки, глубоко вдохнула терпкий запах моря, сухого соленого ветра и неуловимо сладкой ванили и корицы. Вдруг он подхватил ее за талию и закружил – ахнув от захватившего ее восторга, Марта засмеялась, раскинула руки, подставляя веснушчатое лицо солнцу, ветер растрепал ее локоны, зашумел в парусах и стих.

Музыка закончилась так же мягко и незаметно, как и началась. В сумасшедшем вихре трудных дней такие радостные, спокойные и романтичные минуты были настоящим спасением. Мишель и Марта остановились, часто дыша и глядя друг на друга – разрумянившиеся от быстрого темпа, смущенные, счастливые.

– Очень красиво! – Марта обернулась к Остину. – Спасибо вам!

– Ладно, хватит прохлаждаться, есть дела поважнее, – он поднялся, перекинул гитару через плечо и направился в каюту, но вскоре вернулся: уже без гитары, зато с картой и запиской. Сел на бочонок, закинув ногу за ногу, развернул бумагу на полу. – Знаете, сдается мне, что не про доктора ваше пророчество или как вы его там окрестили. Здесь речь о каких-то двоих людях, а еще о тех, кто – вот тут читайте – держит один штурвал с двух сторон. Это, Янис, мы с тобой. И сожри меня ракушка, если я неправ.

– Я вообще-то тогда пошутил про ракушки, – хмыкнул Янис.

– Это дела не меняет, – перебил его Остин. – А меняет дело то, что нам с тобой спускаться в эту непонятную пещеру, искать непонятно что и выбираться оттуда тоже непонятно как. Надеюсь, ты не думаешь наивно, что мы выйдем так же легко и просто, как и войдем.

– Нам нужно будет расспросить местных, – вставил Мишель. – Наверняка кто-то хоть что-то знает про эту пещеру. Может быть, о сокровищах людям и неизвестно...

– Глупости. Кому может быть неизвестно, если из-за них идет война, люди убивают друг друга, а о записке на мертвом языке кричат на каждом углу? Народ знает. Осталось только найти тех, кто не запросит слишком высокую цену.

– Судьба сама ее запросит, – тихо сказала Марта. – За все в этой жизни нужно платить. И за обладание какими-либо знаниями в первую очередь.

Все помолчали, переглянувшись. Девушка была права. У всех собравшихся здесь так или иначе судьба забрала что-то в качестве платы, причем платы непонятно за что. К некоторым утерянное вернулось, к некоторым – нет, но все были согласны с тем, что судьба в любом случае берет свое.

– Знаете, я предлагаю решить все на месте, – Янис наконец поднялся. – В конце концов, какая разница, кому из нас пускаться в опасную авантюру, а кому дожидаться на берегу?

– Как какая? – возмутился корсар. – Я, конечно, не то чтобы суеверный, но с этой бумажкой не шутил бы.

Вечерами Янис учил Марту держать в руках саблю. Управляться с ней оказалось намного труднее, чем с обыкновенной палкой: она была тяжелее и опаснее, и не всегда удавалось увернуться от ее ударов с такой же легкостью, как и от легкого безопасного дерева. Изогнутая в вытянутый полумесяц, она уводила руки в сторону своей тяжестью и не давала нанести точный и хлесткий удар, заставляя раз за разом резать воздух и оттягивая руку к земле.

– Если не боишься, можем попробовать вместе, – Янис вертел саблю, поигрывая ее рукоятью, будто она весила не больше пушинки. – Вполсилы.

Девушка молча пожала плечами. Оба встали в начальную позу, обошли пол-круга, глядя друг другу в глаза, а потом капитан атаковал первым, не давая своей сопернице стоять на месте. До блеска начищенная сталь искрилась в последних лучах солнца, лезвие то и дело свистело в опасной близости от шеи и лица, неизменно проскальзывая мимо. Марте не удавалось достать Яниса концом оружия: он с легкостью отражал удары, принимая клинок на клинок или обходя девушку с другой стороны. Спустя три минуты боя, поскользнувшись на гладких досках и не удержавшись на ногах, Марта упала навзничь и вместо того, чтобы отползти в сторону, подняться и продолжить сражение, она вскрикнула, закрыла лицо и грудь, сдвинув локти, и испуганно сжалась в комочек. Сабля соперника ткнулась в предплечье, оставив маленькую царапину. Янис отбросил оружие в сторону и протянул ей руку.

– Вставай! Хватит на сегодня.

Но Марта не отвечала. Янис присел рядом, тронул ее за плечо, отнимая руки от лица:

– Что случилось? Извини, я был неосторожен... Но это всего лишь тренировка. Марта, ну что такое? Испугалась?

Обхватив ее за плечи, он поднял ее с палубы и посадил спиной к борту. Она подтянула колени к груди и обняла их руками, словно ей было холодно.

– Да, – призналась шепотом и вскинула на него огромные испуганные глаза. – До этого, когда мы с тобой тренировались, мне все казалось, что это игра. Это было несложно и интересно. А сейчас, когда я упала и ты занес саблю, я вдруг вспомнила, что у северян тоже были такие. И у тех, кто пришел к стенам нашего замка, тоже. Еще и ты так замахнулся, будто по-настоящему... На секунду я забыла, что мы не всерьез сражаемся. Пора бы перестать об этом думать, но... мне трудно.

– Я понял, – тихо ответил капитан. – Больше не будем. Хватит.

Глава 25. Остров Звездный

Ветер переменился на зюйд-вест и стал дуть не в корму, а в угловые паруса. Ход галеона стал тяжелее, однако за курсом следили Мишель и Дэниэл, и через четыре дня неспешного хода в шесть узлов в час "Крылатый" вошел в юго-восточную бухту Звездного острова. Плыть до самого острова Райдо не было смысла: на Звездном тоже располагалась часть южных колоний, а колесить по всему архипелагу, чтобы потом все равно вернуться на Звездный – пустая трата времени.

Залив Малькольма прошли вечером и отдали швартовы на расстоянии одного кабельтова возле острова. Его название вполне оправдывало себя: едва стемнело, тонкий месяц взобрался на самую высокую точку бархатного небосвода, а вокруг него серебряной россыпью брызнули звезды: мелкие, крупные, яркие и не очень, будто художник тряхнул над небом кистью с белоснежной краской. Мишель и Марта в этот раз, правда, не смогли долго любоваться красотой ночного пейзажа: на островах было очень холодно, льняные рубашки и камзолы из калико совсем не грели. Здесь уже явственно ощущалось приближение осени, море было не таким спокойным, как раньше (на волнах то и дело вспенивались белые гребешки, а ночами они шумно бились о борт корабля), чистое небо тоже стало редкостью: в основном оно теперь было затянуто тяжелыми грозовыми тучами. Иногда с утра на целый день заряжал дождь, и тогда от него было спасение только в трюме. Дни стали короткими и серыми, погода – тоскливой и скучной, паруса без ветра уныло повисли бельем на реях. Схватил простуду юнга Арчи, и Марта снова вместе с доктором ухаживала за ним, как старшая сестра: Уолтер научил ее, как снимать жар и облегчать глубокий грудной кашель, и дни напролет она проводила в дальнем уголке трюма, где в гамаке между старых ящиков и бочек в жару и бреду метался мальчишка, заменивший одинокой девушке сразу четверых братьев. И несмотря на то, что он совсем не был похож ни на кого из них – голубоглазых, светловолосых и взрослых, – Марта не могла их не вспоминать, заботясь о смуглом чернявом мальчишке с юга.

Пока корабль стоял на якоре и матросы дежурили на палубе, гвардейцам было откровенно нечем заняться. Они проводили время за играми, выпивкой и сплетничаньем, причем с последним справлялись не хуже женщин. Последние дни (да и, по правде говоря, с самого начала путешествия) самым излюбленным предметом для разговоров за закрытыми дверями были отношения графини Дианы и капитана Яниса. Они заведомо считались невозможными: где Янис, а где – Диана по статусу, и все равно имели право на существование. Сердцу, как говорится, не прикажешь. В столице об этом уже давно догадывались, но уставшие от безделья солдаты придумывали все новые подробности для этой истории любви: среди них быстро разлетелся слушок, что графиня носит под сердцем дитя вовсе не от мужа, что она нарочно согласилась с обвинением, выставленным Янису, чтобы избавиться от него и заодно от своего прошлого, что граф – единственный в Деншилле, кто понятия не имеет о происходящем. Некоторые даже спорили, от нечего делать, будет ли ее новорожденный малыш хоть каплю похож на Яниса. И если будет, то тогда...

Что произойдет "тогда", додумать так и не успели. С грохотом распахнулся люк, ведущий в трюм, и сам капитан заглянул на нижнюю палубу, мгновенно остановив разговор. Вид его не предвещал ничего хорошего: он выглядел совсем не так, как в день отплытия, даже наоборот: слишком собранным и суровым, серые глаза горели нехорошим огоньком.

– Вы помните свои обязанности, господа? – Янис остановился у лестницы, сурово скрестив руки на груди. Гвардейцы замялись, переглядываясь. Говорил он спокойно и даже вкрадчиво, и это напряженное спокойствие повисло в воздухе и лопнуло, рассеявшись тысячей раскаленных искр.

– Вы свои обязанности, мать вашу, помните? – закричал капитан, не сдержавшись.– Какого черта вы прохлаждаетесь в трюме с ромом и картами, когда ваше дело – оборона?! Почему не выставили часовых? – он распалялся все сильнее, во взгляде грозовыми молниями плясала ярость. – Почему оружие побросали?! Где дисциплина?! Если на данный момент галеон не участвует в военных действиях, это не значит, что вам позволено все! Мне здесь гауптвахту устроить? Или отправить кого-нибудь на галеры, для порядка?! Что молчите? Парой минут ранее галеон едва не взлетел на воздух! А кому-то лишь бы языки почесать! Все наверх, живо!

Разгильдяйство и отсутствие дисциплины даже в мирное время раздражало капитана больше всего. Он мог простить матросам и солдатам многое, только если дело не касалось регламентированных обязанностей и поведения: он устал повторять, что азартные игры в море запрещены, даже в дрейфе, штиле и на якоре. Что алкоголь накануне режима боевой готовности употреблять запрещается. Что на каждую ночь, даже когда ничто не предвещает опасности, нужно выставлять хотя бы троих часовых. Именно сегодня произошедший случай выбил его из колеи: если бы Мишель и Дэниэл, с некоторых пор всюду следовавший за штурманом тенью, не оказались в нужное время в нужном месте, последствия наверняка были бы непоправимы.

На палубе царил невообразимый шум. У борта на коленях стоял связанный паренек витков одиннадцати в грязной рубашке и неподпоясанных холщовых штанах. Светловолосый, бледнолицый, узкоплечий и слегка сутулый, он волчонком смотрел в пол и изучал трещинки на досках. Из-под носа по крепко сжатым губам его струилась кровь, на скуле расплывался синяк. Крики и ругань сыпались на него со всех сторон. Офицеры удерживали матросов от того, чтобы они не накинулись на него и не избили еще раз. Мишель стоял рядом с мальчишкой и держал его за плечи, хотя в этом уже не было необходимости, а Дэниэл, изредка бросая в его сторону косые взгляды, вытирал о полу короткого жилета окровавленную руку.

Марта выбралась наверх с керосиновой лампой, зябко кутаясь в вязаную шаль: до этого она сидела с Арчи, хотя тот и пытался ее от этого отговорить, прикрываясь тем, что он уже взрослый – забота все равно была ему приятна. Любопытство победило вежливость, и Марта подбежала к Дэниэлу. Он еще не успел стереть до конца кровь с ладони, и она испуганно ахнула, взяв его руку в свою:

– О боги, что это?

– А он больно кусается, – нервно усмехнулся юноша, еще раз взглянув на связанного мальчишку. – Мы с Мишелем его в заднем отсеке трюма нашли. Подложил бутылку с горючей смесью и шарил по вещам, хотел стащить копию нашей карты сокровищ и семь мешочков с монетами. Я его поймал, когда он забрался в угол, как крысу пришлось ловить, а он зубами в руку вцепился.

Марта подошла к связанному мальчишке, взяла его за подбородок и осветила лампой лицо, все перепачканное копотью и какой-то грязью, чуть тронутое летним загаром. Широко расставленные голубые глаза, заостренный, как у лисички, нос, засохшая под ним кровавая дорожка, плотно сжатые губы и такой знакомый вихор над насупленным лбом...

– Леди Марта? – паренек вдруг дернулся, отшатнулся от девушки, и в его глазах сверкнул неподдельный испуг. – Но как… Разве вы живы?

Вскоре на верхнюю палубу поднялись все, кто только присутствовал на корабле. Шум и крики постепенно утихли, и теперь все собрались вокруг Мишеля, Дэниэла и маленького плененного северянина. За все время он не проронил ни звука, только изредка поводил плечами и морщился то ли от холода, то ли от жесткой туго затянутой веревки.

– Что вы делаете, немедленно развяжите ребенка! – возмутился доктор, наконец, пробравшись сквозь плотную толпу к борту. – Майкл, живо!

Мишель нахмурился, но мальчишку поднял, рывком поставив на ноги, и стал распутывать морской узел. Едва веревки скользнули на палубу, как маленький пленник ударил его локтем в грудь, ловко вывернулся и бросился бежать, но Уолтер поймал его и легко удержал на месте. Дернувшись пару раз и поняв, что вырываться из сильных рук доктора бесполезно, мальчик покорился и затих.

– Как тебя зовут? – спросил Уолтер. Тот только молча посмотрел на него и снова уставился вниз. Уолтер повторил вопрос, но мальчишка упорно молчал.

– Не понимает он, – вдруг догадалась Марта и обратилась непосредственно к нему на родном наречии. – Как тебя зовут? Кто ты такой?

Мальчонка засопел, повел плечами, словно стараясь сбросить руки доктора, и тот отпустил его, понимая, что теперь он никуда не сбежит. Нагрубить той, которую назвал “леди”, он не посмеет, да и сразу стало ясно, что он Марту узнал. Что-то заговорил на своем языке, медленно, нехотя, будто слова из него тянули клещами. Смотрел вниз, ковырял палубу тупым носком грубого башмака и то и дело скреб светлую вихрастую макушку. Марта доверительно кивала, слушая его, а потом легко перевела:

– Его зовут Питер, и он просит прощения. Говорит, что в качестве оправдания может оказать нам любую услугу, что будет ему по силам.

Кто-то из солдат и матросов засмеялся, но все не подхватили, и смешок угас, едва прошелестев по задним рядам: что взять с мальчишки-оборванца, который способен на подлость и воровство? Но серьезный взгляд обоих капитанов и мягкая, почти ласковая улыбка Марты заставили гвардейцев замолчать.

– Спроси еще, какого дьявола он забыл в нашем трюме, – добавил Янис.

Выяснилось, что Питер действительно хотел по научению родни обокрасть галеон, потом нашел в трюме копию карты, хотел забрать и ее, но не успел: Мишель поймал за руку после того, как он вцепился зубами в кисть Дэна. Сам испугавшись своего поступка, он больше не пытался сбежать, и, увидев и узнав Марту, мальчишка постыдился перед юной леди: покойный милорд сделал много хорошего для его семьи, и поступить подло по отношению к его дочери и ее товарищам было бы очернением благородной памяти лорда Брауна. Правда, последний из рода Браунов, лорд Себастьян, сильно изменил отцовские порядки не в лучшую сторону: столица закрыта, простым людям больше нет туда дороги, почтовые корабли не ходят даже в герцогство Рионе, в рудниках и каменоломнях снова процветает рабство, а нынешний правитель закрывает на это глаза, получая прекрасный доход.

– Себастьян Браун? – воскликнула Марта. – Ты не ошибся?

– Я хорошо умею лгать, миледи, но вам бы не посмел, – хмуро отозвался мальчик. И снова сердито уставился в палубу, давая понять, что больше не скажет ни слова. Марта снова перевела его ответ, но за душой вдруг стало тяжело: самый старший из ее братьев, тот самый, что предал семью и открыл врагам дорогу к поместью, теперь занял место отца и, кажется, отнюдь не бедствует.

Марта помнила его гордым и заносчивым. В отличие от остальных мальчишек, он был сильно старше: когда младшая дочка Браунов появилась на свет, ему было уже шестнадцать, и он служил адъютантом генерала, готовясь получить звание без долгого армейского пути. Он не любил сестру, все время считая ее ребенком и общаясь презрительно, не давал спуску младшим братьям, тщательно следя за исполнением заведенного распорядка, докладывал отцу о малейшей провинности, из-за его чрезмерной педантичности порой влетало даже Марте, и со временем эта педантичность переросла в услужливость, а затем и лживую преданность – да жаль, не тем.

Предприняв попытку спуститься в город, Янис и Остин вскоре вернулись ни с чем: бумага, подписанная лордом-канцлером графства Деншилль, на северных берегах оказалась бессильна. Чтобы выйти из порта, необходимо было пройти проверку, а значит, получить точно такую же страницу от самого губернатора, иными словами – самого Себастьяна Брауна. Предложение идти к нему на прием, как когда-то к герцогу, Марта отмела сразу, и ее послушали: Янис резонно заметил, что она как никто знает своего брата. После этого разговора было принято решение заночевать на борту “Крылатого”, а наутро собрать в команде совет насчет дальнейших планов.

Тусклый слякотный вечер плавно перетек в непроглядную ночь. Рваные клочья темных облаков закрывали луну и звезды, дождь шуршал по деревянной обшивке и шлепал по палубе невидимыми босыми ногами. Сверху, из капитанской каюты, доносились приглушенные разговоры и ленивое бренчание гитары Остина, в трюме храпели сменные вахтенные, в своем углу изредка хрипло кашлял простуженный Арчи, а Марте не спалось: со временем ночевать в трюме она привыкла, прячась от чрезмерно любопытных глаз за ящиками, сундуками и бочками, и в эту ночь покоя ей не давали тяжелые мысли. Гамак скрипел, дождь плакал прямо в море, шурша и плескаясь, и на душе яростно скребли кошки от тоски и осознания горькой правды о том, что ничего не бывает навсегда.

Чья-то рука ласково погладила по спине и подоткнула тонкий свесившийся с гамака плед. Сонно моргнув, девушка увидела Мишеля: его вахта закончилась, и он, переодевшись из новенькой формы в теплую фуфайку и брюки, спустился в трюм, однако, увидев, что Марта не спит, придвинул к ее гамаку пару ящиков и устроился на них. Он выглядел усталым, глаза покраснели от работы с бумагами в плохом освещении, на бледном лице залегли тени, делая скулы и подбородок острее, а взгляд – мрачнее, и все же он всегда находил в себе силы улыбнуться и подбодрить других – так и сейчас, ради разговора с Мартой он жертвовал лишним часом сна.

– Что случилось, мира Марта? Весь день вы как будто сама не своя, – он пристроил подбородок на скрещенных руках и взглянул ей в лицо пристально, изучая едва уловимые изменения. – Что вас тревожит?

