Гость

1.

Сказывают, что испокон веков стоит меж миром людей и миром нечисти незримый рубеж. Держали его встарь ведуны и калики перехожие, да перевелись: одни в землю легли, иные в церковную службу ушли. А рубеж остался, и нечисть без присмотра не дремлет. Тогда порешил государь: быть особому приказу, какой ни в одной палате не значится. И брать туда людей знающих. Тех, кто с тёмной силой сам лицом к лицу столкнулся да жив остался. Не по чину брали, а по умению: кому талмуды, кому ножи, а кому и то, и другое. Иной и сам не ведал, на что способен, покуда не доведётся. Простой же люд знал одно: явился служилый человек – стало быть, дело дрянь. А что за дело, о том в приказных книгах ни строки не сыщешь.

На пригорке возник всадник. Отсюда открывался отменный обзор на Подчерничье: серые избы, с потемневшей от влаги дранкой; сизый дымок, пробивающийся из исковерканных временем труб. Ноябрьское вечернее небо накрыло деревню свинцовым одеялом. Моросил осенний косой дождик, что сёк по лицу и просачивался за воротник. Егор Короту́н натянул поводья. Гнедая кобыла под ним всхрапнула и остановилась, поведя ушами. Пар валил из её ноздрей густыми клубами, смешиваясь с дождевой взвесью.

– Ну что, подруга, добрались. Передохни, маленько, – тихо произнёс Егор, ласково похлопав кобылу по шее.

Сам Егор держался в седле прямо, с безукоризненной выправкой. Чёрный плащ с меховой горжеткой промок насквозь после четырёх дней пути, отяжелел и свисал с плеч грузной ризой. На груди виднелся диковинный амулет в виде закрученной спирали. Он откинул капюшон. Русые волосы, чуть тронутые сединой, ниспадали почти до плеч спутанными прядями, а его цепкий, прищуренный взгляд серых глаз внимательно осматривал окрестности. Нижнюю часть лица скрывала чёрная кожаная маска с заклёпками. Такие маски нынче разлетались в Немецкой слободе, как горячие пирожки: люди судачили о том, что они уберегают от морового поветрия, мол, болезнь через дыхание входит, а тут тебе и кожа, и травяные целебные пропитки – никакая хворь не проскочит! Егор в это верил так же, как и в честность целовальника на кружечном дворе. Но приказ есть приказ. Государь велел беречь служилых людей, а перечить Алексею Михайловичу мог только тот, кому жизнь не мила. Пахло под маской сыростью и сладковатым духом перегара. На ночлеге с лихвой приложился к фляге, для сугреву и крепкого сна. Грех, конечно, а кто ж без греха?

Егор спешился, и старые раны отозвались в левом колене эхом былых сражений. Его добротные яловые сапоги чавкнули, утонув в жидкой грязи по щиколотку. Он крепко выругался и побрёл в сторону околицы, ведя кобылу в поводу. Плащ волочился сзади по лужам, собирая комья земли, мокрые листья и мелкие щепки, но Егор тому значения не придавал. Всё его внимание было приковано к деревне. Ни чумного кордона, ни обугленных засек. В Москве и её окрестностях люди дохли, как мухи по осени: телег вывозили по две дюжины в день, рыли братские могилы за чертой города. Хоть болезнь уже и шла на спад, но страх её разрушительной силы был по-прежнему крепок. А здесь дымили печи, брехали местные псы и квохтали курицы. Егор остановился. Достал из-за пазухи засаленную грамоту, которая была найдена им в мешке почившего молодого гонца. Бумага отсырела, края размокли, но некоторые размашистые строки ещё можно было разобрать: «…село Подчерничье… девку задушили… ведьма лесная… отрок беглый…» Под строками зияло затёртое место: ушла подпись, которую соскребли ножом.

– Шибко живёте, люди добрые, – пробормотал он в пустоту, сквозь маску.

Голос его охрип. Промозглая погода и въевшаяся в лёгкие сырость сделали своё дело. Егор убрал грамоту, потянул кобылу за собой и ступил на деревенскую улицу. Ветер донёс запах печного дыма, дёгтя, прелой соломы и навоза. Привычные запахи деревни, без толики смрада гниющих заживо тел, к которым он тоже, как это ни прискорбно, давно привык.

Мужик, поправлявший хворостину в покосившемся плетне, поднял голову. Разглядел чёрную высокую фигуру в плаще, маску, блеснувшую медными заклёпками, и застыл, как вкопанный. Размашисто и испуганно перекрестился. Егор хитро осклабился, благо под маской этого было не видно. Коротко кивнул и деловито спросил:

– Где здесь староста? Говори, не бойся. Я по государеву делу.

Мужик молча ткнул пальцем в сторону пятистенка с резными наличниками. Даже сквозь осеннюю хмарь было видно, что изба явно побогаче местных халуп.

– Спасибо тебе, мил человек! – по-простому ответил Егор и направился сторону дома старосты.

Мужик смолчал, лишь покачал головой и вернулся к своему прежнему занятию, тихо приговаривая:

– Ох, не к добру то, не к добру…

Егор уже было сделал пару шагов к дому старосты, когда кобыла позади недовольно всхрапнула и ткнулась мордой ему в плечо, напоминая о себе. «И впрямь, – подумал он, разглядывая разбитую, заплывшую грязью улицу, – неча животину томить на холоде». Он остановился, провёл ладонью по влажной шее лошади, и огляделся. Поодаль, на врытой в землю колоде сидел мальчишка, который сосредоточенно работал дратвой: на коленях лежал старый, потрескавшийся хомут, и он, зажав шило в кулаке, протаскивал сквозь жёсткую кожу просмолённую нить. Рядом, на колоде, лежал моток бечевки и горка деревянных шпеньков. Но теперь, завидев, что чужак смотрит прямо на него, он отложил работу, выпрямился и весь подобрался. Лет четырнадцати, может, пятнадцати: тощий; с рыжей, торчащей во все стороны копной волос и лицом, густо усыпанным веснушками. Одет бедно, но не в лохмотьях: зипун латаный-перелатанный, на ногах – опорки, для тепла перемотанные тряпьём. Пальцы, державшие шило, были цепкие, в мелких шрамах. «Местный пострелёнок, – отметил Егор. – И при деле, баклуши не бьёт».

