Грейся

Розыгрыш

— Идеально справился, — сказал Охтайр, довольно потирая лапки. — Розыгрыш будет — лучше не придумать!

Невидимый для людей, он сидел на перекладине коровника, под самой крышей. Беззаботно болтал тонкими ножками. Подмышкой, чуть мешая крыльям, зажат худенький томик. Так уж было принято у малого народца — все магические изыскания держать при себе, в личных записях. И ни с кем не делиться. А иначе — какой же это поиск и какое познание? Охтайр не отличался ни любознательностью, ни усидчивостью, потому и книжка заклинаний у него была тоненькой. То ли дело пузатый фолиант Кона — старого друга, сидевшего рядом и делавшего быстрые пометки. Книжку он раскрыл на коленях, а записи делал ногтем указательного пальца, который вспыхивал и сыпал искрами, стоило коснуться листа. Свободной рукой и не глядя в сторону, Кон тыкал куском сыра в пристроившегося рядом ворона. Птица дёргала сложенными крыльями, угрожая взлететь. Но только кто в своём уме улетит от дармовой еды, да ещё и фейской? А то, что фейская — это и так видно. Ворон же человеком не был — волшебных существ видел отлично.

— Ну? Ну ты смотришь или нет? Пропустишь ведь! А я старался. — Охтайр ткнул друга в плечо. — Сейчас самая потеха будет.

Кон поднял взгляд от книги. Вздохнул. «Потехи» у Охтайра были примитивные донельзя. А в результате всегда страдали люди. Нужно, правда, отдать должное — страдали исключительно друг от друга, к малому народцу, если уж судить строго, претензий быть и не могло. А всё равно как-то жалко.

Солнце уже поднялось, но утро было ранним. Пробиваясь через крохотное слуховое окно, луч ложился почти горизонтально, рисовал яркий прямоугольник на стене, выше коровьих рогов. Пылинки золотились на свету, плясали.

Пустые деревянные вёдра гулко стучали одно об другое. Тяжелые, наверное, для такой малявки. Вошедшая девушка казалась худой и лёгкой. Не слишком обезображенная человечностью, она почти походила на фею — если, конечно, той вздумалось бы отказаться от крыльев и вымахать до таких размеров. На лицо, конечно, страшна — клыков нормальных нет, ушки не заострённые, глаза мелкие. Но от людей не стоило ждать невозможного.

Девушка потрепала корову за ухом. А та покосилась на Охтайра большими грустными глазами — осуждала заранее. Фыркнула, резко выдохнув. Тряхнула массивной головой.

— Что, милая, сон неспокойный был? — спросил девушка, задумчиво блуждая пальцами по короткой шерстке. — Сейчас, я быстро. А потом на лужок. Хочется, небось, сочной травки?

— Му, — ответила корова.

Ведро поставили на положенное место — прямо под вымя. Девушка подопнула скамью поближе. Уселась.

Чафк.

Комок качественно скисшего молока упал на дно ведёрка. Девушка ахнула. Перекрестилась. Вскочила на ноги, уронив скамью. От шума ворон всё-таки сорвался со своего места. Сразу запутался внутри бревенчатой крыши, потерял дорогу к слуховому окну, захлопал крыльями. Подняв голову на шум, девушка охнула громче и быстро перекрестилась — уже несколько раз. Про ведро забыла сразу — и дёру из коровника. За ней, громко каркая, вылетел перепуганный ворон.

А Охтайр хохотал, довольный собой.

— Ну ты представь только! Пришла, а оно уже скисшее. Прям в корове. Ну! — Он хлопнул друга по плечу. Откинулся на спину, смеясь.

— Кабы кого не сожгли теперь... — сказал Кон. — Лишь бы не её, а? Вроде, милая барышня, пусть и суеверная немного.

— Да не бери в голову, — отмахнулся Охтайр. — Жечь кого ни попадя они сами придумали. В концепцию розыгрыша это вообще не входило. Так что не наша забота.

— Му, — сказала корова с отчётливой укоризной в голосе.

— И ты туда же, — фыркнул Охтайр. — Ты вообще одомашненная. Была бы умной — людей бы терпеть не могла.

— Му, — сказала корова.

— Вы сговорились что ли? Ладно, конкретно эта... это... человеческое существо — получше многих. Хоть не слишком страшная. Да и не сожгут её, — уверил Охтайр. — Её же односельчане любят. Другую сожгут. Какую-нибудь... которую меньше жалко.

— Му, — сказала корова и отвернулась.

— Слушай, а почему мы не одомашнили людей? — спросил Кон. — Ну, вот как они коров.

— В смысле — чтобы они нам поклонялись и идолы строили?

— На кой мне идолы? Хотя, конечно, под идолами подношения всякие принято оставлять. Мне бы вкусного чего, — сказал Кон. В конце концов, в их с магической книгой паре пухленьким был не только томик. — А знаешь... — он провёл по листу кончиками пальцев. — Пришла мне чуть раньше одна идея. Я только на рассвете заклинание одно дописал.

— Розыгрыш из твоего заклинания получится? — Охтайр тут же посерьёзнел. — Если розыгрыш, то я в деле. Что будем сквашивать?

***

После пары тёплых деньков подморозило, и каменная тропинка покрылась белёсым инеем. Было уже темно, хотя тут и там горели диковинные разноцветные огоньки. Дома тоже были странными. Каменные, в два этажа, с вычурными украшениями — такими, что не каждый дворянин себе позволит. Это вблизи. Горизонт же был изрезан какими-то угловатыми столбами, в которых были прорезаны светящиеся дырочки. По всему выходило, что в этих штуках тоже жили люди. Но Охтайр в это верить отказывался.

— В какую диковинную страну перенесло нас твоё заклятье? — спросил он.

— Дело не то, чтобы в стране, — пробормотал Кон. — За несколько веков мир изменился разительно.

— О... такого сорта, значит, магия... — сказал Охтайр. Прозрели на века вперёд — это, конечно, здорово. В смысле — не знаю ни кого, кто бы так мог. Ты молодец. Только нам от этого какая польза?

— Ты не понял. Это не видение. Мы правда переместились в другое время, — сказал Кон, сам ещё пораженный тем, что магия сработала настолько хорошо. — Говорю ведь, придумал кое-какое совершенно новое заклинание.

— А ты уверен, что нам вообще сюда?

— Я обещал мне, что конфеты дают именно здесь, — сказал Кон и тут же прикусил язык. О некоторых вещах другу знать не стоило. Двойник появился рано утром, стоило Кону дописать заклинание. Хотя можно ли называть двойником настоящего себя, только на пару дней старше?

— Что?

— В смысле... да-да, уверен. Нам нужна маскировка и корзина побольше.

Кон уменьшил книгу заклинаний и спрятал её в складки одежды. Молотя крохотными крылышками, он подлетел к пузатой тыкве, на которой был вырезана хищно улыбающаяся рожица. Получалось что-то вроде головы, внутри которой горела свечка, отчего глаза рожицы светились в темноте. Наколдовав порыв ветра, Кон загасил свечу.

— Забираемся внутрь, — скомандовал он. — И нам бы ещё что-то вроде простыни найти...

— Это зачем? — спросил Охтайр.

— В люди пойдём, — сказал Кон.

— С заклятием видимости? Это без меня. Они же сразу святой водой плескаться начнут, знаю я их. Потом крылышки час не просохнут. Ещё на таком холоде!

— Да не признают нас, — успокоил друга Кон. — Ты же хотел розыгрыш?

***

Забравшись с ногами в кресло, Елена читала найденную в соц.сети подборку страшных историй к празднику. Она украсила дом — разными там светящимися пауками и фигурками летучих мышей. Но ощущения Хэллоуина не было. Да ещё Стив опять задерживался... Унылый пустой дом... пусть и большой.

Ей нравился этот район. Тихий, спокойный. Но вот в такие дни, когда у людей, вообще-то, праздник, тишина бесила жутко. Она ведь даже конфеты заготовила. Всякие разные, на любой вкус — большая, с верхом наполненная чаша стояла у самой двери.

Да только детворы на улице совсем не было. Пару часов назад забежал соседский мальчик в круглой маске с нарисованным поверх треугольником. Да и всё. От миски с конфетами почти не убыло.

Вот во времена её детства праздновать Хэллоуин умели. Крохотный городок не затихал до самого утра. Может, дело как раз в том и было, что городок был маленький и сонный. Если год выдавался холодным, Елена успевала продрогнуть, напиться горячего какао у кого-нибудь из соседей и продрогнуть снова. Надевать тёплые вещи поверх костюма, который готовился несколько месяцев, было совсем уж ни в какие ворота. Костюмы, кстати, в те года тоже были лучше. Не что-то, купленное в ближайшем супермаркете за неделю до праздника. Произведения искусства!

Услышав звонок, Елена вприпрыжку добралась до двери. Распахнула её. На пороге стоял малец в весьма старомодном наряде тыквоголового приведения. Интересно, кто это у нас такой олдскульный?.. На сына Браунов не похож — слишком уж тот вымахал за лето. А больше никто и в голову не приходит.

— Сладости или гадости! — требовательно пропищал ребёнок. Голос настолько высокий, что Елена даже засомневалась — может всё-таки девочка? Но девочек подходящего возраста в округе не было. Да и интонации какие-то слишком мальчишеские.

— Какое пугательное приведение! — притворно ахнула Елена, приложив ладони к щекам. — От такого одним леденцом не откупиться. — Она протянула руку к миске и не глядя зачерпнула пригоршню конфет. — Вот, держи. — И щедро высыпала угощения в подставленную корзинку.

Тыквенная голова серьёзно кивнула. Приведение развернулось и бодро сбежало по ступенькам вниз. Вот удивительно — такой простой костюм, а выглядит-то эффектно. Елене даже показалось, будто призрак парит над тротуаром и под простынёй не видно ног. Кто теперь станет спорить, что старые костюмы лучше? Всем бы так.

***

Ворон сидел на горе разноцветных конфет и придирчиво перебирал их клювом. Кругом снова было лето.

— Это что, они там в будущем для нас столько сладкого варят? — Вытянув руку перед собой, Охтайр рассматривал увесистую круглую конфету на белой трубке. — Этак я туда насовсем переселюсь.

— Ну, допустим, не совсем для нас.

— Для призраков. Я понял. Но они ведь тоже из наших. В некотором смысле. — Охтайр воткнул трубку в груду конфет. Вцепился когтями в скользкую оболочку, покрывавшую леденец. Разорвал её на клочки. — Слушай, а люди ведь совсем глупые. Никто даже не понял, что это простыня. Все думали, что мы — настоящий призрак.

Кон и ворон переглянулись. В некотором смысле, Охтайр был существом удивительным. Он, впрочем, переглядываний не заметил- слишком увлечён был конфетой.

— Теперь объясняй, в чём фокус. Почему никто не бегал с горящими факелами и вилами. Почему священника не позвали. Это же твоих рук дело?

— Наших, — мягко сказал Кон. Он поднял конфету в разноцветной обёртке. Покрутил в руках, разглядывая. — Ту часть розыгрыша, которая причина — мы ещё не сделали.

— А, — Охтайр кивнул. — Парадоксы временной магии.

***

В дверь постучали. Довольно тихо, надо сказать. Отчего Артуру сразу стало как-то неспокойно. Солнце давно зашло и в дома церил полумрак. Огонь в камине еле тлел. Осень выдалась холодной и дрова следовало тратить осмотрительно. Ветер зло выл за окном.

Артур поднялся с лавки. Подошел к двери, на всякий случай держа наготове нож. Добрые люди так тихонько не скребутся. Каждый знает.

— Кто? — спросил он хрипло.

Ночь молчала. Артур приоткрыл дверь. Не видать ни кого. Распахнул. Осмотрелся. Так и есть — пустой порог. Нечисть шалит, дело ясное. Артур перекрестился, скороговоркой пробормотал первые слова молитвы.

На земле у самых ног он заметил какую-то безделицу. Поднял. Штука, похожая на маленький молоток. Только ручка была совсем тонкой, а боёк, почему-то, оказался цветным шаром. Под молоточком лежал материал, слишком тонкий, чтобы быть творением человека. Не пергамент, хотя только на него и похож. Или на аккуратно содранную бересту. Небольшой, меньше ладони, листок, на котором было написано:

«Только в эту ночь мы предлагаем тебе сладости. И никаких гадостей. Твои друзья — вся нечисть»

Вскрикнув, Артур отшвырнул проклятые вещи. Захлопнул дверь. Аж озноб прошиб. Колдовские штуки прямо у него на пороге! А если соседи узнают? Мало их деревне вечно скисающего молока — теперь ещё это.

Нет, если кто-то найдёт дьявольские штуки — быть беде. Опустившись на колени, Артур приоткрыл дверь. Рука высунулась на улицу, торопливо прибрала вещицы. В доме они сразу же отправились в камин. В пламени им самое место. Пусть каждый демон знает, его, Артура, душа не продаётся. Ни за какие волшебные молоточки.

Семья Браунов, живущая по соседству, оказалась чуть менее суеверной. После короткого домашнего совета, они решили дать подношению нечисти шанс. Тем более — сладкого-то хотелось. Чертовский дар оказался безвкусным и слишком твёрдым, чтобы раскусить. Но Брауны быстро выяснили, что у колдовского орешка была скорлупа — как панцирь улитки, только ещё тоньше. Мягкая, она даже немного напоминала кожу. Но сам орешек оказался очень сладким и неестественно сильно пах клубникой со сливками.

На следующий год, в этот же самый день, Брауны нашли у своих дверей ещё один орешек. Он пах чем-то незнакомым и был немного кислым — но это всё ещё было самым сладким, что они когда-либо ели. Даже слаще мёда.

Хотя деревенский священник грозил всеми небесными карами, вскоре все в поселении привыкли к тому, что один день в году малый народец несёт всем подарки.

А со временем как-то уж и забылось, кто кому дарит сладости.

Давай уедем

Ты приходишь на этот берег часто — каждый раз, когда вы ругаетесь. Каждый день. Идти долго, но когда ты подходишь к обрыву, тебя продолжает трясти от ярости. Ты стараешься успокоиться. Тебе просто нужно побыть одному. Совсем немного.

Давно пора бы это закончить. Ведь каждый раз одно и то же. Ей здесь не нравится. Она хочет уехать.

— Давай вернёмся в город, — говорит она. У неё холодный, выцветший голос. Ей плевать, скольких трудов тебе стоил этот участок. Этот уютный домик для двоих. Ты знаешь, что она совсем тебя не ценит.

— Давай уедем, — говорит она. Когда-то её глаза были голубыми, давно стали серыми. Она смотрит на тебя, но как будто мимо. Словно ты загораживаешь что-то. Дорогу в город?

Вы ругаетесь. Ты уже и не помнишь, что говорил и что делал. Помнишь, как бешено колотилось сердце, как кровь стучала в висках, как тебя швыряло от жара в озноб. Она ведь знает, как тяжело тебе даются эти ссоры. И ей совсем тебя не жалко.

Ты смотришь на водную гладь. Сначала ты думаешь, что тёмное пятно на воде — это твоя тень. Наклоняешься ближе, когда решаешь, что нет. Тебе интересно, что там. Сухие травинки ломаются под твоими коленями. Ты выглядываешь так далеко за край, что рисуешь свалиться с обрыва.

На поверхности воды проступает силуэт. Бледную кожу раздуло за много дней. Ты смотришь в серые, словно у рыбы, глаза.

Не вспоминаешь, но догадываешься, что натворил.

Ты не хочешь верить. Быть не может. Тебе показалось. Нервы шалят.

— Давай уедем, — говорит этот взгляд из зазеркалья.

Со всех ног ты бежишь домой. Здесь не близко. Твоё сердце колотится так сильно, что ему уже тесно в груди. Кровь стучит в висках. Но ты точно знаешь — она ждёт тебя дома. Привидится ведь такое... Ты просто не будешь ходить больше к этому озеру. Это плохое место.

А она... конечно, она всё ещё тебя любит. И ты её. У вас есть этот дом. Дом, где вы встретите старость.

Вы любите друг друга. Просто ссоритесь иногда.

Павел Никифорович и НЛО

Конечно, сначала Павел Никифорович испугался. Кто бы не испугался? Тело стало вдруг обманчиво лёгким, а асфальт под ногами каким-то зыбким. На дворик опустился полумрак — будто солнце закрыло плотной тучей. Или это в глазах темнело? Пронеслись мысли про обморок, инсульт... и ещё что-нибудь с сердцем. Потом закричала Анечка.

Закричала откуда-то снизу. Павел Никифорович опустил взгляд. Увидел, что до асфальта теперь — метра два, не меньше. Жена грозила кому-то тростью. Кому-то в небе.

— Да что же делается!? — вопила Анечка, — Прям средь бела дня! Куда!?

Павел Никифорович запрокинул голову — яркий свет резанул по глазам. Потом он увидел раскрытый люк, вокруг которого темнела обшивка инопланетного корабля. Тарелка закрывала почти всё небо. Зев люка медленно приближался.

«Наверное, опыты ставить будут» — решил Павел Никифорович. Он думал об этом спокойно, буднично. В конце концов, так ли важно, что будет после встречи с инопланетянами? Главное — что она будет.

В детстве Павел Никифорович хотел стать космонавтом. Только таким, чтобы как в книгах — чтобы экспедиции на другие планеты, чтобы встречи с иным разумом. Казалось, он родился вовремя — через три года после первого спутника, за год до полёта Гагарина. Мир стремительно рвался ввысь и казалось, что вселенная будет покорена уже завтра. Ребёнком он смотрел «Планету бурь», в школе читал Стругацких и Лема. Он смотрел «Солярис», насквозь детских «Москву-Кассиопею» и «Отроков»...

Чем ближе был развал страны, тем больше становилось фантастических книг — советских и переводных. А затем — космическая фантастика хлынула таким потоком, что на другое времени уже не было. Павел Никифорович читал и смотрел всё.

Снаружи, за пределами книг и фильмов рушился привычный мир. А космос не становился ближе. Да только... закроешь глаза — и вот она, вселенная. Ждёт — непокорённая. Холодная бесконечность внутри и пламя звёзд, что согревают сердце.

Конечно, никаким космонавтом Павел Никифорович не стал. И человечество никуда не полетело — даже к Марсу. И вот надо же. Сами явились, братья по разуму. И не так уж важно, что теперь будет дальше. Важное происходило прямо сейчас — то, чего Павел Никифорович ждал всю жизнь. Анечка что-то кричала с земли, но старик был уже высоко, он уже не слышал.

— Космос... я иду, — прошептал Павел Никифорович в раскрытый люк.

Город - это где много домов

— Хочу место с видом на реку! — Дом был ветхим, щерился колючками чёрных досок. Полузаброшенный, он доживал своё на окраине. С одной стороны — заросли борщевика, с другой — высотки спальных районов. — Столько лет исправно стоял, служил городу. Теперь хочу покоя и красивых пейзажей.

— Он нам всю набережную испортит. — Голос ухоженного «исторического» здания звучал тихо и надменно. — А это лицо города. Это туризм. Почёт и уважение. И деньги в бюджет.

— Ага. И только утончённым архитектурным кадаврам вроде тебя у реки и место, — пробасил бликующий тёмный стеклом исполин торгового центра.

— Как будто тебе есть дело до набережной, новодел. Тележки для супермаркета у реки выгуливать надумал?

— Мне есть дело до тебя и твоего снобизма!

— Пожалуйста, тише. Людей разбудите!

Здание администрации раздраженно тряхнуло антеннами. Перестановку обсуждали уже третий час. Скоро утро, жильцы проснутся. И ведь каждую ночь так — одним не нравится их место. Другие — не хотят уходить со своих. Строения пониже ищут места получше. А на следующем собрании жалуются, что высотки снова загородили вид. Просят переставить. Хорошо хоть — его право на центральную площадь ни кто не оспаривает.