– Я не хочу снова встречаться со своим прошлым, – прошептала она, прикрыв глаза. Отчего-то ему хотелось доверять, и больше ни с кем – ни с Дэниэлом, ни с Янисом – не получалось поговорить настолько же откровенно. – Себастьян наверняка не изменился. Если даже я для него ничего не значу, вы понимаете, что всех вас он просто погубит?

– Благополучие одних требует жертв других, – начал было Мишель и осекся, встретив встревоженный и печальный взгляд Марты. – Я хотел сказать, что… Быть может, он не станет переносить вражду со всем миром на вражду конкретно с вами. В конце концов, чтобы избавиться от страха, необходимо встретиться с ним лицом к лицу. Ведь вы боитесь его, не так ли? Даже если сами себе в этом признаться стесняетесь.

– Я боюсь, что он не пойдет вам навстречу, только чтобы насолить мне, – покачала головой Марта. – Сколько я его помню, он никогда не был нам родным и близким человеком. Подлизывался к отцу, царственно и холодно держался с матерью, а нас презирал. А потом, когда нашелся кто-то сильнее и могущественнее отца… лорд Ингольв… То он с легкостью переметнулся к нему, тогда и отец стал для него никем.

Штурман досадно вздохнул, потер виски, прогоняя сон. То, что случится на северных берегах, будет куда страшнее, чем внезапная стычка на побережье.

– Мишель, если капитан решит, что нужно идти на прием к милорду, пускай пойду я, – Марта слегка коснулась его руки и заглянула в глаза, без просьбы, но с твердой уверенностью в необходимости. – Это моя личная война, и если я одержу в ней победу, то победителями выйдем все мы… Понимаете?

– Кажется, понимаю. У всех нас есть своя война, – он нахмурился и кивнул, а потом, недолго помолчав, добавил: – Но я пойду с вами, и возражения не принимаются. Все-таки вы леди, а не воин, и при всей вашей храбрости и уверенности опереться на кого-то просто необходимо.

Марта с ним не спорила. Она была согласна – а быть может, это он умел убеждать.

Глава 26. Война без победителя

Город изменился до неузнаваемости. В последний раз Марта запомнила его горящим: красное зарево рассвета слилось с землей, и казалось, что языки пламени взлетают до самого неба, унося с собой легкий пепел и жизни людей. Тогда она бежала по петляющим улочкам, всей кожей ощущая едкий дым и гарь, раскаленная земля обжигала сквозь башмаки, солнце над морем вставало в огне и слепило глаза. Теперь она шла по тем же самым улицам, только выстроенным заново, вымощенным гладким булыжником, украшенным цветами и по последней моде остриженными низкорослыми кустарниками. Вместо домов плотников, рыбаков, кузнецов и оружейников по обе стороны мостовой высились особняки зажиточных семей. Белоснежный мрамор, в саду – фонтаны и статуи, живая изгородь между дворами, высокие окна и широкие, будто дворцовые парадные, лестницы вместо простенького дощатого крыльца – все это не могло не вызывать восхищение работой мастеров и вкусом хозяев, но у Марты тоскливо заныло сердце.

Она знала многих людей, что раньше жили в этом квартале, простом и небогатом, но всегда веселом, шумном и добром. Старик Джек с сыновьями изготовлял мебель из ценного красного дерева для дворца губернатора, тетушка Молли пекла умопомрачительные булочки и пироги с ягодами, которым находилось место на столе в отцовском доме, а здесь, у развилки, в маленьком, но симпатичном и опрятном домике жил первый гувернер ее братьев – некрасивый, но честный и добрый юноша с печальным лицом. Где теперь все эти люди, что с ними стало после смены власти? Марта взглянула на великолепный дворец, занявший место старого дома, и поняла, что прежней жизни здесь места больше нет.

У парадных ворот Мишель ободряюще взял ее за руку: от волнения ее ладонь была холодна, как лед. По настоянию капитана Яниса их сопровождал отряд гвардейцев, но девушка очень сомневалась, что их помощь будет кстати: что десяток людей против вооруженной дворцовой охраны, стражи, приближенных солдат, которыми наверняка окружил себя последний из Браунов? В лучшем случае они ненадолго отвлекут внимание самых первых, но на шум придут остальные. Впрочем, у Марты все еще теплилась надежда, что до кровопролития дело не дойдет: в ее войне нет ни револьверов, ни пушек.

Тяжелые резные ворота распахнулись, и тут же перед носом со крипом перекрестились тяжелые алебарды с синими перьями на древках. Из-за стен выступила стража – двое дюжих солдат в форме северного сухопутного гарнизона, и Марта невольно шагнула назад, струхнув перед хмурыми замкнутыми лицами.

– Кто такие?

Девушка назвалась. Нельзя было сказать, что она сильно изменилась, однако новая стража не знала ее в лицо. Их с Мишелем одежда резко контрастировала с богатой и сверкающей окружающей обстановкой: на девушке были простые черные бриджи и мужской длинный камзол, штурман надел свою обыкновенную форму – узкие брюки, белоснежную рубашку и короткий жилет с белой вышивкой, что никак не свидетельствовало об их статусе. Наконец, придирчиво осмотрев Марту и, вероятно, отыскав в ней некоторое сходство с братом, один из стражников нехотя поплелся доносить.

К полудню снова зашуршал дождь; после ясной погоды серебряные струи протянулись неожиданно, словно накрыли весь город Эйденхилль. Солнце освещало сзади тяжелые тучи, наливая их свинцом, под ногами, на каменной плитке, захлюпала вода, пронизывающий ветер пробирался под одежду холодными лапами. Все мгновенно промокли и замерзли, кудри Марты слиплись и грустно облепили лицо, у гвардейцев с треуголки скатывались капли. Прошло достаточно много времени, прежде чем стражник вернулся в сопровождении немолодого управляющего – в синем камзоле, с седыми усами и пышными бакенбардами, он степенно поклонился пришедшим и пригласил их войти.

Марта шла по перестроенному дому и не узнавала его. На месте огромной и светлой гостиной – запертые личные покои хозяина, на месте комнаты отца – кабинет с массивной дверью из красного дерева, на месте столовой – кабинет нового управляющего. Портреты семьи со стен были сняты, вместо них красовались портреты генерала, командующего, прославленных майоров и самого губернатора. Увидев холодное, бесстрастное и надменное лицо брата на парадном портрете, Марта вздрогнула: все те же золотистые вьющиеся волосы с первой сединой, острый и колючий взгляд карих глаз, брезгливо поджатые губы и высокий бледный лоб с единственной благородной складкой между бровей. Каким же он выглядит по-настоящему?

В приемной зале горели свечи. Серый дождливый день давал мало света, и желтые отблески неуютно ложились на паркетный шахматный пол. Вдоль стен висели зеркала в половину человеческого роста, напротив входа, у дальней стены, располагался большой письменный стол с тремя высокими резными креслами; за одним из них, во главе, сидел высокий человек в синем бархатном костюме с массивной золотой цепочкой. Еще не глядя ему в лицо, Марта узнала брата: его горделивую осанку, привычный наклон головы, привычку писать левой, а не правой рукой.

– Милорд Браун, к вам посетители, – с поклоном оповестил хозяина управляющий и поспешил удалиться. Вместо него в залу неслышно шагнули шестеро стражников и остановились безмолвными тенями за спиной у вошедших. Марту и Мишеля пустили на прием без гвардии и на входе потребовали сдать оружие – управляющий был удивлен, что и девушка носит револьвер на поясе. Мишель честно расстался с револьвером и саблей, однако маленький клинок под полой короткого жилета оставил: обыскивать его не стали, поверив отсутствию кобуры и ножен.

Себастьян поднялся из-за стола, грузно опираясь на гладкую темную поверхность, и неспешно подошел к гостям. Марта вскинула подбородок и смотрела ему в лицо прямо и гордо, и Мишель, стоя у нее за плечом, все гадал, насколько же хватит этой ее выдержки. Она просила его молчать – что ж, он выполнит ее просьбу, но лишь до тех пор, пока девушке не будет угрожать опасность. Впрочем, опасностью в этом месте веяло с самого порога.

– Птичка прилетела в родное гнездышко, – с легким холодком в голосе констатировал Себастьян, подойдя ближе и пристально изучив новый, непривычный облик сестры. – Соскучилась? Или поняла, что на чужой земле счастья не найти?

– Я пришла к тебе с просьбой, Бастьен, – мягко промолвила Марта, позволив ему наигранные и пустые объятия и тут же отстранившись. – Если не ради людей, то ради меня. Нам нужен таможенный и пограничный пропуск, чтобы уйти из этой гавани. Мы не потревожим твоей торговли, не заденем ничьих интересов. Просто позволь нам уйти с миром.

Себастьян Браун взглянул на нее и на ее молодого спутника с интересом. В его суровых северных чертах мелькнул интерес, и они с Мишелем могли бы состязаться в колкости взглядов, однако губернатор отвел глаза первым, но лишь для того, чтобы сбить юношу с толку: почти в тот же миг его рука схватила Мишеля за полу жилета, развернула спиной, и у его горла оказался маленький клинок с серебряной рукоятью. Мишель не успел даже поднять руки, чтобы ответить на неожиданную атаку, но теперь он был безоружен.

– Ты хочешь играть честно, но твой… спутник, – брезгливо выплюнул милорд, – кажется, намеренно забывает о правилах. Держу пари, что ты взяла его в защиту и, прекрасно зная о том, что во дворце губернатора запрещено оружие, позволила ему пронести вот эту вещицу, – клинок с силой царапнул по шее штурмана, на белоснежный воротник его рубашки закапала кровь, но он даже не поморщился. – Я не люблю обманов, сестренка. Ты считаешь меня подлецом и предателем, но я это и не скрываю. Страшен тот враг, который стоит у тебя за спиной, – черта от клинка стала глубже и темнее, и Мишель судорожно сглотнул.

– Не надо, – обреченно прошептала Марта. – Прекрати. Мы пришли не ссориться с тобой, Бастьен. Нам нужна помощь. Если ты отказываешь, так и скажи. А если хочешь играть с нами в свои игры… То уволь, мы не знаем правил.

– Ты думаешь, я не знаю, зачем вы здесь, – полувопросительно протянул губернатор, все еще не ослабляя хватки. – Думаешь, я понятия не имею о карте капитана Ронтида? Да об этих сокровищах не говорит только ленивый. Разумеется, я выпишу для вас пропуск. В обмен на карту. Все они лежат у меня на столе, нужно лишь поставить подпись, – Себастьян широким жестом указал в сторону стола, и это стало его ошибкой: улучив момент, Мишель ловко вырвался, вывернув удерживающую его руку и не глядя полоснув ножом наотмашь. По светлой рубашке милорда поползла широкая кровавая полоса, и он, мгновение изумленно поглядев на нее, пошатнулся, потеряв равновесие, схватился за стену:

– Взять их!

Стража и не ждала приказа: трое накинулись на Мишеля, без труда остановили его, скрутив руки за спиной. Марта отчаянно вырывалась из стальной хватки еще двоих, но они были явно сильнее, да и один из них ударил девушку так, что у нее потемнело в глазах, и она перестала сопротивляться, безжизненно повиснув на его руке.

– Марта!

Мишель рвался из рук солдат, но безуспешно: у него, раненого и безоружного, не осталось никаких преимуществ. Не позволив и оглянуться в ее сторону, его поволокли прочь из залы, минуя долгие коридоры и бесконечные лестницы, и лишь когда тяжелая дверь со скрипом захлопнулась за спиной, он без сил упал на ворох отсыревшей грязной соломы и безнадежно прижался лбом к холодному железу. Резкой болью отозвалась вывихнутая рука, но он и не подумал о ней – боль разочарования и разбитых надежд оказалась куда сильнее. Он пошел с Мартой, чтобы защищать ее, но в итоге лишь сам оказался лишним, слабым звеном, допустил ошибку, из-за которой их планы с грохотом обрушились за неприступной каменной стеной.

В тесной маленькой камере было темно и сыро. В коридоре, узком проходе между решетками и стеной, тускло догорал факел, отбрасывая на каменные стены длинные рыжие тени, с низкого потолка капала вода, по углам прятались мох и плесень, крепкие прутья решетки изъела ржавчина. Поежившись от зябкой сырости и обхватив колени руками, Мишель устало откинулся к стене и закрыл глаза.

Один из стражников помог губернатору перетянуть повязкой длинную глубокую рану. Себастьян едва стоял на ногах; кровь залила рубашку, белоснежные чулки и мерно капала на пол, пачкая его начищенные туфли и шахматный паркет. Потерявшую сознание Марту опустили в кресло за столом – она была бледна, как мрамор, на тонком красивом лице застыли кровавые отпечатки, голова запрокинулась на бархатную спинку кресла, обветренные губы беззащитно приоткрылись. Себастьян, прихрамывая и придерживаясь за край стола, небрежно взял ее за подбородок, заглянул в лицо и устроил поудобнее.

– Позовите сюда врача, – приказал сквозь зубы, обессиленно упав в кресло напротив и тяжело дыша. – Девчонку проводить в покои наверху. Ключа не давать.

Удар оказался слишком сильным: Марта долго не приходила в себя. Выполняя приказ губернатора, один из его личных стражников сам отнес ее в комнату наверху восточной дворцовой башни и запер дверь снаружи, а ключ вернул хозяину. Когда Марта, наконец, очнулась, уже вечерело. Дождь перестал, за узким стрельчатым окном разливался тусклый осенний закат, солнце купалось в море за обрывистым берегом. С трудом поднявшись и подойдя к окну, Марта увидела, как в ближней бухте чернеет остов “Крылатого” со спущенными парусами, освещенный солнцем издали. В горле встал комок: она рискнула и не справилась, подставив под удар всех остальных. Что теперь будет? Что стало с Мишелем? И снова он пострадал из-за нее!

В отчаянии она упала на широкую постель и закрыла лицо руками. Что толку в сокровищах, что толку в свободе, если каждый из них в этом путешествии потерял самое дорогое? Дэниэлу никогда не стать офицером, даже если он будет служить безупречно и совершит тысячу подвигов: его репутация безнадежно испорчена случаем на “Исиде” и попыткой пойти против графского обвинения. Янису и Диане никогда не быть вместе, даже если он простит ее, а она решится пойти наперекор графу: слишком велика разница в социальном статусе, слишком свежи раны нанесенной обиды. Остину и его людям никогда не вернуть себе истинной свободы, а не мнимой, той самой, к которой они привыкли: из-за пиратства, пусть даже в прошлом, они обречены ждать суда и виселицы, и самое меньшее – помилования и ссылки на далекие колониальные острова. Ей самой никогда не вернуться к семье, потому что нет больше ни семьи, ни дома, все, что осталось – лишь холодная ненависть и пустота там, где должны быть любовь и последняя ниточка привязанности. Уолтер и Мишель снова потеряли друг друга, едва встретившись – и в этом опять была виновата она.

Вечером служанка принесла еду и теплый чай, но Марта даже не притронулась, хотя голод с утра давал о себе знать. Остаток дня она провела у раскрытого окна, с сожалением глядя на тающий в дымке “Крылатый”. В комнате были книги, но мысли путались и читать не удавалось. Окно было слишком высоко, чтобы спрыгнуть и сбежать, да и бежать было некуда: в усадьбе всюду стража, на улицах больше нет тех людей, которые бы ее знали и готовы были бы укрыть от преследования… День прошел неизвестно как. В четырех стенах было невыносимо скучно, и хотя тяжелые мысли не давали покоя, от усталости и голода Марта все-таки уснула, так и не сменив одежду и свернувшись клубочком на краю холодной широкой постели под балдахином.

Разбудил ее стук упавшего предмета. Вздрогнув, девушка открыла глаза и с минуту-другую не понимала, где находится: ни на комнату в особняке Смитов, ни на капитанскую каюту, ни на трюм это похоже не было. Небольшая, но вполне уютная комната с пушистым восточным ковром на полу, трюмо с зеркалом, резным комодом из белого дерева, одним-единственным стрельчатым окном… А напротив постели, в глубоком бархатном кресле, закинув ногу за ногу и покачивая лакированным башмаком, сидел единственный враг и по горькой насмешке судьбы – единственный родной человек. Под новой рубашкой и камзолом перевязки не было видно, но некоторые движения давались ему с трудом, и Марта с тусклым злорадством отметила, что даже вслепую Мишель бьет без промаха.

– Доброе утро, сестренка, – Себастьян наклонил голову набок и взглянул в окно, где розовой полосой занимался рассвет над морем. – Как спалось? Хорошо отдохнула?

Марта в бессильной злобе сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ей хотелось бросить ему в лицо тысячу обвинений и злых слов, но воспитание не позволяло, да и она сама понимала, что впоследствии об этом пожалеет. Степенно сев на постели и оправив пушистое покрывало, она повторила его жест с наклоном головы.

– Благодарю, прекрасно. Ты назвал меня птичкой и решил упрятать в золотую клетку?

– Умная девочка, – Себастьян скользнул насмешливым взглядом по ее сердитому лицу, и усмешка тронула его тонкие поджатые губы. – Поумнее своего лейтенанта. Вижу, ты куда сговорчивее, чем он.

– Что с Мишелем? – Марта вскочила, стиснув руки на груди. Ее голос предательски дрогнул, и губернатор снова не сумел сдержать улыбки.

– Не стоит так волноваться. Вчера тебе стало плохо, и я всерьез обеспокоен твоим здоровьем. А твой лейтенант... увы, смел, но слишком безрассуден. Запрет на ношение оружия во дворце введен не просто так.

– Что с ним? – взмолилась Марта. – В любом случае, ты применил силу первым!

– Я лишь защищал свои законы, – пожал плечами брат, и девушка увидела в этом жесте нарочитое равнодушие, больно хлестнувшее по ней. – А он их нарушал, и мне нет дела, ради чего или кого. За покушение на жизнь губернатора полагается смертная казнь.

Его тонкие холеные пальцы все так же равнодушно постукивали по столу и раскрытой брошенной книге, а у Марты все перевернулось внутри. Земля ушла из-под ног, мир пошатнулся, и она села, как механическая кукла, с прямой спиной и широко распахнутыми глазами, уронив руки на колени.

– Что ты так испугалась? Знаешь, сколько таких уже было? Мне все еще дорога моя жизнь.

Он протянул девушке хрустальный бокал, наполненный водой, но она отвернулась, и вода пролилась на стол, заливая книгу и новый губернаторский камзол.

– Тогда тебе придется убить и меня заодно, – тихо сказала Марта, отстраненно глядя в окно. “Крылатый” все еще стоял на якоре, разрезая рассвет черными пиками мачт. Себастьян хмыкнул.

– Это что еще за новости? Клинок был в его руке, а не в твоей. Я даже готов закрыть глаза на то, что ты об этом знала.

– Я люблю его, – голос Марты прошелестел глухо и безжизненно. – А значит, и в моей тоже.