– Эй, малый! – окликнул его Егор, – Подсобишь с кобылкой?

Мальчишка перевёл взгляд на кобылу, потом опять на Егора, и лишь потом коротко кивнул.

– Добро. Отведи-ка её в конюшню. Сена задай, воды налей, чтоб по-людски. Я в долгу не останусь. – Егор полез за пазуху, нащупал мелкую монету и показал мальчишке, взвешивая на ладони. – Управишься?

Мальчишка шагнул ближе, с оглядкой, как диковатый пёс, которого подманивают куском сала. Отложил хомут на колоду, воткнул шило в дерево, и только потом поднялся. Он пристально глядел на маску, на чёрный плащ, и в глазах его читалось нечто среднее между страхом и недовольством: мол, сам бы отвёл, коли такой умный, а не меня от дела отрывал.

– Отведу, – буркнул он наконец, ломким голоском, выхватывая из ладони чужака медяк. – Токмо конюшня у нас тесная. Коли овса не хватит – не моя вина.

– Ишь, деловой какой! – присвистнул Егор. – Ну ты уж похлопочи, чтоб хватило. Ты, как я погляжу, паренёк смышлёный, разберёшься, – он передал поводья. – Звать то тебя как?

Мальчишка замялся, будто прикидывал, стоит ли называться незнакомцу.

– Степан, – ответил он тихо и уже собрался уходить, как Егор придержал его за плечо.

– Ты вот что, Степан, – негромко произнёс Егор, наклонившись чуть ближе. – Я человек служилый, не разбойник какой. Меня бояться не надо. Но и гневить не советую. Присмотри за кобылой хорошенько. Сено чтоб чистое, без гнили. Увижу, что обиходил как следует, – получишь ещё столько же. Уразумел?

Степан хмуро кивнул, высвободился из-под руки и повёл кобылу в сторону приземистой бревенчатой конюшни, что стояла чуть поодаль от пятистенка.

Крыльцо тихо скрипнуло под сапогом. Егор дважды стукнул в дверь. За дверью послышалась возня, негромкая ругань, и наконец, тяжёлый засов сдвинулся. На пороге возник мужик средних лет, с окладистой рыжеватой бородой. Лицо раскрасневшееся, глазки мелкие и бегающие, как у хорька, попавшего в капкан. На первый взгляд, как будто с перепою. Да и на второй тоже. «Тем лучше, – подумал про себя Егор, – сговорчивее будет».

– Здрав будь, добрый путник! – подал голос староста, заискивающе и настороженно, – С чем пожаловали? У нас тихо, Господь миловал…

– Ты Кузьма Ильич? – прервал его Егор.

– Я.

– А я Егор Коротун. Лекарь из Аптекарского приказа. Приехал по делу о моровом поветрии. Да не трясись ты так, Ильич! – Егор доверительно развёл руками, заметив то, как нервно задёргалась у старосты нижняя губа, но тут же добавил, с рваной усмешкой, – раньше времени. Разговор у меня к тебе серьёзный имеется. Впустишь?

– Лекарь, говоришь… – неуверенно отозвался староста, почесав затылок и косясь на Егора, явно оценивая его внешний вид.

– Как есть.

Кузьма Ильич застыл на пороге, переминаясь с ноги на ногу. Нервно кашлянул и отступил в сторону, пропуская гостя.

– Ну, проходи, милостивец, проходи, чай, не казённая палата, хлебом-солью не обидим! – нашёлся староста.

– Хлебом-солью – это хорошо, – удовлетворённо кивнул Егор и перешагнул порог, сразу же сдёрнув маску. Лицо в ней прело – страсть. Аж борода взмокла.

Изба объяла густым, как кисель, теплом. В красном углу расположились иконы в окладах, и скатерть бра́ная под образами. Но Егор заприметил главное: под лавкой, у печи, стояла засаленная сулейка, а рядом примостилась пустая кружка.

«Точно с утра успел приложиться», – обозначил он про себя.

Староста суетился, пододвигал лавку к столу, смахивал невидимую пыль, попутно шикая на взъерошенного ребятёнка, который с интересом выглядывал из-за угла, блаженно наматывая свою ноздрю на палец.

– Брысь отседова! – гаркнул Кузьма Ильич, – Дуй-ка лучше, бабке подмогни.

Ребятёнок вздрогнул, глянув украдкой на незваного гостя и юркнул к выходу, громко хлопнув дверью за собой. Егор заметил, что руки у старосты заметно тряслись. То ли с похмелья колобродило, то ли от страха. Точно не скажешь.

– Ты, Кузьма Ильич, не хлопочи. Присядь лучше. В ногах правды нет.

Он вытащил измятую грамоту и развернул её на столе.

– Ознакомься, – мрачно буркнул Егор.

Староста наклонился, беззвучно пошевелил губами и заметно побледнел.

– Грамоту эту, – негромко начал Егор, – нашёл я у одного мальчишки-гонца в подсумке, упокой Господь его душу. Анонимная. А писано тут, Кузьма Ильич, что три лета назад в вашей деревне лихое дело свершилось: девку задушили, бабу загрызли, да ещё и отрок пропал, с тёмными силами связавшись. А ты, староста, о том властям не донёс, – он ткнул пальцем в грудь Кузьмы. – Утаил, так ведь?

Староста скривился, в тщетной попытке виновато улыбнуться.

– Так мы ж сами, своими силами ведьму по болотам искали, боярин.

– Какой я тебе боярин? – поморщился Егор, – Лекарь я. И лекарь этот сейчас тебе разъяснит, что Соборное уложение, которое государь пять лет назад утвердил, про такие утайки говорит, коли запамятовал. Конфискацию, Ильич, и смертную казнь. Сначала на дыбу, потом на плаху. Жену – в монастырь, а дети по миру пойдут. И радуйся, что не всех в одну петлю.

Староста вконец побелел и единственным цветным пятном на его лице оставался красный, изъеденный рытвинами нос.