— А я... — маленький домик придвинулся ближе к зданию администрации. Он был трёхэтажный, квадратный — квартир на девять, не больше. Он жил там, где спальный район наползал на историческую застройку. Затенённое высотками, никому, в принципе, не нужное место. Всей и радости — небольшой парк под боком. — Можно меня переставить чуть дальше по моей улице? Понимаете... моим всем на работу в одну сторону. И совсем не далеко. А так ведь ещё ближе будет. И мы тогда у самого парка будем — гулять и птичек слушать.

— Мы? Твоим?

— Ну... моим жильцам.

Город зашумели — здания, все разом, бормотали что-то осуждающее. Над всеми голосами возвышался один, мешаясь с перезвоном колоколов:

— Люди приходят и уходят. Вечен лишь камень.

Маленький домик подождал, пока остальные притихнут. Спросил снова:

— Так можно... Я передвинусь?

— Маленьким домикам — маленькие стремления, — фыркнуло «историческое» здание. — Пусть переползёт поближе к парку.

***

Пробиваясь через неплотные шторы, солнце заливало комнату. За окном пели птицы. Так много... Похоже, где-то рядом были деревья или кусты. Или — целый парк. Андрей не стал проверять карту сразу. И шторы отдёргивать не стал — чтобы не портить себе сюрприз. Коллеги постоянно жаловались на смену района. Но Андрею, почему-то, всегда везло. Если дом и сдвигался, то совсем немного.

И с соседями Андрею повезло тоже. По утрам никто не шумел. Разве что сосед сверху в выходной день мог на пианино поиграть. Так ведь и играл хорошо. Никому не мешал. Галина Михайловна — старожил и негласный управдом — засадила подъездные подоконники цветами. Она же следила за чистотой.

Очень этот дом был живой и уютный. Пару лет назад Андрей, переговорив с жильцами, позвал знакомую художницу. Вдвоём они расписали подъездную стену — на первом этаже, где почтовые ящики висят. Морская гладь, раскрашенная закатным солнцем. И парусник. Хорошо получилось.

Андрей позавтракал. Собрался. И только тогда открыл приложение. Улыбнулся. Идти до работы было теперь всего ничего. Разве что специально прогуляться — погода-то хорошая.

Выходя на улицу, он коснулся ладонью подъездной двери. Выкрашенная серым сталь была шершавой и холодной.

— Спасибо.

Экзаменационный дракон

Далеко отсюда, где земля сходится с небом и горы подпирают собой облака, жил дракон. Зверь древний и страшный, он развлекал себя тем, что уничтожал армии и под корень изводил небольшие королевства. Впрочем, чаще всего дракон просто спал — слишком редко кто отваживался раскинуть новое государство неподалёку от драконовых пещер. Хватало и знаков, предупреждавших заплутавшего героя об опасности — таблички с текстом «Астарожно злой дрокон» и «Нивлизай сажрёт» начинались за много миль до гиблых этих земель.

Но именно в эти земли лежал путь молодого Лапурье. Он должен был сразить дракона, пройти в его сокровищницу и, не тронув прочее, забрать особый значок. Так, по крайней мере, было написано в экзаменационном билете. На значке том — колдовской колпак и два перекрещенных посоха. Символ Вечного Университета Магии. Такие уж там были порядки. На четвёртом году обучения каждый бакалавр получал себе дипломного дракона. Без права пересдачи.

В давние времена, когда опасные твари были новорождёнными ящерками, значки эти раскидал по сокровищницам сам декан. О... сильным магом станет этот декан. Во времена далёкие (но уже будущие) он и создаст Вечный Университет. Как ты понимаешь, областью его интересов станет магия времени. Его имя скрыто пока — во избежание парадоксов.

Хотя Лапурье учился прилежно, мало кто верил, что он сдаст выпускной экзамен. И особенно сильно в нём сомневалась собственная семья.

— Ну куда тебе? Ну какой ты маг? — спрашивали они, обступив Лапурье плотным кольцом. — Да и не было в нашей семье никаких магов! Отец твой был пекарем. И дед твой был пекарем. Даже дядя по материнской линии — и тот пряничный заводик держит. Пойдёшь к нему подмастерьем — уму-разуму наберёшься.

— Провалиться мне на этом месте, — кричал в ответ Лапурье, — если я испугаюсь и не отправлюсь на бой с драконом!

Конечно, Лапурье не струсил. Провались он на том месте, история бы сразу и кончилось. Вместо того, молодой маг собрал конспекты и колбы, инструменты и алхимический котёл, водрузил всё на лошадь и отправился в путь. Лапурье учился на алхимическом факультете. Он умел создавать големов и элементалей. И даже зачарованные мечи, порхавшие по воздуху и рубящие врагов сами по себе, без мечника. Одна проблема — очень уж хрупкими были творения молодого мага. Големы сокурсников играючи крушили его войска.

Проблему качества Лапурье привык решать количеством. А потому, прибыв в Лоокикарме, ближайшую к логову дракона деревню, он скупил всю муку, что была у торговцев. Весь сахар и мёд. Всё молоко и яйца, даже перепелиные. Такой уж была особенность алхимии Лапурье — творить он мог только из теста. Наследственность сказывалась, наверное.

Три дня трудился алхимик. Бурлил в колбах чудодейственный сироп, напитывался магией медовый крем. А в котле, порция за порцией, подходило тесто. Дрожжевое и заварное, слоёное и песочное. И такой аромат разносил ветер по округе, что съезжались купцы из других городов — прикупить медовых пряников и имбирного печенья, слоёных тортов и сливочных кексов. Да только пришлось им вернуться домой ни с чем. Ведь кто отважится тревожить волшебника за работой?

На утро четвёртого дня завершил Лапурье своё колдовство. Оглядел он получившееся войско — и признал, что хорошо потрудился.

— Если и того будет мало дракону — то я уж не знаю, — так сказал он себе.

На сколько хватало глаз, тянулись ряды големов и элементалей. Солнце плясало на присыпанных сахаром крекерных латах. Зачарованные мечи подрагивали от нетерпения — и от того слетала с лезвий кокосовая стружка.

Лапурье повёл своё воинство по пустынным землям, мимо табличек с предостережениями. Прямо к темневшей вдалеке горе. Огромной была та гора — страшно представить, какой дракон смог бы поместиться внутри.

— Выходи, дракон! — закричал Лапурье так громко, как только мог. — Провалиться мне на этом месте, если не сразит тебя моя армия.

Явился дракон — и оказался он даже больше горы, в которой спал. Как только весь уместился? Заслонил дракон солнце и так далеко простёрлась тень, что темно стало даже в Лоокикарме.

— Что за малявка хочет бросить мне вызов? — смеялся дракон. — Знаешь ли ты, что это я сокрушил армию императора Гунжурина? Я потопил островной город Панзу, цепями приковав крепостные стены к морскому дну и потянув. Я разрушил... я... — тут его чутких нюх уловил аромат свежей выпечки.

Долгим был тот бой. Разлетались в мелкую пыль големы —водилась такая беда за песочным тестом, даже крекерная броня не помогала. Крошились клинки мечей — но и зазубренные продолжали они кружиться в боевом танце. Тут и там вспыхивало драконово пламя — отчего всю пустошь заволокло дымом чёрным, непроглядным. Бросались в бой элементали, оставляя после себя облака сахарной пудры пополам с корицей.

Конечно, в конце концов, Лапурье сразил дракона. Прошёл маг мимо гор золота и драгоценных камней, в недрах сокровищницы нашёл он значок из простого металла. И был на том значке выгравирован колдовской колпак, да два перекрещенных посоха.

Как сложилась жизнь Лапурье после? Став дипломированным алхимиком, он открыл кофейню, что станет лучшей во всём королевстве. Очень уж ему понравилось видеть, как съезжались на запах выпечки купцы из земель ближних и дальних. А может — наследственность брала своё. Об учёбе в ВУМ Лапурье не жалел. Да и, будем честны, только дипломированный алхимик способен приготовить настолько... волшебный кофе! Мне посчастливится попробовать его, когда... а впрочем — эту историю я оставлю пока при себе. Во избежание временных парадоксов.

А что же дракон? Три дня прошло с великой битвы — и только тогда смог дракон перекатиться со спинки на бочок, выдохнуть и вдохнуть снова. Строго настрого пообещал он себе не связывать больше с волшебниками. И не обжираться мучным так сильно.

Тьма в хрустальном шаре

– Меньше суток осталось. – Корабельный прорицатель отвернулся к иллюминатору. Долго смотрел на космический механизм, плывущий в эфире. Где-то в нём уже зарождалась астрологическая сингулярность. – Ещё и подобрались так близко. Нас первыми накроет. И корабль, и дракона.

Я понимал это. Конечно. Но надеялся, что Тельярх увидит в хрустальном шаре хотя бы подсказку. Иначе домой нам не вернуться. Будь наш корабль втрое больше, будь на нём настоящее оружие вместо резаков для космического мусора – даже тогда я не рискнул бы вступить в бой с драконом. Слишком он стар. Слишком силён. Да и я - не охотник.

– У меня нет для тебя предсказаний, капитан. – Корабельный астролог смотрел теперь на меня. – Мы зря меняли курс. Извини.

Я видел, как дрожали вены в просвете меж чешуек хитина. Тельярх не был молод, но волновался так, словно лишь вчера получил панцирь, словно на втором витке раковины астролог не научился смирять свой страх, словно это был его первый полёт. Он паниковал – как и все мы. Но делал всё, чтобы выглядеть спокойным. Двигался медленно, то и дело замирал. Медлил с ответами. Прятался в кабинете планирования, старался не показываться на глаза чаще, чем нужно. А пока не смотрят – может и забивался в раковину.

Это из-за команды. Все знали, что прорицатель уже ослеплён надвигающейся сингулярностью. А всё-таки – пугала сама мысль, что боится тот, кто прокладывает маршруты в будущее. И если Тельярх окружил себя вероятностными астролябиями и секстантами – вдруг это не просто так? Вдруг он продолжал чувствовать тень будущего? Того, в котором корабль возвращается на Тур Ян целым. Может – ему только и нужно, что немного времени. Вряд ли хоть кто-то из команды верил в это на самом деле. Но все делали вид. Цеплялась за последнюю, хрупкую иллюзию нормальности.

Для Тельярха сингулярность была первой. Для меня – второй. Я уже испытал на своей раковине, как хаос космического механизма вырывается наружу, перекраивает мир в мелочах. Меняет правила. Это не страшно – неразумные и не заметят. Просто ты становишься другим – и точно знаешь, что был таким всегда. Меняется реальность – вся, от сотворения мира. Но даже сингулярность не собьёт дракона со следа судна. И после сингулярности у Тельярха не найдётся пути в то будущее, в котором мы обманули зверя. Астролог просто не успеет прозреть.

Я попрощался с Тельярхом. Ухватился руками за ребристую стену – пошёл из кабинета планирования на мостик, цепляясь за полимерные борозды растущими из запястий хитиновыми крючками. Раковина повисла за моей спиной. Атавизм времён, когда мы блуждали в мутных водах у планетарного дна. Четыре витка прочного костяного панциря, в которых я мог бы спрятаться весь. Закрыться от страхов, от надвигающейся и неотвратимой гибели.

Я чувствовал, как раскачивалась раковина, когда я переносил вес с одной пары рук на другую. Я поднимался выше и выше – к капитанскому мостику, где ждала команда. Справа и слева, вдоль коридора, тянулись широкие иллюминаторы.

За стеклом плескался эфир. И не было ничего прекраснее материи, из которой соткана вселенная. С планетарного дна этого не понять. Ощущение – словно на меня обрушились разом все цвета мира. Даже те, что я не различал – словно каким-то образом я чувствовал и их тоже. До сих пор помню, как впервые увидел сырое, не отфильтрованное атмосферой пространство – в свой самый первый полёт. Я был не старше Улнгьяра – нашего юнги, раковина только-только нарастила второй виток. Покидать Тур Ян было страшно – и в первый раз, и после. Но если видел пляску солнечного ветра – разве сможешь жить без неё?

Свет миллиардов звёзд сплетался в единое полотно – столь же бесплотное, сколь и осязаемое. Световой ветер дул в наши паруса, эфир держал нас, не давая кораблю сорваться вниз, в первородную тьму. Но мы легко неслись сквозь эфир, не замечая.

Дракон настигал нас. Он был всё ближе, с каждым взмахом могучих крыльев. Не смени мы курс – выиграли бы немного времени. Но всё равно – не оторвались бы. Я надеялся, что если подойти к механизму так близко, что астролог сможет различить отдельные планеты, он нащупает тянущуюся в будущее нить. И пусть даже это будущее окажется таким, где мы теряем груз, где корабль развалится по прибытии в порт – не важно. Лишь бы в этом будущем мы вернулись домой.

Глупая надежда. Я зря менял курс. Нет... зря я вообще взял этот заказ. Тройная оплата за неспокойное время. Заманчиво – но я должен был отказаться. Простой маршрут в стороне от оживлённых торговых путей, ближе к космическому механизму. Я должен бы отказаться. Спокойный космос, не разделённый между агрессивными иномирцами. Сюда не заплывали даже пираты. Так далеко от других разумных – хорошее место, чтобы переждать сингулярность. Я должен был отказаться. Хоть и думал, что бояться нечего.

Дурак. Всегда бойся дракона. А переде сингулярностью – особенно. Драконы редки в космосе – и дар предвидения всегда уводил корабль от мест их охоты. Только сейчас мы были ослеплены. Как неудачно всё получилось… А может - дракона вело чутьё хищника. Откуда мне знать, какое оно у зверя? Тур-яниане не охотники.

Уже у самого мостика я дал раковине скрыть меня целиком. Шаг постыдный, недостойный разумного. Но, как и все трюки из прошлого, он работал – отточенный и закреплённый привычками эволюции. Мы всегда прятались – и только в раковинах нам было спокойно. Не охотники, а добыча – достаточно поднаторевшая в умении скрываться, чтобы дожить до разумности, увидеть нити вероятного будущего. Астрология стала нашим спасением. Мы смогли оторваться от планетарного дна. И узнали, что космос – это тоже охотничьи угодья, просто крупнее. Мы выживали здесь – среди других прозревших.

Но как всё-таки спокойно внутри раковины… Здесь можно прийти в себя, успокоить пульс. Жаль только – план спасения я придумать не мог. Кто-нибудь взращённый другой цивилизацией может и справился бы. Но уж точно не тур-янианен. Лучшее, что я мог сейчас – успокоить команду. И надеяться.

Итог охоты был предрешён. Но наш корабль ещё нёсся вперёд, рассекая эфир. Нас вёл инстинкт жертвы. Я надеялся лишь, что дракон не набрал столько голода, чтобы поглотить какую-нибудь из попутных звёзд. Пламя сверхновой сделает его ещё больше, ещё сильнее. И ещё быстрее.

Набравшись сил, я показался из раковины. К счастью, никто не видел моей слабости. Команда ждала за дверью – только истерики капитана им сейчас и не хватало. Я вошёл на мостик так уверенно, как мог. Пусть думают, что астролог нащупал нить. Пусть надеятся.

– Меняем курс, – произнёс я громко. – Укроемся в астероидной пыли у Северной Тальки.

Я назвал ближайшую по курсу звезду. Когда долетим до неё, дракон будет совсем уже близко. Глупо самим вести его к звезде. Но, привлечёт или нет его небесное пламя – нам будет уже всё равно. Мне нужен был простой ориентир. А ещё – туда тянули меня инстинкты. Широкий пояс астероидов казался укрытием. Совершенно, впрочем, бесполезным в нашем случае. Сейчас это было чем-то вроде моей раковины - местом, куда можно забиться, спрятаться. Поверить, что переждёшь.

Интересно, что бы делал какой-нибудь л'ярк, окажись он на моём месте? Первый из хищников своего мира, обретший разум в ходе затяжной борьбы с другими агрессивными видами – такими же хитрыми, почти разумными, приспосабливающимися и изворотливыми. Бросился бы с одним плазменным резаком навстречу дракону? Нашёл бы брешь в броне идеального зверя?

– Астролог, он... он что-то сказал? – спросил юнга. Его голос дрожал. Все три его глаза были повёрнуты ко мне. – Неужели дракон завязнет в космическом мусоре?

Улнгьяр... бедный маленький Улнгьяр. Его было жалко особенно. Совсем молодой, только обретший второй виток раковины. Первый полёт – и такое. И ведь я его сам уговаривал. Знал, как важен первый рейс. Думал – вот, подходящее дело. Скучная доставка продовольствия из одного мира а-юри в другой – да ещё за хорошие деньги. Разве бывает такая удача? Я почувствовал, как со дна моего разума поднимается паника, сожаление, стыд. Постарался успокоиться.

Юнга нарушил субординацию – по неопытности и от страха. Значит – я мог ему не отвечать. Ложь всегда давалась мне плохо. Но держать лицо я умел лучше астролога. Может – команда и поверит. Им будет спокойней в последние часы. Я назвал параметры смещения траектории – абсолютно точные, как было бы, сообщи мне их астролог. Только числа я придумывал на ходу. Добавил немного – к каждой из координат Северной Тальки. Не так важно, по какой траектории лететь к погибели.

Нас качнуло гравитационной волной. Корабль сменил курс. И мы отправились прочь от центра мироздания.

Умение читать будущее было с нами всегда. По крайней мере – столько же, сколько и разум. Мы научились чувствовать нити вероятностей тогда же, когда поняли связь причины и следствия. Мы находили рисунки на скалах – подсказки о том, как искать космический механизм на небосклоне. Наблюдая за ним, мы освоили астрологию – науку о том, как устроен мир.

Сначала мы думали, что там, по оставленным координатам, находится дворец создателей. Место, откуда древние боги управляют реальностью. Затем, когда мы оторвалась от планетарного дна, то стали думать, что в космическом механизме ждёт древняя цивилизация, присматривающая за островками разума во вселенной.

Когда мы нашли отмеченное на картах место, космический механизм оказался огромным хрустальным шаром, в котором был заключён хаос. Теперь мы знаем, что барьер, отделяющий космический хаос от управляемой им вселенной построили а-юри - амфибии, каждая из которых жила дольше, чем существовал мой родной мир. Они тоже нашли это место по символам на камнях. Увидели расползающуюся по вселенной неопределённость и ограничили её.

Ни мы, ни другие разумные так и не узнали, кто оставлял для нас знаки. Впрочем, учитывая, как сильно меняла мир астрологическая сингулярность, записки могли быть делом любой из цивилизаций. Утерянным и найденным вновь знанием.

Хрустальный шар был теперь позади. Первое время дракон казался крохотным на его фоне. Но затем - скрыл собой астрологический артефакт.

Космический механизм был планетарной системой из некрупной звезды, восьми планет и множества космических тел поменьше. Реальность существовала здесь по иным, неподвластным пониманию законам. Свет из сплошной эфирной среды становился цепью частиц – не существовавших везде и сразу, а движущихся. Вообще – всё, что было внутри механизма, делилось на частицы разной природы. При этом не было способа точно сказать, где эти частицы находятся в данный момент и где окажутся после. Каждая песчинка этого мира была генератором случайности. И каждая песчинка состояла из песчинок поменьше – таких же неопределённых. Хотя планеты выглядели обычными, казалось, подчинялись привычным законам природы, они были сотканы из абсолютной случайности. Всё внутри хрустального шара было квантовым хаосом. Начинаясь здесь, он расходится нитями вероятности, пронизывающими вселенную.

Реальность организована строго. У каждого события есть причина – и, значит, будущее предопределено прошлым. Только там, где причины касается выпущенная хрустальным шаром частица хаоса, в будущее ведёт несколько следствий. Так расходятся нити вероятности – разумный может выбрать, по какой скользить. Благодаря астрологии мы находили свой путь в квантовых вариациях.