В маленькую комнату наверху вместе с морским бризом проскользнуло тягостное молчание. Себастьян хмурился, вертя в руке изящную ножку граненого бокала и глядя сквозь него на встающее солнце, Марта сидела напротив, прямая, как струна, бледная и равнодушная к своей дальнейшей судьбе – только дрожь сцепленных замком пальцев выдавала ее истинное волнение. Только что она сказала три самых главных слова, которые должны были прозвучать не здесь и не сейчас, и не рядом с этим человеком…

– Ради одной тебя я не стану переписывать законы, – промолвил наконец губернатор и быстро вышел, хлопнув дверью. В замке снаружи со скрежетом повернулся ключ, а Марта без сил уронила голову на руки.

Глава 27. Командная работа

Дорогие читатели! Я уезжаю по делам, планы на будущее весьма туманные, поэтому публикую книгу до конца. Осталось совсем немного, и наше путешествие завершится.

Предупреждая возможные вопросы: герои ведут себя и поступают так или иначе не потому, что автор недоглядела, а в силу особенностей характера. У меня не было цели сделать идеальные пары, прекрасных мужчин и чудесных девушек – все они обыкновенные люди, а потому вовсю совершают ошибки, делают глупости и не всегда думают наперёд. ;)

Это было непросто, но я буду очень рада, если вы дочитаете и не останетесь равнодушными.

С любовью, ваша Таня ♡

✶ ✶ ✶ ✶ ✶

Ночь опустилась на столицу северной земли. Порт Эйденхилль будто заснул вместе со своими обитателями: с наступлением темноты стих шум в гавани, погасла иллюминация в богатых домах, пронесся эхом и замолчал детский смех, шум голосов и бренчание уличных музыкантов. Ярмарки свернулись, шатры торговцев захлопнули свои белые крылья, только вдалеке, на воде, виднелись черные очертания “Крылатого” и других судов, да поблескивали огоньки масляных фонарей за стеклом – вахта не дремала.

Марта подошла к окну и распахнула его, впуская в комнату сырую прохладу, запах моря и прохладный осенний ветер. Уже не первый день у нее болезненно сжималось сердце, и плохое предчувствие оправдалось. Своя жизнь давно потеряла ценность, а спасти Мишеля она не могла – разве что Янис наверняка что-нибудь придумал бы, но его нет рядом.

Неожиданно молнией сверкнула нахальная мысль: а что, если… Нет, невозможно! Марта даже зажмурилась, чтобы отогнать эту идею, но она навязчиво завертелась в голове. Если в городе так темно и “Крылатый” не ушел из бухты, то, быть может, получится подать весточку тем, кто на борту? Конечно, есть вероятность, что ее сигнал заметят, и тогда все пропало. Но восточная башня далеко от покоев губернатора, да и стража и так с утра до ночи видит свет в ее окне, если прогуливается внизу. Риск большой, но в этом единственный шанс на спасение. А рисковать Марту прекрасно научили за минувшее время.

Масляный фонарь – слишком мало света, его не увидят издали… Факел! Только где его взять? Девушка быстро огляделась. Камин… Топить его рано, но, быть может, где-то есть огниво с кремнем? Безнадежно испачкав новенькие бриджи и белую рубашку, Марта обшарила всю каминную полку, и ей повезло: за решеткой нашлось огниво с истертым камнем. Недолго думая, она стащила камзол, разорвала его на части. Не было только палки, которая стала бы стержнем факела, но не беда. Марта долго возилась с искрой, прикрывая ее от ветра и раздувая пламя на плотной ткани, и вскоре огонь вспыхнул, мгновенно охватив комнату жаром и ярким рыжим сиянием. Пламя обжигало лицо и руки, но Марта бросилась к окну, прихватив остальные обрывки камзола, и высунулась наружу вместе с горящей тряпицей.

Ветер подхватил лепестки огня и взметнул их вверх. Случайные искры опалили девушке ресницы и брови, она на миг зажмурилась. Огонь накинулся на ткань с жадностью и голодным треском, и через добрых две минуты она истлела. По очереди Марта поджигала остальные лоскуты, и огонь то пропадал, то вспыхивал с новой силой, больно кусал за руки, обдавал жаром лицо, яркими всполохами озарял темное ночное небо. Наконец последний лоскут догорел, и девушка едва успела спрятаться обратно в комнату, заслышав на лестнице тяжелые шаги и скрип ключа.

Разъяренный губернатор бросился к ней, схватил за плечи и принялся трясти:

– Ты с ума сошла! Дом спалить хочешь? Что ты делаешь?

Марта затравленно огляделась. Огниво и кремень сиротливо лежали возле каминной решетки, и она уцепилась за единственную мысль:

– Я замерзла, не могла уснуть… Хотела разжечь камин, но случайно задела огонь рукавом. Камзол вспыхнул, и мне пришлось…

Себастьян с силой оттолкнул ее, так что она отлетела на постель, и быстрыми шагами прошел к камину, осмотрел решетку, наклонился. Когда же он медленно подошел к ней, у Марты упало сердце: ложь оказалась слишком простой на проверку. Темные глаза брата сузились и недобро сверкнули. Он схватил ее за воротник и рванул к себе:

– Обмануть решила? Зола в камине холодная. Что это было?

Девушка молчала, опустив голову. Он ударил ее по щеке; в тишине звонкий и хлесткий удар показался громким, она отшатнулась и схватилась ладонью за обожженную скулу.

– Признавайся! Сигнал? Кому?

Марта глубоко вздохнула, словно собираясь с силами, а потом тихо проговорила:

– Людям, которые способны на большее, чем подписывать бумаги кровью.

– Стража! Оцепить все входы и выходы! Никого из дворца не выпускать! Направить отряд в бухту, перекрыть морской и сухопутный выход из гавани!

В бессильной ярости Себастьян швырнул об стену хрустальный бокал; брызнули во все стороны осколки, Марта невольно вздрогнула и зажмурилась, но ни один ее не поранил: они рассыпались по полу, болезненный звон эхом прокатился по башне, и все стихло. Снаружи, в саду и на лестнице, слышались голоса и неясный шум, кто-то выстрелил в темноту. Губернатор, с силой хлопнув дверью и не забыв, однако, закрыть ее на ключ, застучал сапогами по мраморным ступеням, а Марта прильнула к окну и изо всех сил вгляделась в ночь: теперь ей оставалось только ждать и надеяться, что на “Крылатом” хоть кто-нибудь увидел и понял огненный сигнал.

Тем временем на палубе “Крылатого” странные знаки в ночном небе увидел не кто иной как Дэниэл. Ночная вахта на этот раз была его – так выпал проклятый жребий, и юноша скучал, забравшись на ванты и листая томик стихов, выпрошенный у доктора. В порту было тихо, дежурство, когда галеон стоял на якоре в бухте, считалось лишь символическим: следить за тем, чтобы на борт не проник никто посторонний, чтобы кормовые прожекторы и масляные фонари были в порядке, чтобы утром корабль был в полной боевой готовности на случай немедленного отплытия. Правда, в таком случае Дэниэл весьма сомневался: пока не вернутся Мишель и Марта, пока они все вместе не пойдут за сокровищами – ни о каком отплытии речи не шло, однако с того, как они ушли, минул целый день, а ребята так и не возвращались. Оттого юному мичману и не читалось в ту тихую беззвездную ночь: все мысли были далеко, во дворце губернатора, рядом с Мартой.

Яркий всполох огня на чернеющем небосводе мелькнул и пропал, словно померещился. Дэниэл протер глаза, отгоняя сон, оставил книгу и забрался на ванты повыше, чтобы лучше видеть. Ему не показалось: пламя снова вспыхнуло, затрепыхалось на ветру, сверкнуло и опять пропало. Затем третий раз, четвертый… Дэниэл поспешно спрыгнул с веревочных лестниц, минуя последние ступеньки из канатов, бегом бросился в каюту и забарабанил в дверь:

– Капитан! Скорее!

Он не знал, кто из них ответит, да и ему давно стало все равно: Мэйн Остин был таким же капитаном, как и Янис, решительным, ответственным и храбрым, умеющим командовать людьми и приказывать, а при необходимости – осторожным и чутким. Дверь распахнулась, едва не ударив его, и из темноты, легок на помине, выглянул заспанный корсар:

– Тебе чего?

– Провалиться мне на этом месте, если это не знак! – Дэниэл указал в сторону дворца, Остин пригляделся и вправду разглядел последнюю огненную вспышку вдалеке, словно из воздуха: не будь за ней черных очертаний дворца, он решил бы, что ему почудилось.

– Чертовщина какая… – нахмурился он. – Да, кажется, это для нас. Поднимай и моих, и гвардейцев, и спускайте шлюпки. Через четверть часа все на берегу. Давай, пошел, без шума!

Дэниэл кивнул и побежал исполнять приказ. Остин зевнул и завалился обратно в каюту:

– Янис, подъем. Твоя девчонка опять устроила переполох.

Дважды повторять не пришлось: сунув ноги в сапоги и застегнув камзол, Янис вышел на палубу раньше напарника. Чувство тревоги не покидало его с самого утра, и вот теперь оно оправдалось: он был даже рад снова взяться за оружие, только оставалось надеяться, что Марта не пострадала. Так уж сложилось, что она словно магнитом притягивает неприятности…

Матросы и гвардейцы отвязывали шлюпки, чистили ружья, маленькими отрядами высаживались на берег и тут же прятались в тени чужих кораблей. Сверху началось какое-то движение: то тут, то там мелькали огни факелов, слышались отрывистые приказы на северном наречии, приглушенный топот множества ног. Скорее всего, губернатор догадался о грозящей ему опасности, но к нападению пока не перешел: не зная врага, трудно бросаться в атаку первым.

– Погасите все фонари и оставьте пару десятков людей в трюме, – приказал Янис квартирмейстеру Райану. – Пусть потеряют “Крылатого” из виду, нам необходимо прикрытие, но его нет.

– Часть людей останется в гавани, чтобы помочь остальным вернуться обратно, часть окружит дворец, – начал Остин, забравшись на ящик и оглядывая столпившихся вокруг корсаров, матросов и графских солдат. – Если первый бой начнется здесь, зовите подкрепление: долго не выстоять ни одной, ни другой стороне. Янис! Бери своих солдат, и отправляйтесь в центральный квартал. Они не пустят нас во дворец, а мы не выпустим их из него, – в его синих глаза блеснула отчаянная усмешка. Янис только кивнул и, выделив себе отряд из тридцати человек, двинулся к рыбацкому выходу из бухты в город: там дорога была неудобной, она петляла между камней и скал, скользила под ногами и вилась среди низких северных кустарников, однако там же она была более надежной – солдаты губернатора не предполагали, что кто-то станет высаживаться с той стороны.

Огни на “Крылатом” погасли, оставшиеся на военном дежурстве матросы рассыпались по палубе и скрылись в трюме, осматривая берег из орудийных окон. Махнув на прощание Остину, Янис исчез за поворотом. До главного квартала, в котором раскинулись дома городской знати и губернаторский дворец, от берега было не больше полумили: прячась в темноте под прикрытием живых изгородей, маленький вооруженный отряд быстро добрался до дворца.

– До рассвета три часа, – один из матросов взглянул на небо, затянутое сизыми тучами. – Здесь мы слишком заметны.

– Отправляйтесь в соседние кварталы и ждите там. По правде говоря, у меня нет никакого плана, но то, что губернатор Браун решил нас обойти – это факт.

Проследив, что люди разбились по одному или по двое и разошлись по темным улочкам, Янис направился ко дворцу. Один револьвер за поясом, один кинжал за полой камзола – вот и все, чем он мог обороняться, даже саблю пришлось оставить, чтобы не вызывать лишних подозрений. Каменная стена казалась слишком длинной, но вскоре ее сменила зеленая колючая изгородь. Присев и неслышно раздвинув листву руками, Янис увидел в темноте караульного: один – это хорошо…

Ни крика, ни стона не нарушило гулкой ночной тишины. Капитан вытер кинжал о черную штанину и мягким кошачьим шагом подобрался к стене, слился с камнем, незаметный из сада. Башня – единственное место, откуда можно было подать сигнал так высоко, чтобы из гавани его увидели. Но кто? Мишель? Или Марта? И что они делают в этой башне? А может быть, сигнал вовсе был подан не для них? Но навряд ли Остин ошибся – за все время Янис научился ему доверять.

Взглянув вверх, он увидел каменную кладку, увитую плющом и колючей розой. Точно такой же плющ тянулся от земли к опочивальне Дианы, но там расстояние было гораздо меньше, да и растительность – гуще. Впрочем, отступать перед последней приоткрытой дверью – самая непростительная трусость, и Янис, крепко ухватившись за тугие лианы, подтянулся наверх. Растение опасно заскрипело, но выдержало, сила рук не подвела, и вскоре позади осталось пять или шесть футов: до узкого окна наверху оставалось еще добрых два десятка. Ладони взмокли от напряжения, ноги с трудом отыскивали опору, скользили по лианам и широким листьям – Янис карабкался к окну, с досадой думая о том, что прямо сейчас безрассудно подставляет спину под возможные выстрелы. Там, где плющ вился гуще, спрятаться было легче, и фигуру человека, пусть даже такую высокую и плечистую, с земли заметить труднее: он хорошо это запомнил за все время знакомства с Дианой и горько усмехнулся, вспомнив свои авантюры на заднем дворе графского замка – странно, глупо, но ведь пригодилось.

Когда пальцы, наконец, уцепились за узкий подоконник, капитан успел устать. Подтянулся в последний раз, перекинул ноги через окно и, сунув руку за полу камзола и нащупав рукоять револьвера, мягко, неслышно спрыгнул в темную комнату – ковер заглушил глухой стук его сапог. И в тот же миг понял, что не ошибся: в темноте шевельнулся балдахин над постелью, и из-за портьеры к нему метнулась Марта. Он на мгновение прижал ее к себе, а потом быстро осмотрел. Испуганные глаза, на лице красное пятно пощечины… но она была в порядке.

– Как ты догадался? – прошептала она с нескрываемой радостью.

– Спасибо Дэниэлу. Это он заметил твои огоньки, – подмигнул Янис и спрятал оружие. – Ну, рассказывай. Что тут у вас произошло?

Он сел на постель, предусмотрительно задернув балдахин и поставив на дверь засов из ножки стула. Она открывалась только снаружи, и это было единственное, хоть и меньшее, чем они могли защититься.

– Мы пришли к нему с миром. Хотели попросить таможенный и пограничный пропуска, даже готовы были заплатить. Мишель не сдал оружие. Оставил один клинок, и я об этом знала, но почему-то не стала его останавливать. Бастьен… лорд Браун, губернатор, поднял руку первым. Выхватил у него этот клинок и ранил вот здесь, – дрогнувшей рукой Марта коснулась шеи. – Завязалась драка, и Мишель ответил ему ранением куда серьезнее. Что было потом, я не помню… Кажется, его схватили, а губернатор сказал, что покушение на его жизнь карается смертью.

Голос девушки прервался, и она замолчала, глядя в сторону блестящими глазами. Янис аккуратно положил руку ей на плечо и почти ощутил, как ей тревожно и страшно.

– Здесь мои люди и с десяток корсаров Остина. Часть осталась в гавани, но если понадобится, они придут сюда меньше, чем за четверть часа. Мы сделаем все, и даже больше. Ты мне веришь?

Марта кивнула. Янис выдохнул – значит, все не зря.

Глава 28. Прости и прощай

Свобода!.. Насколько обыкновенным казалось это слово всю жизнь, настолько же далеким и недоступным оно стало теперь, даже произнести его или подумать о нем было бы тяжело. Мишель Хольм никогда еще не оказывался за решеткой – с противоположной стороны. Да, ему доводилось бывать в дворцовых подземельях, много раз он видел и заключенных, постаревших, запущенных, обросших всклокоченными нечесаными бородами людей в грязных одеждах. В камерах никто не чистил, с затянутого плесенью потолка мерно капала вода, из-за отсыревшей соломы пахло, как в хлеву. Чистая белоснежная рубашка, кипельно-белый шейный платок, аромат хвойной свежести одеколона и весь облик юного штурмана совершенно не вязались с этим местом: казалось, он ненадолго заглянул сюда поговорить с дворцовой стражей и сменить караульных у дверей.

Но тем не менее решетка была замкнута с другой стороны, а холщовые брюки и низ рубашки ощутимо промокли от сырости. Чувство вины захлестнуло морской волной: если бы не эта безрассудная лихость, он бы не подставил Марту под удар и сам бы не оказался здесь, в дворцовой тюрьме. В конце концов, можно и покориться судьбе, и смириться со своим невыгодным положением, но тогда, в ту минуту, сердце взбунтовалось в ответ на оскорбление, и руки схватились за рукоять клинка впереди здравого смысла.

Все как по старым законам древности: кровь за кровь, смерть за смерть, ты проткнул человека шпагой, а тебе за это – голову в петлю. Конечно, прошло уже едва ли не тысячелетие с того времени, когда кровная месть была единственной возможностью восстановить справедливость, но люди не меняются, и законы, соответственно, тоже. Некоторые из них становятся совсем другими – может быть. За воровство больше не отрубают руки, но позорное клеймо на всю жизнь, огромные штрафы, высылки на острова кажутся не менее жестокими. За убийство или покушение на жизнь… Что ж, вероятно, здесь ничего и никогда не изменится.

Откинувшись назад, к холодной и влажной от плесени каменной стене, Мишель пытался придумать хоть какой-то план, но ничего на ум не приходило, мысли метались в беспорядке, как вспугнутые птицы. Ему не хотелось прощаться с жизнью, ведь так неправдоподобно, обидно и горько было умирать в неполных двадцать три. Роковой удар клинком, расцененный как покушение на жизнь губернатора, был только попыткой защититься, но Мишель знал, что здесь, на чужой земле, никто не станет свидетельствовать за него. Да и какой там суд, скорее всего, решение губернатора – закон, и пойти против него означает тоже оказаться на эшафоте. Как страшно жить на земле, где правит только лишь власть…

По вполне понятным причинам сон к нему не шел. Двое узников в соседней камере – вместо стен были массивные железные решетки – спали, один из них во сне уткнулся лицом в лужу, да так и не пошевелился. Мишель кое-как устроился поудобнее на потрепанной связке соломы. Короткие кандалы не позволяли особенно двигаться, и он перевел скучающий взгляд на маленькое зарешеченное окно под самой каменной крышей. С улицы тянуло ветром. Там, снаружи, снова шелестел дождь, и крупные капли сползали в окно, а в подземелье сырость и прохлада пробирали насквозь. Жилет и промокшая рубашка совсем не грели. Юноша зябко обхватил колени руками и прикрыл глаза: как бы насмешливо над самим собой это ни звучало, но даже выспаться в последний раз ему толком не удастся.