– Но что же ты сразу не донёс, коли знаешь? Пришёл, предупреждаешь…

– За тем предупреждаю, – Егор подался вперёд, положив локти на стол, – что мне до твоей утайки дела нет. Я здесь не ради ваших происков деревенских, а из-за чумы, что Москву подчистую выкосила. Слухами, как известно, земля полнится, а до меня дошёл слушок, что есть у вас знающие люди, которые с этой богомерзкой хворью уже сталкивались и побороли.

– Так это не у нас, а в соседнем селе жил целитель один. Что до чумы – не знаю, но мужик толковый был, – Кузьма закашлялся. – Помер давно. Дочка у него была, тоже способная, вот только умом помутилась, и сожгла там всё к чёртовой матери. Думали, что сама издохла. Ан нет! В лес уползла, как змея. Из-за неё то на нас столько бед и свалилось. Я самолично тогда мужиков собрал на болото, чтоб ведьму эту извести, а она нас мороком, видать, отвела.

Егор усмехнулся украдкой. С каждой минутой случайно найденная грамотка становилась всё более весомым пропуском в тайны этой глухомани.

– Эвана как! – Егор хитро прищурился, – А мы вон сидим у себя в Москве, и ни сном, ни духом, какие нынче страсти в деревнях творятся. Спасибо, добрый человек, просветил! – он услужливо поклонился.

Староста растеряно захлопал глазами. Видать, прикидывал, издеваются над ним или впрямь благодарят. Егору и так уже стало понятно, что собеседник его – не великого ума. А он не любил людей двух пород: дураков и тех, кто ими умело прикидывается. Кузьма Ильич, к его немалому облегчению, был из первых. Такие лгут не от ума, а от трусости; прижми и потекут, как гной из нарыва.

– Слушай сюда, Ильич, – Егор вольно развалился на лавке, закинул ногу на ногу и достал флягу из-за пояса. Отхлебнул, слегка поморщившись. – Про ведьму твою, я всё понял. Моё дело – людей от болезней лечить. Твоё дело – односельчан своих беречь. Вот только ты со своими обязательствами справляешься, по всему видно, хреново.

Он поставил флягу на стол, не предлагая старосте. Кузьма Ильич проводил её тоскливым взглядом, но промолчал.

– А теперь, давай к делу. Где эта ведьма живёт?

– В трясине местной должна обитать, токмо мы её не нашли…

– Да вы бы и веника в бане не нашли, – фыркнул Егор. – Ну не беда. Завтра двинем, с утреца, ты мне путь-дорогу и покажешь. А дальше я сам разберусь: морок это был или чьи-то глаза подслеповатые нужной тропки не углядели.

Староста шумно выдохнул, но спорить не посмел.

– Завтра так завтра, – буркнул он. – Только, лекарь, чует моё сердце – не найти нам её.

– Вот и поглядим. Всё, Ильич, хорош лясы точить. Ночую у тебя. Стели на лавке, я гость неприхотливый.

Кузьма Ильич забормотал что-то, полез в сундук за овчиной. Егор скинул мокрый плащ, повесил у печи, сапоги поставил на просушку.

– А ужинать что будем? – спросил Егор, усаживаясь обратно, – Или ты меня только страшными сказками потчевать намерен?

– Это я мигом! – подскочил староста, – Пойду, жену позову, она на стол накроет.

Староста метнулся к выходу, шибанув дверью ещё громче, чем его дитё. Аж щепки полетели.

– Видать, у них это семейное, – задумчиво пробормотал Егор.

Вскоре, на пороге послышалась шаги и нервный шепоток. Егор не вслушивался. И так было ясно: наставляет родню, чтоб язык за зубами держали и лишнего не болтали.

В избу вошла женщина. Полноватая, немолодая, с усталым, но миловидным лицом. Взгляд её был настороженный и испуганный, как у затравленной лисицы. Поверх понёвы повязан чистый передник, волосы убраны под платок. За ней, держась за подол, топали двое ребятишек. Один был постарше, лет семи, серьёзный и насупившийся. Второй – мелкий, которого Егор уже сегодня видел, четырёх лет, с пальцем во рту и пытливыми глазищами.

– Знакомься, лекарь, жена моя – Марья, – представил Кузьма Ильич, – А эти двое сорванцов – внучата, Мишка да Петька. Сына нашего с невесткой Господь прибрал, а эти нынче у нас на воспитании.

– Счастлив познакомиться, – кивнул Егор.

Марья отвела взгляд, засуетилась возле стола, расстелила скатерть, поставила миски, положила ложки. Руки её чуть дрогнули, когда она поставила хлебницу. Егор это заметил.

– Не бойся, хозяйка, – ответил он, почти ласково, – Я свой. Не обижу.

Марья угукнула и кротко кивнула. Мальчишки замешкались у печи, косясь на гостя и его кинжал с причудливой, в виде оленьей головы, рукоятью, висящий на поясе. Младший, который Петька, оказался посмелее, в силу нежного возраста, подбежал и потянулся к оружию пальцами, но старший его отдёрнул.

– Не трожь, убьёт!

– Не убью, не боись – усмехнулся Егор, – Но пальцем по носу щёлкнуть могу. Будет больно, но поучительно.

Петька отскочил и спрятался за печку, выглядывая оттуда одним глазком. Как маленький диковатый зверёк.

Уселись к ужину: Кузьма Ильич во главе, Егор напротив, Марья с детьми с краю. На столе были кислые жидкие щи, пшённая каша и почерствевший хлеб. Но Егор ел и не жаловался, покряхтывая от удовольствия.

– Хорошо кормишь хозяйка, сытно, – похвалил он, – В Москве сейчас в иных домах и хлеба нет.

Марья опустила глаза, потеребив край платка.

– Чай, не баре, чем богаты.