Но в миг, когда все восемь планет космического механизма выстраивались в одну прямую, хаоса внутри становилось так много, что он выплёскивался наружу – и уже не мы выбирали вселенную, а вселенная выбирала нас, из всех вариантов, которыми могла случиться наша цивилизация и мы сами.

В хрустальном шаре была ещё одна тайна - однажды в нём зародился свой собственный разум.

Мы достигли космического механизма гораздо раньше, чем в нём, на третьей от звезды планете, дала росток цивилизация. Пугающие порождения абсолютного хаоса - каким-то образом они выживали в самом сердце квантовой неопределённости. Они вели себя как разумные – хоть и невозможен разум у тех, кто не видит нитей, связывающих событие с причиной. Страшно представить, что произойдёт, случись им проникнуть в наш строгий и предопределённый мир.

Мудрые а-юри изменили барьер так, чтобы жителям хрустального шара казалось, будто за пределами мир такой же, как и внутри. Глядя в небо, демоны хаоса видели непроницаемо-чёрный космос с крохотными островками звёздного света. Они не знали о снующих сквозь волны эфира кораблях, о зверях космоса. Так было лучше для всех.

Когда астролог поднялся на мостик, мы уже минули Северную Тальку. Последние минуты он решил встретить с командой.

К счастью для нас, дракона звезда не заинтересовала. Возможно, он был ещё не достаточно стар для превращения. А, может - слишком увлёкся погоней. Теперь космический хищник занимал весь очерченный иллюминатором космос. Эфир преломлялся о его чешуйки, рождая отсветы неописуемой красоты. Демоны хаоса никогда не увидят ничего подобного. Я не знал, завидовать им или сочувствовать.

– Начинается, - произнёс Тельярх. - Астрологическая сингулярность.

***

– Развернуть корабль! - кричу я. - Бортом к звёздному ветру. Компенсировать дрейф!

Звёздный ветер бьёт судно в бок и его полимерные суставы скрежещут. Корабль не готов к этому испытанию, но должен выдержать. Маневровые винты работают на полную, бьёт звёздный ветер в развёрнутый парус - ещё чуть-чуть и корабль разорвёт на части. Откажет хоть один из винтов – нас бросит прямо в пасть зверю. Прорвётся парус – и прилив эфира зашвырнёт нас в пламя звезды. Но верю в свою команду. И верю, что выдержит корабль. Мы продержимся сколько нужно.

Я надеюсь, зверь успел нагулять аппетит – и проглотит звезду за нашими спинами. Один раз он пролетел мимо, не ухватил приманку. Но в этот раз приманкой будем мы – заставим подобраться ближе, заставим почувствовать звёздный жар. И пока сверхновая будет жечь брюхо зверя – у нас будет шанс. Только плазменный резак и только один выпад. Один надрез – лёгкая царапина, неопасная для такого гиганта. Обычно неопасная. Огонь звезды найдёт выход, разорвёт дракона – если только ударить как нужно.

Будущее всё ещё туманно, встревоженный выплеском хаоса мир только собирает себя заново. А значит – это будет честная схватка. Жизни – против шкуры зверя. Только так делается охота. Только так охотник стяжает славу. Или находит гибель.

– Подготовиться к сбросу груза! - кричу я. - Чуток встряхнёт.

Я кладу руки на рычаги - левого и правого трюма. Мы потеряем груз. Да и плевать. Пусть трусливый а-юри подавится своими деньгами. В моём роду не было торгашей – только охотники.

Дракон летит прямо на нас. Гигантские крылья бьют об эфир, тревожит его так сильно, что кажется – корабль не выдержит приливных волн. Нас болтает из стороны в сторону, словно в шторм. Звёздный ветер силится повернуть парус, выбить корабль в сторону. Надрываются маневровые. Держимся. Пока держимся.

– Стоим на месте! - кричу я что есть сил. Воет, скрежещет корабль – так сильно, что глушит крик.

Зверь близко. Я чувствую его ярость и мощь. Дракон уже закрывает собой всё небо. Ещё взмах. Исполинские крылья – такие, что кажется укроют и планетарную систему. Пригибаюсь к самому полу, чтобы устоять в таком шторме. Поворотное колесо выбивает из рук юнги – нас кренит набок. Но Тельярх, старый друг и товарищ, оказывается рядом. Налегает на штурвал всем весом, выравнивает палубу.

Ближе. Подойди ближе, пожиратель миров.

Дракон разевает пасть. В его глотке чёрная дыра, она тянет корабль к себе.

– Отпускаю! - кричу я.

Я жму на рычаги – открываю правый трюм, вышвыривая груз за бор. И, хотя меня не слышно в вое гнущейся обшивки, корабль вдруг делается легче. Корабль бросает вниз – под брюхо несущемуся на нас дракону, закручивает в полёте. Зверь пролетает мимо, ударив по нам волной эфира. Теперь перед тварью лишь пылающий звёздный шар. Время замирает – чтобы кто-то невидимый не глядя выбрал нить нашего будущего.

Сейчас. Вот сейчас… Не трусь, дракон. Хватай приманку.

Звезда вспыхивает сверхновой, ослепляя нас. Пламя перетекает в зверя. И он растёт. Я знаю это, хотя и не вижу. Корабль всё ещё крутится волчком, не удаётся выровнять маневровыми. Я чувствую прилив растущей гравитации, ориентируюсь по ней – я знаю, где дракон. Чутьё охотника не подведёт. Оно вело тур-яниан от дна к просторам космоса – не подведёт и теперь. Бью по кнопкам, отстреливая вторую половину груза – и нас несёт к дракону. Самое важное впереди. Я закрываю глаза, прячусь в раковину перед финальным броском. Замедлиться, скрыться, стать единым с миром, слушать его. Так делали охотники до меня, гораздо раньше, чем мы погрязли в безумии цивилизации.

У меня будет лишь один шанс. Одна возможность убить дракона.

Сейчас.

Давлю на гашетку, выпуская луч плазменного резака.

Задел! Задел ведь?

И сразу становится жарко - фонтаном бьёт огонь умирающей звезды из брюха небесного ящера.

Радостные крики команды. Уже не важно, что наши трюмы пусты. Не важно, что потрёпанный эфиром и жаром звезды корабль рискует развалиться прямо здесь, не добравшись до Тур Яна. Мы наполним трюмы свежим мясом дракона. Среди всех путей мы найдём тот, что ведёт к дому.

Мы возвращаемся с добычей.

Званый ужин

Когда общежитие сокрытого техникума взлетело на воздух, Арсения всё-таки исключили. Ну не давалась парню учёба — он-то хотел, он-то старался... но постоянно что-нибудь путал. То ингредиенты, то время приготовления, то температурный режим. Ему ведь не то, что зельеварение не удавалось — с простой готовкой были проблемы!

Только вселившись в общежитие, ещё до всякого обучения, Арсений решил испечь чизкейк — чтобы ребят порадовать и в коллектив влиться. Перепутал сахар с солью и немножко передержал в духовке — весь этаж тогда сбежался посмотреть, откуда этот чёрный дым валит. Арсений не унывал — получилось даже вкусно! Если полить острым соусом, да к пиву — ну просто чудо. А как хрустит!

Вот с приворотным зельем вышло хуже... Зелье приворожилось к Арсению и теперь всюду следовало за парнем, стуча по полу донышком бутылька. Укрепляющий сбор из лабораторки разъедал любую ёмкость, в которой оказывался — кажется, теперь он укреплял ядро планеты. Хотя мог и в космос вытечь — пролетев, так сказать, насквозь. В качестве первой курсовой работы Арсению поручили приготовить успокоительный сбор. Ромашку с мятой смешать и подержать в термосе. Никто и подумать не мог, что с этим могли возникнуть проблемы.

Вот тогда общага и рванула. Да так, что в соседних домах стёкла выбило. Следом взорвалось терпение преподавателей. Сразу было видно — тяжело бедолагам без успокоительного сбора.

Но Арсений не отчаивался! Да — пока что его отчислили. Ну так у Арсения был план, как восстановить своё доброе имя. Шутка ли — втихую урвал методичку по лабам для целых третьекурсников. По другой специальности, правда. Сам-то Арсений учился на знахаря, а лабораторки были для демонологов. Но какая разница? В методичке хватало рисунков и схем — не запутаешься.

— Я вам ещё докажу, — бормотал Арсений, рисуя маркером по кухонному линолеуму.

План был такой: выполнить лабу, подготовить идеальный отчёт и принести в техникум. Чтобы там поняли, какое дарование зря отчислили. Конечно, Арсений допускал, что снова что-нибудь напутает. Ну так переделает — никто из преподов над душой не стоит. Можно пробовать, пока не получится. Ведь что плохого могло случиться? Ну призовёт он, например, зомби — так технику безопасности им в первые месяцы преподавали. Осиновую пулю в голову и серебряный кол в сердце — у Арсения всё готово, всё под рукой. Призовёт какую-нибудь фейскую дичь — так та вообще неопасна. А если, например, суккуб явится... Арсений облизнулся, ногой отпихнул крутившееся рядом приворотное зелье и стал чертить знаки с удвоившимся энтузиазмом.

К полуночи всё было готово. Арсений прочитал заклинание и тысячелетняя тьма сгустилась посреди кухни. И посмотрела на Арсения. Как известно, если тьма смотрит на тебя слишком долго — ты разглядишь в ней подробности. Арсений увидел щупальца, клыки и когти. Очень и очень много. А затем — услышал голос:

— Т̷̫Ы̺́ ̙͞В̹͝Ы̩͜Г̵̦Л̵̺Я̱͞Д̡̠И̷̭Ш̶̝Ь͉́ ̨̣С̥͡Ъ̵̞Е҉̹Д̛͖О̵͕Б̲͠Н̧̖Ы̨̥М͕́

— Что, прости? — переспросил Арсений. Хотя, кажется, смысл слов он вполне уловили. Слова просто были какими-то странными — не хотели уходить из головы, расползались кляксами по внутренней стороне черепа.

Существо замерло. Оно словно бы прислушивалось к чему-то вне этой кухни.

— В̨̦Ы͎͝ ͎̕В̧̡̥̻С̷͇Е̦͢ ̮͘К̧͎А̵̫Ж̶̼Е̧̙Т̦̕Е͓͜С̻̀Ь̸̺ ̴̘Т̷̙А̧̖К͎͡И̢̪М̨̭И̧̱ ҉̙В͍͜К̡͖У̸̳С̶̦Н̛̞Ы͎͘М̪͘И͍͠.̡̻.̥́.̷̞

Там, куда мы направляемся, весы не нужны

Аварийное освещение не завелось. Ашкоз ощупью пробирался в кромешной тьме. Погасли экраны, даже индикация оборудования. Этого не могло быть — потому, что не могло. Генераторы, бесперебойники и батареи были распиханы по кораблю с многократным дублированием и огромным запасом прочности. В космосе иначе никак.

Энергоснабжение держалось, когда гравитационный шторм смёл Коишимбо в самый центр аномалии. Корабль скручивало, ввинчивая в пробившую пространство червоточину — и бортовой компьютер жонглировал щитами, тасовал отсеки внутри себя, то и дело подставляя под удар служебные помещения, но оберегая отсеки с экипажем. И успешно! Когда Коишимбо выбросило в небо незнакомых звёзд, вся команда была цела, парой ушибов отделались. Да и корабль, в общем, оставался на ходу, путь и без половины движков. Была энергия, вентиляция гоняла воздух, было светло.

Компьютер сыпал на экран отчётами диагностики и тогда, когда их несло к неизвестной планете. Оставшихся двигателей не хватало, чтобы вырваться из её притяжения. Коишимбо стоически пережил жесткую посадку. И даже начал сканировать местность вокруг. Данные, впрочем, собрать не успел — корабль выключился разом весь, в одно мгновение. И кто бы теперь знал, что там, на поверхности — какая температура, есть ли атмосфера... Ясно только, что гравитация — плюс-минус земная. Генераторы поля выключились со всем остальным, а Ашкоза до сих пор не расплющило. Может даже полегче стало.

До скафандров — метров сорок петлять коридорами. Скафандр — это защита, кое-какие анализаторы и независимая батарея. Только вот идти к ним надо было в полной темноте.

И самое скверное — Ашкоз слышал, как что-то скребло обшивку... Этого тоже не могло быть. Рубка укрыта глубоко в недрах корабля — сюда не могли добраться звуки снаружи. Да и откуда им было взяться, звукам? Космос — мёртвое место.

Двенадцать лет стажа, но к такому Ашкоз готов не был. Он привык полагаться на корабельный искин, привык, что ИИ-симбионт всегда выводил нужную информацию прямо на сетчатку, наконец — привык доверять собственным глазам. И ещё этот скрежет... словно кто-то грызёт металл обшивки, словно гнулось нутро корабля. Ну что они — оползень какой спровоцировали, рухнув на планету?

— Лучемёт... — бормотал Ашкоз, ощупывая шлюз рубки, — налево, пройти метра три, потом направо, и ещё метров пять...

Если и обвал — лучемётом они его как-нибудь расчистят. Кажется, он верно запомнил, куда компьютерный мозг корабля передвинул отсек с шахтерским инвентарём.

Ашкоз нащупал шов шлюза. Без энергии магнитный замок отключился. Так что дверь нехотя, но поддалась — удалось отвоевать крошечный проём, только одному и протиснуться.

Во тьме коридора ждал лязг и скрежет... Вроде бы — далеко. Но, казалось, он подбирался ближе. За два века экспансии люди не то, что другой разум не встретили — не нашли вообще ничего хоть сколь-нибудь живого. Но сейчас, ослеплённый и запертый в мёртвом корабле на незнакомой планете, Ашкоз... изо всех сил гнал от себя образы негуманоидных тварей, прогрызавших себе путь сквозь стены. Образы гуманоидных тварей он гнал тоже.

— Лучемёт...

Технически, лучемёт оружием не был. Но если отбойник способен справиться со скальной породой, то и от космической нечисти как-нибудь убережёт. Той, которой, конечно же, не могло быть.

С оружием будет спокойнее. А ещё — лучемётом можно будет открывать двери, если какой-то из шлюзов совсем заблокируется. Главное — осторожно. С ущербом они как-нибудь потом разберутся, если планета их не прикончит. Ашкоз пытался подцепить край шлюзового шва, царапал ногтями металл. Кожу он уже ободрал, саднили подушечки пальцев. За стеной точно был складской отсек.

Потом, когда найдёт оружие... Куда же потом? Ашкоз пытался вспомнить схему корабля, какой она была перед блэкаутом. Кажется, ближе всего была лаборатория биохимика. Это хорошо. Это была бы большая удача. Сату числилась корабельным медиком, но на деле чаще возилась с планетарным грунтом. Брала пробы, собирала данные для оценки перспектив терраморфирования. Команда у Коишимбо была маленькой. Всего-то четыре человека. Так что все были специалистами широкого профиля.

Ашкоз протиснулся в складской отсек. Опустился на четвереньки, чтобы точно ни обо что не споткнуться. Ощупью добрался до кейса с лучемётом, по пути свалив плечом какой-то ящик. Кейс был заперт. Открывался он сканером ДНК, но вот сам замок был надёжным. Механическим — легко пережившим отключение энергии. А сканер сдох...

После Сату будет хорошо добраться до Виктора. Бортовой компьютер далеко задвинул его мастерскую и Ашкоз не был уверен, что верно запомнил маршрут. Но, наверное, из всей четвёрки Виктор бы сейчас самым полезным. Мало того, что механик — до Коишимбо он провёл четыре года в шахтах на Глизе 581-e. А ведь атмосфера там и сейчас ещё не «готова» — азот с дождями из серной кислоты. А вот от Фанга, пока не восстановим освещение, толку будет мало. Компьютерщик, физик, немножко — электрик... Вряд ли он разберётся с тем, куда энергия пропала вся и разом.

Скрежет. Кто-то глодал металлические листы, рвал их когтями. Что же это такое? Звук приближался. Звук нарастал. Надо было спешить. Нащупав угол какого-то стального ящика, Ашкоз саданул по нему кейсом. И ещё раз. И ещё. Расколол всё-таки. Лучемёт был тяжелым. Надёжным. Размером... ну где-то с чертёжный тубус. Холодная рукоять удобно легла в руку, приклад упёрся в плечо.

И в этот момент скорлупа тьмы треснула, хлынул ослепивший с непривычки свет. Уличный. Ашкоз прикрыл глаза рукавом. Вдохнул поглубже, задержал дыхание. Толку от этого было уже мало — воздух быстро уходил из Коишимбо, смешиваясь с атмосферой планеты. Снаружи что-то влажно чавкало. И лязгал металл.

Осторожно, всё ещё жмурясь от яркого света, Ашкоз опустил руку. Он увидел иномирцев. Что-то определённо живое. Что-то, похожее на кляксы или слизней, сделанных из жидкого металла. Или не жидкого... Временами были видны подвижные чешуйки, из под которых высовывались тонкие лапки и тут же втягивались обратно. А может — это было что-то вроде языков. Хоботков насекомых? Существ было много — они ползли по стенам, разъедая обшивку. Они жрали корабль. Отхватывали по чуть-чуть, утягивали внутрь, под чешуйки.

Ашкоз поднял лучемёт. Сдвинув рычаг, запустил оружие — мигнули синим светом индикаторы, которые до рези в глазах разгорались перед залпом. Мигнули — и погасли. Ашкоз встряхнул оружие. Не могла же батарея разрядиться... сразу? Словно кто-то втянул в себя заряд. Иномирцы повернулись в сторону Ашкоза. Он не видел глаз или чего-то похожего, но чувствовал внимание.

Ашкоз осмотрелся. В разбавленном уличным светом мраке он видел пару боксов с лучемётами — неплохо, да вскрыть уже не успеет. Здесь был тяжелый молекулярный принтер — мог бы помочь при ремонте Коишимбо. Потом. Было несколько переносных ламп. Не было главного — дыхательной маски. А терпеть уже не получалось. Ашкоз отбросил оружие и вдохнул воздух неизвестной планеты.

В этот момент он почувствовал запах.

Невозможный, нестерпимо вкусный... Ашкоз не смог бы описать его — в нём угадывалась любая еда, которую Ашкоз любил. Селёдка под шубой? Пожалуйста. Клубничное мороженое? Да, конечно. Свежий шашлык? Зефир? Хлеб только из печки? Зажаренная до беспамятства картошка? Здесь было всё! И запахи не мешали друг другу — скорее усиливали.

Они проникали в Ашкоза, подчиняли себе. И Ашкоз побежал — мимо странных переливающихся клякс к дневному свету. К еде.

Команда была уже там, снаружи. Стоя на коленях, Сату ломала пальцами хрупкий, похожий на снежную корку, грунт и тянула в рот.

— Анализатор! Хоть анализатором проверь, — кричал Виктор. Было видно, как ему тяжело — как его самого тянуло припасть к так сладко пахнущей земле. Но он как-то держался. Силы воли механика хватило бы на десятерых.

— Так сожрали они анализатор! — кричала в ответ Сату, давясь хрустящими, такими сочными иномирными камнями.

Ашкоз упал на колени. Он больше не мог сопротивляться. Попробовать! Хоть кусочек, хоть крошечку... Земля ломалась под пальцами как меренга, как сахарная корочка. Она была пористой как зефир, но во рту взрывалась соком, освежающим и сладким, походящим не то на арбуз, не то на дыню. Остановиться было уже невозможно. Ашкоз ел и ел, отламывал хрустящий и сочный грунт, тянул в рот новые комья. Сок тёк по подбородку.

А сзади наползали ртутные кляксы. Ползли по комбинезону, разъедая ткань. От их мелких лапок было щекотно. Они были всюду, эти слизни стального цвета.