В камере было еще темно, когда за ним пришли двое стражников. Серый дождливый рассвет едва забрезжил, поспать удалось всего три часа, но после такого сна стало только хуже: голова раскалывалась, ноги затекли, он весь продрог от сырости и холода, в ушах звенело от странной, гнетущей тишины – а быть может, это звенели цепи, сковывающие его движения.

Несмотря на весьма ранний час, на площади перед дворцом собралась толпа. Люди стояли вокруг наскоро воздвигнутого эшафота, сохраняя тягостное молчание. В рассветных сумерках не удавалось разглядеть лиц, но Мишель был уверен: ни в одном из них нет ни поддержки, ни сочувствия. Его подвели к деревянным ступеням, ударом в спину заставили подняться. Он оглядел замершее людское море с эшафота и словно ощутил всю ту ненависть и презрение, с которым на него смотрела знать: эти люди стояли в первых рядах, словно явились на представление, и, пожалуй, подобные кровавые зрелища были для них не большим, чем уличный спектакль. Они ненавидели его за то, чего он не совершал.

С рук Мишеля сняли цепи, и он потер запястья, в кровь разбитые тяжелым железом. Ожидание гораздо тяжелее и страшнее самой смерти, и теперь, на шатких дощатых подмостках, отчетливо видя раскачивающуюся перед глазами петлю с тройным узлом, теперь стоял одной ногой в жизни, другой – на той стороне. Среди толпы мелькнули знакомые лица: смуглое лицо черноглазого юнги, вихрастая голова маленького северянина Питера. Неужели и матросы пришли посмотреть? Мишель усмехнулся и гордо поднял голову – не пристало офицеру перед людьми разглядывать носки собственных сапог.

На глаза легла повязка, петля из грубой веревки больно сдавила, задев рану от клинка на шее. Люди на площади молчали, и юноша почти чувствовал их взгляды на себе: осуждение и ненависть предназначались не ему, а тем, кто исполнял приговор. Простых горожан на площади было гораздо больше, чем приближенных губернатора, и, вспоминая рассказы Марты, он понимал, что даже теперь правда на его стороне. Марта… Воспоминание о ней больно кольнуло в сердце. Она не была его первой любовью, но именно с ней он впервые узнал, что такое настоящее чувство. То самое, когда люди готовы ради друг друга на все, и жизни не жалко – только чтобы она осталась жива. То самое, которое заставляет перейти пешком любые горы и переплыть любые моря в самый страшный шторм, только чтобы оказаться рядом, помочь, спасти, защитить, обнять. То самое, которое зажигает в сердце огонь, а в глазах – звезды…

– Что вы медлите! – крикнул кто-то снизу, и толпа сразу же зашумела. – Не тяни! Живей, и дело с концом!

Штурман глубоко вздохнул. Винить тут некого – разве что абсурдные законы северных земель. Эшафот зашатался, воздух одним махом выбило из груди, шею пронзило острой болью, и он на миг задохнулся…

Смертную тишину на площади разорвал резкий и сухой щелчок выстрела. Над головой раздался глухой треск, и веревка оборвалась, Мишель рухнул на колени, задыхаясь, зашелся в судорожном приступе кашля. Воздуха не хватало, он пытался вдохнуть и не мог, перед глазами расплывались цветные круги. Вокруг все зашумело, забурлило: кто-то кричал, кто-то стрелял, солдаты губернатора палили из ружей прямо по толпе, а для него время будто остановилось и пошло втрое, вчетверо медленней. Наконец, чьи-то крепкие руки бережно обхватили за плечи, помогли разогнуться, кто-то развязал тугой узел на повязке, сунул флягу к губам:

– Сынок, выпей, отпустит…

Во фляге оказалась чистая прохладная вода. Зажмурившись, Мишель одним махом опрокинул ее, и к нему вернулась возможность дышать. Он моргнул, разгоняя темные круги, и увидел отца – казалось, тот за одну ночь постарел еще витков на пять.

– Кто? – голос подвел, сорвался, вместо вопроса получился лишь хрипловатый шепот.

– Не поверишь – Арчи. Хорошо ты его стрелять научил.

Шутка удалась. Мишель натянуто улыбнулся, глотнул еще воды, потер саднящий след от веревки и окинул взглядом вставшую на дыбы площадь:

– Что происходит?

– Ничего особенного. Капитан Остин громит дворец губернатора.

И правда: на площади все еще догорал пожар битвы, но толпа схлынула ко дворцу. Все это были простые горожане: кузнецы, оружейники, плотники, рыбаки, матросы, пекари и конюхи, вооруженные кто чем, они окружали дворец, ломали парадные ворота, несмотря на град солдатских пуль, сыпавшийся из-за надежных каменных стен.

– Отец, – Мишель быстро огляделся и пронзительно взглянул на него. – У тебя есть оружие?

Доктор вынул револьвер из-под полы камзола, рассеянно рассматривая медные изгибы на гладком корпусе. Штурман положил ладонь поверх рукояти, крепко стиснул холодный металл и взвесил в руке – ствол лег, как влитой.

– Я возьму? – едва отдышавшись, он легко спрыгнул с дощатого помоста, словно ничего не случилось. – Спасибо!

– Майкл! – возмутился Уолтер. – Вернись!

Но было поздно: высокая светлая фигура штурмана слилась с толпой. Уолтер устало потер переносицу и спрятал флягу: он знал, что сына не отговорить от безумных затей, особенно если они происходят по его вине. А особенно – если за всем этим стоит красивая девчонка с бездонными глазами. Юная, наивная, взбалмошная, немножко бестолковая, но все равно... наверное, любимая.

Сам Уолтер не любил держать в руках оружие и на северных берегах носил его только ради безопасности: велика вероятность, что револьвер может заставить отступить кого-то особенно наглого. Даже сейчас капитан Янис уговорил его прийти, предполагая, что кому-то потребуется помощь, и не ошибся: Уолтеру стоило больших трудов не закрыть глаза на площади, но он давно привык разделять кошмарные сны и реальность. Сын постоянно играл со смертью, а новых седых волос это стоило отчего-то ему.

Горожане штурмовали дворец, поднятое двумя капитанами восстание хлынуло волной, смывая на своем пути всех несогласных. Остин со своими корсарами зашел с моря, Янис повел людей с площади, и Мишель, примкнувший к восстанию позже, не слышал всех тех обвинений, которые прозвучали в адрес губернатора – мало кто их не поддержал. Дворец превратился в настоящий форт; каждый десяток шагов давался с боем, но люди не отступали. Кто-то оставался лежать на земле, и их оплакивало низкое серое небо, однако бой продолжался, горожане расчистили дорогу к воротам – правда, не без потерь, и в окна парадной залы пополам с обвинениями губернатору полетели ножи и камни. За непосильные налоги, за рабство в рудниках и каменоломнях, за смерть родных и близких, и даже за то, что северные земли обособились от всего мира, став для многих тюрьмой.

Осколки стекла брызнули внутрь блестящим водопадом, и тут же просторная комната наполнилась шумом, криками, грохотом выстрелов. Марта испуганно отшатнулась от окна, а Себастьян, наоборот, выглянул наружу и едва об этом не пожалел: выстрелы зазвучали вдвое чаще, в воздухе запахло порохом. Марта только и успевала уворачиваться от летящих стекол, пока брат не отшвырнул ее вглубь залы, в кресло за длинным столом.

– Это все ты! Видишь, что натворила, полюбуйся! – прошипел он, мечась по зале в поисках револьвера или мушкета, но он сам же запретил проносить во дворец оружие, а до личных покоев было весьма далеко. – Это ты их позвала ночью! Они убьют нас!

– Не вас, а тебя, – раздался хладнокровный голос от двери. Губернатор обернулся и увидел, как осужденный на казнь молодой лейтенант небрежно подбрасывает в руке револьвер. В его глазах больше не осталось такого знакомого смущения и испуга – они смотрели холодно и с презрением. Шум на улице мгновенно отдалился, и в тишине глухо щелкнул взведенный курок.

– Стража!

Голос сорвался, подвел. Себастьян прочистил горло, но тщетно: во дворце было тихо, он сам отослал всех на площадь, чтобы предотвратить восстание, а в результате часть солдат, недовольных службой, обернулась против него. Судя по тому, что топот десятков сапог, грохот пальбы и звон разбитого стекла приблизились почти вплотную, он понял, что оборона дворца пала, и путь для восставших был открыт.

– Прости, Марта. Некогда объясняться, – штурман вскинул руку с револьвером и направил в грудь губернатору. Девушка молча вжалась в кресло, но ничего не сказала.

– Убьешь безоружного? – прищурился губернатор. – Поступишься своей хваленой честью?

Вместо ответа Мишель бросил ему еще один пистолет, взятый по дороге ко дворцу у матроса: он знал, что не сможет выстрелить просто так, а потому предлагал врагу честный поединок, насколько тот был возможен здесь и сейчас. Однако в этом доме честность, видно, вышла из моды: едва рукоять легла в руку, Браун-младший выстрелил первым. Юноша с легкостью увернулся, отскочил к стене и попал под острые брызги осколков; прикрывая рукой лицо, закрыл обзор сам себе, и губернатор выстрелил еще трижды, прежде чем они снова стали на равных. Мишель отнял рукав от лица – лоб и правую щеку посекло осколками, на светлой рубашке отпечатались кровавые пятна, но он оставался по-прежнему спокоен, и рука не дрогнула, нажав на спусковой крючок.

Марта вскрикнула и с выстрелом закрыла глаза. Браун-младший тяжело рухнул на пол, а люди, успевшие ворваться во дворец и дойти до главной залы, замерли на пороге. В руке у лейтенанта дымился револьвер, на белоснежной крахмальной рубашке губернатора расползалось кровавое пятно, а девушка в зеленом бархатном кресле сидела, зажмурившись и до белизны в пальцах стиснув резные рукоятки.

* * *

Марта не помнила, как она очутилась на улице; сильные и надежные руки Мишеля подхватили ее из кресла, к которому она прижалась от страха, и куда-то понесли – прочь от шумной толпы, выстрелов, града осколков и едкого запаха гари и пороха, а потом свежий ветер остудил разгоряченное лицо, дождь босиком промчался мимо по земле, оставив аромат моря, мокрой земли и россыпь капель на одежде. Уткнувшись в плечо штурмана и доверчиво прильнув к нему, Марта словно в отдалении слышала всю бурю восстания и с трудом осознавала случившееся. Гибель губернатора – брата, которого она больше не могла назвать родным человеком – не вызывала ни страха, ни облегчения. Осталась только бесконечная усталость: больше всего на свете ей хотелось уснуть и проснуться под мирным небом.

К закату все стихло. Ближайшие подданные губернатора либо спешно покидали столицу, отправляясь в резиденции подальше от эпицентра, либо бежали на кораблях и легких фрегатах, бросая дома, деньги, драгоценности и целый штат прислуги – впрочем, тех не особенно огорчала оторванность от хозяев, и к вечеру все, кто не оставил город, примкнули к поднявшим восстание. Сражение продлилось недолго: к полудню дворец был взят. Повсюду валялись разбросанные вещи, осколки разбитых окон, зеркал и хрустальных ваз, новенький паркет весь перепачкался грязью и кровью, и хотя все было перестроено, изменено и переделано по последней моде, все равно дворец губернатора оставался родным домом, на долгое время забытым и недоступным.

Глава 29. Сокровища "Альбатроса"

Прежде чем вернуться в парадную залу, Янис с десятком людей спустился в подземелья, сняв со стены факел, с помощью двоих дюжих матросов сломал замок на первой железной двери. Открыть остальные – клинком, ножом, выстрелом – не составило труда, и через каких-нибудь полчаса тюрьма опустела: “амнистия в честь смены правительства”, пошутил капитан, открывая последнюю камеру. Нельзя было исключать и того, что среди этих людей были и настоящие преступники, а не только обвиненные из-за взбалмошности прежнего губернатора, но в этот раз Янис закрыл глаза на законы: в конце концов, они в любом случае будут наказаны, и лучше простить десяток виновных, чем казнить одного безвинного.

На площади и во дворце воцарилась страшная разруха. Полотеры и уборщики почти сразу же принялись за дело, и вскоре осколки были собраны, сломанная мебель вынесена на задний двор и сожжена, раненые – перевязаны и спасены, убитые – похоронены. С несказанной радостью Янис заметил, что из команды не погиб никто: неподготовленное восстание могло обернуться куда хуже, и тогда… Он предпочитал не думать, что “тогда”. И без того слишком много жизней осталось на его совести.

Теперь, когда все стихло и команда снова была в сборе, оставалась только последняя задача – то самое главное дело, ради которого был проделан весь путь, ради которого кто-то погиб, а кто-то навсегда остался в море. По легенде, именно на северных берегах, в бухте острова Звездный, были зарыты сокровища капитана Ронтида, и карта, оставленная по завещанию Дэниэлу, вполне совпадала с легендой. Еще на борту “Крылатого” Мишель дополнил ее истершиеся и недостающие элементы, послание на мертвом языке северян давно было расшифровано, и оставалось лишь пойти по указанному маршруту.

На вечернем собрании, устроенном прямо на палубе, доктор от авантюры категорически отказался. “Не тот возраст, по скалам скакать. Сердце пошаливает после ваших приключений” – резонно заметил он, и Янис, хотя понимал, что без него они могут серьезно пострадать, не решился настаивать: и без того лично он, да и другие были обязаны Уолтеру очень многим. Однако остальные приняли предложение без лишних споров: Дэниэл вызвался идти первым, помня, что изначально это была его затея. Суеверный Остин не отказался, не решившись спорить с пророчеством погибшего моряка, Марта в который раз повторила, что будет рядом, чего бы ей это ни стоило. Правда, Янис заметил, как после битвы в городе устало опустились ее плечи и погас яркий, решительный взгляд – как бы ни обошелся с ней губернатор, все-таки он был ее братом, и потерять последнего родного человека, так и не примирившись с ним, оказалось выше сил девушки.

Мишель с картой и компасом шел впереди, Дэниэл – рядом с ним, освещая дорогу факелом. Янис нашел в проводники одного старого каменотеса, который за небольшую плату согласился отвести команду к руднику, но предупредил, что место старое, заброшенное и весьма опасное: раньше на этом месте была шахта с железной рудой, а потом, когда местные жители прознали о кладе, якобы спрятанном на самом нижнем уровне, шахта стала аварийной. Мало кто был с землей и камнями осторожен: всех охватила жажда сокровищ, и многие погибли, так и не добравшись до цели. Не раз и сам губернатор отправлял в заброшенный рудник рабов и осужденных каторжников, но все было тщетно, мало кому удалось выйти из него живым. А если кто и поднимался, то, конечно же, с пустыми руками…

Дорога вела серпантином вниз; приходилось придерживаться за скользкие камни и мокрые, поросшие изумрудным мхом стены, чтобы не упасть и не съехать вниз, как по накатанной горке. Шли сначала медленно, потом – боком, осторожно, поддерживая друг друга за рукава и за полы одежды. Дэниэл поднял факел повыше, и огонь, дрожа на промозглом сквозняке, выхватывал из непроглядного мрака темные следы железа, мокрые, вязкие отпечатки ног, тусклые и позеленевшие золотые и серебряные монеты, втоптанные в грязь. Дорогу можно было бы довольно легко найти по этим монетам: члены экипажа "Альбатроса", пытаясь выбраться, уносили с собой как можно больше драгоценностей, но деньги, перстни, ожерелья и слитки сыпались из их рук и оставались ненужными.

После добрых получаса пути они добрались до высокой стены, поросшей мокрым мхом, плесенью и усыпанной черными вкраплениями. Дальше дороги не было. Напрасно все пятеро обошли стену со всех сторон, напрасно искали хоть один камень, который можно сдвинуть в сторону, чтобы открыть проход дальше, но тщетно. Вниз вели старые прогнившие рельсы, но там путь был слишком узким, тесным, он резко заворачивал и уходил вниз, да и воды под ногами натекло изрядно.

Однако карта не ошибалась: дорога вела прямо туда, в неизвестный лаз, куда едва мог поместиться Дэниэл, не говоря уж об остальных. Янис, Остин и Мишель согнулись в три погибели, Марта протиснулась среди камней боком, порвав полу камзола, Дэниэлу пришлось погасить и оставить факел и двигаться вперед на ощупь. Низкий потолок и узкие каменные стены давили со всех сторон, под ногами хлюпала вода, темнота не позволяла увидеть ни начало, ни конец пути. Вскоре идущих охватила паника: еще ни одна дорога не продолжалась настолько долго, так или иначе, но она куда-то должна была вывести, и вдруг, услышав шумный плеск и сдавленный вскрик Дэниэла, Янис остановился, будто путь ему преградила стена.

– Дэнни! Ты цел?

Голос капитана эхом прокатился по узкому каменному проходу. Снизу снова раздался плеск, за ним – шорохи и возня, и, наконец, мичман откликнулся:

– Да, капитан! Порядок. Спускайтесь правее, слева большое озеро!

На том месте, где Дэниэл упал, обнаружилась небольшая развилка: одна дорога, поуже и покороче, и правда спускалась к пещерному озеру, ярко-голубому, неглубокому, но холодному, другая уходила вдаль и терялась в темноте. Однако с ней пришло и заметное облегчение: коридор стал выше и шире, так что Янис, самый высокий из всех, смог выпрямиться в рост и расправить плечи.

Через недолгое время проход резко расширился и свернул в просторную каменную залу с высоким – в несколько десятков футов – потолком и почти идеально гладким каменным полом. Казалось, сюда и вовсе не ступала нога человека, но все эти сундуки, плотно сколоченные ящики и холщовые мешки кто-то когда-то оставил. В темноте золото и серебро поблескивало едва заметно, но стоило только окинуть взглядом залу, чтобы понять, насколько велико сокровище “Альбатроса”.

– Дэниэл! Да ты, пожалуй, самый богатый наследник юга, если не сказать – всего мира!

Мичман смутился и опустил глаза.

– Я уже говорил, что эти сокровища станут нашими общими, мейр Янис. Уверен, их хватит на то, чтобы вернуть долг и кредит, да и вам останутся немалые средства. Я не привык к большим деньгам, хотя моя семья достаточно богата, наше счастье никогда не заключалось в золоте.

– А я бы забрал, – Остин шутливо толкнул в бок Яниса и подмигнул. – Да боюсь, ни один корабль не выдержит такого груза!

Все засмеялись. Но время не ждало: несмотря на благополучный конец восстания, Янис торопился покинуть северные берега, не зная, как будут настроены к чужакам местные. Конечно, он не исключал того, что еще не раз сюда вернется, но эта война была еще не кончена, а рядом все еще оставались те, за кого он поклялся отвечать собственной жизнью и честью.

– Мы сможем вынести пару-тройку сундуков и ящиков, – подытожил Мэйн Остин, успевший обойти пещеру вдоль и поперек и попытаться поднять самые большие предметы. – Думаю, этого и так будет достаточно. А раз уж Дэн теперь знает, как сюда добраться… Клад не перестанет принадлежать ему.