Егор украдкой поглядывал то на неё, то на мальчишек. Старший, Мишка, исподлобья разглядывал гостя. Ложку в кулаке сжимал с таким видом, будто вот-вот был готов ринуться в бой. Младший уже освоился, попривык, ел с аппетитом, измазав всю рожу кашей, и то и дело хихикал, глядя на то, как Егор щи хлебает. Марья сидела как на иголках. К своей тарелке почти не притронулась, только крошила хлеб да следила за внуками. Взгляд её, то и дело, беспокойно скользил то по мужу, то по Егору. Кузьма Ильич сидел нахохлившись. Ел он мало, больше поглядывал на сулейку под лавкой, но не решался полезть, под цепкими взглядами гостя и жены.

– Ты бы, Ильич, поел, – заметил Егор, – Завтра день тяжёлый. Силы пригодятся.

– Да я что… я поем, – буркнул староста, рассеянно ковыряя ложкой капустную соломку в супе.

Наконец, когда с трапезой было покончено, Марья собрала посуду, поклонилась гостю.

– Пойду я, милостивец, детей уложу.

– Уложи, – кивнул Егор, – Спасибо за еду и кров!

Марья поднялась из-за стола, увлекая за собой внуков. В проёме обернулась, будто хотела что-то сказать, но не решилась. Только быстро перекрестилась и исчезла за занавеской. Тишину избы нарушал лишь треск поленьев в печи и дождь за окном. Кузьма Ильич вздохнул, потянулся к сулейке, но Егор его придержал.

– Не сегодня, Ильич, – сказал он строго, – Завтра в ясном уме быть надо. А то с похмелья не только нужную тропку, но и собственную избу не сыщешь.

– Будь, по-твоему, лекарь, – процедил староста и разочарованно вздохнул.

– Ты на меня обиды не держи. Я из добрых побуждений.

Егор поднялся, лениво потянувшись; глянул в замызганное окно, где за серой пеленой дождя угадывался чёрный молчаливый лес. Постоял, прислушался к тишине. За занавеской стихли голоса. Только изредка всхлипывал Петька, и слышалось тихое убаюкивающее «ш-ш-ш». Егор обернулся. Кузьма Ильич так и сидел на лавке, ссутулившись. И никакого коварства в нём не было, лишь усталость и страх мужика, который явно понимал, что вляпался, а как из этого теперь выпутываться – не понимал.

– Ты это… – Егор запнулся, подбирая нужные слова, – Семья у тебя хорошая. Баба добрая, хозяйственная. Внучата боевые. Береги их. Не дай Бог, что случится, а оно, как водится, случается. Ты уж постарайся, чтоб они не лезли, куда не надо. И сам не лезь.

Староста кивнул, не поднимая глаз.

Егор вновь отвернулся к окну, провёл ладонью по лицу, давно не знавшего покоя. Думал, что приехал сюда за истиной, а теперь смотрел на этого перепуганного мужика; на его жену, прячущую глаза, и на мальчишек, которые ничего ещё не понимали, но невзначай впитывали страх взрослых. Он вспомнил Москву, чумные костры и телеги, доверху набитые мертвецами: мужчинами, женщинами, детьми. Вспомнил жизнь, когда иной костёр сжёг всё то, что было ему любо. Егор мотнул головой, отгоняя непрошеные мысли, разозлившись на самого себя из-за минутной слабости. И вновь придал строгости своему голосу:

– Только раньше времени не радуйся, – Егор отвернулся от окна. – Я, конечно, не душегуб, но дело у меня государственное, и спуску я не даю. Деяния у вас тут страшные творились и нечистые. Коли учую неладное – пеняй на себя. А коли нет, – он подмигнул, – и грамота сгинет, и я сделаю вид, будто её и вовсе не было. Уяснил?

– Понял я, понял, – обречённо ответил Кузьма Ильич, – Помогу, чем смогу.

– Вот и славно, – кивнул Егор, – А теперь спать. Утро вечера мудренее. И без глупостей. Я человек бывалый, сплю чутко.

Кузьма Ильич завозился, понимающе вздохнул и тяжёлой поступью направился к жене и внукам.

Егор забрал со стола флягу, сделал изрядный глоток. Совесть не мучила так, как мучила проклятущая память. Подошёл к лавке, на которой ему постелили, стянул кафтан, оставшись в простой домотканой рубахе, предусмотрительно спрятал кинжал под подушку по старой привычке. Прилёг, укрывшись овчиной и уставился в потолок, где колыхались отблески догорающей лучины. Вроде и намаялся в дугу, пока добирался, а сон ни в какую не шёл. Разум то и дело рисовал картинки, одна другой гадостнее.

Перед тем, как провалиться в долгожданную дрёму, Егор услышал взмах тяжёлых крыльев за окном и отдалённый птичий грай.

– Не к добру, – со смачным зевком произнёс он, невзначай повторяя слова случайного встречного.

2.

Тимофей толкнул дверь в избу, шагнул через порог, и на него сразу пахнуло жаром из печи.

– Живой? – раздался из глубины избы насмешливый голос.

Он не ответил. Скинул на пол потрёпанный полушубок с разорванным рукавом, весь в грязи, засохших листьях и бурых пятнах. Потом стянул через голову рубаху, и подошёл к висевшему у печи медному зеркалу. Отражение явило пятнадцатилетнего молодца, который выглядел куда старше своих лет: широкие плечи, сильные жилистые руки, резкие скулы и обветренные губы. Тёмные волосы были отросшие и взъерошенные, с запутавшимися в них хвоинками. И волчьи янтарные глаза, которые уже не скрывали его звериной сущности. А ещё – глубокий кровоточащий рубец, простиравшийся от рёбер до пояса. Левая рука свисала плетью.

– Ого! – присвистнула Вецена, вставая из-за стола, – Когтистый попался?

– Клыкастый, – буркнул Тимофей, – Кабан. Здоровый, падла.

– Задрал его?

– А то нет!

Вецена молча вернулась к столу, где в глиняной плошке растёрла что-то водянистое и тёмно-зелёное, отдававшее болотной тиной. Тимофей покосился на неё и поморщился.

– Опять эта дрянь? Воняет, хуже навозу.

– А ты не нюхай. Она не для носа твоего предназначена, а для ран.

– Само заживёт.

– Ага, как на собаке. Садись давай, горе ты моё, не ярись!