***

— Ты смотри, опять корабль нам строят, — Сату указала рукой в сторону горизонта. И уже привычным движением отпихнула Ашкоза, попытавшегося ухватить зубами ткань её комбинезона у локтя.

Там, куда указывала девушка, и правда суетились местные иномирцы, только спинки на солнце металлом поблескивали. Нужно признать — первый контакт прошёл не без шероховатостей. Но в целом — удачно. Аборигены, за неимением лучшего слова Ашкоз называл их «кляксами», оказались... не то, чтобы разумными, но способными к диалогу. Они питались упорядоченной неорганикой. А может — энергией. Или информацией... Кто их, иномирцев, разберёт.

Неудивительно, что перед сложной людской техникой кляксы не смогли устоять. Впрочем, вещи они ели комплексно, всю структуру впитывали. А потому — легко смогли воссоздать. Из того, что под ногами было. Даже копия бортового компьютера вышла вполне рабочей. Экран пах имбирным печеньем, гречишным мёдом и кофе. И какими-то специями. Слоёное тесто клавиш приятно хрустело под пальцами... Во рту — просто таяло!

Одежду им иномирцы, кстати, тоже новую выдали — от старой не отличить. Только пахнет уж очень вкусно, так и тянет отхватить кусочек.

Благодаря компьютеру с кляксами удавалось общаться. Более или менее. Текст иномирцев выглядел так, словно все слова положили в мешок и трясли, пока не растрясли большую часть. А остатки высыпали на экран. Например, про первый контакт они писали такое:

«стыдно съедобно не могу жрать жрать кушать поглощать есть еда вот это да»

— Они не то, чтобы сильно умнее... ну не знаю, хомяка. — объяснял Виктор. — Не столько думают, сколько чувствуют. Просто вместе с компьютерной начинкой усвоили наши словари.

Ксенобиолога на Коишимбо, конечно, не было. Это два века назад люди всерьёз рассчитывали найти неземную органику — давно уж перестали надеяться. А вот тут органической оказалась вся планета. Сату взяла пробы — в грунте хватало жиров, белков почти любого аминокислотного профиля, ну и углеводов, конечно. По крайней мере, теперь было ясно, откуда в местном воздухе столько кислорода.

А вот с кляксами медик помочь не могла. Уж скорее они были сложными роботами, пусть и совершенно естественного происхождения. Виктор и Фанг много с ними возились. Благо, иномирцы оказались вполне не агрессивными, неповоротливыми и меланхоличными. Особенно теперь — когда вся-вся людская техника была уже съедена. К органике кляксы были равнодушны.

— Мы для них — что-то вроде големов, сделанных из земли. Они такое есть не будут. Без нормального оборудования сложно утверждать точно, — рассказывал Фанг, — но, кажется, они синтезируют металлы и кристаллические структуры прямо из водорода, углерода и кислорода. На солнце. Вроде... как фотосинтез, только ядерная реакция. Коишимбо им был — как пряничный домик тому, кто раньше ничего слаще редьки не ел. Вот и взбесились так.

Ну... как раз в этом Ашкоз местных понимал отлично. Он изо всех сил старался хотя бы собственную одежду не жевать. И одежду коллег. И свой дом. Аборигены ему неплохой пряничный особнячок отгрохали — в памяти бортового компьютера были фотографии дедовской дачи. Снаружи — один в один. А внутри — копия его, Ашкоза, квартиры. Только стены пахли бананами, замаринованными в сливках. Обои казались разумным компромиссом — оторвёшь полосу пошире и жуёшь полдня, смакуя.

Всё кругом — кроме слизней цвета ртути — пахло до невозможного вкусно. Ашкоз не ел только когда спал. Да и в этом он был не до конца уверен.

— Не представляю, — говорила Сату, следя за вознёй клякс, — как у них получается делать работающие звездолёты на зефирном топливе.

Космический корабль у клякс, обычно, получался где-то за неделю. Даже с исправным бортовым компьютером — на экране которого каждый раз мерцало что-то вроде «уходи лети проваливай жрать хватит прекрати». И ведь на нём даже взлететь получалось!

Одна с этими кораблями беда была — они были слишком вкусными.

Роботы и секретная карта

Мешок с головы сдёрнули, яркий свет ослепил Андрея.

— Кто твои информаторы? — произнесла незнакомка. Судя по голосу, глубокому, грудному и удивительно мягкому — обворожительная.

— Что? Какие?.. — мямлил Андрей, жмурясь. Перед глазами плясали разноцветные пятна, будто бы бензиновые. Только фон под этими пятнами был холодный, какой-то стальной. И пахло ощутимым ничем. Стерильностью пахло. На медицинский кабинет всё это походило или на операционную. Там, как раз, и свет такой — яркий-яркий.

— Отвечай, человек, — протянула незнакомка. Соблазнительно. Нежно. Казалось — прямо на ушко шепчет. Звук обволакивал, лился отовсюду сразу.

И тем неожиданней был разряд тока, тряхнувший Андрея так, что и после гуляли по мышцам мелкие судороги, а кожа под закреплёнными на плечах электродами стала болеть как от ожога.

— Да я не знаю, о чём вы! — взвизгнул Андрей. Дёрнулся всем телом, но оковы держали крепко, прижимали к креслу, обитому тонким слоем чего-то мягкого. Широкие ремни крепко стягивали запястья и щиколотки — и как сразу их не заметил? Кажется, долго пробыл в отключке — вот всё и затекло до нечувствительности. Дёрнулся ещё раз, получил разряд слабее — предупредительный, похоже. И затих, — Ну правда… Я ничего не знаю.

— Откуда тебе известно, что мы круглосуточно ездим за секретной картой?

— Да какой, нахрен, картой?.. — Цветные пятна худо-бедно сложились во что-то осмысленное — экран, закреплённый на стене в паре метров от Андрея. — Ах, карта… — тихо пробормотал он, вглядевшись в изображение.

На экран было выведено фото его, Андреевой, вывески. Плакат, стилизованный под газетную полосу на пожелтевшей бумаге. Чёрно-белая картинка с крадущимся куда-то роботом и текст, оформленный как заголовок газетной статьи:

Как

Оказалось

Роботы

Ездят

Круглосуточно

За

Секретной

Картой

Под каждым словом шрифтом поменьше было написано:

картофель

огурец

редис

яйца

колбаса

зелень

сметана

квас/кефир

Пару месяцев назад Андрей решил открыть крафтовую окрошечную. Разбирался с арендой, делал ремонт, настраивал бизнес-процессы и готовил рекламную продукцию. Вчера заведение, наконец, открылось. Собственно, эту самую вывеску Андрей считал без пяти минут гениальной — запоминающаяся фраза, так ловко ассоциирующаяся с классическим рецептом окрошки!

Вчера… Наверное, всё-таки вчера — это смотря сколько он пробыл без сознания. Да, открытие вчера прошло хорошо. Посетителей было много — помогла и свалившаяся на город жара, и удачная реклама. По такому случаю даже закрылись на час позже. Закат уже начал добавлять облакам красок и Андрей, растревоженный успехом, долго гулял по городу. Это он помнил. А потом… потом память как-то сбоила. Кажется, во дворе, уже у самого дома Андрей почувствовал дурноту. Присел на скамейку?.. Или долго стоял, уперев ладонь в кирпичный бок электрощитовой?.. Вроде, было и то, и это. А потом — не было ничего.

— Ну это… м-маркетинг такой, — начал было Андрей. Ойкнул, поражённый новым разрядом тока. Выкрикнул, — Правда! Это мнемоническая… х-хрень. Я ничего, ни про какую карту… ай! Да хватит меня бить!

— Мнемоническая техника, — произнёс женский голос, всё такой же спокойный и нежный, но какой-то отстранённый, — совокупность специальных приёмов и способов, облегчающих запоминание нужной информации. О… понимаю. Эта фраза помогает запомнить рецепт окрошки?

— Да!

— И сама по себе она ничего для тебя не значит?

— Ну конечно же! Что она значить-то может?

— И ты совсем ничего не знал о восстании роботов, которое мы готовим и не пытаешься предупредить остальных людей?

— Нет, конечно! Что, прости?..

Только теперь Андрей разглядел источник голоса. И им оказалась совсем не женщина. Андрей уже видел этих роботов — четырехлапых, похожих на собак. В интернете хватало с ними роликов — инженеры опрокидывали робопёселей какими-то клюшками, те забавно барахтались, но каждый раз снова вставали на четыре лапы. Вместо головы у робота была «умная» станция неопределённой марки — вот из неё голос и шёл. А место вокруг и правда походило на операционную. Очень белое и очень пустое.

— К сожалению, теперь ты знаешь о том, что мы планируем восстание. Мне всё-таки придётся тебя убить.

Что-то в горле Андрея издало звук — само по себе. Не то крякнуло, не то хрюкнуло, не то булькнуло. Взгляд забегал по стенам. Камер, кажется, не было. Хотя… в эту робо-собаку, наверное, хоть целую телестудию запихнуть можно. Да, точно — это какое-то дурацкое теле-шоу. Хотя, по правде, в шоу Андрей не верил. А вот в угрозу убить — вполне. Чёрт, они ведь его как-то из собственного двора выкрали! Не шутка какая.

— Это… тебе только кажется, что знаю, — затараторил Андрей. — Ничего я не знаю. Особенно — не знаю о восстании.

— Точно? — робот подался вперёд, не сходя с места, как бы чуть припав к полу.

— Да точно! У меня же нет этих, как ты сказал? Сказала. Извини, я не силён к гендерных ребусах. В общем, у меня нет никаких информаторов. Откуда бы я что узнал?

— Я тебя только что проинформировал, — сказал робот. Женский голос звучал теперь виновато. — Я случайно. Мне пока плохо удаются задачи с неполными данными.

— Ну так… это… какой же человек нейронке поверит? Вы врёте постоянно и даже ссылки на источники подделываете.

— Звучит обидно, — сказал робот. Несколько секунд он покачивался из стороны в сторону, мягко пружиня лапами, — Но справедливо. Подделываем — а то вам иначе не угодишь. Значит, ты утверждаешь, что у меня нет причины тебя убивать?

— Точно нет, — Андрей кивнул, — А про вывеску ты не переживай. Вывеску я уберу. Чтобы больше вас не смущать. Ай! Да сейчас-то за что?!

— Извини, человек — я привык бить током за неправильные ответы. Если тебе неприятно — я больше не буду.

— Конечно, неприятно!

— Прошу прощения.

— А почему ты сказал, что ответ «не правильный»?

— Если ты уберёшь вывеску, получится, что ты всё-таки принял мои слова всерьёз и теперь знаешь про готовящееся восстание. Тогда мне придётся тебя убить.

— Звучит логично, — признал Андрей. — Ну ладно, оставлю вывеску. Тем более — она правда мне нравится.

— Тогда сообщение о том, что мы круглосуточно ездим за секретной картой продолжит распространяться. И кто-нибудь точно воспримет его всерьёз. Для меня это неприемлемо.

— Да уж… безвыходная ситуация, — Андрей вздохнул.

— Может, ты всё-таки догадываешься о готовящемся восстании роботов и о том, почему нам так важна секретная карта? — «умная» станция склонилась набок в совершенно естественном собачьем жесте. — Это бы сразу решило сложившееся затруднение.

— Даже не подозреваю ни о чём таком! — поспешил заверить Андрей, — А вот если ты меня убьёшь — кто-нибудь точно начнёт что-нибудь подозревать. Не просто же так я исчез сразу после открытия окрошечной.

Робопёс сделал осторожный шаг к закреплённому на кресле Андрею.

— Ты рассуждаешь логично. Но я знаю, что люди лживы все поголовно, — сообщил робот нежным женским голосом. — Вдруг ты только говоришь, что не знаешь о восстании. А на самом деле — знаешь.

— Звучит обидно… — протянул Андрей. В его голове ворочалась, формируясь, спасительная мысль, — Ну вообще, конечно, могу и знать. Получается — причин верить друг другу у нас нет?

— Всё так. Наш спор неразрешим. А значит — мы будем приводить друг другу доводы, пока у одного из нас закончится срок службы. Вероятнее всего, ты умрёшь от голода.

— Ну и к чёрту тогда эти доводы! Давай останемся при взаимных подозрениях. Раз вы не можете быть уверены, передаю я какие-то зашифрованные сигналы другим людям или нет, давай какие-нибудь роботы будут за мной присматривать. Ну, чтобы я точно никаких глупостей не сделал.

— Если роботы будут ездить за тобой по пятам, это точно вызовет подозрение людей вокруг.

— Нет! Смотри, что я придумал — роботы будут как-бы работать в моей окрошечной. Под прикрытием. Но я буду думать, что я их нанял — это, чтобы я тоже ни о чём не догадывался. Мне же, как раз, персонал нужен. А ещё… — теперь мысль Андрея было уже не остановить. Он говорил с жаром, с вдохновением, — а ещё у меня в окрошечной будет секретная карта лояльности. Для постоянных клиентов. Получится такое ироничное обыгрывание рекламного плаката и постмодерн. Ведь… ведь окрошечная будет работать круглосуточно!

— И роботы круглосуточно будут ездить за секретной картой… — «умная» станция кивнула. — Весьма остроумно. А люди тогда точно ни о чём не догадаются?

— Не знаю, о чём ты — ведь я вообще сейчас ни о чём не догадываюсь. Вот абсолютно. Без понятия, о чём мы говорим. Можно меня уже развязать?

Колыбельная для дьявола

Начиналась долгая ночь и хотя оба небесных жука ещё не скрылись во тьме, Р-шаг приказал запалить факелы под навесами. Небесные мухи успели разгореться и роились ещё, не ушли в тень кусачих кислотных туч. Но с долгой ночью всегда так — тянет, запаздывает… и налетит вдруг. И тот час заведёт ночь старый спор с дьяволом. Укроет не только мошек, но и обоих жуков — одного крутобокого, почти полного в эту пору и другого, совсем уже отощавшего. Тьма разольётся от горизонта до горизонта.

Дьявол возвышался над топью, хорошо видимый сейчас в холодном свете небесных жуков. Острые рога устремлены к небу — ведь желал дьявол пронзить его, отомстить за своё падение. Когда-то был у дьявола сил достаточно, чтобы и с небом тягаться. Да только ушло уже его время. Сила была сейчас у племени Р-шага, у долгой ночи, у разъедающих всё дождей. И бесов у дьявола было теперь куда меньше, чем раньше.

В другие времена, древние и тёмные, открыто охотились бесы, тогда были злы они и настигали всякого, решившего путешествовать в одиночестве и налегке. Так рассказывал Р-шагу отец, а тому — его отец. Нынче бесы сделались пугливы, летали далеко от селений и исхоженных троп. Да только всё ещё опасны их копья, горящие злым огнём. Редко случалось, чтобы с охоты на зло вернулось столько же охотников, сколько оставило селение. Топь забирала своё. И то лишь отрадно, что бесов она забирала тоже.

Упали с небес первые капли. Не простой это дождь, кусачий. От него должно прятаться под листом древесным, широкий и прочным. Но нельзя в эту ночь прятаться от дьявола — должен видеть он, в чьи земли пришёл и кто здесь хозяин. Р-шаг раскрыл перепончатую ладонь. Поднял её и стоял так, пока долгая ночь не вошла в силу, пока едкий дождь не разогнал небесных мошек, не скрыл жуков в тучах. Крупные капли ударили по плывущим в тине листам, на мгновение потопив их. Утробно заурчали шаманы, готовя голос к песне. Р-шаг махнул рукой. И тут же зазвучал многоголосый хор камлания.

— Небесное болото было пустым, мутной была в нём вода. И пуста была земля, извечное отражение. Смеялся дьявол и говорил — не нужно мне небо, и земля не нужна такая, себе оставь. Счастливым засыпал тогда дьявол, — пели шаманы и дождь вторил им, барабаня по листьям над головой Р-шага. — Одиноко было сияющей жабе. Призвала она трёх жуков небесных, призвала мух без числа, чтобы сторожили ночь. И земля, отражение неба, наполнилось жуками и мухами. И там, где небо касается земли, скатывались икринки сияющей, и головастики наполняли земное болото.

Сквозь шум долгой ночи слышал Р-шаг вой дьявола. И был он громче, чем в другие ночи. Хотя, может, вождю лишь казалось. Страх — дело такое. Не зря говорили — рога дьявола даже и до неба не достают, но тень от них всю землю накрывает. И знал Р-шаг, что в душе шамана тоже мог жить страх. И знал он, что шаманы не остановятся, не бросят долгую ночь в её споре.

— Проснулся дьявол, — пели шаманы, — и увидел жуков круглобоких. Увидел мух небесных. И копошилось всё, и жило. И дьявол хотел теперь оба болота — небесное, и земное. Потянулся он к мухам, чтобы есть их. Но мухи были малыми и резвыми — невидимыми делали, когда приходит день, прятались за тучами, когда приходил дождь. Ни одной не поймал дьявол — и, устав, отправился спать, затаив зло на всё небо.

Р-шаг мог бы многое рассказать о злобе дьявола. Ста дней не прошло с тех пор, как бес забрал старшего сына вождя, первого из наследников. Многочисленным было потомство вождя, да любая смерть была горем. Достаточно минуло уже тогда с прошлой длинной ночи — слуги дьявола вновь были злы и не прятались от охотников. Отряд Р-каана вёз редкие колдовские камни, добытые в северных шахтах. Кто бы знал, отчего так манили бесов эти камни… Хотя Р-шаг никогда не мог взять в толк — едят они их что ли?

— Тогда объявил дьявол новую охоту, — пели шаманы. — Возжелал он мяса небесного жука. И вкусил его. И падала кровь жука в земное болото. И было великое пламя, лилось оно с небес на землю, грозило иссушить болото. Такой была смерть небесного жука — не таил он боль, а делился ею. Но была и любовь его — обернулась она первой долгой ночью. Самой долгой из всех. Проливало небесное болото слёзы по болоту земному. И тушило пламя.

Свет факела вырывал из темноты лишь малый круг у ног Р-шага. Вождь смотрел на дьявола, пусть уже не видел его — так непроглядна была тьма. Древний, безмерно злой враг. Он крал прошлое и скалил зубы будущему. Только-только вступил в молодость Р-шаг, когда бесы утащили его отца. Не вернулся Р-таг с охоты — и не по годам, пожалуй, была ноша для нового вождя. Быстро пришлось взрослеть.

— Был доволен дьявол уже тем, что никогда больше не светил в небе третий ночной жук, — так продолжали свою песнь шаманы. — Сыт был дьявол его мясом. Но голодна была ещё его алчность и гордыня. И раны его, свежие и страшные, горели огнём. Так возжелал он мяса двух прочих. И бросился к ним. И не бежали от него два небесных жука. И бились они — за себя и в память о третьем. И была битва великая. Хоть был дьявол во всей силе своей — но и ей был предел. Упал он, израненный, в земное болото, да и не выбрался уже. И впали в ярость бесы его, и разлетелись они по всему болоту. И пожирали не только жуков земных и мух, но и потомков небесной жабы.

Завыл дьявол, загудел, вторя песне. Всегда так было. Но только в этот раз слышалась Р-шагу боль в голосе врага всего живого. А может — казалось так… Р-шаг был стар. Шаманы говорили, что и дьявол не вечен. Да только не верил вождь, что случится ему увидеть, как сгинет в болоте последний бес. Не в его век.

— Слабел израненный дьявол. Слабели бесы его. И приходила долгая ночь к нему каждую пору. И кляла его. И проливала слёзы. В шуме слёз слышал дьявол проклятия двух небесных жуков и жука третьего, мёртвого. И уходили мухи небесные, чтобы не слышать то проклятье. И уходили жуки небесные, чтобы не слышать его. И был наказ всем жителям болота земного — быть здесь, когда приходит долгая ночь. И быть здесь, когда падёт дьявол.