– Это верно, – согласился Янис. – Нам пора.

Вдвоем они подошли с двух сторон к полураскрытому сундуку, что стоял на небольшом возвышении посреди залы. Обхватили его с двух сторон, Остин скомандовал: “Раз-два, взя-ли!”...

Сундук послушался. От небольшого усилия он легко поднялся, только съехала крышка, и Янис, случайно бросив взгляд внутрь, вздрогнул, выругался, невольно отпрянул и уронил свой край. Со страшным грохотом сундук рухнул на камни и разлетелся на обломки, и в слабом, тусклом луче света, проникающем с высоты, остальные увидели то, что так взволновало капитана: на камнях, страшно и неестественно изогнувшись, лежал целый человеческий скелет в истлевшем мундире. Пустые глазницы безжизненно смотрели вверх, оскал изжелтевших зубов напоминал страшную улыбку, между реберных дуг зацепился потемневший от времени и сырости орден первого ранга.

Дэниэл попятился, закрыв рот ладонью. К горлу подкатила тошнота, ноги вдруг стали ватными, пол поплыл куда-то прочь, и ему стоило больших трудов удержаться и выстоять. Марта невольно схватила за руку Мишеля, Остин брезгливо поморщился.

– Хранитель, – заметил он, слегка поддев носком сапога костлявую кисть. А потом вдруг отступил и глубоко, с почтением поклонился мертвецу: – Мы пришли с миром, дружище. Позволь взять то, что нам принадлежит, и отпусти. Мы не причиним зла твоему дому.

По его примеру все остальные склонили головы. Суеверность корсара порой доходила до абсурда, но здесь, в жутком месте, с ним согласились: у всего в этом мире есть своя душа, и, приходя на чужую территорию, будь то море, горы, лес, озеро или пещера, необходимо просить позволения у хранителей, которые берегут там покой. Конечно, можно прийти в чужой дом, не спросив разрешения, грязными сапогами оставить дорожку следов, расколотить дорогую вазу и помешать соседям шумом, но последствия могут быть ужасными.

Тишина сковала пещеру; люди стояли вокруг большого разломанного сундука, почтительно склонившись перед его обломками и мертвецом, стерегущим сокровища, как неожиданно в этой тишине раздался короткий, совсем негромкий скрип, словно маленький камень, державшийся на остром краю скалы, начал отрываться и съезжать вниз. А вслед за этим огромную залу пещеры наполнил невообразимый шум: рухнула каменная стена, со всех сторон посыпались огромные обломки и крупные валуны, каменное крошево хлынуло водопадом, обжигая и раня острее пуль.

– Назад! К выходу! – закричал Янис, но его голос потонул в грохоте, прокатившись эхом под высокими каменными сводами. Мишель прикрыл Марту и отбежал к противоположной стене, успев за миг до того, как на том месте, где они стояли, по каменному полу побежала трещина от тяжелого упавшего осколка.

Среди поднявшейся столбом пыли и шума Дэниэл ничего не видел и не слышал. Он упал на землю и, сжавшись в комок, накрыл голову руками, близость белеющих костей хранителя сокровищ уже не так его пугала, как истинная опасность. Шум и эхо словно кувалдой отдавались в ушах, сердце колотилось, как бешеное, и он уже не раз проклял эту затею. Да, тогда она казалась единственным выходом, но что настолько опасным – он даже не мог себе представить.

Крупные камни со стуком и грохотом летели вниз, сшибая все на своем пути, и прятаться от них было негде. Пробираясь сквозь завалы и обломки скал, протирая глаза и отплевываясь от пыли, Янис звал остальных, но среди творящегося хаоса никого не видел. Неожиданно мелкие осколки брызнули совсем рядом, посыпались в глаза, что-то горячее и липкое потекло по лицу, Янис выругался от боли, запоздало прикрывая его рукой. Добрался до стены, кое-как спрятался за несколькими упавшими камнями, одним глазом посмотрел на свой рукав. Он был весь в пыли и крови, а по левой щеке из-под косившего глаза продолжала течь кровь, и прикоснуться к этой части лица было больно.

Вскоре все стихло. Серая пыль мягко осела на валуны, некогда бывшие стеной, трещины на полу засыпал песок, часть мешков порвалась, выплюнув наружу драгоценные камни и золотые монеты, особенно крупные камни разбили несколько ящиков. Первым из завалов выбрался Остин – вскарабкался на скользкий обломок скалы, огляделся, окликнул по имени своего напарника. Дэниэл сперва только приподнял голову, потом встал и сам, поняв, что опасности больше нет. Мишель осторожно вывел Марту и огляделся:

– Где Янис?

Остин нервно передернул плечами. Капитана нигде не было видно, на голоса он не отзывался, и, наконец, они подошли к завалу у самого выхода: если память корсару не изменяла, Янис направился туда первым, однако выйти из пещеры он не мог – выход засыпало почти сразу. Втроем с Мишелем и Дэниэлом они довольно скоро разобрали камни, и юный мичман, первым увидев своего капитана, в который раз за день тревожно содрогнулся.

– Мейр Остин! Взгляните…

Янис лежал на спине, откинув одну руку в сторону, другой кое-как прикрывая лицо, но это явно не помогло: на белый шейный платок и камзол светлого орехового цвета стекали кровавые дорожки, и когда Остин отнял руку от его лица, Дэниэла снова затошнило. На месте некогда косившего левого глаза темнел бордовый сгусток, на лбу и щеках виднелись многочисленные раны и порезы – посекло осколками.

Марта опустилась на колени рядом с капитаном, своим платком стерла кровь с его лица. Ее рука едва уловимо дрогнула, в задумчивом взгляде плескались тревога и давно забытая нежность. Она давно поняла, что не любила Яниса по-настоящему, спутав это чувство с восхищением, уважением и доверием, однако оттого он оставался ей не менее дорог, и хотя она прекрасно помнила его слова, что жалость – признак слабости, запретить себе чувствовать она не могла.

Стоило ей задеть особенно глубокий порез, как он мучительно застонал, с трудом приоткрыл уцелевший глаз и кое-как приподнялся на локте.

– Боги, что это было? – голос подвел, показался хриплым, будто не своим. Янис откашлялся и, стиснув зубы и сдержав стон, закрыл ладонью обезображенную половину лица. Марта помогла ему наложить повязку, чтобы остановить кровь, но светлая ткань тут же пропиталась и потемнела.

– Кажется, хранитель был недоволен. Но теперь уже какая разница, – хмыкнул Остин и, присев рядом, подставил ему плечо. – Вставай. Пойдем отсюда, пока живы.

Обратный путь оказался несколько труднее. Мишель и Остин подхватили один сундук с двух сторон, Дэниэл взял ящик поменьше, ему помогал Янис, который сильно прихрамывал и плохо видел, Марте достался небольшой, но увесистый туго затянутый кожаный мешок с монетами. Из-за того, что удобный выход оказался завален, им пришлось перебраться через озеро, и хотя подземный котлован на поверку оказался весьма неглубок, вода заливалась в сапоги и хлюпала при каждом шаге, натирая ноги, узкие морские бриджи и низ камзолов вымокли насквозь, холодная и мокрая одежда неприятно липла к телу и путалась в ногах. Марта дрожала от холода, но ни словом не пожаловалась, понимая, что и другим сейчас явно не лучше.

"Крылатый" ждал свою команду со спущенными парусами в бухте, чуть заметно покачиваясь на волнах. Освещенный золотом рассветного солнца, он выглядел изящной черной громадой на фоне залитого румянцем моря и гряды скал. Снасти, казавшиеся издали тонкой паутинкой, тянулись к макушкам мачт, золотистые буквы названия поблескивали в последних солнечных лучах. Гвардейцы, вернувшиеся с ночного дежурства в городе, поднялись на борт первыми; галеон встречал угрюмо-торжественным молчанием, шелестом волн у бортов и криком чаек.

Сокровища сразу же перекочевали в трюм, Янис заперся в каюте на корме, а доктор отвел остальных к себе – отпаивать горячим травяным чаем, а кого и чем-нибудь покрепче. Остин опрокинул пару рюмок подогретого рома с медовым сбитнем и, гордо заявив, что никакая болезнь его не возьмет, ушел на верхнюю палубу. Мишель укрыл дрожащую Марту теплым пледом, передал ей чай, и оба все больше молчали, а Дэниэл рассказывал Уолтеру о случившемся в заброшенном руднике. Нельзя сказать, что он стал считать доктора своим другом – слишком велика была разница в возрасте и жизненном опыте, но он нашел в его лице учителя, наставника и доброго советчика. И пусть Уолтер частенько ворчал и сетовал на “недоразумение вместо человеческого разума” в чьей-то голове, Дэниэл покорно сносил его грубоватую философию и всегда прислушивался. И хотя сейчас для советов было уже поздно, не поделиться он не мог…

– Хорошо все, что хорошо кончается, – вздохнул доктор, выслушав его рассказ и отхлебнув любимого чаю с мятой и земляникой. – Янис не виноват, никто из вас не знал, что да чем обернется. Впрочем, после боя из пушек не палят: ты не мог поступить иначе, он не мог не согласиться, мы не могли не пойти с вами. История складывается из звеньев одной цепи, а жизнь – это одна большая история. Думаю, теперь уж все сложится как следует, – добавил он, по привычке закрутив усы и подмигнув Мишелю, который обнял задремавшую на его плече Марту.

Капитан Миллс не знал, что на нижней палубе о нем зашел разговор: едва добравшись до постели, он уснул и снова открыл глаза лишь через несколько часов после возвращения. Он чувствовал себя совершенно разбитым и измотанным. Стены и потолок каюты покачивались перед взглядом: ему даже сперва показалось, что корабль идет, но потом стало ясно, что это лишь легкая качка и результат головокружения. Однако его мутило, как после шторма, боль в затылке отдавалась в висках и сжимала тесным обручем так, что темнело в глазах. Выпив воды и кое-как обмотав голову холодной повязкой, Янис снова прилег, но легче не стало – голова болела, как проклятая, все тело ломило, как после хорошей драки, а сон больше не шел.

Кто-то дал приказ капитана не тревожить: об этом он тоже догадался, потому что до самого утра Остин не вернулся в каюту, да и другие ни разу не заглядывали. Доктор пришел ранним утром, пока солнце еще не встало, и Янис уже не спал: за всю оставшуюся ночь так и не смог забыться снова.

– Ну что, как самочувствие? – спросил Уолтер вполне будничным тоном и улыбнулся одними глазами, но Янис все-таки заметил эту отеческую теплоту, проскользнувшую в его обыкновенно хмуром взгляде. Да, за минувшее время они все сблизились и стали друг другу почти родными людьми: никогда еще Янис не чувствовал такой теплой привязанности ко всей своей команде, как тем утром, и сохранил это чувство на всю оставшуюся службу.

– Морозит, холодно, как в бездне, – пожаловался капитан. – Голова раскалывается.

– Держи, – Уолтер плеснул из фляги в рюмку неразведенного рома. – Пей и терпи, будет больно.

А когда Янис одним махом опорожнил рюмку, доктор развернул повязку на его лице (она потемнела и засохла от крови, прилипла к поврежденным векам, переносице, оцарапанному виску), выбросил грязную и мокрую ткань в медную плошку, неодобрительно покачал головой, осмотрев рану, на чистую повязку вылил несколько капель рома, протер все саднящие шрамы на щеке и над скулой, крепко перебинтовал в несколько слоев. Спирт будто жег огнем, Янис цеплялся за тонкую подушку, словно пытаясь болью в пальцах заглушить другую боль.

– Ты знаешь, что без глаза остался?

– Догадываюсь, – нахмурился Янис. Движение бровью причинило еще одну жуткую боль под веками, и он поморщился. – Ладно. Я им все равно видел через раз. Нерабочий был.

– А ты шутник, – криво усмехнулся Уолтер. – Я бы паниковал, наверно.

– А толку? – капитан взглянул на него снизу вверх. – Все равно уже ничего не вернуть. Это меньшее, что я мог потерять. Да и ты паниковать не умеешь.

Кутаясь в подшитый мехом камзол, Янис неспешно вышел из каюты на палубу. Скрестив руки на груди и слабо защищаясь от пронизывающего ветра, он неспешно подошел к борту и облокотился на него обеими руками. Хотел посмотреть вдаль, но зрению что-то мешало, и точнее, не что-то, а выбитый левый глаз. Под несколькими слоями бинтов ощущалась болезненная и ужасно непривычная пустота. Этот глаз, конечно, давно не служил рабочим, но к его полному отсутствию привыкнуть было весьма трудно.

Когда капитан, наконец, смог более-менее прилично видеть, то первым делом обошел весь свой корабль. Вахтенные приветствовали его с положенным почтением и нескрываемой, но сдержанной радостью, а потом, глядя ему вслед, неслышно вздыхали, понимая, что теперь его могут и снять с должности без особых обвинений: причина была довольно веская. Если пираты не отвечали перед законом и могли находиться на борту в любом состоянии, то командиры государственного флота должны были быть здоровыми и сильными людьми. А Янис все свое здоровье истратил, хоть и не стал от этого капитаном хуже.

Глава 30. На руинах

Марта поднялась навстречу Янису: пока он осматривал галеон, она сидела на бочке на пустующем квартедеке и задумчиво перебирала струны старенькой гитары Остина. Играть она не умела, но от неловкого, медленного перебора, в котором изредка звучали печальные высокие ноты, на душе становилось тоскливо. Когда капитан подошел, девушка отставила гитару, оправила камзол и взглянула ему в глаза снизу вверх, робко взяв его за руку – совсем как в первый день.

– Янис… Я ждала тебя. Хотела попрощаться.

– Попрощаться? – нахмурился он и неосознанно крепче сжал хрупкую ладонь девушки. – Зачем?

– Здесь моя родина и мой дом, – вздохнула Марта, взглянув на берег, отыскав глазами дворец. – И по местному закону, если никого из моих старших братьев… больше нет, то наследницей могу стать я. Понимаешь, я не могу отдать родную землю в чужие руки. Мне правда очень жаль, но… если не я, то кто?

– А ты справишься?

– Мишель останется со мной, – Янис видел, что, как бы ни радовала ее такая перспектива, все равно говорить об этом ей очень горько. – Конечно, женщину… девушку вроде меня никто не станет слушать, но его слово рядом с моим будет весомым аргументом. Люди его запомнили и прониклись уважением.

Янис небрежно прошелся пальцами по струнам гитары. Те жалобно зазвенели, словно в тон общему настроению, и тонкий дрожащий звук, пролетев по берегу, унесся в облака вместе с ветром.

– Ты многому научил меня, не раз спас мне жизнь, и я тебе невероятно за все благодарна, – голос Марты дрожал и прерывался, но она нашла в себе силы договорить и даже улыбнуться напоследок. – Но мое место здесь. В память об отце я должна вернуть северу свободу и прежнее благополучие. Впрочем, как только наладится торговое сообщение, я буду ждать “Крылатого” в любой гавани.

– А с Дэниэлом вы уже простились?

– Да…

– Нам всем будет тебя не хватать, – вздохнул Янис. – И мне, и ему. Да и ребята, смотрю, к тебе привыкли, – он указал Марте взглядом на рулевого Джереми, робко топчущегося неподалеку и подозрительно прячущего руку за спиной: как только тот заметил капитана и отвернулся, в его руке обнаружился светлый букетик полевых цветов. Он тут же покраснел и сбежал на нижнюю палубу.

Капитан сел на бочку, так, что Марта оказалась с ним одного роста. Взял ее руки в свои, ненадолго посмотрел в глаза – совсем такие же, как в их первую встречу, огромные, тревожные и печальные. И крепко обнял, привлек к себе, растерянно погладил густые золотистые локоны. Марта робко ответила на эти объятия, ненадолго прижавшись к его груди, но потом отстранилась и посмотрела на него с грустью.

– Не забывай меня, хорошо?

– Конечно, – серьезно ответил Янис и тут же подмигнул. Марта улыбнулась сквозь слезы и, нехотя выпустив его руки, медленно пошла к сходням: Мишель уже ждал на берегу, а матросы, прощаясь, все пытались передать что-нибудь на память: изящный осколок раковины на грубоватом витом шнурке, старую медную монетку, Джереми, пробормотав что-то неясное, все-таки сунул ей свой букет и поспешно ретировался…

Маленькая Вельга, спрыгнув с рук доктора, которого давно привыкла называть “дедушкой”, решительно протопала к Марте, обхватила ее за пояс и захлюпала носом. Вконец растроганная, та погладила взъерошенные ветром темные кудряшки и вставила в них одну ромашку из своего букета.

– Пока! – большие зеленые глаза малышки наполнились слезами, и у девушки болезненно дрогнуло сердце. Правду говорят, что обстоятельства сближают, и каким бы долгим, трудным и опасным ни был путь, в конце концов неизбежно ждет расставание – и, как бы ни казалось тяжело уходить, счастлив тот человек, которому есть с кем прощаться.

– Будь счастлива, звездочка, – она поцеловала девочку в темную макушку и, не оглядываясь больше, почти бегом спустилась со сходней… Море с шумом лизнуло песчаный пляж, едва коснувшись ног, и, шипя и пенясь, отползло назад, словно тоже простившись с уходящими.

– Пиши! – крикнул Янис, перегнувшись через борт. Марта обернулась и помахала ему рукой. Услышала? Нет?

И лишь когда фигурка в светлом голубом платье скрылась за скалами, капитан понял, что не оставил ей адреса.

Они поднимались по узкой тропинке, которая выводила на мостовую. Взобравшись с помощью штурмана на последний изгиб дороги, Марта с сожалением оглянулась на галеон, расправивший белоснежные паруса, словно крылья, и вполне оправдывающий свое название. Крылатые птицы всегда возвращаются в гнезда. Бескрылым людям пора возвращаться домой.

– Подождите! Стойте!

Звонкий ломающийся голос вдруг разорвал вечернюю тишину. По мостовой застучали сапоги, Мишель и Марта от удивления остановились, и из-за поворота на них едва не налетел Дэниэл – растрепанный, покрасневший от быстрого бега, даже рубашка, всегда педантично заправленная под широкий пояс, выбилась одним краем из брюк. В руке он сжимал небольшой свиток плотной бумаги, перевязанный простой бечевкой, и, остановившись рядом с друзьями, протянул его Марте.

– Вот… Чуть не забыл. На память…

Марта развернула свиток и ахнула: серым грифелем, тщательно и аккуратно, вплоть до мельчайших деталей вроде веснушек на лице и изящной серебряной вязи на шпаге, были нарисованы они с Мишелем – в тот самый день, когда Остин решил вспомнить свою любимую мелодию, а штурман пригласил девушку на вальс. Удивительно точно простой карандаш передавал и нежность Мишеля, и радость в широко распахнутых глазах Марты, и легкий ветер, играющий волосами, и даже плавное движение танца – чуть взметнувшиеся полы камзола, разлетающийся короткий жилет.