Тимофей что-то недовольно пробубнил, сел на лавку и откинулся, привалившись спиной к стене. Вецена пристроилась рядом, макнула тряпицу в плошку и, не спрашивая разрешения, приложила тряпицу к ране. Тимофей зашипел сквозь зубы.

– Терпи, – буркнула ворожея, – Такой большой и сильный, кабанов валишь вовсю, а какой-то травы-муравы боишься.

– Я ничего не боюсь, – огрызнулся Тимофей.

Вецена лишь усмехнулась его молодецкой удали и упрямству. Её ловкие пальцы, бережно растирали мазь по краям рубца и боль постепенно отступала. Только сейчас, в тепле и тишине, он понял, как сильно вымотался.

– А добыча где? – спросила Вецена, заканчивая с ранами.

– На дворе лежит. Подле ели молодой. Притащить?

– Обожди пока. Пущай полежит, вечером разделаем. За день всё равно не испортится – мороз нынче крепчает, – Вецена вытерла руки о ветошь, и откинула её на другой конец лавки. – Повернись, я плечо твоё осмотрю. Вывихнул поди.

Тимофей не без усилия развернулся, и тут же к нему на колени запрыгнул Дымок. Лохматый чёрный кошак с жёлтыми глазищами. Он утробно заурчал и принялся перебирать лапами, будто тесто месил. Тимофей почесал кота за ухом, а тот зажмурился от удовольствия и заурчал ещё громче.

– Видал? – кивнула Вецена. – Привык к тебе, зверюга. Раньше шарахался, а теперь лежанку твою греет, когда ты на охоте.

– Умный, своего признал.

– Или мясо учуял, – добавила Вецена, хрустнув под шумок его плечом.

– Тво-о-ю-ю ж… – взвыл Тимофей. Но за сиюминутной рваной болью пришло, почти что, мгновенное облегчение.

– Ты мне лучше скажи, как кабана взял? Только силой али смекалку применил?

Тимофей затих. В голове его вновь вспыхнули воспоминания о недавно пережитой схватке. Тенистый лес, наполненный запахами сырости. Тишина, нарушаемая редким уханьем совы. Луна, что украдкой выглядывала из-за плотных туч. И кабан, выступивший из затени бурелома: тяжёлый и мокрый от ночной росы. Его массивная туша переливалась под луной грубой щетиной, словно покрытая железной стружкой. Огромная клинообразная голова, с короткой, но мощной шеей. Из-под нависающего лба блеснули хищные и оценивающие маленькие глаза. Потемневшие кончики толстых изогнутых бивней говорили о том, что этот секач уже ни раз напоминал лесным жителям, кто здесь хозяин. В неспешных движениях кабана ощущалась сдержанная мощь. На такую бестию никто бы не решился соваться в одиночку. Но Тимофей сунулся.

Он помнил, как земля ушла из-под лап, когда кабан рванул прямо на него – молодого, но крупного чёрного волколака. Как он успел отскочить в сторону, но не рассчитал скорость: бивень рассёк шкуру, и жгучая боль вспыхнула под рёбрами. Тимофей завалился набок, приложившись оземь плечом. Но, собрав волю в кулак, он выскочил вперёд и вонзился зубами в глотку своей добычи. Его острые зубы нашли толстую, горячую жилу, и разорвали её, словно мокрую нить. Кабан трепыхнулся. Воздух вырвался из его груди рваным и влажным хрипом. Кровь ударила бордовой и вязкой струёй, расплескалась по листве, по морде и лапам. Хрустнули кости, порвались сухожилия, под лапами чавкнула тягучая грязь, вперемешку с кровью. Тимофей держал глотку кабана до конца, пока тот не дёрнулся в последний раз и не обмяк.

– Волчонок?

Голос Вецены вернул его в избу. Он моргнул, сбрасывая сладостное наваждение о своей недавней сыти.

– Зубами взял. За глотку, как и любую другую дичь, – отчеканил Тимофей, – Не до думок было.

– Не до ду-умок, говоришь, – протянула ворожея. – Стало быть, на одно чутьё звериное полагался?

Тимофей дёрнул плечом, стряхивая её ладонь.

– Я кабана завалил, – отрезал он. – И целёхоньким остался. Почти. Чего тебе ещё надобно?

– Мне надобно, чтоб ты однажды не сожрал кого-то, кто под руку случайно подвернулся. Или себя на угробил, потому что зверь твой внутренний решил, что он умнее тебя.

– Ну никого ж не сожрал за это время. Вот и нет нужды колготиться.

Вецена поднялась с лавки, отошла к печи и поворошила искрящиеся поленья кочергой. Огонь вспыхнул ярче, осветив её бельмо на глазу и плотно сжатые губы.

– А если б он тебе не бок, а пузо распорол? Лежал бы сейчас подле валежника с потрохами наружу, а вороньё бы твои зенки клевало.

Тимофей сжался, представив себе эту скверную картину.

– Умеешь ты обнадёжить! Прям камень с души свалился, да на больную мозоль.

Вецена ухмыльнулась, повернувшись к нему лицом и скрестив руки на груди. Тимофей почуял неладное. Знал, что за этим жестом последует очередная глумливая речь. И в этот раз не прогадал.

– А помнишь, волчонок, как ты летом к озеру лесному ходил?

Тимофей, к своему стыду, всё прекрасно помнил.

Солнце клонилось к закату, и лес на том берегу стоял тёмно-золотой, подобно церковной утвари. Озеро было тихим, с дымной поволокой, с розоватой дорожкой от догорающих солнечных лучей. Тимофей тогда намаялся за день от душного марева, пока корешки собирал и решил окунуться разок, прежде чем вернуться в хижину. У самого берега разделся, вошёл в воду по пояс. И вдруг из-за коряги вынырнула она. Обычная девка, если не глядеть на полупрозрачную белизну кожи, что мерцала сквозь воду, будто свечной огонёк через воск. Тёмные волосы прилипли к округлым плечам и к груди, где заметно обозначились два мягких холмика, словно перезрелые ягоды в мокрой листве. Глаза большие и зелёные, чуть раскосые, с кошачьими зрачками. Полные и влажные губы, приоткрытые в манящей улыбке. Тимофей, ведомый любопытством и ещё каким-то смутным незнакомым томлением, сам не заметил, как подплыл навстречу, не ощущая под ногами дна. Девица засмеялась звонким ручейком. А за её спиной из-за камышей показались другие девки. Красивые, манкие. Он насчитал шестерых. Гибкие обнажённые тела мелькали меж кувшинок, руки тянулись к нему: мокрые и прохладные, с длинными тонкими пальцами. А во взгляде играли искорки веселья и озорства.