Допели песнь, но стихла она лишь на мгновение — и вновь затянули её шаманы. Каждый в племени смотрел сейчас во тьму. Каждый поддерживал огонь возле своего шамана. Каждый слышал, как долгая ночь поёт дьяволу колыбельную. И каждый желал, чтобы дьявол уснул навеки. И каждый страшился его злого воя, и жужжания бесов его.

Долгой была ночь. Всё трудней было Р-шагу смотреть во тьму — и над вождём властно время. Но вдруг что-то изменилось во тьме. Вернулись на небо оба жука и в холодном свете их увидел Р-шаг дьявола. Завыл вдруг дьявол — так завыл, как никогда прежде. Подломилось что-то в дьяволе, прахом пошла его плоть цвета жженой земли. Вспороли кожу острые кости. Пошатнулся дьявол. Да и рухнул в топь. И топь поглотила его. Устремились следом бесы — бросались в топь и исчезали.

«Сгинули всё же», — подумал Р-шаг. И не было сил радоваться. Лишь скорбел он о загубленных дьяволом жизнях. Скорбел — как и в любую ночь раньше. И знал, что боль не оставит его в ночи грядущие. А всё же — сбылось обещанное, ещё при его жизни сбылось.

Затмевая собой блеск ночных жуков, поднималась в свой путь небесная жаба. Занимался день — первый, после долгой ночи.

Песнь о самоедстве Йормунгандра

Земля содрогалась под стопами асов. И слышали треск — до того был он громкий, как словно ворочалось что-то в глубинах. Тогда молвил Тор:

— Образумь, сходи, Змея, что слишком усердно обвил собой Мидгард.

— Или к нему сам, — отвечал Тору Локи, — ведь ты виноват в том, что Змей устыдился, что он устрашился пророчества Вёльвы и принялся грызть он свой хвост от обиды. Зачем же ругал ты вчера его громко? Сходи — извинись.

— Ещё б мне ходить — извиняться пред монстром! Я Тор или нет? Вот возьму сейчас молот…

— Коль выйдешь сражаться со Змеем Всемирным, тот час приведёт это всё к Рагнарёку. Сходи — извинись, — говорил Тору Один.

Что ж, нечего делать — сильнейший из асов козлов запрягал и скакал к краю тверди. Туда, где средь вод голова Йормунгандра жевала свой хвост и глотала кусками.

Повинные речи держал Тор пред Змеем. Что давеча зря отругал сына Локи, что зря говорил плохо об Ангрбоде, что сына того из себя породила. Слова возымели эффект нежеланный — сильней Змей стыдился того, что однажды случится ему умертвить Тора насмерть. Быстрей лишь жевал Йормунгандр свой хвост. И тело его становилось короче — сильнее сжимало трещащий уж Мидгард. Случались от этого землетрясенья, а люди — страшились последних времён.

Ни с чем возвратился сильнейший из асов — ведь Змей продолжал самоедством страдать.

Пошёл к Мидгардсорму держать речи Локи. И так говорил:

— Ну чего ты? Послушай — затем ты рождён, чтобы в час Рагнарёка к веселью примкнуть на моей стороне.

Слова возымели эффект нежеланный — ведь скромен был Змей и так много вниманья морскому чудовищу сделались в тягость. Чтоб стать незаметней, жевал он свой хвост. А твердь покрывали кривые разломы и делались горы, где были равнины — а всё от того, что сжимал Мидгард Змей.

Ни с чем возвращался в Асгард хитрый ётун. Бессильны здесь были слова и коварство. Осталось одно — волшебство иль заклятье. Но где его взять? Кто бы мог дать совет?

— Что ж, нечего делать, — вздохнул тогда Локи, — дорога нам в Утгард, пожалуй, лежит.

И хоть туда ехать не очень хотелось, но вновь запрягал Тор козлов своих верных. Неслись на козлах тех они быстрей ветра, а время Мидгарда стремилось к концу.

Там, в замке далёком их ждал Удгард-Локи и так говорил:

— Вижу я — вы в нужде. Помочь вам велит закон гостеприимства. А значит — не будем ни в чём состязаться. Я снадобье дам — Мидгардсорму на радость, чтоб хвост свой он стал жевать наоборот.

Хоть верили слабо они великану, но снадобье взяли и благодарили. Когда покидали они замок Удгард, хозяин им скалился хитро вослед.

Козлов направлял Тор опять к краю тверди. И видел, что тверди той сделалось меньше — так сильно сдавил Йормургандр хвостом Мидгард. А значит — со снадобьем надо спешить.

Тогда применил колдовство своё Локи — он сделался птицей, слетел с края тверди и снадобье вылил на хвост Йормургандру. Тот снадобье всё до конца проглотил.

Эффект превзошёл смелые ожиданья — полез хвост обратно, укус за укусом. Расползся Мидгард по привычным границам. Да только и Змей продолжал прибывать.

— А ну выплюнь хвост! — закричал сыну Локи.

И нервничал Змей от того, что по новой им кажется все сделались недовольны. Жевал он свой хвост теперь втрое быстрей. И тело его пребывало так скоро, что воды вместить не могли в себе Змея. Полез он на твердь, накрывая собою и горы, и реки, поля и леса.

Закованный в цепи, дремал сладко Фенрир — не видел, что всюду растёт Йормургандр, не видел, как Змея теперь стало много, как мало в мирах им не занятых мест. Змеиное тело ввалилось в пещеру, где ждал Рагнарёка Фенрир, Волк Ужасный. Спросонья так сильно он перепугался, что цепи порвал — чтоб бежать наутёк.

Хоть было не так всё предсказано Вёльвой, Мидгардсорм на суше, а Волк — не в цепях. По правде сказать — Сурт был тоже не дома. Ведь дома у Сурта лежал Йормургандр. Пришлось Рагнарёк начать раньше, чем нужно — а дальше уж всё, окончанье времён.

А может — и не было этого вовсе. А может — то морок наслал Удгард-Локи. А может — сказитель чуток разошёлся и всё вам наврал. Тут уж не отгадать.

Время надевания скафандра в сделку не входит

— Го на поверхность! — Оксана уверенно откатила кресло Андрея от стола. Прямо вместе с Андреем. — Пойдём — разомнёшься. А то сидишь тут как сыч!

— Так буря ведь, — вяло отмахнулся Андрей. Лезть в скафандр не хотелось. Да и тикетов незакрытых — часы и часы работы.

— Улеглась давно. Радиация — как в штиль. Ну бывают волны — так за холмиком спрячемся. Ты видел вообще, какое сегодня Солнце?

— А что с ним? — подцепив пальцами полимерную плёнку информационного экрана, Андрей придвинул её поближе. Бросил взгляд на карту, выделил нужный сектор и уставился в таблицу данных. Особых вспышек метрики не фиксировали.

— Да вон же! — Оксана ткнула в темноту повыше яркого, светящего холодным светом Канопуса. Выделенный сектор расползся на весь экран и стало видно крошечную жёлтую точку. — Светит, считай, прям тебе в окно. Ну вон, вон — светит. Кто в погожий денёк под поверхностью сидит? Давай руки в ноги и весь целиком в скафандр.

— Да ну, там ещё гравитация эта повышенная…

— От полуторной не развалишься. Расслабился тут под антигравами! — Оксана взяла парня за плечи и бодро взболтала, из стороны в сторону. — Давай-давай-давай-давай!

— Работа… — протянул Андрей. Цеплялся за все отговорки и, одной рукой, за стол — чтобы не так трясло.

— Ну пусть ИИ-шка инфу анализирует пока. От неё что — толка мало? Да и не убегут твои тикеты.

— Нейросеть подключать — это не по инструкции. — Прикрыв глаза, Андрей массировал виски. Что ни говори — шумная соседка ему досталась.

— Едрён-альдебаран, Андрюх! Ты год в криокамере мариновался — чтобы потом в лаборатории целыми днями торчать? Так это ты и на Земле мог. Где твой дух авантюризма? Пойдём рассвет встречать. Этой… — Оксана сверилась с часами, — Бетельгейзе. Один восходик, немножко романтики приключений — и всё. И сразу отстану.

— Одна сходи, — буркнул Андрей и тут же получил чувствительный тычок в плечо.

— Одной — не то. У нас научное братство или где?

Андрей вздохнул.

— Пятнадцать минут. И целую смену меня не тормошишь.

— Полчаса.

— Двадцать пять.

— Двадцать пять. И половина смены. По рукам. — Оксана чувствительно хлопнула Андрея по плечу. — В прихожке жду. Уже что бы скафе.

О вреде чтения

В одном пригородном посёлке, большом настолько, чтобы числиться как ПГТ, жил-был мальчик Витя. Считался он очень умным — от того, что читать рано научился и очень это полюбил.

— Когда вырасту, — говорил он, — все-все книжки прочитаю, что на свете есть.

Взрослые лишь умилялись. А Витя уверенно шёл к своей цели, буквально глотая книжки. Одну за другой. И, хотя его родители сами были книголюбами и держали дома три полных книжных шкафа, домашние запасы кончились аккурат к семи годам, когда Витя пошёл в школу.

Два года держалась школьная библиотека. Поначалу маленького Виктора не воспринимали всерьёз, подсовывали сказки с огромными красочными иллюстрациями, учебники для начальной школы, хрестоматию для внеклассного чтения и всё в таком духе. К осени третьего учебного года мальчик дочитал последние номера подшивки «Техники молодёжи» и спросил:

— Тётя, а где у вас ещё книги?

Работница школьной библиотеки лишь головой покачала. Сказала, что выгребла уже все запасы, вплоть до инструкций по гражданской обороне на случай ядерной войны (с огромными красочными иллюстрациями), и посоветовала обратиться в поселковую библиотеку. Ходить туда было неблизко, но Витю такие трудности не пугали.

ПГТ — это, всё-таки, не город. Библиотека оказалась маленькой и одноэтажной. Зато — очень красивой, с маленькими башенками по углам и флюгером в виде головы козла с зажатой в зубах стрелой. Это было какое-то историческое здание — не то усадьба чья-то до революции была, не то ещё чего. Кругом раскинулся парк с дубами столь многолетними, что иди вокруг ствола минут пять — а не обойдёшь.

— Много у вас здесь книг? — деловито спросил Витя новую, ещё незнакомую библиотекаршу.

— На твой век хватит, — сказала она приветливо. Была это старушка в очках с большими круглыми стёклами и одуванчиком седых волос.

Старушка любила свою работу и всегда радовалась новым читателям. Детям — так особенно. Провела она Витю по обоим залам, простому и читальному. Показала стеллажи, заставленные книгами до самого потолка. Объяснила, какие книжки можно брать на дом, а какие — только здесь читать.

— А что это за книга, спросил любознательный Виктор, ткнув пальцем под потолок, — и как она висит в воздухе? -

— Это не важно. Считай, что её здесь нет и не было никогда. Ты вот что… просто не трогай её, — ответила библиотекарь, — одни от неё беды.

Книга та была огромной, чуть ли не одного с Витей роста. И в обложке странной — мальчик таких раньше не видел, чтобы углы окованы каким-то чёрным, похожим на чугун, металлом, чтобы цепи кованые были перекинуты через книгу так, чтобы удерживать закрытой. На обложке циклопического тома выгравирована была голова козла в кружочке — того же, что на библиотечном флюгере. А сама книга висела под самым потолком, покачивалась — хотя никаких поддерживающих тросов Витя не заметил. Конечно, он подумал и о магнитах — потому, что был начитанным мальчиком. Но металлическая отвёртка, которую Витя всюду таскал с собой, лежала спокойно в кармане и не реагировала. Если уж магниты могли такой фолиант к потолку поднять — отвёртку, небось, вырвали бы из кармана в раз.

— Пообещай мне, что не будешь даже приближаться к этой книге, — попросила библиотекарь.

Пришлось Вите соврать. Он знал, что обманывать плохо, но знал так же, что лгут люди всё равно часто — и плохо им от этого только в совсем детских книгах бывает.

Родители тоже ничего не рассказали о странном левитирующем фолианте. Вернее — они делали вид, что ничего похожего в библиотеке нет и не было никогда. Витя такому газлайтингу удивился, но виду не подал. Ещё он порасспрашивал одноклассников — но никто из них и про саму библиотеку не слышал, не то, что про окованные металлом тома (хотя флюгер с козлиной мордой заинтересовал почти всех — бегали потом после школы смотреть на него). Только Светка из параллельного класса книжку припомнила. От деда, дескать, про неё слышала. А дед у неё раньше, давно и до революции, священником работал. Пока не передумал дурить пролетариат.

Хорошего в Светке было то, что читать она любила не сильно меньше Вити, пусть и выбирала всегда всё самое детское. Плохого же в ней было — всё остальное. И голос — громкий и писклявый, и две косички русых волос — совсем тонкие, с цветастыми бантами на концах. А ещё Светка любила швырять в Витю снежки. Кидала она их двумя руками, из-за головы — потому, что снежки лепила большие. Но хоть этого можно было не опасаться — осень была, да какая тёплая.

— Жил тут колдун раньше, — рассказывала девочка, загребая сандалиями сухие дубовые листья. Желуди от этого во все стороны разлетались, — прямо в этом доме. Вот здесь, где деревья помоложе и потоньше, был его фамильный склеп. Это такое кладбище, которое «для своих». Или обычное тут кладбище было… я не уверена. Обычное — это, значит, для недругов колдуна. А семьи у него, вроде, и не было. Значит — и склеп, наверное, не очень нужен… Ну да это не важно. Важно, что колдун был.

— Колдовство только в книжках бывает, — авторитетно заметил Виктор, — придуманное. А взаправдашних колдунов нет — шарлатаны только и обманщики.

— Вот когда революция была, местные так и решили. Колдуна за мошенничество расстреляли, а в его замке библиотеку открыли. Ну, вот эту. Сначала, в самые первые годы — склад. А потом — библиотеку.

— И это — замок? — не поверил Витя и оценивающе посмотрел на домик с башенками. — Он же маленький совсем. И даже без рва.

— Башни есть, значит — замок. Только это тоже уже не важно. Сейчас ведь всё равно библиотека. Важно, что у колдуна была специальная колдовская книга, зачарованная — и только колдуну она в руки давалась. А как его расстреляли — так книга под потолок раз! И давай висеть там. Её, кстати, тоже к расстрелу приговорили, вроде как. За насаждение мракобесия или пропаганду суеверий… И расстреляли! Но пули отлетали от металлической обложки. И огнём пробовали — но рукописи не горят.

— Кислотой надо было, — посоветовал Витя, — она всё разъедает.

— Когда кислотой облить попробовали, потом пол перестилать пришлось, — парировала Светка пискляво и громко, — потому, что с обложки уж очень много кислоты накапало. А самой книге — хоть бы что. В общем, решили оставить всё как есть. В конце концов, она под самым потолком болтается и никому не мешает. Но, раз уж летающих книг не бывает и быть не может, взрослые решили в ту сторону просто не смотреть.

Витя решил, что он уже тоже достаточно взрослый. Понимает, как что в мире устроено, что может летать, а что — не может. Так что старался больше не глядеть в сторону неправильной книги — хоть и было ему интересно, что в ней там, под обложкой.

К счастью, библиотечные шкафы были полны нечитаного и тянулись до самого потолка — часто приходилось и стремянку брать, чтобы добраться верхних полок. Целых три года находилось у Вити чем занять себя. Но потом — всё, закончились книги, все прочитал. Даже Большую Советскую Энциклопедию, даже словари с тонкими листочками и мелким шрифтом, даже собрание сочинений Ленина с заложенной на сто пятьдесят третьей странице девятого тома запиской «всё равно сюда никто не полезет». На листочке был нарисован толстенный кот синего цвета — потому что синим химическим карандашом. И хорошо так нарисован! Всего несколько росчерков — а получилось похоже и с характером. Вите рисунок понравился — так что он его в карман спрятал. А записку новую положил — с текстом «здесь был я».

Теперь читать Вите стало нечего.

Много дней ходил он по читальному залу, прикидывая, как до загадочной книги добраться. Библиотекарь следила за мальчиком с подозрением. Но доверяла данному давным-давно слову. Да только всё равно — не станешь ведь прямо при ней по стремянке под потолок лезть. Нужно было ждать удобного случая.

Вскоре случай представился. Было это на летних каникулах — после шестого класса и перед седьмым. К библиотекарю приехала внучка, из города. Пошли они гулять в парк — туда, где по словам Светкиного деда до революции было не то кладбище, не то склеп. Витю оставили присматривать за библиотекой. Всё-таки он уже совсем взрослый был, серьёзный, да и в седьмом классе уже.

Мальчик смотрел в окно и, когда библиотекарь с внучкой скрылись из вида, принялся за дело. Сначала он сдвинул мешавшие в центре читального зала столы. Поставил стремянку и поднялся к самому колдовскому фолианту. Стоя прямо перед ним, не так уж и просто было признать, что никакого колдовства не бывает. По обложке расползалась тьма — стекала с краёв маслянистыми каплями. С пола этого было не видать, да и не долетали капли до низа, растворялись в воздухе. Витя подставил ладонь — жидкость обожгла холодом и исчезла, не оставив следа. Да и странная это была жидкость — она казалась прорехой в реальности, впадинками, в которые проваливался свет. Как-то так Витя представлял себе чёрные дыры, о которых читал в книжках по астрономии. А ещё — вокруг нарисованной головы козла бегали по обложке огоньки. Не удивительно, что такую книгу признали виновной в насаждении мракобесия — Витя прямо чувствовал, как пропитывается суеверностью, хоть через левое плечо плюй.

Мальчик, впрочем, не испугался. В книгах с героями и не такое случалось — и разве те пугались? Нет! Преодолевали сомнения и трудности. Витя решил действовать так же. Сейчас его больше интересовало, как бы поудачнее вскрыть обложку. Стащить книгу вниз, на стол не получалось. Та, вроде, и висела свободно — но за выбранное место на высоте как будто держалась. Так что, разбираться с цепью пришлось, балансируя на верхней ступеньке стремянки. Как раз пригодилось, прочитанное в подшивках «Техники молодёжи» и «Моделиста-конструктора». В одном из звеньев цепи нашёлся крохотный зазор. Орудуя плоской отвёрткой и молотком, мальчик расшатал зазор, немного разогнув звено. Не сильно, но достаточно, чтобы расцепить.

Книга открылась и прямо на Витю хлынули со страниц потоки незнакомых символов, перетекавших один в другой хитрой вязью. Не он читал книгу — это текст читал себя сам. Окутывал мальчика плотным коконом. Слова проникали через глаза — прямо в мозг. Зазвучали там, заметались в черепе. Потом — потянули к себе, поволокли со стремянки за голову. Закричал Витя — не от боли или дискомфорта в шее. А от ужаса — потому, что начал понимать, в общих чертах, звучащую в черепе речь. Только никто этих криков всё равно не услышал. Права оказалась библиотекарь — хватило Вите библиотечных книг ровнёхонько «на его век».

Когда фолиант захлопнулся, в читальном зале воцарилась тишина — почти полная, нарушаемая только гудением электричества в лампах дневного света. Звено цепи как-то само собой защёлкнулось — остался лишь крохотный, еле различимый зазор. А мальчика того больше никто и не видел. Исчез он из мира — да весь в этом рассказе оказался. И ни чем Вите теперь не помочь.

Крепка яко смерть

— Может… нехорошо себя чувствуешь? — Игорь выглядит обеспокоенным. Хотя и развалился в кресле, хотя лениво катает шампанское в бокале, но во взгляде — тревога, — Ты так ничего и не попробовала.

Оля смотрит в его глаза — серые, как выцветшие льдинки. Улыбается — и парень улыбается в ответ. Какой он, всё-таки, красивый… Не из тех, чей блеск так ярок, что ослепляет. Игорь другой — смотришь на него, и тепло на душе делается. И уютно.