– Ничего себе, – изумленно выдохнул штурман, заглянув Марте через плечо. – Дэнни, это прекрасно, у тебя талант!

Марта крепко обняла Дэниэла, бережно свернув рисунок и спрятав его за пояс.

– Спасибо, – шепнула она. А потом сняла свой оберег на белом шнурке – серебряное дерево в тонком кругу с хитро сплетенной вязью ветвей и корней – и надела на шею вмиг покрасневшему мичману. – Береги себя. И приезжай. С первым торговым рейсом, слышишь? Ты всегда останешься моим лучшим другом.

Дэниэл кивнул и улыбнулся:

– А ты моим.

* * *

Теплое лето плавно перетекло в хмурую и дождливую осень – незаметно произошел поворот на холода и сплошную череду косых ливней. За это недолгое время галеон "Крылатый" должен был миновать залив Малькольма и выйти в открытое пространство Алого моря. Погода с самого утра не задалась, что в последние пару недель было делом привычным.

Отныне Марте и Мишелю приходилось много работать, прогулки к морю и горам на время пришлось отложить, поэтому погода не стала помехой, а лишь настраивала на серьезный лад. Первым делом дочь лорда Брауна организовала приемные дни: дворцовый управляющий доложил ей, что разрушенные в ходе восстания комнаты на первом этаже восстановлены, из подземных коридоров выведена вода и истреблены крысы, а новая хозяйка имеет право распорядиться опустевшими домами по-своему. Недолго думая, Марта подписала разрешение самый большой особняк перестроить под военно-морской госпиталь, а двухэтажный дом напротив, раньше принадлежавший ростовщику, – под обыкновенную городскую больницу.

В прежний квартал постепенно возвращались ее старые знакомые: мастер-резчик по дереву за минувший виток с семьей сколотил небольшое состояние и ухитрился взять в кредит самый маленький, но вполне неплохой дом на краю главной улицы. Булочница Молли за время ее отсутствия вышла замуж, родила очаровательную дочурку и пришла во дворец просить работу поварихи – Марта была только рада ее принять.

В единственный выходной – день, который Мишель объявил неприемным, заметив, как Марта зевает над бумагами и клюет носом над ужином – они вместе с каменщиками, шахтерами и землекопами наведались на железные рудники. Из-за нежелания работать на покойного губернатора, слишком тяжелых условий каторги и рабства, некогда богатые шахты пришли в совершенное запустение: Серый перевал славился своей железной рудой, однако добывать ее было некому и нечем. В шахтерском деле девушка совсем не разбиралась, и Мишель посоветовал сперва разобрать завалы во всех старых рудниках, укрепить стены и сами шахты, прежде чем пускать туда рабочих, чтобы люди не пострадали из-за обвалов и затоплений. На это требовалось время, но начало было положено: каторжных работ новая власть не отменила, только по случаю амнистии ощутимо сократились сроки, а наемные рабочие получили аванс и обещанную плату вдвое больше прежней.

Не меньшего внимания требовал и флот. Прежнему правителю было не до того, его волновала земля и все, что можно с нее взять, а морские сообщения между штатами и графством Стоуншир, как и в случае с герцогством Рионе, на поверку оказались либо нарушены, либо отрезаны вовсе. Капитаны военной эскадры не знали, чем себя занять, капитаны и матросы-торговцы перебрались на сухопутный рынок, но и там не нашли прежнего успеха. Лейтенант Хольм, разбирающийся в морском деле лучше Марты, проверил все стоящие в порту корабли на предмет технического оснащения и исправности, однако и Марте не отказывал в удовольствии снова пройтись по палубе барка или фрегата, сравнить, чем отличается испорченный парус от хорошего, узнать, чем грозят истершиеся ванты и шкоты. Спустя еще неделю и с этим было покончено: запрет на выход в южные воды отменили, и первый торговый фрегат под звон берегового колокола торжественно снялся с якоря.

Уставшая после трех бесконечно долгих и тяжелых недель, наследница милорда заперла кабинет, поднялась к себе и вышла на балкон. Небольшой будуар теперь был устроен по ее вкусу: мягкая мебель из темного дерева, обитая синим бархатом с серебряными вензелями, легкие занавески вместо тяжелых пыльных портьер, в углу – высокое изящное зеркало на трех витых ножках и гитара – Марте непременно хотелось научиться играть, как капитан Остин, жаль только, что не было времени попросить у него хотя бы пару уроков. Теперь все они – самые верные и близкие друзья, несмотря ни на что – возвращались домой, и где-то там, в пронзительной темноте, в звездной ночной дали, шел к южным берегам любимый “Крылатый”.

Море, холодное, мрачное, величаво-спокойное, скользило к песчаному пляжу и обратно, оставляя позади белые кудрявые барашки на волнах. В его тихом шелесте девушке слышалось ласковое, дружеское приветствие. Прохладный, сырой ночной ветерок играл волосами, и легкие кудряшки разлетались в разные стороны. Марта подставила ветру лицо, и его влажное дыхание лизнуло щеки, остужая, забирая боль, волнение и осушая слезы.

В дверь тихо постучали, дождавшись позволения, бесшумно отворили – в темную комнату вошел штурман. В мягких домашних туфлях, просторной рубашке из черного шелка и серых холщовых шароварах, с распущенными волосами, тщательно уложенными крупной волной, он выглядел непривычно уютно и спокойно. Невесомо поцеловав Марту в затылок, он встал рядом, облокотившись на витые балконные перила, и некоторое время оба молчали, глядя в прохладную северную ночь.

– Кажется, вот и все… Чем думаешь заняться?

– Для начала, помочь тебе навести тут порядок. А там будет видно: если документы и проверки не станут отнимать целые дни, заделаюсь преподавателем боевых искусств, буду учить таких, как наш Арчи, стрельбе и фехтованию, приручу чайку и предложу тебе выйти за меня замуж. Как ты на это смотришь?

Марта покраснела и опустила глаза, смущенно улыбаясь. Пригладила растрепанные локоны Мишеля, взяла его руку в свою, соединила ладони.

– Но как посмотрят на это твои близкие? Я имею в виду... ну... меня?

– А разве может быть иначе? Отец тебя любит. Знала бы ты, как он все время за тебя переживает – как за родную. А мама... ну что ж, кажется, ей придется услышать две удивительные новости.

– Надеюсь, в обоих случаях это будет приятное удивление, – улыбнулась девушка. Офицер засмеялся, а потом вдруг вполне серьезно опустился на одно колено, взглянул на нее снизу вверх.

– Мира Марта, дочь лорда Брауна, позволите ли вы перед богами, людьми и стихией назвать вас моей женой?

– Увы, – вздохнула она и развела руками. – Как ты правильно заметил, я дочь знатного лорда. Выйти замуж за сына корабельного доктора я не могу.

Штурман нахмурился. Во взгляде мягких и добрых карих глаз промелькнула тень. Неужели откажет? После всего, что они пережили вместе, после того, как оба были на грани и ходили по острому лезвию жизни и смерти – только из-за его незнатного рода?

– А вот за губернатора северных штатов – вполне, – добавила Марта, улыбнувшись, и в ее глазах сверкнул лукавый огонек. – И назначить его я тоже имею полное право.

Мишель, смеясь, подхватил ее на руки и прильнул поцелуем к тонким обветренным губам.

Она согласна!

Для него самого тоже за последнее время произошло слишком много нового, чувства не успевали сменять друг друга. За восемь витков он привык к тому, что волей обстоятельств был оторван от семьи, и отвечал добром на привязанность адмирала и его супруги. Однако никогда не забывал отца и маму, не один раз хотел написать им, но не знал, куда, не знал, живы ли они вообще. До отца письмо в море могло и не дойти, а в Деншилль из-за границ очень мало что доходило: Земля Рассвета на время войны была обеспечена безопасностью наилучшим образом.

Когда он уже служил на корабле, то был снова очень близок к тому, чтобы встретиться с ними, однако морскую границу суда пересекать не могли, а в столицу можно было попасть только с моря. И юноша ждал; ждал окончания войны, возможности приехать домой, или того, что судьба сама сведет его с отцом, ведь в открытом море это было бы гораздо реальнее, чем в пределах одного или двух государств. И вот желание их обоих исполнилось и даже вдвойне.

Мишель был немного удивлен, когда увидел его: сперва подумал, что доктор просто похож на его отца, а ему самому память изменяет, некоторые черты отцовской внешности из нее стерлись, да и прошло достаточно времени, чтобы они заметно изменились. А отец узнал его сразу, хотя тоже сперва не верил своим глазам… Мишель никогда не чувствовал такого счастья, какое внезапно нахлынуло сейчас, на балконе дворца, под покровом прохладной осенней звездной ночи. Судьба снова свела его с родными людьми, подарила любовь очаровательной девушки, место в жизни.

Марта уснула у него на плече, пока он любовался звездами, слушал шум моря и размышлял о прошлом и будущем. Во сне ее лицо казалось мягче и спокойнее, вечно нахмуренные брови расправлялись, крохотная морщинка между ними исчезала, с чуть приоткрытых губ сходило выражение напускного спокойствия. Ей недавно минул восемнадцатый виток, но выглядела она все еще немногим моложе.

Вскоре с моря потянуло колючей свежестью: осень добралась до севера довольно быстро и принесла с собой зябкий ветер, проливные дожди и барашки на гребнях темных волн. Мишель от холода закутался в камзол, но это не очень-то помогло, и пришлось уйти с балкона, закрыть окно и перенести Марту в постель. Немного полюбовавшись спящей девушкой, он уже привычно убрал с ее лица вьющуюся седую прядь среди золотистых кудрей и, погасив свечу, тихо вышел.

А Марте снилось море и две парящие над ним чайки.

Глава 31. Верность корсара

Звезды и рогатый месяц заглядывали в небольшое окошко спаленки на втором этаже. Едва слышно поскрипывали пружины на узкой деревянной постели, под тонким, набитым пухом тюфяком. В доме пахло выпечкой, пряностями и ягодным вареньем: мама хлопотала в столовой, утром должны были приехать гости: шумная, многочисленная семья ее брата с тремя детьми. А в маленькой детской было спокойно и тихо, сюда доносился только запах свежей выпечки и звон посуды. Мальчишка лежал в кровати, укутавшись до самого носа в колючее шерстяное одеяло, смотрел на виднеющийся из маленького окошка осколок звездного неба и слушал негромкий, размеренный, слегка простуженный голос отца. Боцман дальнего плавания, отец нечасто бывал дома, хотя письма, деньги и заморские безделушки от него приходили исправно и почти регулярно, это было совсем не то. Знать, что родной человек где-то далеко, надеяться на его скорое возвращение и понимать, что он может не вернуться, или же быть рядом, каждый день иметь возможность обнять, ткнуться носом в колючую щетину, посидеть на коленях, поиграть в корабль – все это бывало так редко, и оттого такие моменты окрашивались счастьем.

Но вот отец, докурив трубку и дочитав страницу, укрыл сынишку одеялом, неуклюже (совсем не так, как мама, но по-своему ласково) подоткнул его края со всех сторон и потрепал уже почти дремлющего ребенка по темно-каштановой макушке. Отложил трубку в пепельницу и книгу на стол, поднялся, подтянул кожаный пояс на штанах...

– Папа, не уходи, – мальчик вдруг сонно потянулся и уцепился за его широкую твердую ладонь. – Я еще не сплю, я не хочу спать.

Загрубевшее сердце сурового боцмана оттаивало, когда малыш вот так вот хватался за руку и просительно заглядывал в глаза. Пряча улыбку в густых седеющих усах, мужчина снова взялся за трубку и присел на край постели.

– Не бойся, сын, ночью я никуда не уйду, – пообещал он, снова набивая трубку слабым, слегка терпким табаком и закуривая. – Но завтра вечером мы будем уже далеко, а с тобой на ночь посидит мама.

Вместо ответа мальчишка прижался щекой к тыльной стороне отцовской ладони, пропахшей морем, деревом, дешевым табаком и соленой рыбой.

– А когда ты вернешься?

– Когда у вас здесь начнутся проливные дожди. Всего три луны, малыш, мы уходили в море и на более долгий срок.

Мальчишка всегда жалел, когда приходилось расставаться надолго, но он знал: когда он вырастет, то тоже станет моряком и будет бороздить просторы Алого моря вместе с отцом и друзьями. Стаксель на правый борт! Шкоты травить! Поднять марселя! Курс фордевинд! И при одной только мысли об этом в ушах снова шелестели волны, раздавался крик чаек, скрип канатов и грохот тяжелой якорной цепи.

– А тетя Рози, наверно, опять приедет со своей собачкой, – задумчиво протянул парнишка, с трудом подавляя сонный зевок: увидев, что его все-таки клонит в сон, отец уйдет.

– Собачки есть у многих, а я тебе привезу с островов настоящего попугая и черепаху. Хочешь?

– Ага, – на щеках мальчишки вспыхнул довольный румянец. – Папа, а шторм – это очень страшно?

Боцман выпустил в потолок несколько колечек белого дыма и задумался. Как объяснить ребенку семи витков от роду, что море – это не только романтичные просторы, палящее солнце и натянутые паруса? В море случаются бури и туманы, битвы и грозы, в море гибнут люди: после шторма легко можно недосчитаться ощутимой части команды.

– Страшно, сынок, бывает, только если ты сам этого боишься. Если ты знаешь, что ты сильнее любого ветра, любой волны, любой стихии, то в шторме ты просто выполняешь свою работу, правда, действовать приходится быстрее и внимательнее. Конечно, бывало, когда и взрослые мужики теряли голову от ужаса, но очень редко. А нам с тобой никакой шторм не страшен, да?

Боцман хрипло засмеялся, и его сын тоже невольно хихикнул, прикрыв рот ладошкой. Отсюда, из теплой детской, из мягкой уютной постели, любая гроза казалась нипочем.

– А что вы будете делать, если встретите корабль-призрак? – спросил мальчик, немного помолчав. – Я слышал от Хромого Бэрроу, что они появляются, когда их не ждут.

– Это точно, – боцман поскреб в затылке, взъерошив рыжеватую щетину жестких волос. Хромой Бэрроу, старик-рыбак, бывший матрос, потерявший в морском сражении ногу и навсегда сошедший на берег с борта пиратского судна, прослыл великолепным сказочником и выдумщиком, но корабли-призраки не были сказкой. – Корабли-призраки подстерегают суда в самый неожиданный момент. Бывалые мореходы рассказывают, что ровно за три дня до входа в родную гавань вокруг корабля собирается непроглядный туман, да такой, что никакой опытный штурман не в силах удержать ровный курс. Приходится ложиться в дрейф и дожидаться ясной погоды, а призраки тут как тут. Подходят к кораблю борт в борт и требуют "одну малую жертву в обмен на сотню жизней". Одного человека в свою команду мертвецов... Обыкновенно соглашается кто-то из старшего офицерского состава, чтобы в живых оставались молодые. Или же пираты отдают своих жертв... Только тогда корабль-призрак отпускает пленников.

– А если моряки не соглашаются? Или пытаются его обхитрить?

– Его невозможно обхитрить, – покачал головой отец. – Если им отказать, тогда они просто не выпустят корабль на свободу. Какими бы опытными ни были капитаны и штурманы, они все равно сходят с курса в непроглядном белом облаке и блуждают, кружатся на одном месте. Сначала у них заканчивается еда и вода, потом – уходит надежда, начинаются разногласия и бунты, а потом корабль присоединяется к рядам невидимок-мертвецов, когда на борту не остается ни одной живой души.

– Страшно! – мальчик невольно поежился, натянув одеяло до подбородка. – Знаешь, папа, я не умею молиться богам, но буду просить светлейших, чтобы с вами все было хорошо.

– Уговорились, – боцман поднялся, неловко коснулся губами щеки сына, по-детски пухлой и загорелой, нечаянно уколол его лицо жесткой отросшей щетиной. – А теперь спи.

Отец погасил свечу двумя пальцами и вышел, плотно притворив дверь. Сон быстро сморил мальчишку, и, как оказалось впоследствии, это был последний вечер, когда он и его мать Кэрис видели главу семейства живым.

Бриг-шхуна "Амалия" не вернулась ни через три луны, ни через четыре, ни через пять. Напрасно Кэрис вместе с маленьким сыном каждый день выходила на побережье утром и вечером, напрасно вслушивалась в шум моря и ветра, напрасно вглядывалась в появляющиеся на горизонте и тут же исчезающие паруса: ее муж, отец мальчика, не возвращался.

Графские шхуны и галеоны прочесали весь северный берег и гавани Алого моря возле острова Ночи, где, по расчетам адмирала и командиров, пропала "Амалия", но все тщетно: корабль будто растворился, никаких следов не нашли даже в море. И только сын боцмана Джека, мальчишка всего семи витков от роду, понял, что произошло на самом деле. Однако его рассказам не поверили (несмотря на то, что их активно подтверждал Хромой Бэрроу, пользовавшийся на берегу авторитетом), и мальчик плакал по ночам в подушку, искал утешения в одиночестве и в море.

Мать болела. Болела долго и тяжело, еще до таинственного исчезновения отца, а теперь и вовсе слегла. Из-за непрекращающейся болезни она потеряла работу, и теперь они вдвоем вынуждены были едва ли не голодать, потому что крохотной пенсии, которую выделил адмирал семьям, потерявшим кормильца, оказалось недостаточно. Мальчик сам пошел работать: благо отец и старик Бэрроу учили его некоторым морским и рыбацким премудростям. К десяти виткам он уже ловко чинил паруса и рыболовные сети, выпиливал из железа крючки и звенья для швартовых цепей, а кроме того, выполнял прочие мелкие поручения в порту: вычистить лодку и залатать в ней пробоины, вымыть доски причала от песка, грязи и рыбьей чешуи, перетащить ящики с грузом в повозку прибывших. Все это помогало ему заработать, пускай немного, но в дополнение к тем копейкам, которые выплачивались от имени адмирала, этого уже могло хватить на человеческую еду.

Когда матери не стало, сын боцмана – тогда уже парень четырнадцати витков от роду, не по годам сильный, безрассудный, умный и расчетливый, оставил деревеньку рыбаков и моряков и, собрав кое-какие оставшиеся средства и свои нехитрые пожитки, ушел пешком в столицу. Там у него не было знакомых, родни, его никто не знал, но он, сохраняя память отца, не стал менять имя: короткое, резкое и звучное, оно его вполне устраивало. Поначалу приходилось делать все то же, что и в деревне, только в гораздо большем объеме и за меньшую плату, но потом ему повезло: накинув себе два витка возраста (благо что выглядел старше – высокий, плечистый, сухопарый и смуглый от долгой тяжелой работы на улице), он сбежал на пиратское судно и напросился в юнги. И больше к привычным обязанностям не возвращался.