Ледяные руки обхватили его за талию. Чьи-то ловкие пальцы настойчиво сжимали его запястья. Кто-то из них дышал прямо в ухо, кто-то тихо похихикивал. Мокрые волосы одной из девиц щекотали лицо. Тимофей смог опомниться только тогда, когда вода сомкнулась над головой, а холодные девичьи пальцы стискивали плечи и бока с недюжинной силой, утаскивая его в мутную илистую пучину. Он забыл, в какой момент перекинулся, но запомнил, как его когти полоснули по белёсой руке, что уже успела подобраться к его горлу. Помнил, что вырвался, а те завизжали и скрылись под водой, оставив после себя расходящиеся круги на воде и лёгкий запах тины. Тимофей же стоял на берегу на четвереньках: мокрый, дрожащий, с бешено колотящимся сердцем и с таким терпким стыдом, которого никогда ещё в жизни не испытывал.

– Ага, лучше б и не вспоминал, – мрачно отозвался Тимофей. – Вот только к чему это?

– Это я к тому, что тебя титькой поманили, а ты и в человечьем сознании весь ум растерял! Совсем забыл, чему я тебя учила. Тоже, видно, не до думок было.

Тимофей встрепенулся, скуксился, чувствуя, как запылали щёки. Дымок, ощутив резкое движение, недовольно мявкнул и спрыгнул с колен, убравшись восвояси.

– Ну выбрался ведь.

– Выбрался. Да только не понимаешь ты пока до конца, когда вовремя бестолковку свою надо применять, а когда чутьё, чтоб не опростоволоситься. Вот и привела тебе два случая в пример, а суть одна: не дожал, что в одном, что в другом. С русалками тебя чуть волчий нюх не подвел, а с кабаном напролом полез, потому что человека в себе заглушил. А в таких делах золотая середина нужна.

Тимофей нахмурился, но перебивать не стал.

– У зверя твоего, – продолжила Вецена, – чутьё острее, чем у любого человека. Он след возьмёт, врага за версту учует, слабину в добыче увидит. Но твой хищник без головы – не охотник. А человек без чутья – слепец. Ты должен в любом обличии уметь равновесие держать. Где-то покумекать придётся, а где нутру довериться и животной силе.

Тимофей замолк, переваривая услышанное. На словах то всё ой, как просто звучало! А вот на деле…

– Ладно, – ответил он негромко. – А как мне понять, когда и что? Когда голову в ход пускать, а когда зверя выпускать на волю?

– А вот тут, волчонок, тебе никто подсказки не даст. Ни я, ни леший, ни чёрт рогатый. Где-то надо выждать и затаиться, а где-то рвануть, не думая, пока страх цепью не сковал, и враг твой не опомнился. Ты, в таких случаях на опыт свой полагайся. На рубцы вот эти, – она кивнула на его бок, – и на тот стыд, что после встречи с теми озёрными прохиндейками остался. Каждый раз, когда ошибёшься, запоминай: где поспешил, а где чутью не доверился. И в следующий раз, глядишь, успеешь. А ещё слушай добрый совет, коли он есть.

– А коли совет не добрый? – спросил он вдруг, глядя на Вецену.

– Тогда не слушай. Отличать одно от другого – твоя забота. И это, пожалуй, самое трудное.

Она помолчала и добавила, чуть тише.

– Ты лёгкого ответа не ищи. Нет его. Есть только твоя шкура да твоя голова. И чутьё, что где-то меж рёбер теплится. Учись слушать самого себя. Иногда меня, но тоже не всегда. Потому что и мне ошибки присущи.

– Тебе? Ошибки? – С недоверием переспросил Тимофей.

Вецена усмехнулась горько, провела пальцем по длинному шраму, пересекающему переносицу, и чуть коснулась правого глаза с бельмом.

– А это что, по-твоему? – голос её был спокойным, но в нём проступила такая глухая и давняя боль, которой Тимофей доселе не слыхал. – Это за мою ошибку плата. И чай не последняя.

Она помолчала, глядя в угол, где сплетались тени, и лицо её, ещё довольно молодое, красивое, но обезображенное, вдруг стало чужим, будто его изнутри осветило холодное мертвенное зарево.

Тимофей призадумался. Обычно Вецена таких откровений не выдавала, прошлым не делилась, только по делу: травы, зелья, да лесные порядки. А тут вдруг приоткрылась, будто дверь в тёмную горницу, куда никто никогда не заглядывал. И от того на душе стало неспокойно.

«Почему сейчас? – подумал Тимофей, чувствуя, как по спине побежали мурашки. – Неспроста это. Что-то грядёт. Или она знает то, чего ещё не знаю я».

Он хотел спросить, но язык не повернулся. В голову полезли другие мысли. Те, что он обычно гнал от себя, как назойливую мошкару. Мать. Как она улыбалась, когда ставила на стол горячие пироги. Как звала его Тимошей и поправляла волосы. А потом – амбар, засов, крик и скрежет железа. И её голос, полный мольбы и отчаяния. Как мир перевернулся перед глазами и залился красным, когда его клыки вонзились во что-то тёплое и родное. Тимофей тряхнул головой, отгоняя видение. В груди заныло так, что никакие мази с отварами не могли унять этой маеты. Эти воспоминания он не любил, так как они жгли изнутри по сей день, и лишь немного притупились, свернувшись в комок где-то под сердцем.

– Тимофей? – голос Вецены вернул его в избу. – Ты где летаешь?

– Да так… – он отвёл взгляд. – Вспомнилось кое-что.

– Ну-ну, – фыркнула она. – Воспоминания, словно старые раны. Ноют перед ненастьем. А у нас, волчонок, ненастье, кажется, на пороге. – Она глянула в окно, где уже занимался серый рассвет, а где-то вдалеке был слышен еле различимый вороний гвалт. – Чуешь?