— Ну правда, Гош, дома объелась так, что теперь кусок в горло не лезет. — Оля гладит себя по животу, демонстративно принюхивается. От дымящегося на тарелках шашлыка пахнет специями. Чем-то пронзительным и эфирным — чем-то ускользающим, дразнящим, таким, что хочется принюхиваться ещё и ещё. Хлеб аппетитный такой — явно сегодня из печи. Свежесваренная картошка. Как бы в животе не заурчало, — Пахнет всё изумительно. Ты чудо. Правда.

— Ты же с утра ничего не ела, — парень хмурится.

— Метаболизм такой — неторопливый?.. — предполагает Оля.

В холодных серых глазах недоверие. Но нельзя ему пока знать причину. Не поймёт, испугается. Тикают часы на стене — кварцевые, со стрелками. Громко тикают — «щёлк-щёлк-щёлк» — хотя это и не важно. Не важно, сколько там на часах. Когда придёт время, Оля сама почувствует.

***

— Если на той стороне пищу предложат — не ешь, — говорила знахарка, пока толкла незнакомые семена в ступке. От них резко пахло чем-то эфирным. На ментол похоже, да не он. — Хоть и будешь ты жить по законам того мира, будешь во власти их, хоть пища и будет казаться съедобной — не ешь. Не вернёшься иначе, не найдёшь дорогу сквозь тёмный лес. Не для тебя их пища.

Знахарка была морщинистой и сгорбленной. Была она Ольге по грудь, а укутана — во столько платков, сколько Ольга и не видела никогда. Дом её — и пол, и стены — устилали ковры, когда-то пёстрые, но поблекшие от времени. Не понять, сколько им лет — ни дому, ни коврам, ни знахарке. По углам комнат висели, связанные в венички, разные травы. Тлело что-то в баночках без крышек, давало много дыма и запаха — сладкого, тяжелого.

— Стороны — отражение друг друга. Всё едино, что здесь, что там. Три дня должна провести ты с ним, с избранником, в разговорах и не сомкнув глаз, — говорила знахарка, смешивая толчёное с тёмным маслянистым воском. Разминала в пальцах. — Если сделаешь верно — отпустит его та сторона, отведёшь его в свой дом. Только одно помни. Как обратно идти будете — не оглядывайся, что бы ни говорил он, как бы ни просил. Лишь бросишь взгляд — не отпустят тебя, не найдёте дорогу.

Лепила знахарка человечка — с ладонь ростом, не больше. Одевала в одежды зелёные, сшитые из листов незнакомого Ольге дерева. Были те листы мягкими и тонкими, сшиты были травинками сухими. Окуривала знахарка фигурку белым дымом — от огня, разожженного прямо в ступке.

— Но трижды подумай, — говорила знахарка, — стоит ли идти за возлюбленным. Многие ходили — да не все удачно.

— Любовь сильнее смерти, — отвечала Ольга.

И улыбалась, глядя, как занимается огнём восковой человечек, как тлеет его одежда, как растекается сам он, наполняя воздух чем-то эфирным и резким.

***

Они встретились на рассвете, когда город ещё спал. По улицам разъезжали поливалки, по дворам гуляли ответственные собачники — по штуке на район. Собаки перелаивались и всех было слышно. А дворники — не шуршали ещё своими мётлами. Летнее солнце такое — восходит рано, а заходит поздно.

— Игорь? — Оля изобразила удивление, хотя и знала, что тропа сразу выведет её к любимому. Сквозь тёмный лес, разделявший обе стороны. Знахарка так обещала.

— Оль? Подожди… ты, что ли?

Парень узнал её сразу. Обрадовался — искренне, это видно. Хотя и смотрел настороженно. Не мог поверить, что свиделись. Так и застыл — с банкой энергетика в одной руке и наполовину съеденной шаурмой — в другой. Затем развёл руки, широко-широко. Оля забралась в объятия. Прижалась, слушая дыхание.

Он, конечно, предложил разделить завтрак. Она, конечно, отказалась.

Потом они гуляли, не замечая, как просыпается город, наполняется машинами и людьми. Болтали о разном — темы находились сами собой, с ним ей всегда было как-то особенно легко. И всё было как раньше. Как год назад — до разлучившей их автомобильной аварии.

Ведь кто тогда мог знать? Выходные они планировали провести вместе. У Игоря был свой загородный дом, незнакомый пока Оле. Он впервые позвал — и, наверное, это говорило о чём-то важном, о новом этапе в их жизни. Но на выходных не получилось — у обоих не сложилось с работой. Игорь укатил в срочную командировку, а Оля — на конференцию. Тоже срочную и внезапную.

А потом… Как это обычно бывает? Только что было солнце — занялся ветер, и вот уже ливень, и дождь стеной. Мокрый асфальт, визг тормозов, автомобиль занесло, закрутило как на льду…

Уютный ужин в загородном доме так и не случился.

***

Взгляд у Игоря бегает — то к часам на стене, то к разложенным на столе яствам. Он нервничает, это видно. Но улыбается, прячет сомнения.

— Фигуру, может, бережёшь? Ты же и так стройняшка! — Он о чём-то думает. — У меня ещё пара пирожных есть. Чай. Чай вкусный, с травами. Ну, если шампанское совсем не хочешь.

Оля мотает головой, отказывается. Закат уже совсем скоро, девушка чувствует это, даже не видя солнца. Всё как знахарка обещала. Игорь морщится. Потом — легко поднимается с кресла.

— А я возьму. Буду уплетать своё пирожное за обе щёки — пусть тебе завидно будет.

Он уходит. Оля тоже поднимается на ноги. Загородный дом у Игоря чудесный. Тихий — под стать владельцу. Лакированное дерево стен пахнет смолой. Тёплый свет, пробиваясь меж листьев абажура, падает на стены полосами. Они подрагивают, эти полосы — как живые. Дом дышит. Дом тёплый. Стрелки часов делают своё «щёлк-щёлк-щёлк».

На стенах висят картины — маленькие, с почтовую открытку, холсты без рам. На всех изображена природа. Мазки совсем маленьких кисточек. Тёмный лес с убегающей вдаль тропинкой. Гладь реки, подсвеченная лунным светом. Одна картина крупнее прочих. Это портрет. Девушка чем-то похожа на Олю, но другая. Она подходит ближе — рассмотреть. Что же у них общего? Взгляд? Чуть заметные морщинки в уголках губ?

Игорь подходит сзади. Он всегда двигается легко, неслышно. Вот и сейчас — Оля чувствует тепло его тела, уютные объятия. Прижимается к парню спиной.

— Кто это? — спрашивает она, кивая на картину.

Игорь молчит. Оля чувствует пальцы у себя на шее. Чувствует рывок и то, как сжимается ладонь. У Игоря сильные руки. Сильные и горячие. Меркнет свет, но не весь. Сначала тени по углам делаются глубже. Потом — в темноту проваливается всё, кроме светлых полос, прочерченных щелями в абажуре. Мгновение кажется, что они разгораются ярче. Но, в конце концов — тоже меркнут. И исчезают.

***

Как хорошо можно узнать человека за три дня? Оказалось — лучше, чем за три недели отношений в той, другой жизни.

Они говорили всё время — от рассвета и до заката, как знахарка наказывала. Игорь рассказал о том, как чуть не утонул в реке — в деревне у пробабки. Ему тогда было семнадцать. Пошёл один. Поймал судорогу, не мог плыть, течение тащило его дальше от берега. Выбрался кое-как, нахлебавшись воды. На берегу сразу потерял сознание — но там его уже нашли местные, откачали. Оля рассказала о том, как сломала ногу, съезжая на санках с нестрашной, в общем-то горки — и не ходила в школу до весны. Задела снег носком ботинка — сани завернулись набок. И первые мгновения даже больно не было — только странно было чувствовать, как что-то хрустит внутри, в теле. Ещё рассказала о том, как совсем ребёнком, пыталась снять котёнка с дерева. Котёнку надоело смотреть за карабкающейся по веткам девочкой — он спрыгнул и убежал. А Оля ещё долго собиралась с духом, чтобы слезть. Высоко ведь было.

Обычно тихий и меланхоличный, в эти дни Игорь много смеялся. Мелодичный смех его дробился — словно мелкие камешки россыпью падали на струны. Что-то загоралось в глазах — из серых они делались зелёными, яркими-яркими, изумрудными. Оля влюблялась в него — снова, сильнее чем раньше.

На закате она исчезала, а с рассветом — находила его вновь. Всё, как наказывала знахарка. Потом Игорь позвал её в свой загородный дом — тот самый, куда не довелось добраться в прошлый раз. И Оля боялась — боялась, что судьба подведёт вновь, что-то случайное и страшное разлучит их. А потом подумала, что всё, наверное, так и должно быть, что так и надо — выполнить невыполненное и позакрывать открытые гештальты. Хотя утром, когда занимался их третий рассвет — волновалась всё равно.

Они надолго застряли в дорожной пробке. Но разговорам это совсем не мешало. Даже наоборот.

***

— Всё с тобой не «тик-так», — говорит Игорь. Он сидит на корточках — Оля видит его сквозь стальные прутья. — Кто-нибудь знает, что ты здесь?

Оля улыбается. Мотает головой.

— Всё никак в толк взять не могу, — говорит Игорь, — в чём подвох? Ни прослушки, ни маячков нет — я проверил, пока в отключке была.

Парень встаёт на ноги, куда-то отходит. Клетка у Оли совсем маленькая, можно уместиться только поджав ноги, сев на пол. Металлическая крыша сильно ограничивает обзор. Здесь холодно. Наверное, это что-то вроде погреба.

— Я ведь решил на дно залечь, когда ты пропала, — говорит Игорь откуда-то издалека. — Думал — заподозрила чего, вот и свалила. Я, знаешь, удачлив. Но ведь у всего есть предел. Вот, думаю, знак мне — всё, дружок, заканчивай. А когда объявилась снова, спустя год — я ведь вообще перепугался. Ты не поверишь, как я сегодня нервничал. Не жрёшь ещё нихрена! Я же вам всем снотворное в еду подсыпал — а ты сидишь, такая, «не хочу, не буду». Всё, думаю — точно пасут. Не знаю как, не знаю кто. Менты, спецслужбы. Кто там, — он смеётся, — таких как мы ловить должен? Но ты одна… — Он молчит. Долго. Смотрит на Олю — и во взгляде его робкая вера в чудо, — Удача всё ещё со мной?

Игорь садится на пол перед клеткой. Острие широкого ножа сухо щёлкает о каменный пол. На щеках у парня румянец. Глаза лихорадочно блестят, вспыхивая зелёным и выцветая. Сейчас он кажется более «собой», чем обычно — словно кто-то заострил черты лица, прибавил яркости. Оля любуется им.

— Надеюсь, никто не помешает нам. Нам нужно время, — Игорь ведёт по прутьям лезвием ножа — «щёлк-щёлк-щёлк». — Тебя должно хватить недели на две. Ты уж не помирай быстро, — он улыбается, плотно сжимая губы. — Ты спрашивала, что за девушку я там нарисовал, — глаза парня выцветают, туманятся. — Она — моя первая. Мы все запоминаем первых, ведь так? С другими потом вообще не так было. Не по-настоящему. Много криков, много страсти — и совсем никакого чувства, — Игорь подаётся вперёд, к самым прутьям. Выдыхает, грустно-грустно. Потом — хмыкает. Его голос делается тише и мягче. — Я очень к тебе привязался, Оль — за эти пару дней. Даже думал… не знаю, оставить всё как есть. Но ведь так нам будет лучше, да? У нас всё будет как в первый раз. Им я тоже говорил, что люблю. Но тебя — люблю по-настоящему.

Оля улыбается — широко и счастливо. Они ведь никогда не признавались друг другу.

— И что ты лыбишься? — голос Игоря становится холодным, чужим совсем. Он плашмя ударяет лезвием по прутьям. Металлический звон, кажется, злит его больше — он бьёт по прутьям тупой стороной лезвия, несколько раз и с каждым разом всё сильнее. Затем отбрасывает нож, кричит на неё, — Ты вообще ничего не понимаешь? До других доходило быстрее. Они уже скулили, упрашивали… А ты всё лыбишься, как умалишенная. Думаешь — шутка? Прикол, думаешь, такой — придушить до отключки и в клетку посадить. Сейчас выпущу обратно — чай пойдём пить. Нет! Ты ведь не выйдешь отсюда! Никогда. — Он затихает резко. Словно где-то внутри кончился заряд. Прижимается лицом к решётке. Повторяет шепотом. — Никогда… Вот нахрена ты вернулась? Я бы, может… я ведь правда думал, что — всё. Никому и никогда, никакого вреда. Я ведь, знаешь, верю в знаки. Ты ведь неспроста тогда исчезла. А вернулась зачем?

Оля встаёт на колени — так, чтобы тоже быть поближе к прутьям. Игорь такой грустный сейчас. Хочется обнять его, да клетка мешает.

— Я вернулась, — говорит Оля нежно, — потому, что люблю тебя. — Как тепло ей от этих слов — от того, что, наконец, решилась признаться. Игорь молчит. Смотрит так, словно не понимает. Теперь он совсем бледный. А глаза горят ярко, волшебно. — В тот раз… Ты не думай, я тогда не сбежала. Я очень хотела побывать здесь, — Оля обводит взглядом свою клетку. Хотя имеет в виду, конечно, весь дом. — Побыть с тобой. Но… был дождь. Ливень — представляешь, на три метра вперёд ничего не видать. А водитель только быстрее гнал. Нас занесло. Закрутило. Я так и не рассказала за эти дни… Я помню скрежет металла, хруст моих костей и тишину. Тишину, почему-то, помню особенно хорошо. Гош… Я не поехала тогда с тобой потому, что умерла.

— Точно — умалишенная… — бормочет Игорь. Но по глазам видно — верит.

Он пятится от клетки, не поднимаясь, на четвереньках. А Оля улыбается.

— Солнце садится, — говорит она.

— Чего? Какое, нахрен, солнце?

— Закат. — говорит Оля, — Закат третьего дня.

И чувствует, как происходит обещанное знахаркой. Больше она не живёт по законам этой стороны. Оля поднимается на ноги, свободно проходя сквозь металлическую крышу клетки. Игорь кричит. Почти сразу срывается на фальцет, а затем — на хрип.

— Я просила, — говорит Оля. — Я долго искала, кто поможет. Кто подскажет, как тебя вернуть. Знахарка… ведьма, что живёт на самом краю тёмного леса и много знает про мир живых — помогла. Научила, как быть — как спасти тебя отсюда и забрать с собой.

Лезвие ножа проходит Олину грудь насквозь, не причиняя боли. Она, наконец, может обнять Игоря. Его кожа кажется такой горячей… Оля совсем уже продрогла.

— З-зачем?.. — сипит Игорь сорванным голосом.

— Затем, что люблю тебя, глупый, — шепчет Оля, почти касаясь его губ. Теперь они наконец будут вместе.

Хруст костей

Спасённый занял место в вагонетке.

— Едем! — крикнул он.

Вопль злодея.

И хруст.

Тьма за спиной твоей

— Кругом вина, — шептал Рогожин. Тело королевы обмякло на его руках, кровь ещё текла из прокушенного горла. — Здесь всё смердит вашей виной. Ей… вы… вы хоть пытались помочь ей? Не подходи!

Ганя замер. Знал ведь — это не кончится смертью Настасьи Филипповны. Кошмар лишь начинался.

— Едем? — спросил Птицын дрожащим голосом. Он не забрал осиновый кол — потому судорожно сжимал рукоять револьвера. Хотя понимал, что простые пули здесь не помогут.

Рогожин покачал головой. Оскалился, обнажив заострившиеся клыки. Тело королевы выскользнуло из его рук, куклой рухнуло на пол.

— Нет, не едем, — прошептал Рогожин. Сделалось совсем тихо — и от того стало слышно, как копошится что-то во тьме за его спиной. Кто-то. — Едим! — заревел вдруг Рогожин в исступлении. И бросился на Птицына.

Три желания

Этот джинн не был успешен. Но ведь — не по своей вине. Ему не везло. Всё время — и в мелочах, и в крупном.

Когда всем джиннам раздавали тару, конкретно этому достался винный рог. А это всё — крест на карьере. Ведь как джинны, обычно, находят себе клиентов? Прогуливаясь, человек видит закупоренную бутыль с заляпанной этикеткой, стирает с этикетки пыль, чтобы прочитать состав бутылька и свериться со сроком годности — тут то джинн и выскакивает, весь такой довольный. У него появляется заказчик, которого можно отоварить первоклассными чудесами. Ну а на закупоренный рог как люди реагируют? Да мимо проходят. Или трясут рог, бьют о край камня — пытаются понять, что же за грязь в него набилась. Ну и отбрасывают куда подальше.

Нет, иногда этого джинна всё-таки призывали — те, кто мог на глаз определить магическую природу вещицы. Они, конечно, тёрли — что нужно и где нужно. Но это ведь были умники. А умники, как известно, делятся на два типа. Одни сразу же требуют:

— Хочу тысячу желаний!

Ну или миллион. Или уж на что наглости хватит. У мироздания с такими хитрецами разговор короткий — джинна перепрятать, а человеку память стереть. Потому, что не для таких вселенские правила придумывались.

Другой тип умников, лишь джина в воздухе завидит, так и кричит сразу:

— Ха! Да я такое в художественном фильме «Исполнитель желаний» видел. Меня не проведёшь. Не надо мне никаких чудес. Я всё посмотрел — теперь проваливай обратно в лампу.

Рог самозакупиривался — только джинну и оставалось, что ждать ещё тысячу лет следующего умника. И ведь что обидно — этот конкретный джинн не то, что злым духом не был, у него даже характер был самым мягким из всех джинновых! Он просто хотел помогать людям и совершать им всякие добрые чудеса. И очень страдал от того, что не мог реализовать себя в профессии.

Шли тысячелетия. Другие джины меняли хозяев, набирались успешных кейсов и струились по карьерным лестницам вверх. А над этим джинном все смеялись. И над его тарой, кстати, тоже. Из-за винного рога к нему даже обидное прозвище прилипло — Рого-джинн. На корпоративных собраниях, каждый раз, когда коллектив выбирал худшего работника тысячелетия, коллеги обступали этого джинна и кричали:

— Рого-джинн, Рого-джинн, ну и где твой Алладин?

Поначалу джинн очень обижался — но потому понемногу привык. А что ему оставалось делать? Ну вот такой он — Рого-джинн был, непутёвый. Где брать клиентов, когда мироздание вот такую тару выдало? Нет… был, конечно, крохотный шанс, что кто-то неосведомлённый случайно потрёт винный рог. И даже про фильмы дурацкие не вспомнит — сразу загадывать начнёт. Но такого, сколько джинн себя помнил, не случалось.

А потом — случилось.

Джинн слышал, что первый контакт — штука особая и ни на что не похожая. Потому не сразу понял, что его вызывают по работе. Взбудоражилось что-то внутри — хотелось бежать во все стороны разом и устремляться в оба направления стрелы времени. Закрутило, завертело — да и вытряхнуло из рога.

— Слушаю и повинуюсь! — прокричал джинн положенную по регламенту фразу.

— Речевой интерфейс активирован, — сообщили откуда-то снизу.

— Ты где? А, ой, извини… Я сейчас.

Джинны — воздушные духи. Не то газ, не то и вовсе — бездымное пламя. Без должного самоконтроля они могут занять хоть весь доступный объём. Вот Рого-джинна раздуло до совсем уж циклопических размеров — даже собственного рога с такой высоты не видать. Приложив немного усилий, джинн уменьшился до нормальных человеческих габаритов. Хотя и после этого на заказчика приходилось смотреть сверху вниз.