С тех пор прошло двадцать пять витков. Мальчишка повзрослел, возмужал, забыл о прежней нищенской и голодной жизни на суше. Его стихией, его призванием оказалось море, как он и мечтал в детстве. Правда, рядом не было отца, зато появились верные товарищи, и ему, чтобы влиться в их ряды, не нужно было сильно меняться: он вырос отчаянным, хитрым, расчетливым, хватким на любое дело, упорным и упертым. Теперь суша могла стать для них всех тюрьмой, а море было вечной свободой. Корсары промышляли набегами, атаковали торговые и чужеземные суда, искали сокровища (напрасно старики говорили, что все возможные клады уже давно выкопали). И бывший юнга, мальчишка-сирота из заброшенной деревеньки, в свои тридцать девять витков стал уже известным капитаном, которого уважали и боялись.

После очередной схватки, из которой пиратская шхуна вышла, как всегда, победительницей, он стоял у правого борта с подзорной трубой в руках и со скрытой усмешкой в ярко-синих глазах, вглядываясь в непривычно густой туман, окутавший море на много миль вокруг. Видимость была практически нулевой, штурман ругался, потому что все настройки навигации сбились и никак не могли настроиться, матросы растерялись, потому что привычная работа теряла смысл. Внезапно по борту что-то глухо проскрежетало, затем еще раз, и еще. Квартирмейстер приказал опустить якорную цепь и лечь в дрейф. Прямо напротив из тумана показались очертания серо-голубого остова, мачт, дымчатых парусов.

– Или ты, или вы все, – послышался негромкий голос с нотками равнодушия. Синеглазый капитан ждал этого вопроса. Ждал и боялся.

– Но капитан по закону покидает свой корабль последним, – попытался отшутиться он.

– Нам это безразлично. Мы сейчас очень далеко от тех мест, где еще действуют законы. Но если хочешь спасти других, соглашайся.

– Мы дадим вам золото, – капитан отступил на шаг от борта: призрачное дыхание, холодное и влажное, коснулось лица и рук. – Много золота. Зачем вам наши никчемные жизни? Грешные души, пропитые в кабаках, проданные морскому дьяволу?

– Потому что нашей команде нужно пополнение. Мы тоже не вечны. Соглашайся,или придется всем присоединиться к нам. Разве ты такой прожженый эгоист? Разве тебе не жаль свою команду?

Капитан не ответил. Обернулся, молча окинул взглядом своих преданных людей и поднялся на сходни. Прохладный, душный туман навалился на него со всех сторон, он шел, как слепой, пошатываясь и ощупью находя дорогу. Но вот под ногами качнулась палуба...

Остин резко сел на постели, тяжело дыша. Ночная прохлада быстро привела в чувство. Он провел обеими руками по лицу – ладони остались влажными. Бешено стучащее сердце никак не могло успокоиться, а во мгле за бортом на мгновение почудился туманный безликий образ.

– Приснится же...

Остин вышел из каюты. Детство не снилось ему слишком давно: уж очень не любил вспоминать все, что происходило в его жизни после того, как он остался сиротой. В одночасье рухнуло все: не осталось ни семьи, ни дома, ни денег, ни спокойной жизни. Семья брата матери сделала вид, что никакого племянника у них не существует, а больше на свете никого и не осталось. И только среди корсаров, воров, разбойников и вечных отчаявшихся изгоев Мэйн Остин, суровый и резкий парень, нашел свое место.

Прикрыв дверь и оставив ключ в замочной скважине (среди всех членов экипажа царило доверие, и он это знал), Остин шагнул на палубу и в первое мгновение спросонья даже не понял, куда попал. Корабль двигался крайне медленно: всего три или четыре узла в час, видимость была абсолютно нулевая. Вахтенные сменились, но народ, не выспавшийся за ночь дежурства, не спешил расходиться: необыкновенный туман, опасное и в то же время завораживающее природное явление, невольно притягивало взгляды любопытных. Остин должен был сменить Яниса на вахте, но он стоял на месте, не понимая, куда двигаться и в какую сторону идти на капитанский мостик.

Сделав несколько шагов вслепую, на ощупь, он все-таки остановился. Рядом со склянками кто-то из вахтенных матросов размеренно бил в бортовой колокол: опасная дорога, всем быть начеку. Опасность крылась не только в том, что галеон мог сбиться с курса и свернуть обратно в открытое море, но и в том, что рядом с побережьем могли оказаться графские корабли, и тогда столкновение в таком ужасном тумане стало бы неизбежным.

В Остина, стоявшего на одном месте, кто-то с размаху врезался. На несколько дюймов вокруг туман разогнал тусклый блеск огня в масляной лампе, и капитан корсаров разглядел мичмана. Торопливо извиняясь, Дэниэл отвел в сторону руку с импровизированным светильником и кивнул ему.

– Что случилось, капитан? – встревоженно спросил Дэниэл. – Я уже многих спрашивал, но никто понятия не имеет. Только вчера было ясно, и небо было звездное, я дежурил, я знаю, а сегодня – такая дымка, что на два шага вперед не видно...

Остин вдруг про себя отметил, с какой легкостью Дэниэл к нему обратился. Раньше так легко и просто он мог обратиться только к Янису, только его признавал, а сейчас, видимо, прошло достаточно времени, чтобы они все привыкли друг к другу и к командирам.

– Сам не знаю, – нахмурился он. – Дрянь какая-то непредусмотренная. Что говорит рулевой?

– Рулевой и сам без понятия, – рядом с ними возник сменившийся с вахты Джереми, словно материализовался из ниоткуда. – Все навигационные приборы взбесились, даже компас указывает север абсолютно не правильно. Рулевой ведет корабль бездна знает куда и искренне надеется, что мы не цапнем в ближайшее время скалы или рифы.

– Где Янис?

– Ждет, пока вы придете его сменить, – отозвался мичман. – Идемте, я вас провожу. Лампа, конечно, так себе, но без нее мы случайно выйдем за борт.

Они шли долго и медленно. Дэниэл освещал дорогу, Остин, поскальзываясь на влажных досках и ругаясь, пробирался почти ощупью за ним. Наконец добрались до капитанского мостика; Янис дремал, прислонившись спиной к фок-мачте, но на шорох шагов тут же вскинулся, оправил измявшийся камзол, откинул назад длинную кудрявую челку.

– И давно мы так? – хмыкнул Остин.

– Я не видел, когда рассвело, – хмуро отозвался Янис. – Пришел в два часа, проторчал тут до этой минуты, а ночь плавно перетекла вот в такую гадость. Скажите на милость, как это понимать?

Капитан корсаров в очередной раз огляделся, задумчиво вертя в пальцах одну из своих многочисленных косичек, и вдруг страшная догадка стрелой пронзила его сознание.

– Послушай, – стараясь сохранять спокойствие и говорить бесстрастно, он наклонился чуть ближе к своему напарнику. – Сколько дней нам осталось до входа в бухту?

– Если не считать сегодняшний, то два, – Янис поднял взгляд в небо, словно прикидывая оставшееся время. – Если считать, то три. А что?

– Бездна! Проклятая бездна!

Неужели сегодняшний сон посетил его неспроста? Предостережение, предупреждение или констатация факта из недалекого будущего? Остин метнулся к борту, споткнулся о сваленный в углу швартовый канат, еще раз выругался, помянув всех темных, и, облокотившись на перила, заглянул вперед, за ванты, но, естественно, ничего не смог рассмотреть.

– Дэн! Быстро сюда!

Дэниэл подбежал к краю палубы, осветил пространство вокруг на несколько десятков дюймов. Вокруг носа галеона вились мутные, неясные призрачные тени. Они облепляли передние паруса, цеплялись за бушприт, повисая на нем рваными серыми тряпками, скользили вдоль бортов и исчезали в густом непроглядном тумане. Остин протянул руку, пытаясь зацепить одну такую тень, но она легко прошла сквозь его пальцы, и на ладони осталось ощущение мерзкого ледяного прикосновения.

– Да что случилось? – не вытерпел Янис. – Мэйн, что с тобой?

– Ты когда-нибудь слышал про корабли-призраки? – сощурился корсар. – Слышал, что они появляются ровно за три дня до входа в родную гавань? Что они окружают свою жертву туманом, прежде чем подойти, и если члены экипажа корабля не соглашаются на их условия, то их удел впоследствии – стать такими же затерянными во времени и в пространстве привидениями?

Капитан шумно выдохнул и провел по лицу обеими ладонями, пытаясь загнать волнение подальше и взять себя в руки. Конечно, эту легенду он не раз слышал, и хотя слабо верилось в эту мистику, в пещере заброшенного рудника он уже имел честь убедиться в том, что суевериями пренебрегать не стоит. Однако даже так к этому повороту событий явно не был готов. Да и как тут подготовиться, когда сам забываешь о такой опасности и думаешь, что все это сказки, которыми пугают маленьких доверчивых детей?

Не единожды подтверждавшиеся случаи таинственного исчезновения кораблей уже на подходе к пристани будоражили светлые умы ученых и исследователей, но никто не мог разгадать эту тайну. Вероятно, были и те, кому удавалось, но вернуться на землю и доказать это им уже никто не мог.

И то, чего ожидал и боялся Остин, подтвердилось. По борту галеона что-то проскрежетало. Раз, другой, третий, словно железо царапало обшивку…

– Отдать якорь! – приказал он. – Лечь в дрейф!

Туман вокруг самую малость рассеялся, и среди густых белоснежных облаков стали видны очертания корабельного остова. Но было в нем что-то необыкновенное, будто бы неживое, некая призрачность. На борту "Крылатого" повисла мертвая тишина. На край верхней палубы беззвучно и мягко опустились сходни, точно они были не из дерева, а из пушистой ваты. Приглядевшись, Дэниэл разобрал полустершуюся надпись на борту подошедшего брига и почувствовал, что бледнеет. "Альбатрос"...

По сходням медленно шел невысокий, но крепкий человек с темно-русыми волосами, седеющими на висках. Одет он был в темно-красную форму флота Земли Рассвета. И Дэниэл, в несколько прыжков слетев с капитанского мостика, бросился к нему:

– Капитан Ронтид! Дядя!

Он уже почти добежал до сходней, как вдруг чья-то крепкая рука схватила за шиворот и с силой отбросила назад, так, что парень отлетел на несколько футов и упал на скользкую палубу.

– Стоять! – крикнул Остин. – Это смерть!

Дэниэл медленно поднялся, не спуская глаз с идущего к ним моряка. И действительно, нечто необыкновенное было в его лице и фигуре, будто неживое, подозрительно умиротворенное и бесстрастное.

– Я хочу договориться с вами, капитан Миллс, от имени всей команды"Альбатроса", – промолвил седой капитан, игнорируя саблю Остина и револьвер самого Яниса. – Услуга за услугу. Не ваши ли это слова? Мы помогли вам добиться желаемого, а теперь ваша очередь помочь нам, не правда ли?

– Что вы хотите? – выдохнул Янис, и его негромкий голос эхом прокатился по притихшему галеону. – Принадлежащую мне часть сокровищ я уже разделил. Часть отдам команде, своим матросам и офицерам, часть – герцогу Роджерсу как оплату кредита, часть – графу и лорду-канцлеру взамен за жизнь и свободу. Сокровища вернуть мы вам не можем.

– Я понимаю, – мягко ответил Ронтид. – Но мы и не просим сокровища. На грани между жизнью и смертью ни к чему деньги и драгоценности, и я полагаю, что мой племянник поступил с ними очень благородно. И мне правда жаль, что у корабля-призрака всегда, без исключений, одна роль. Мы бы с радостью отпустили вас и ушли просто так, но вы и сами понимаете... Кто из ваших людей станет частью нашей команды?

Добровольно перейти в команду мертвецов? Спасшись от множества смертей, пойти на смерть добровольно?

– Я могу, – Янис с готовностью сделал шаг вперед. – Думаю, лорд-канцлер и граф не будут сильно огорчаться по этому поводу.

– Нет, капитан, вы не можете. Ведь по закону вы покидаете свой корабль последним, а мы предпочитаем не нарушать морских законов.

– Тогда я, – выглянул из-за его плеча юный мичман. – Ведь это я – твой племянник, да и все это путешествие, честно говоря, моя затея. Мне и расплачиваться.

В чем-то, несомненно, он был прав. Янис обернулся, внимательно посмотрел на него: во всей невысокой, но прямой и стройной фигуре Дэниэла сквозила решимость. Бледный от волнения, слегка хмурый, с сурово поджатыми губами, совсем по-мальчишески взъерошенными ветром волосами, а в глазах – ни капли страха перед неизвестностью, только храбрость и отчаяние. Он и правда готов был на этот шаг. Но больше никто не собирался отвечать ему, и он уже подошел поближе к сходням, шагнул по направлению к капитану "Альбатроса".

– Нет, Дэниэл, – Янис заставил его остановиться, резко взяв на плечи, но тут же смягчился, развернул его к себе и доверительно посмотрел в глаза, придерживая его за локти. – Я правда ценю твою смелость и благородство. Но не надо. Не в этот раз. Придется нарушить морской закон, капитан Ронтид, – с этими словами он снял ножны с саблей, положил их на палубу...

– Идите вы в бездну со своими законами! – раздался вдруг за его спиной хрипловатый голос Мэйна Остина. – Стой на месте, капитан, ты еще нужен остаткам этой команды. А по моей шее давно плачет виселица. Так что...

Он не договорил, махнув рукой, отодвинул с дороги вконец растерявшегося Дэниэла и ступил на сходни. Все по-прежнему молчали. Только один раз, обернувшись, Остин лихо смахнул за спину косички-дреды:

– Ну что, кому передать привет на том свете?

– Ты что творишь, – прошептал Янис, и голос его дрогнул, но вопрос остался без ответа.

Они крепко обнялись. Остин похлопал его по спине и почти сразу же отстранился.

– Не люблю прощаться, – бросил он. – Доберитесь домой, не влезьте на мель и передайте графу, что не такой уж я и разбойник. А, Янис?

Капитан молча кивнул, стараясь на него не глядеть. Хрипловатый, простуженный и прокуренный голос Остина тоже вдруг прервался, корсар помолчал, скрывая волнение, и с нарочитой усмешкой добавил:

– Эй, народ! Я вас не вижу, но прекрасно слышу. Приказываю перейти в подчинение капитану Янису. Ну, бывайте.

И с этими словами он решительно пошел вперед, больше не оборачиваясь, густой туман вскоре скрыл его высокую, широкоплечую фигуру. Капитан "Альбатроса" виновато пожал плечами, отступив назад, исчез в дымке, и сходни все так же неслышно соскользнули с борта “Крылатого”, а в следующий миг туман начал с небывалой скоростью рассеиваться.

– Салют капитану Остину! – тихо, но твердо сказал Янис и, вскинув вверх руку с револьвером, выстрелил холостым в чистое безоблачное небо.

– Салют! – так же тихо отозвались десятки голосов, и повсюду на верхней палубе защелкали холостые выстрелы, сливаясь в один залп.

Глава 32. Возвращение

Под ногами, как ни странно, ощущалась твердая палуба. Сходни бесшумно скользнули в сторону, пол качнулся, Остин с трудом удержал равновесие.

– Ну и что дальше? – он огляделся по сторонам, но седого капитана в темно-красной форме Земли Рассвета больше не увидел. – Я же сказал, что не люблю тянуть долго.

Он вдруг замер на месте, пошатнулся, схватился одной рукой за борт, вполне себе настоящий, не призрачный. Из полумрака, окутывающего палубу, к нему шли люди, один за другим поднимались из ниоткуда и останавливались в нескольких шагах. Среди них встречались знакомые лица, некоторых он помнил живыми, но был уверен, что они умерли, некоторых не знал вовсе. Последними вышли три фигуры, две женские, одна мужская.

– Ну здравствуй, сын, – рыжебородый боцман грубовато-ласково ухватил его за руку и крепко встряхнул. – Я так и знал, что и ты однажды будешь здесь.

– Отец? – изумленно выдохнул капитан корсаров. Это странное чувство, неясная, но светлая радость вперемешку с волнением перед неизвестностью и неопределенностью, не посещала его слишком давно, как и сны про детство. – Мама?

Рослая светловолосая женщина витков пятидесяти с небольшим, казавшаяся чуть младше супруга, шагнула к нему, неловко поцеловав колючую щетину, и так же молча улыбнулась, смущаясь объятий, а потом сделала шаг обратно, к мужу. И вот, когда родители отошли в сторону, из-за их спин вышла невысокая, тонкая девичья фигурка в простом розовом платье, опаленном по подолу. Смущенно остановилась в двух шагах, робко подняла взгляд ясных глаз, по старой моде подведенных угольком.

– Здравствуй! – она улыбнулась, но мягкий нежный голос дрогнул, и больше она ничего не сумела сказать.

– Элен, родная... – Остин рывком прижал ее к себе и прильнул щекой к темным локонам. – Ну что ж, если это рай, то я согласен.

Паруса корабля-призрака бесшумно поднялись, якорная цепь взлетела со дна без единого звука, и судно мягко и незаметно стронулось с места, оставляя позади бескрайние просторы Алого моря.

* * *

Ровно через три дня, холодным осенним утром, галеон "Крылатый" вошел в бухту Деншилля и отдал швартовы у главной пристани. Солнце уже встало, но не согрело большой южный город, и тяжелые дождевые тучи затянули все небо: вместо дождя из них сыпался мелкий снег и тут же таял под теплым влажным ветром. Несмотря на столь ранний час, на причале собралась толпа: едва ли не весь город знал о путешествии "Крылатого", и возвращения его команды ждали с нетерпением. Родные и близкие матросов и офицеров, гвардейцы, простые зеваки, жаждущие интересных новостей, и прочие любопытные, которые хотели хотя бы одним глазком взглянуть на сокровища, из-за которых шла и теперь могла достойно прекратиться война, растянувшаяся на много витков, они не знали, что все давно было кончено благодаря новому губернатору северных штатов и его невесте.

Двое вахтенных опустили сходни, и народ с палубы схлынул вниз, на пристань. Янис Миллс стоял на капитанском мостике, скрестив руки на груди от холода и дожидаясь, пока сойдет на твердую землю вся его команда. Мичман Дэниэл стоял рядом, хмурился совсем как он и очень похоже, словно бы от ветра, щурил один глаз. Они спустились с борта последними, и Янис дружески крепко пожал руку своего подчиненного.

– Вы… ты пойдешь к графу? – поинтересовался юноша. Последние несколько дней пути капитан развлекался тем, что приучал Дэниэла обращаться к нему на “ты”: тридцать пять витков – это не возраст, да и они давно стали друзьями.

– Наверное, стоит заглянуть, – согласился капитан. – Домой не хочется. Там пусто. А ты, Дэн?