Тимофей прислушался к себе. Где-то глубоко, под рёбрами, зверь заворочался, насторожился, будто учуял далёкую, ещё неясную угрозу.

– Чую, – уверенно ответил он. – Только не пойму, откуда.

– Скоро поймём. Отдыхай пока. А я покамест по тропкам местным пройдусь. Неспокойный нынче лес.

– А когда он был спокойным…

Тимофей лёг, подоткнул оленью шкуру. Дымок, до того дремавший на полу, вдруг приоткрыл один глаз, глянул на ворожею, потом на Тимофея и снова зажмурился, будто проверяя, все ли на месте.

– Вецена, – пробормотал Тимофей тихонько.

– Чего?

– А ты правда веришь, что я не чудище? Ну, после того… После моей ошибки.

– Верю. Потому что чудища о своих деяниях не плачут. А ты до сих пор горюешь.

Тимофей хотел возразить, сказать, что не горюет он вовсе, но замялся. Усталость накатила новой волной. Он закрыл глаза и мигом провалился в сон: тягостный, в котором он видел материнский платок и тяжёлый отцовский взгляд, глядящий из темноты. А в избе потрескивали дрова, и чёрный кот, свернувшись калачиком, тихонько мурлыкал в уголке.

3.

Егор проснулся затемно, до первых петухов. Тело само выдернуло его из дрёмы. Сказались годы службы, когда рассвет заставал либо в седле, либо у постели больного. Он сел на лавке, провёл ладонью по лицу, сгоняя остатки сна, и прислушался. За занавеской мерно посапывали дети, скрипела половицами, вставшая спозаранку Марья. Егор оделся, натянул сапоги, проверил кинжал под подушкой, сунул в ножны и бесшумно вышел во двор. Утро встретило его сырым и плотным туманом. Воздух стоял промозглый, пробирающий до костей. Дождь наконец унялся, но земля ещё дышала влагой: плетни потемнели, с крыш срывались редкие капли. Деревня ещё спала. Егор прошёл к конюшне, отворил скрипучие ворота. Кобыла фыркнула, узнав хозяина, переступила с ноги на ногу. В стойле было чисто, в кормушке лежало свежее сено, а в колоде плескалась вода.

– Ну, смотрю, не обидел тебя рыжий, – оглаживая кобылу по храпу. – Стой уж тут. Нечего тебе лесные болота топтать.

Он задержался ненадолго, прислушиваясь к тихому дыханию животины и шороху сена, и вышел обратно, плотно притворив ворота.

Изба начала оживать. Марья ставила на стол чугунок с пшённой кашей, Кузьма Ильич, сгорбившись, сидел на лавке и сосредоточенно наматывал на ногу онучу. Вид у него был угрюмый и затравленный: глаза красные; лицо серое, как печная зола. Внуки ещё спали за занавеской. Егор перекусил быстро, запил кашу тёплым травяным взваром и поднялся.

– Выдвигаемся, Ильич. Чем раньше выйдем, тем больше шансов засветло обернуться.

Они вышли за околицу, когда солнце едва обозначилось размытым белёсым пятном за пеленой туч. Дорога, по которой Егор вчера въехал в деревню, теперь вела их обратно: мимо скошенных полей, покосившихся овинов и заросших бурьяном огородов, к чёрной стене леса. Вороны, примостившиеся на плетне, проводили их равнодушными взглядами. Туман неспешно сползал в низины, оставляя на жухлой траве серебристую изморозь. Егор шагал, казалось, погружённый в глубокие думы, и молчал, давая старосте время собраться с духом. Наконец, когда деревня скрылась за пригорком, он заговорил:

– Ну, Ильич, теперь давай по порядку. Девка, которую задушили, кто такая?

Кузьма Ильич насупился, споткнулся о корень, сделав вид, будто так задумано, и зашагал медленнее.

– Фрося Никанорова, – выдавил он наконец. – Дочка Григория, царство ему небесное. Тот уж за год до того помер. Девка была неказистая. Слова из неё клещами не вытянешь, только мычала, аки бурёнка. А так-то тихая, беззлобная. Жили они с матерью Авдотьей вдвоём. Ну а потом пропала Фроська. Мальчишки наши, Тимоха со Стёпкой, отыскали её в лесу, на прогалине. Задушенную. – Он перекрестился. – Мы тогда уже смекнули, что ведьма постаралась. Я эту стерлядь накануне видел возле леса. Ну, перебрал тогда, маненько, врать не стану, но видел своими глазами…

– А мать её, Авдотья, где теперь? – перебил его Егор, не желая выслушивать хмельные бредни.

– Как Фросю схоронили, так она сама не своя стала. Исхудала, почернела вся, ни с кем не говорила. А по осени собрала узелок, да и подалась в Старо-Вознесенский монастырь. Сказала, что за дочкину душу век молиться будет. По крайней мере, так бабы судачили. Так что нет теперь в Подчерничье ни одной души из Никаноровых.

Егор помолчал, прикидывая услышанное. Значит, мать девки не просто отошла в тень, а сознательно ушла из деревни. От горя ли? Или же ли от понимания, что правды здесь не сыскать.

– А бравые мальчишки, которые на поиски отважились? – продолжил он, выныривая из раздумий. – Что о них скажешь?

Кузьма Ильич оживился, явно обрадовавшись вопросу, на который можно ответить без опаски.

– Стёпка-то? Рыжий такой, конопатый. Парень работящий, хоть и неразговорчивый. Опосля того дня, когда Фросю нашли, он долго в смятениях ходил: вздрагивал от каждого окрика, нелюдимый стал. Дед его, Гордей, царствие небесное, – он снова перекрестился, – взялся за него тогда. Мужик он был крутого нрава, старых порядков. Внука с утра до ночи работой загружал, чтоб дурные мысли в голову не лезли. Да только год назад и сам преставился, Богу душу отдал. Крепкий был мужик. Даже на старости лет молодняк гонял, токмо в путь!