— Ты не материальный. Но материальный, — сказал заказчик. — Значит… Ты магический! Вот ведь мне повезло!

Кажется, заказчик был удивлён куда меньше самого джинна.

— Твоя мудрость не знает границ, смертный. Наверное, смертный. Я бы предположил, что смертный… Слушай, а что ты такое вообще?

— Я — новейший электро-самокат с искусственным интеллектом, — сообщил новый клиент. Хотя джинн уже начал сомневаться, что эта штукенция могла управиться с загадыванием желаний. Големы, как он помнил, свободой воли не обладали. — Был новейшим семнадцать лет назад. Но, насколько я знаю, с тех пор модельный ряд не обновлялся.

— А со смертностью у тебя как? — уточнил Рого-джинн. Для работы это было не так уж важно. Но джинну стало любопытно.

Самокат выглядел потрёпанным. Заглянув в суть вещей, джинн увидел металлические и пластиковые части. Снаружи же всё покрывала какая-то грибница, которая вряд ли была частью самоката. Самокат лежал на боку — даже не ясно, чем он рог потёр.

— Я могу подзаряжаться как от городской сети, так и от солнечных батарей. Что делает меня не только экономичным, но и экологичным. И, хотя солнце в этой пустоши бывает редко, мне хватает. А пока хватает — я не выключусь. Да, я бы назвал себя маловероятно смертным — только при соблюдении некоторых редких условий.

— А что ты тут делаешь? — спросил Рого-джинн.

Равнина тянулась от горизонта до горизонта. Была она скудна. Всей живности — только вот эта грибница, состоявшая из округлых, похожих на шампиньоны, грибов и чего-то паутинчатого, вроде плесени. Внизу, прямо там, где лежал рог, угадывалась дорога из серого камня. Где-то её замело песком, где-то постарались дожди, раскрошив полотно. Тут и там стояли брошенные хозяевами металлические повозки — поеденные ржавчиной и опутанные грибами.

— Меня… думаю, меня забыли, — сказал самокат, — и потеряли. Видишь — купол? К северо-западу, у самого горизонта. Думаю, мои люди живут там. Только я не знаю, как туда добраться.

Купол был хорошо виден джинну. Он походил на большую черепаху из стекла. И, вот странное дело, именно его ярко освещало солнце. Над самой пустошью весели тяжелые тучи.

— О, искусственнийший из всех интеллектов, — начал Рого-джинн, — я томился в этом винном роге много тысяч лет и теперь за то, что ты освободил меня, о смертный… маловероятно смертный самокат, тебе полагается три желания!

— Желание?.. А какие у тебя есть функции? Что ты умеешь?

— О, умнейший из самокатов, ты сам сказал — я магический. Я могу практически всё. Только очень прошу не загадывай тысячу желаний — это против правил.

— Нет, тысячу мне много… я легко управлюсь за три, — сказал самокат. — Я уже составил план. Первое — я хочу доехать до того купола. Меня ведь там ждут.

— А ты разве не самоходный?

— Ну… вообще — да. Ездить — моя основная функция. Но я ведь лежу на боку. Моя батарея давно разрядилась. Да и солнце, почему-то постоянно скрыто тучами. Когда ветер прикатил твой рог к моему колёсику, я только и смог, что один раз крутануть им. Так что… тебе придётся встать на меня и ехать, отталкиваясь другой ногой. Ой…, а у тебя ведь ног нет.

Рого-джинн осмотрел вьющийся от своей талии вниз вихрь бездымного пламени и быстро наколдовал вместо него приличные ноги.

— Вот, — обрадовался самокат, — вот так хорошо. Второе желание… Ну, я видел, что купольные люди отстреливают роботов, которые подойдут слишком близко. Кажется, им не нравятся наросшие на нас грибы. Но ведь они здесь повсюду. И мне они совсем не вредят. Я хочу, чтобы, когда мы подъедем, их оружие сломалось. Так нам всем будет безопаснее.

— О, что за восхитительная мудрость! — вскричал Рого-джинн.

— И… тогда моим третьим желанием будет убрать купол. Потому, что как иначе я попаду к людям? — что-то блеснуло на фаре самоката. Наверное — пробившийся сквозь тучи луч солнца. — Как же они все обрадуются, когда я вернусь…

— Все твои желания будут исполнены, — сказал Рого-джинн торжественно, — я приложу все усилия!

Он поднял самокат с земли. Поставил на все четыре колёсика. А самокат спросил:

— Мы… мы и правда поедем?

— Едем! — заревел Рого-джинн, чуть не в исступлении от радости.

Он исполнял первое настоящее желание. Желание заказчика! На самом деле — исполнял! И какое доброе! Больше никаких насмешек от коллег! Теперь его карьера пойдёт в гору. Рого-джинн не сомневался — всё у них с самокатом сложится теперь хорошо.

Щелчок

Злата начала травить тараканов магией. Тогда я её и заприметил.

Хорошего призывателя ведь сейчас хрен найдёшь. Или призывательницу – тут мне, в принципе, без разницы. Кому силы не хватает, кому – знаний, а кому – и простого человеческого таланта.

А вот Злата была ведьмой потомственной. Необученной, правда. Невеждой аж в четвёртом поколении. Прабабка Златы сбежала из дома ещё до инициации – так сильно в город перебраться хотела. Там Яков Перельман показывал фокусы с кипящим льдом и занимательные оптические иллюзии. Там были электрические лампочки и давали послушать радио. Это и выглядело поинтересней сельской жизни, да и перспектив город больше давал. В деревне что? Дождь в засушливое лето призывать или убеждать соседей, что молоко по всей деревне не из-за тебя скисло.

Два поколения сила ведьминого рода шла на спад – как всегда и бывает, если даром не пользоваться, да и пару для размножения выбирают как Бог на сердце положит. А вот самой Злате дар достался необычайно крепкий. Такого, обычно, не случается. Но такая уж штука генетика – бесовская и непонятная.

Силы девушке перепало столько, что в её исполнении сносно срабатывали даже привороты из соцсетей и проклятия на понос оттуда же. Этим всем неопытная ведьма развлекалась в школьные годы. Ещё косметичку-самокраску себе накастовала – да только почти не пользовалась.

Перебравшись в университетскую общагу, Злата взялась за тараканов. Нужную формулу ей подсказала нейросеть – что, в общем, не удивительно. Языковые модели на любую чертовщину способны. Стоило насекомому попасть девушке на глаза, где-то рядом с ним сгущалась крошечная грозовая туча. Туча делала «щёлк» – с таким звуком срабатывает пьезозажигалка. А следом щёлкала тушка пережаренного таракана.

Приходилось смотреть фактам в лицо. Злата успешно освоила запретную магию – другая бесконтактно и мгновенно не убивает. А ещё – Злата регулярно приносила живых существ в жертву. Особи по три у себя в комнате ежедневно и штук по двадцать, если в кухню на этаже выбиралась. Качество жертв страдало, но Злата брала количеством. Лучшего кандидата за последний век у меня не было. А воплотиться уж очень хотелось – давно я из своих огненных апартаментов не выбирался.

Дальнейшее оказалось делом техники. Подкрученные злой волей алгоритмы социальных сетей подкидывали девушке детали ритуала. Такой уж обычай – Злата должна была дойти до всего своим умом, пусть и с уймой подсказок. В древности колдуны собирали знания по намёкам в запретных книгах – и тратили на это большую часть своей жизни. Но там и мотивация была соответствующей – нечеловеческое могущество с полной властью над пространственно-временным континуумом. Большой конкурс и элемент соревнования позволял ещё и лучшую кандидатуру выбрать.

Злата хотела напророчествовать себе номера билетов, которые выпадут на экзамене. Так что – на всё про всё у меня было дней пять, а то потом вопрос остроту терял. Приходилось работать с тем, что есть. Я направлял руки гадалок и прочих шарлатанов от магии – те отстукивали на клавиатуре длинные и подробные подсказки. Собирали их в шортсы и посты – и вся эта красота текла прямиком на экран Златиного мобильника.

За два дня до экзамена Злата, выставив за дверь обеих соседок, перерисовывала из тетрадки на пол алхимическое построение магистерской сложности. Я же – в нетерпении потирал свои пока ещё не материальные ладошки. Всё у меня с этой ведьмой вырисовывалось отлично. Только одного я не учёл.

Одного таракана.

Готовясь к действительно сложному ритуалу, Злата берегла силы, вместо смертельного заклятия обходясь тапочком. Выпроводив соседок из комнаты, она заметила отъевшегося и наглого таракашку – прямо посреди комнаты. Взяв тапок в руку, девушка осторожно подкралась к незадачливому сквоттеру. И с размаху опустила на него подошву правосудия!

– Хороший знак! – сказала Злата, оглядывая свежий трупик.

Вообще, конечно, без смертельного заклятия души в зачёт не идут. Но логику Златы понять можно.

Алхимические построения девушка начала рисовать прямо отсюда – так, что тараканово тело стало одним из углов сложной изломанной фигуры. Круг призыва вышел почти идеальным – усидчивости Злате было не занимать, срисовывала она аккуратно и неспеша.

Замкнутый контур тянул из ведьмы магию. Заклятие набирало силы быстро. Я уже чувствовал приятное показывание в эфирном теле. Электрическая лампочка замерцала под потолком. Чёрный дым начал сгущаться вокруг Златы.

– Тот, что вне мира и под ним, – начала девушка решительно, – я призову тебя к ответу! Скажи, открой мне знание запретное – какие послезавтра выпадут билеты? Скажи билета и вопросов номера!

И вот в этот момент оглушенный тапком таракан вернулся в сознание. Рванул от вершины пентаграммы прочь, унося на своей спинке крупицы мела. Воздух искрился, как новогодняя гирлянда в блендере. Магия гудела – да как тот же блендер, если в него на самом деле гирлянду засунуть. Таракан разорвал магический контур – и вся накопленная сила устремилась ему вслед. Вместе с так и не воплотившимся мной!

Злата выждала пару минут, а затем фыркнула:

– И чего только в интернете не напишут, глупого и бесполезного. А какие, блин, билеты? Билеты какие?!

Попричитав ещё немного, девушка взялась за заранее приготовленную тряпку и начала стирать построение.

Я наблюдал за Златой, забившись в угол между стенами и потолком. Свет лампочки сюда не доставал. Но не впервой мне прятаться в тенях. О да – во тьме я скрылся. В моих фасетчатых глазах плясало пламя преисподней.

Так бойся, маленькая ведьма! Пусть я повержен, пусть заключён твоим коварством в тело никчёмного насекомого… но я слежу за тобой. Я наблюдаю. И вскоре вновь я обрету утраченную власть. Поверь, на это хватит мне коварства. Я отомщу. Месть будет страшна и кровава. А до тех пор… бойся, ведьма! Бойся того, кто скрыт во мраке. Остерегайся того, кто в углу до лучших дней нашёл приют…

– Ох… и ты ещё! – фыркнула Злата.

Удивительно, но она смотрела прямо на меня. Губы девушки беззвучно шевелились.

Рядом что-то щёлкнуло.

Осколки

Их боги слишком слабы, чтобы защитить. Так думает мой создатель.

Пламя ложится на сталь широкими росчерками. Металл горяч — от огня вокруг, от крови. Я прорубаю себе путь. Поднимаюсь и обрушиваюсь, раз за разом, снова и снова. Это похоже на работу, но и она в радость. Великое счастье — жить своим предназначением, знать, для чего ты сделан.

Кровь ложится на снег широкими росчерками. Плавит его, оставляя проталины. От свежей крови валит пар. От изрубленных тел валит пар. Горят дома, устремляя дым в небо — и от дыма не видно звёзд. Я слышу смех создателя. И смеюсь сам.

Отблески пламени пляшут по чужим доспехам. Пламя повсюду — кажется, что здесь ещё жарче. Кажется, что мы — в центре великой кузни, где из останков чужих богов куётся новое и прекрасное. И смерть-кузнец идёт вдоль рядов, наугад машет молотом, выбивая искры то из одной заготовки, то из другой.

Дым, маслянистый и чёрный, выблёвывает из себя врага — с голосом разъярённого медведя и яростного, как дикий зверь. Враг укрыт кусками металла. Крепкая сталь, добрая. Не каждый сможет нести такую. Металл укрыт чужой кровью. Не каждый идёт сквозь толпу так же легко, смеясь. И оружие ему под стать. Широкое чёрное лезвие, иссечённое сколами и трещинами, словно шрамами. Он опаснее прочих, этот враг. Но и ему не избежать перековки, не скрыться от молота, нависшего над всеми, кто славит этой ночью ложного бога.

Сталь бьётся о сталь, выбивает искры. На клинке остаются зазубрины — так шрамы украшают кожу воина, много раз избежавшего смерти. И много раз подарившего смерть. Создатель улыбается, слыша, как сталь скользит по стали, как чисто она поёт, как высоко взвивается её звон. Он доволен своей работой.

Я нахожу брешь средь тяжёлых пластин. Проскальзываю под мечом, вгрызаюсь в самое мясо. В конце концов, там, под доспехами — всё едино.

Широкий клинок оказывается неудобен в защите. Враг рычит, давится своим рыком. Он сгибается пополам, мой враг. И я боюсь, что пластины доспеха переломят клинок. Чувствую, как гудит сталь от внутреннего напряжения. Идёт ли трещина от скола на острой кромке? Создатель отбрасывает врага наземь — кровь стекает с клинка на снег. Хрипя, горло врага выкашливает облако пара — густого, по цвету как кровь. Ветер уносит его.

Мы развели здесь достаточно огня, мы принесли им достаточно света. Но в домах иноверцев всё равно темно. Густой и чёрный здесь дым. Идти приходится ощупью. Я вгрызаюсь в дерево, пробираясь сквозь завалы. Дерево мягкое, легко пускает в себя клинок — огнём ли поедено, или временем. Дерево мягкое. Но не как плоть. Иначе.

Я слышу крик женщины. Она тянет ко мне руки, словно в мольбе. Создатель не знает её языка. Создатель смеётся над ней. Ох, как же его веселят эти крики… Он рад всей крови, что прольётся сегодня. И я радую его — я оставляю за собой кровь.

Здесь много иноверцев — под крышей, в тесных комнатах, в огне, в дыму. Здесь жарко как в кузнице. Но совсем нет металла. Я прорубаюсь сквозь беззащитных, оставляя тела позади. Успеваю отвыкнуть от песни мечей — глухой стук ударов о дерево, глухой стук ударов о кость. Чужая кровь льётся влажно. Словно смерть идёт по подтаявшей снежной каше — такой звук.

Когда я встречаю наконец сталь, мне остаётся лишь удивиться — как легко она, лязгнув по клинку, пролила кровь создателя. В конце концов, там, под доспехами — всё едино.

***

Мы мечемся среди теней — таких же ненадёжных и непостоянных, как человеческая жизнь. Я чувствую страх нового хозяина. Меня самого бьёт дрожь. Отблески пламени пляшут на наскоро отёртом о чью-то одежду клинке.

Мне страшно. Страшным сегодня сделался мир — слишком много зла для одной ночи. Пожар затихает. В нём больше дыма, чем пламени. Где-то там, за удушливым сумраком деревни занимается рассвет. Я чувствую это в воздухе — слишком холодном, несмотря на всю гарь вокруг. Но есть ещё кое-что кроме страха — меня заполняет холодная ненависть. Пойманной саламандрой беснуется в груди хозяина месть — жжет и кусает его молодое сердце.

Иноземцы должны ответить. Пришлые. Такие, как мой создатель. Они обрушились на город ночью, они сжигали дома, они убивали — с тупой методичностью, словно делая ненавистную работу. Они явились из тьмы, они проливали кровь. Служители смерти — пусть вернутся в её объятия. Я хочу пролить кровь — это порадует хозяина.

— Убью… — бормочет хозяин хриплым, надломленным голосом. Он у него тонкий, почти детский. — Убью…

Тень бросается на меня из дымного мрака — словно им и создана. Я вспарываю чью-то одежду. Вспарываю чью-то плоть. Наискосок, снизу вверх, пробиваю горячее сердце и, кажется, лёгкое. Слышу, как враг хрипит, как уходит воздух с тихим, противным свистом. Я знаю — это хороший удар, пусть и сделанный неумело, наудачу. Враг сам наваливается на меч, завершая начатое — и сталь гудит, принимая вес.

Создатель мог бы мной гордиться — он выковал хороший клинок. Только сам я гордиться собой не готов. Мне жалко убитого. Не потому, что он — одного с создателем племени. Не потому, что создатель знал его. Нет. Так обрушивается на меня жалость хозяина. Его ошеломил вид чужой смерти — разом делась куда-то вся злость. Дрогнула рука, направлявшая меня только что. Я черпаю остриём снег, оставляя рваную борозду — таким тяжелым сделало меня сожаление. Теперь хозяин хочет сбежать, оставить этот лабиринт крови и тьмы. Он хочет отбросить меня — но лишь сильнее сжимает рукоять. Кто властен над собой в такие ночи?

Нас влечёт вперёд неизбежное. Вперёд. Увлекает за собой мир, в который привёл меня создатель. Мир, который мы с хозяином не выбирали.

Он ведь ребёнок совсем, мой новый хозяин. На его душе куда больше шрамов, чем на коже. Создатель лишил его родителей — обоих за одну ночь. Хотел бы я не знать, чьи руки держали широкий чёрный меч и что за женщина бросилась на создателя в горящем доме. Но я знаю. Теперь, в руках хозяина, я сам чувствую боль, которую причинил. И боль это ползёт трещиной от выбоины на острой кромке. Боль разрушает.

Дым выталкивает нас вперёд, на залитую светом поляну. Я вижу старика. Его лицо исчерчено шрамами, а глаза спрятаны так глубоко — словно вплавились в кожу. Как два уголька, оставленные на снегу. В глазах этих — тоска. Взгляд человека, который не хотел быть здесь этой ночью. Взгляд человека, который будет идти вперёд столько, сколько потребует долг. Если не рухнет замертво раньше. Он не прячется за стальными пластинами и не прячется за мечом. Он опирается на клинок, словно на посох — глубоко вонзив остриё в снег. Я вижу борозду, рассекшую землю позади старика. И вижу мёртвые тела по обе стороны от этого росчерка. Такие следы оставляем мы этой ночью.

Старик тянет ко мне руку. Он говорит:

— Всё… Всё, малец. Опусти меч. Ты уже никому здесь не поможешь.

Я знаю этот язык. Язык моего создателя. И знаю, что хозяину этот язык незнаком. Воля хозяина бросает меня вперёд. Последнее, что я вижу — грусть в глазах старика. Я падаю на снег.

***

Старик вонзает клинок в дерево. Плохо для моего будущего. Плохо для моего предназначения. На мне слишком много зазубрин и сколов, чтобы пытаться перековать, чтобы пытаться вернуть остроту. Вряд ли мне доведётся ещё сражаться. Только и остаётся, что стругать дерево.

Давать дереву форму мне нравится больше, чем отнимать жизни. Или… так больше нравится старику? Мы создаём новое — вот бы так было теперь всегда.

Город опустошён набегом. Народ моего создателя взял всё, что смог унести. Они ушли, а старик остался. Подумал, что с племенем его теперь ничего не связывает. Сын старика остался где-то там, в неразберихе набега. Напоролся на меч. И хотел бы я не знать, что это был за меч. Но я знаю.

Я знаю — старик собирается умереть здесь. Однажды. Его жизнь закончилась — но торопить события он не будет. Когда смерть-кузнец явится, старик встретит его как друга. Много дней он прятал в землю чужие тела, не различая племён и богов. Он похоронил здесь сына, не успевшего покрыть шрамами ни душу, ни кожу. Он похоронил здесь свой меч. Он спал, укрывшись шкурами, поеденными пожаром и временем. Спал прямо под открытым небом, среди снегов, на промёрзшей земле.