– А я как раз хочу домой, – смущенно отозвался тот. После всех приключений, которые далеко не всегда оказывались легкими, ему действительно хотелось просто побыть рядом с родными людьми, увидеться с матерью и сестренкой, обменяться крепким рукопожатием с отцом, да и, что уж скрывать, он соскучился даже по тихой и незаметной Лили, по ее очаровательной скромной улыбке, большим зеленым глазам и золотистым веснушкам. Простившись со всеми и взяв с друзей обещание заглядывать в гости, Дэниэл почти бегом направился в поместье. Знакомые места, знакомый отцветший рододендрон, старый садовник, не ожидавший его внезапного возвращения...

– Дик, предупреди маму с папой, – лучезарно улыбаясь, Дэниэл остановился у порога дома. Но помощь садовника уже не понадобилась: вездесущая Амели с радостным криком, перебудив всех обитателей усадьбы, слетела со второго этажа и первая обняла брата.

– Амели, золотко, какая ты большая стала! – юноша покружился с ней, опустил на землю, шутливо целуя темно-русую макушку. Едва ли сестра сильно заметно изменилась, но для Дэниэла все казалось новым, необычным. – Мама, здравствуй! А где папа?

Виктория, с трудом сдерживая слезы, бросилась обнимать сына.

– Дэнни, дорогой, слава всем богам! А папа сегодня на службе в ночь, ну ничего, вернется к обеду, и тогда его обрадуем!

– Мейр Дэниэл! – послышался совсем рядом тихий и мелодичный знакомый голос. – Здравствуй...те!

Дождавшись, пока хозяйка выпустит парня из крепких объятий, Лили робко шагнула к нему и остановилась, слегка краснея. По лукавому прищуру матери Дэниэл понял, что они были в сговоре.

– Здравствуй, Лили, – юноша улыбнулся и протянул руку ладонью вверх. Лили, смешавшись, недоуменно приподняла брови, но мать что-то ей шепнула, и девушка, отчаянно смущаясь, вложила в ладонь мичмана свою хрупкую ладошку. Дэниэл прикоснулся губами к тонким теплым пальцам – от нее терпко и сладко пахло медом и травами.

...Янис торопился во дворец. Несмотря на раннее утро, почти вся столица была уже на ногах, народ просыпался, а для кого-то вход в бухту "Крылатого" стал событием, ради которого стоило пожертвовать утренним сном. Они не предупреждали, когда вернутся, просто в городе слухи разлетаются слишком быстро: не успели они войти в гавань, как народ уже толпился на причале.

Сам капитан теперь хотел просто покончить с этим путешествием раз и навсегда. Отдать графу проклятые сокровища, вернуть лорду-канцлеру расписку за корабль и команду, если получится, поговорить с графиней и объясниться с ней раз и навсегда, а потом прийти домой и завалиться на пару дней спать, и там уж хоть трава не расти.

Во дворце, однако, было тихо. Проходя по длинной, кажущейся бесконечностью анфиладе комнат и слушая эхо собственных шагов, Янис невольно прикинул, сколько же раз ему доводилось бывать в этом царственном доме, и почти всякий раз по-разному. Честный подчиненный графа, капитан торгового судна, тайный любовник графини, осужденный на казнь, и вот снова капитан судна, на сей раз военного галеона... Интересно, чем же закончится эта встреча? Он давно ждал ее и ни капли не волновался. Денег из его доли сокровищ с лихвой хватало, чтобы покрыть долг, и даже оставалось вполне немалое количество для него самого. А Диана... Все возможные варианты разговора с графиней он прокручивал в голове, но так и не смог подобрать подходящий сценарий. Жизнь пишет их, не советуясь ни с кем.

Лорд-канцлер с утра был в своем кабинете: это стало ясно еще из коридора, когда Янис услышал его неторопливые шаги за закрытой дверью и то, как он привычно насвистывает себе под нос. Постучался, дождавшись позволения, толкнул дверь и остановился на пороге. Сэм Вельстерн резко остановился, как вкопанный.

– Янис! Капитан, Темный меня побери!

– Да, мейр Вельстерн, капитан собственной персоной, – он полушутливо поклонился, прошел в натопленный кабинет, выложил на стол счет, расписку за корабль и приказ-пропуск. – Надеюсь, я выполнил вашу просьбу.

Лорд-канцлер с несвойственной ему поспешностью подошел к столу, схватил первую попавшуюся бумагу, пробежал глазами текст и изумленно поднял глаза.

– Немыслимо, Янис! Где вы...

– Сокровища капитана Ронтида, – спокойно ответил он. – Не вижу в этом ничего противозаконного.

– Вы нашли их! – изумлению первого помощника графа не было предела. – Но ведь это… легенда, сказка!

– Нет ничего невозможного, – пожал плечами капитан. – В каждой сказке есть немалая доля истины.

– Могу только поздравить вас, дорогой друг, с благополучным завершением этой истории и отменой вашего приговора. Впрочем, его отменили еще луной раньше. Граф умер. Вы прощены. Как и ваши матросы, и все корсары. Кстати, а где капитан Мэйн Остин?

– Он отдал жизнь за нашу свободу, – Янис нахмурился и посмотрел в пол. –Знаете, не такой уж он и разбойник. Пираты тоже бывают благородными людьми.

– Скорее всего, друг мой, это было исключение.

Лорд-канцлер наполнил два бокала вином и, словно старый товарищ, протянул один Янису.

– За вас, капитан. За всех вас.

Выпили, не глядя друг на друга. На губах остался сладковато-терпкий привкус – как послевкусие всей этой истории.

– Когда пойдете обратно, загляните к графине, – доверительным шепотом добавил Сэм Вельстерн. – Она давно ждет.

– Вы знаете! – вспыхнул капитан. Сердце опасно дрогнуло и перевернулось: он снова вступил на тонкий лед. Неужели и правда слухи добрались и до правительственных покоев?

– Да кто ж не знает, друг мой, – снисходительно усмехнулся лорд-канцлер. – Не переживайте вы так. Это не очернит ни ее, ни вашего имени. Сердцу не прикажешь, да и, к тому же, граф ее совсем не любил.

Выйдя из кабинета лорда-канцлера, капитан, уже не таясь, как обыкновенно, спустился по парадной лестнице на второй этаж замка, с легкостью нашел дорогу к покоям графини, убедившись про себя, что память ему не изменяет. Граф умер, причем уже луну назад, а он и не знал об этом... Но ведь все они были оторваны от дома надолго, и новости с большой земли до них не доходили. Что же сейчас Диана? Здорова ли, сильно ли тоскует по мужу? Может быть, и не стоить нарушать ее скорбь?

У самых дверей капитан остановился, глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, досчитал до десяти и постучался, тщательно поправив повязку.

– Не заперто! – раздалось из глубины комнат. Он толкнул дверь и медленно вошел. Такие знакомые комнаты, залитые тусклым и прохладным осенним солнцем, в которых бродит легкий сладковатый аромат духов графини, благовоний, чистой накрахмаленной ткани... Диана вышла ему навстречу – все такая же молодая и прелестная, но что-то в ней неуловимо изменилось: то ли взгляд стал мягче и печальнее, то ли опустились уголки ненакрашенных губ – впрочем, не все ли равно? Она по-прежнему оставалась его любимой и в простом платье цвета вереска, с распущенными по плечам темными кудрями, выглядела по-домашнему уютно. На руках у нее лежал большой сверток, перевязанный лентами цвета персика и лаванды.

– Янис...

– Здравствуй, – капитан улыбнулся слегка смущенно. – Здравствуй, Диана.

Она нерешительно шагнула к нему, и он вдруг увидел маску, застывшую на красивом лице. Так она привыкла держать себя с графом: холодно, безучастно, спокойно, принимать любую эмоцию, которую бы одобрил он, которая читалась на его лице. Она стала зеркалом, тенью, и отвыкнуть от этого будет весьма непросто. Но Янис знал: он способен снова научить ее улыбаться.

– Я должна попросить прощения, – прошелестел ее голос.

– Не должна, – покачал головой капитан. – Это я во всем виноват. Я понимал, что ты знатного рода, что ты птица не моего полета, и все равно готов был рискнуть. А потом должен был понимать, что иного выхода у тебя и в самом деле не оставалось. Кем бы я стал, если бы позволил тебе, да хоть и твоей репутации, погибнуть ради меня?

– Но и я могла поступать иначе, – обреченно вздохнула графиня. – Я могла бы оставаться честной с тобой. Могла хотя бы попытаться…

– Не стоит, – мягко, но решительно перебил капитан. – Все, что произошло, уже не вернуть и не исправить. Прошлое станет для всех нас хорошим уроком. Мы должны совершить ошибки, прежде чем поступим правильно, и все равно ни у кого не будет прямого и гладкого пути. И все-таки… Не стоит жалеть ни об одной совершенной ошибке. Я люблю тебя, Диана. Что бы ни случилось, какой бы шторм ни встал между нами… Впрочем, зачем это я о грустном... Что это? – он указал взглядом на сверток в ее руках. Она подошла поближе, и Янис смог заглянуть в сверток. Так вот какие неясные изменения произошли в Диане, наконец-то ставшей матерью!

– Не что, а кто. Она очаровательная, правда? – с искренним восхищением улыбнулась графиня. Янис честно попытался найти очарование в крепком розовощеком младенце трех лун от роду, и оказалось, что малышка и вправду очень милая: огромные и доверчивые светлые глаза на смугловатом личике, первые робкие завитки черных южных кудрей, ямочки от беззубой улыбки. Капитан осторожно и ласково прикоснулся двумя пальцами к пухлой щеке ребенка, погладил, шутливо тронул курносый и чуть вздернутый носик. Она от его прикосновения сморщила личико, словно собиралась заплакать, но вместо этого вдруг вытянула ручонку из-под кружевных пеленок и с неожиданной силой схватила его за палец.

Янис и Диана не смогли сдержать смех.

– Эй, карапуз, отпусти! Мне он нужнее, чем тебе.

– Кажется, она так не думает, – графиня с улыбкой прислонилась щекой к плечу капитана. – Смотри, у нее твои глаза. Серые...

– Я знаю, – тихо ответил Янис. – Догадывался.

Не отнимая руки у дочки, капитан обернулся, внимательно посмотрел на Диану. Она улыбалась, но так робко, словно боялась проснуться, и тогда, чтобы разбудить ее наверняка, он наклонился и осторожно коснулся губами ее губ.

...Небольшой, но вполне уютный домик доктора и его жены располагался дальше всех от пристани, ближе к горам и виноградникам, поэтому и идти пришлось дольше всего, но усталость была приятной. Возвращаясь из долгих рейдов, Уолтер всегда любил подмечать изменения на улочках, знакомых с юности: здесь, под платаном, он впервые встретил Алису – платан стал только гуще и шире раскинул свои ветви; здесь раньше была исключительно конная дорога, а теперь каменщики оборудовали узкую дорожку для пешеходов; а выше по улице, за маленьким фруктовым садиком, в густой зелени прятался маленький, но такой родной дом.

Маленькая Вельга уверенно семенила рядом, цепляясь за полу его камзола, и храбро терпела долгий подъем по горной дороге – лишь в самом конце пути она стала отставать и скрести носами стареньких туфелек мостовую, тогда Уолтер подхватил ее и посадил на одну свою руку.

– Устала?

– Не-а, – Вельга помотала головой так, что кудряшки смешно запрыгали и защекотали доктору лицо. – Просто ты быстро ходишь.

– Неужели? – прищурился он. – А по-моему, просто кто-то хочет спать.

Словно в подтверждение его слов, девчушка зевнула, потерла кулачками глаза и сонно примостилась щекой у него на плече.

– Ну ничего, скоро придем, и выспишься вволю. Но сперва нам с тобой необходим завтрак. Что ты больше любишь, пирог или пудинг?

Но маленькая болтушка на сей раз не ответила и вскоре уже крепко спала.

Подойдя к такой знакомой калитке, выкрашенной в любимый зеленый, Уолтер свободной рукой кое-как обыскал все свои карманы, но связка ключей безнадежно потерялась. Он подождал немного (но дверь пока не умела открываться силой мысли), потом все-таки постучал по дереву согнутым пальцем. В предутренней хрупкой тишине получилось достаточно громко; на соседнем дворе спросонья залаяла собака, но вскоре за дверью послышались торопливые шаги, шорох платья хозяйки, скрипнул с той стороны ключ, поворачивающийся в замочной скважине. Алиса уже привыкла, что супруг мог прийти домой в любое время дня и ночи. Своей собственной практики у него не было: служба во флоте не позволяла заниматься другим, и он уже давно принимал вызовы сам, мог уйти внезапно как посреди дня, так и глубокой ночью.

Но сегодня муж вернулся не один – на руках у него спала загорелая черноволосая малышка витков пяти от роду. Предупреждая расспросы, он тут же приложил палец к губам:

– Тшш… Уснула. Я тебе потом все объясню, хорошо? А пока подумай, что бы ты забрала из дома, самое необходимое… На первое время.

– Да что случилось? Ты как будто сам не свой! – не выдержала Алиса. За долгих пол-витка разлуки доктор совсем поседел, но в его глазах, вечно хмурых и печальных, появилось что-то новое, словно лукавое, и к вискам разбежались лучики морщин от давно забытой улыбки.

– Мы уезжаем. Завтра, с первым же кораблем, – заявил Уолтер, поцеловав супругу в лоб и заправив ей под белоснежную косынку выпавшую прядь. – Кое-кто нас с тобой очень ждет.

Эпилог

С тех прошло уже шесть витков с небольшим. Время шло, люди менялись и меняли в лучшую сторону законы и жизнь – свою и друг друга. Графство процветало и постепенно восстанавливалось после войны. Лорд-канцлер Сэм Вельстерн был назначен регентом до следующих выборов нового графа, которые должны были произойти через восемь лун. Бывшая графиня Диана, вдова и молодая мать, спустя пол-витка положенного траура вышла замуж за капитана Яниса, сменила фамилию и перебралась из дворца в небольшой, но очень красивый особняк на побережье, принадлежавший супругу. Ее узнавали в лицо, ведь раньше ей всегда приходилось появляться на балах и светских приемах, но никто не смел распускать слухи из уважения к ней и ее мужу, старшему офицеру и командиру эскадры военного флота Земли Рассвета.

У них подрастала прелестная сероглазая и черноволосая девчушка по имени Маргарита, больше похожая на отца, чем на мать. Уже не один раз Янис брал ее с собой в море, на смотр военных галеонов и парусников, и орудийные расчеты кораблей салютовали три положенных раза, а маленькая Маргарита совсем не пугалась выстрелов и была страшно горда тем, что этот салют звучал для ее отца и для нее самой. Она нисколько не жалела, что не родилась мальчишкой, но по ночам ей снилось море, чайки и расправленные белоснежными крыльями паруса.

Дэниэл Смит, молодой мичман и бывший юнга, получил свой первый офицерский чин и готовился держать экзамен на штурмана, правда, больше всего боялся провалиться в настройке астролябии и хронометра и то и дело просил старших товарищей проверить эту дисциплину. С астролябией было все в порядке, а вот хронометр хромал, и весь август Дэниэл провел за инструментом, чертежами и книгами, лишь один день в неделю выбираясь в гости к капитану Янису, чтобы тот в очередной раз спросил у него программу экзамена.

Лили, его близкая подруга (и, поговаривают, любимая девушка), совсем скоро оставила работу горничной. Мира Виктория овдовела, долго горевала по любимому супругу, и Лили осталась с ней, всячески ее поддерживала, даже не зная, что покойный хозяин поместья оставил завещание, в которое было вписано и ее имя. Впрочем, вскоре Виктория по секрету рассказала девушке: она не будет против, если Дэниэл предложит-таки Лили стать его женой. Знатная фамилия и богатое приданое – последнее, что интересовало матушку, счастье сына было куда важнее.

Штурман военного галеона Мишель Хольм решил оставить морскую службу, и близкие поддержали его в этом решении. С недавних пор он занимал должность губернатора северных штатов, а в свободные часы вел уроки в навигацкой школе и теперь почти все время проводил на суше. Море уже не манило его так, как раньше, не пленяло мечтой о романтике под парусами: он знал, что в плаваниях куда больше трудностей и опасностей, а счастье – это уже кому как повезет.

Впрочем, счастье свое он давно нашел и другого не хотел. Его супруга, красавица-северянка Марта, помогала ему во всех делах, сопровождала на всех приемах и выездах и могла даже заменить его в случае необходимости. Строгая и внимательная к мелочам рядом с мужем на службе, вне губернаторской приемной Марта была любимой женой, приемной дочерью и неплохой хозяйкой. Алиса научила ее печь пироги, и на каждый праздник дом доктора Хольма с трудом вмещал всех гостей. В канун Нового года северный город Эйденхилль засыпало снегом по самые крыши. Ребятня каталась на ледяных горах и на коньках по замерзшим озерам, взрослые готовились к празднику на следующий день и торопились украсить дома цветными флажками, еловыми ветками и иллюминацией из масляных ламп и ореховых скорлупок. Изящные стрелки на часах медленно ползли к десяти, по всему дому бродил сладковато-пряный запах ванили, корицы, свежеиспеченного пирога с вареньем...

– Деда, а что дальше? – мальчишка витков пяти от роду нетерпеливо приподнялся в кроватке, смахнув с лица отросшие золотистые локоны. Ему нравилось жить во дворце и воображать себя будущим королем, но в доме деда нравилось еще больше: здесь были и мягкие игрушки, сшитые руками бабушки, и вкусный чай с мятой, земляникой и заморскими сладостями, и сказки почти каждый вечер.

– Ну, жили долго и счастливо, – улыбнулся доктор, укрывая внука одеялом. – А что дальше, так то уже совсем другая история.

– Расскажи!

– Нет, хитрец, пора спать. В следующий раз.

Маленький Джеймс Хольм, для родных – просто Джейми, огорченно вздохнул, но послушно завернулся в теплое одеяло и демонстративно засопел. Уолтер было вздохнул с облегчением, но из соседнего угла вдруг раздался возмущенный звонкий голосок:

– Дедушка! Он не спит, он притворяется!

Джейми тут же вскочил и запустил в старшую сестру Вельгу подушкой. В комнате мгновенно вспыхнула жаркая баталия: девчонка в долгу не осталась.

– А вот и нет!

– А вот и да! Ты не умеешь так быстро засыпать!

– Умею!

– Не умеешь!

– Деда, скажи ей!

– Тишина на корабле! – строго прикрикнул Уолтер. Дети снова улеглись, поле боя быстро превратилось в теплую уютную комнату, и как ни странно, из темноты больше не слышался неразборчивый сердитый шепот. Завтра будет новый день, который принесет праздник и такой долгожданный новый год – надо непременно помириться и загадать желание.

Укрыв обоих по очереди клетчатыми лоскутными одеялами, Уолтер поднялся, погасил свечу. На странное затишье в детскую заглянула Марта в вышитом переднике и со следами муки на носу:

– Неужели они уже спят? Как у вас получается их так легко укладывать?

Доктор улыбнулся и развел руками. Видно, сказка про путешествие "Крылатого" пришлась ребятишкам по нраву.

✧

Конец