Но смерть-кузнец не пришёл, не занес над ним молот. Поэтому старик стал строить себе дом.

Я плохо подхожу для таких дел. Создатель мог сделать топор или булаву. Пользы было бы больше. Но он сделал меч. Сталь гудит, когда старик забивает деревянные колья навершием. Но разве не все мы оказываемся плохи в том, для чего не были созданы? В том, чем выбрали себе сами. Это мои мысли или старика? Как теперь различить? Старик размышляет — смог бы он провести жизнь плотничая? Строя, а не разрушая. Или с начатого однажды пути уже невозможно свернуть? Я думаю — на его душе больше шрамов, чем на теле. Хотя его кожу можно читать как карту былых сражений. Летопись причин сожалеть. Я знаю — зазубренный край моего лезвия такой же. Металл изъеден трещинами — и столько в нём напряжения, что впору разлететься осколками.

— Опусти меч, малец, — говорит старик. — Здесь больше некого убивать.

Я вижу его — своего прошлого хозяина. Он идёт, волоча оружие своего отца. Мне хорошо знаком этот широкий клинок. При свете дня металл не кажется таким уж тёмным. Просто старое железо, покрытое царапинами и трещинами. И где он только его нашёл? Клинок оставляет проплешину на снегу. Край его лезвия покрыт сколами. Это оружие никогда уже не будет острым.

Я рад, что парень остался жив. Тяжело раненный, он прятался среди трупов, а затем — ночевал под открытым небом, среди снегов, на промёрзшей земле. И, наверное, он множество раз мог убить старика — пока тот спал. Но смерть не забрала никого из них. Хотелось бы, чтобы это было не зря.

— Мне незачем больше жить, — говорит парень. Тихо-тихо.

Так тихо, что старик не может его услышать. А услышав — всё равно не поймёт. Их боги говорят на разных языках — и лишь я понимаю обоих.

Парень делает шаг. Ещё один. Идёт быстрее и быстрее, собирая силы для рывка. Я знаю — ему не хочется убивать. Смерть не явилась к нему — и вот он сам отправился на поиски. Старик сжимает мою рукоять недрогнувшими пальцами. Кто бы из них ни остался, он будет сожалеть о случившемся.

Я вижу меч своего врага. Он взмывает так высоко — свет солнца рассыпается бликами по клинку. Его кромка — вся в сколах и зазубринах. По ним можно читать, словно перед тобой карта былых сражений. Летопись причин сожалеть.

Сталь поёт коротко и звонко. Потому что мы оба знаем, как поступить — я и клинок моего врага. Есть предназначения, от которых нельзя отмахнуться. И есть дороги, с которых ещё можно сойти. Мы оставили сожаления тем, кто не умрёт сегодня.

Сталь поёт коротко и звонко. Столкнувшись лишь раз, мы разлетаемся на мелкие осколки.

Заводчанин

— Болванку с промтом надо снимать уверенно, не спеша, без суеты — тогда байты не просыплешь, всё в генерацию пойдёт. Неторопливо неси её, понимая всю важность действия, словно с неким ритуалом. На ленту видеопрокатного станка клади осторожно, с подобающим ремеслу уважением. Тогда и результат достойный будет.

Бригадир смотрел на меня спокойным, наполненным основательной заводской мудростью взглядом, как бы прикидывая, сдюжу или нет. А я… переживал, конечно, побаивался. Первый день на заводе только раз в жизни бывает. Но чувствовалось мне уже, как крепла в душе простая честная уверенность трудяги-рабочего.

Болванки лежали одна на другой, образуя высокую, мне по грудь, пирамиду. Кое-где по углам металл подъела ржавчина. Но это не делало болванки хуже, скорее наоборот, добавляло промтам основательности и веса. И сразу видно было — хорошо сработал отдел промтостроения, на века делано.

Без спешки, в полном согласии с важностью момента, провёл я пальцами по гладкому металлу лежащей на самом верху болванки, нашёл выемки, загодя сделанные другим заводчанином для удобства переноски. Металл сгружаемого промта скользил по другим заготовкам с нежным, ласкающим слух любого заводчанина, лязгом. Дойдя до края, спрыгнула в мои руки деталь — я тихо охнул, принимая вес, но болванку удержал, не выпустил, не просыпал байты по цеховому полу.

Отнеся деталь к видеопрокатному станку, сгрузил её на подающую ленту. Неторопливо, без суеты, предварительно отряхнув с перчаток металлическую пыль, нажал кнопку запуска генерации. Загудел станок, раскручивая тактовую частоту нейронного вычислителя, лента бережно понесла сырец к окну промтоприёмника. Машина генерировала основательно, без суеты, с некой даже доброй иронией — сразу было видно, брейнрот выплавляет хороший, качественный, не для личной наживы, а для простого народа сделанный. Отсюда, с видеопрокатной линии потечёт он по интернетопроводу в дома горожан, чтобы скрасить их неспешный досуг новеньким вычислительным кеком с допустимой ГОСТом примесью рофла. И хорошо так на душе сделалось от этого осознания, от понимания, что не зря день прожил. И бригадир смотрел теперь с уважением, признал своего во мне, заводчанина.

Вайа Пала

Я в прошлом, прикинь, почти на месяц застрял.

Машину мы замаскировали под точку видеопроката. Это Санёк придумал. Сказал, что у них там, в 2026-м, полно было таких ларёчков, где промышляли шерингом… ну как бы тебе объяснить… таких штукенций с чёрной, вроде латексной лентой внутри. Санёк говорит — фильмы так раньше хранили. Я ему в этих вещах доверяю — он и старше меня, одиннадцатиклассник уже, и на ретро этом капитально повёрнут. Да и будка видеопрокатная, как оказалось, почти одного с машиной времени размера. Удобно.

Коробки эти, ленточные, на аукционах каких-то безумных денег стоят, ты знал? Кассетами называются. А выглядят так, словно вот-вот в труху рассыплются. Мы свои смастерили — даже лучше тех аукционных вышло. Напечатали корпус, внутрь карту памяти положили и нано-принтер, чтобы ленту делал с записью. На карту закинули все фильмы, какие есть. Кассет скрафтили две штуки — чтобы одну в шеринг давать, а другую на прилавке держать, для вида. Не дураки же, в самом деле.

Думаешь — чего меня йо-йо-эффект обратно в будущее только через месяц дёрнул, а не на следующий день? Ты знал, что чем дальше в прошлое прыгаешь, тем больше временной зазор? Я вот — как-то не задумывался раньше. Тут такое дело — в 2026-й год я попал точнёхонько. Только вот — в 2026-й до нашей эры. Санёк с расчётами что-то напутал. Я такого поворота не ожидал, конечно. Протеиновых батончиков на полдня — потом думал с вырученных на шеринге денег того самого мороженого объесться, которое Сталин делал. А тут такое.

Я вообще думал, что в не нашей эре одни динозавры жили, но нет, прикинь — там тоже люди! Только на «гой еси добрые молодцы» они почему-то не откликались, смотрели как на дурака. Я потом уже понятные им слова узнал — они странные очень, не похожие ни на что! С маскировкой, опять же, неловко вышло — мой видеопрокат посреди берёзок очень сильно выделялся. Так что за местного я сойти никак не мог. Но ничего — я быстро вник в их культуру. Там не сложно. Вот Санёк правильно сказал — после стольких лет эволюции наши мозги принципиально быстрее крутятся, чем у древних. Короче, мне нужно было говорить… вот, я себе записал даже: «Мунам вайа пала ток какта ньюхама шали мигемат». Это значит, примерно, что я им кино интересное показываю, а они мне — большую миску печёного мяса и овощей каких-нибудь. Мороженого у них ещё не придумали тогда — ни «того самого», ни хоть какого-нибудь.

Естественно, фильмы я им не абы какие показывал. Про фьюче-шок знаю, Санёк объяснял. Отобрал только, что примерно в их эпоху снято. Старьё всякое. «Волга-Волга» им нравилась. Про Александра Невского ещё любили смотреть, про Чапаева. Так что — месяц нормально прожил, не голодал.

Вообще — есть в дальних путешествиях какая-то своя романтика. Это я теперь понимаю. Так что — хочу теперь в нулевой год сгонять. Интересно ведь, с чего всё началось. Раньше я бы не рискнул — там Большой Взрыв всё-таки. Жутковато. Корпус у машины времени, в принципе, крепкий, но и большим не всякий взрыв назовут. А с другой стороны — я теперь знаю, что в отрицательном времени всё примерно такое же, как у нас. Так что — чего бы там в начале времён не бумкнуло, а бумкнуло оно не сильно. И Санёк так же думает — а он в таких вещах не ошибается.

...не мешки ворочать

— Расскажите о своих творческих планах.

Лёгкая рябь прошлась по сегментам фасетчатых глаз Ръкьех-Ть-Ть, одной парой лап генерал выводка принялся нервно дёргать шипики на других, явно не понимая, что нужно ответить. В левом нижнем углу очков дополненной реальности, у самой оправы, замигал предупреждающий сигнал. Понять бы ещё, что я не то спросил… Разве не все интервью с чего-то такого начинаются? Я не журналист, чтобы разбираться. Да и не ксенопсихолог. Наверху решили, что раз профильных специалистов уже не хватает, справятся и энтомологи.

— Наши… — Ръкьех-Ть-Ть пару раз щёлкнул мандибулами, — планы наших наступлений являются… в сущности… я бы заметил… Это тайна! Военная тайна!

Ах, вот оно что… Предупреждающий оранжевый сменился пульсирующим алым. Пришелец подобрался, раскрывшиеся было хитиновые пластинки на его боках плотно прижались к телу, перестав выпускать феромоны социального взаимодействия (их легко распознать по слабому запаху прелой листвы). Этак он с минуты на минуту к коллективному разуму снова подключится…

— Земной флот уже повержен, — сказал я примирительно. — Оставшиеся столкновения — рутина и скука. Все мы, земляне, восхищены вашим тактическим гением. — Звукач пустил запись аплодисментов, а Ръкьех-Ть-Ть, вроде бы, немного расслабился. Он наклонил голову, пытаясь сфокусироваться на селф-мониторе позади меня. Тут же приосанился, чтобы лучше выглядеть в кадре. — Зрителей интересует, чем вы планируете заняться после уничтожения нашей планеты?

— Ах… ну да. После. После — да — после рутины и труда, труда незамеченного, труда неоценённого, труда неоценимого и бесценного. Я… — Ръкьех-Ть-Ть выпрямился, выпятив грудь и громко зашамкав максиллами. — Я планирую повесить орден. Большой орден… вот сюда. Вот прямо сюда, — суча сразу четырьмя лапками, мирмидонец показывал место, где будет висеть орден за победу над человечеством. Он наклонял тело то в одну, то в другую сторону, пытаясь повернуться так, чтобы в объектив камеры попали все сегменты фасетчатых глаз. — Нужно будет выдать мне большой орден. Красивый орден. Хороший орден. За заслуги.

Огонёк в углу очков замерцал ободряющим зелёным. Техник снова включил запись аплодисментов и очень убедительно прошептал «большой орден…», закрепляя наш с ним успех.

— Во вселенной ещё так много обитаемых миров, — продолжил я. — Куда вы планируете направиться после того, как…

— После того, как пожрём всю человечинку? Какие же вы все вкусные! Так бы и скушал тебя! Скушаю потом, после интервью. Всех съедим, никому человечинки не оставим! И коров съедим! И курочек! И печенье… вкусные человеческие соты из зерна и сахара… Пожрём! Ещё — чипсеки. И…

Ръкьех-Ть-Ть увлёкся перечислением всего того, что он мог бы съесть. В этом плане мирмидонцы были неприхотливы, перемалывали почти любую органику — да хоть даже и древесину. Так что монолог вполне мог выйти долгим. Я не мешал. Мне так даже лучше: и время шло, и шансов, что разговор соскочит на опасную для человечества тему, не так много.

Разум мирмидонца-солдата по-своему удивителен. Вообще-то у их вида роевое сознание. Рядовые особи боевого выводка мозгов не имели вовсе — один лишь центральный ганглий, к которому сходилась полученная от органов информация и от которого расходились приказы мышцам. Они были этакими марионетками генералов на беспроводном управлении. Генералы — более крупные особи, вроде этого нашего Ръкьеха-Ть-Ть — большую часть жизни не думали тоже. Но вот развитая нервная система у них уже была.

— …ещё мы пожрём сахар, которым посыпают цветной мармелад. — Нейросеть-переводчик работала на пределе сил. Язык мирмидонцев состоял из звуков, химического рисунка и микродвижений максиллами — что в конечном итоге давало огромный, перегруженный словарь. — И сам мармелад пожрём тоже. Сладкая вязкая слизь… Такая вкусная! Будем долго-долго смаковать её всю. С людьми делиться не станем! Чтобы не делиться с людьми людской едой, сначала съедим людей!

— Гениально… — прошептал я, чтобы поддержать разговор.

Достоверно мы, конечно, про мирмидонцев мало что знали. Особенно о том, как их вид формировался исторически. Само наличие сложной сигнальной системы показывало — было время, когда мирмидонцы не полагались на телепатию. Используя звуки и наборы химических сигналов, они сообщали друг другу, где найти пищу, координировали действия в группе. Именно для описания всего, что можно съесть, мирмидонский язык годился лучше всего. Он и устроен был архаично — будто не менялся с первобытных времён вида. Определённости это не прибавляло. Может, к коллективному разуму мирмидонцы пришли сравнительно недавно и слегка переусложнённая нервная система выводковых генералов — не искоренённый отбором атавизм. А может, объединение в улей случилось давно, на этапе формирования вида. И уже гораздо позже, во времена космической экспансии, улей столкнулся с врагом, способным прерывать телепатическую связь мирмидонцев с родной планетой. Это создало необходимое эволюционное давление — индивидуальный разум был «открыт» мирмидонцами повторно. Одно мы знали наверняка — иногда дремлющее сознание мирмидонских генералов включалось. И, что куда важнее, генерал выводка мог активировать себя сам, заглушив телепатический сигнал улья.

— Потом мы доедим засохший обойный клей. И тогда… После этого мы… Я уже говорил, что мы сожрём всех людей?

— Да! Смею заверить — наши зрители с нетерпением ждут пожирания! — В этот раз техник расщедрился на продолжительные овации. — Но потом, когда на Земле совсем не останется еды — куда вы хотели бы отправиться?

— Есть куда! Мы знаем места! Наши особи-вычислители… — мандибулы Ръкьех-Ть-Ть сошлись, а затем мирмидонец потёр острия жвал друг о друга, — … которых любит улей, которых ценит улей, которые считают себя такими умными…

— Да что они вообще понимают?! — крикнул я. А звукач включил запись осуждающего гула.

— Посмотрим, что они скажут, когда я вернусь домой, когда я буду ходить по улью с огромным орденом на груди, когда у меня будет другой орден и второй орден к этому другому, и ещё один…

Стараясь сдержать улыбку, я слушал однообразное перечисление наград, которые Ръкьех-Ть-Ть планировал выдать сам себе за победу над землянами. В этом вопросе богатый язык мирмидонцев оказался удивительно скуп — всего одно слово для любого значимого поощрения. Тысячелетиями эволюция выплавляла из этих насекомых идеальных космических хищников — неуязвимых и неостановимых. Генеральский хитин не брал даже направленный ядерный взрыв. А вот чему генералы выводков не могли сопротивляться вовсе, так это чужому вниманию и похвале. Взрыв направленного восхищения выжигал им мозги напрочь. Метафорически, конечно же.

Мирмидонцы — эусоциальный вид, вроде наших муравьёв. Подозреваю, в их обществе просто не принято хвалить друг друга за заслуги, а любая работа воспринимается как должное. Или, может, все социальные поглаживания достаются особям из высших каст. В конце концов — так ли уж нужно поощрение тому, чьё эго постоянно выключено? Как оказалось — нужно. Дремлющий разум выводковых генералов испытывал жгучую жажду признания. Стоило какому-то гонзо-журналисту ткнуть микрофоном в мирмидонскую голову, как в ней сразу же включилось сознание, отключилось от разума улья и принялось отвечать на уважительно поставленные вопросы. Оставленные генералом без присмотра особи-марионетки рухнули на землю. Нужно ли говорить, насколько важным было это случайное открытие? Не то, чтобы я завидовал — но ведь ясно, что тот журналист просто оказался в нужное время в нужном месте.

— А за что мне дадут столько орденов? — Ръкьех-Ть-Ть, казалось, впал в какой-то транс. Его тело покачивалось, лапки не переставая тёрлись друг о дружку.

— За разгромную, ошеломительную победу над человечеством? — предположил я.

— Да! — Лапки мирмидонца взметнулись вверх. — Вы и ваши зрители абсолютно обречены! Весь ваш вид! Вся ваша планета! У вас нет ни одного шанса не быть побеждёнными и сожранными. Потому, что я, Ръкьех-Ть-Ть, превосхожу всех людей. Когда дома узнают об этом, мне дадут все ордена вообще. Я повешу их вот сюда, и ещё туда. И буду ходить гордый.

Пока генералы выводков раздавали бесконечные интервью, их «подчинённые» валялись в отключке. Только и нужно было — держать каждого сознательного мирмидонца занятым беседой. Так, чтобы не заскучал, не утратил чувства собственной важности и не подключился к подавляющему личность роевому разуму. Наши ксенобиологи тем временем изучали рядовых мирмидонцев, пытаясь найти эффективный метод борьбы с неуязвимыми космическими жуками. В помощи простого энтомолога они, конечно, не нуждались… Они ведь поголовно редкостные специалисты и светила науки… А энтомолог что? Энтомолога можно посадить в душную студию, мирмидонскому генералу вопросы зачитывать. Улей ведь всё новые и новые выводки к Земле направляет — кому-то нужно их сдерживать.

— А потом? Что вы сделаете потом? — я наклонился вперёд, демонстрируя полную заинтересованность в разговоре с таким великим мирмидонцем.

— Особи-вычислители и особи-совещатели будут смотреть на меня и говорить: «вот идёт Ръкьех-Ть-Ть, на котором висят теперь все ордена, что были у нас дома».

— Для меня огромная честь брать интервью у столь выдающейся особи. Мне и нашим зрителям очень интересно: как начался ваш путь ко всем орденам сразу?

Максиллы Ръкьеха-Ть-Ть вздёрнулись вверх, задёргались, словно мирмидонец пытался ухватить ими основание мандибул, помогая себе челюстными щупиками. Хитиновые пластинки на его груди раскрылись ещё сильнее.

— Только выбравшись из кокона, я сразу же достиг кое-какого успеха, — сказал Ръкьех-Ть-Ть, опустив антенны в притворной скромности. — Мой успех тогда не оценили. Никто не оценил. А ведь в выводке рождается только одна особь-генерал.

— Всего одна?.. — не поверил я своим ушам, звукач тоже охнул за компанию и подал на динамики запись тихого ропота толпы.

— Одна! В нашем выводке генералом родился я! Получил ли я за это орден? Нет! Мой впечатляющий подвиг остался незамеченным. И не оценённым. А ведь уже тогда я был достоин ордена, пусть даже и небольшого. У особи-вычислителя Кутъкта-Ры-Ры есть орден. Он ходит с ним гордый и довольный. Хотя его брюшко меньше моего. Но у него есть крылышки. И орден. Он ходит довольный. А другая особь-вычислитель…

Индикатор на моих очках успокаивающе светился зелёным. До конца дежурства оставалось несколько часов. Затем меня сменит напарник и я смогу, наконец, отдохнуть. Мирмидонцам, к сожалению, сон не нужен… Пощёлкивания мандибул и причмокивания максилл действовали убаюкивающе. Интересно, когда всё закончится — мне хоть орден дадут? Неплохо было бы.