Егор сразу понял, о каком Стёпке идёт речь, криво усмехнулся и пробормотал сквозь зубы:

– Что-то в вашей деревеньке народец отчаянно к Богу стремится, каждый по-своему. Одни в монастырь, другие на погост.

– Грех глумиться, лекарь! Не мы такие – жизнь! – Глубокомысленно, насколько мог, ответил староста.

– А второй парнишка? Тимоха? – напомнил Егор.

Староста ссутулился ещё сильнее.

– Тимофей… - произнёс он нехотя. – Сын Прокопа и Настасьи Черных. Когда Стёпка из лесу прибежал с криками, мы всей толпой на сход собрались. Тимоха сначала пропал невесть куда, а потом объявился, стал посреди двора, да и давай отца родного оговаривать. Блажил, как оглашенный! Дескать, его батя девку задушил, а не ведьма. Слыхал, лекарь, ересь какая? – Кузьма покачал головой. – Мы сперва опешили, а потом поняли: нечистая в парнишку вселилась, ведьма его разум спутала, чтоб на родного отца напраслину возвести. А глазищи страшенные, как у зверюги! Ну, Прокоп его и запер в амбаре, чтоб дурь из головы выветрилась. А там уж... Настасья...

– Чего «Настасья»?

– Да ничего хорошего, – отстранённо ответил Кузьма Ильич, и зябко передёрнул плечами – Как вспомню, так вздрогну. Лежала она, стало быть, прямо у порога амбара. Глотка перегрызенная, до самого хребта. А кровищи-то, кровищи! Зерно в том амбаре на полпальца багровым залито было.

Егор выслушал, не перебивая. В голове его, однако, уже ворочались невесёлые мысли. Мальчишка во всеуслышание обвинил родного отца в убийстве девки. И что же делает любящий родитель? Хватает сына и запирает в амбаре, и явно не для того, чтобы защитить от толпы, а чтобы лишнего не болтал. А потом, под шумок, уводит мужиков на болота искать ведьму, которой никто толком не видел. В это время, в запертом амбаре погибает жена, а сын исчезает бесследно. «Складно, – подумал Егор, чувствуя, как в груди закипает знакомое негодование. – Ох, складно. По крюкам развешано». Но вслух ничего не произнёс. Не время и не место. И не тот человек перед ним: староста и так трясся, как осиновый лист.

– А с чего бы Тимофею на отца своего клеветать? Сын на отца. Что ж такое парнишка должен был увидать, чтоб при всей деревне эдакое выкрикнуть?

Кузьма развёл руками, едва не задев Егора.

– А бес его знает! Ну, то есть, бес, наверное, и знает. Умом повредился, видать. Под ведьмины чары попал, чтоб всех из деревни вывести. А потом уж эта ведьма и Настасью загубила, и мальчишку себе забрала. Прокоп то мужик хороший. Работящий, тихий. Траур относил честь по чести, а через два года взял себе в жены Дарью-сиротинушку из Осиновки. И грех его за это осуждать, лекарь! У него младшенький остался на воспитании, да и за хозяйством надо глядеть, пока он в поле пропадает. Без бабы в доме никак.

Егор шагал, глядя прямо перед собой. Значит, тихий пахарь Прокоп недолго горевал. Новая жена, младшенький сын, хозяйство. Всё чинно, благородно. Старший сын, что кричал про убийство – в лесу сгинул. Покойная супружница, что могла бы за сына заступиться – в могиле. Удобно.

– Скажи, Ильич, – заговорил он чуть тише, – а после того случая у вас в деревне больше ничего такого не было? Ну, скотину там может загрызли? Или ещё кого?

– Вот тебе крест! Ни скотины, ни людей. Тихо всё было. Мы ж молебны служили, святой водой дворы кропили, полынь по окнам вешали, как положено.

– Значит, только Настасью, – подытожил Егор.

– Только её. А так, всё слава Богу. Живём помаленьку.

«Ага, одну задушили, другую загрызли, третий пропал без вести. Помаленьку, ничего не скажешь.»

Лес принял их в сырую, сумрачную глубину, где стволы старых елей стояли чёрными колоннами, напоминая безмолвных исполинских стражей, а мох заглушал каждый шаг. Тянуло сопревшей грибницей, моклой корой и терпким чащобным духом. Стих ветер, смолкли все деревенские звуки. Кузьма Ильич теперь плелся позади, охая, причитая, беспрестанно крестясь и хватаясь за грудь, пока наконец не встал как вкопанный перед самой кромкой трясины. Дальше начиналось царство ржавой воды и зыбких кочек, поросших осокой. Туман стоял такой густой, что походил на белёсый кисель, медленно перетекавший через коряги и кусты. Свет безнадёжно тонул в этой молочной поволоке. Где-то в глубине трясины жалобно плакала выпь.

– Не, лекарь, дальше не пойду, – выдохнул староста, пятясь. – Дурно мне. Морок здесь. Хошь казни, хошь милуй, но дальше ни шага не ступлю.

Егор обернулся, прищурился, всматриваясь в перекошенное лицо старосты. Тот не притворялся: на лбу у него выступила испарина, кровь отлила от лица, глазки испуганно бегали, а губы встревоженно кривились. Того и гляди хлопнется на землю без чувств, а тащить на себе еле живого старосту Коротуну не шибко то хотелось.

– Ладно, Ильич, – с пониманием произнёс Егор. – Ступай обратно. В деревне потолкуем, когда вернусь.

Кузьма торопливо закивал и заспешил прочь, то и дело оступаясь и ломая ветки. Егор проводил взглядом бедолагу, пока спина в тулупе не скрылась за еловой завесой, а затем поправил кинжал на поясе и шагнул в туман.

Сапоги то и дело проваливались в бурую торфяную жижу, холод которой ощущался даже сквозь крепкую кожу. Плащ цеплялся за осоку, но Егор неуклонно продвигался вглубь. Трясина жила своей жизнью: то тут, то там из воды вырывались пузыри болотного газа, лопаясь с тихим чавканьем, а в зарослях рогоза что-то шуршало и ухало. Воздух сгустился, давил на виски. Перед глазами поплыли мутные пятна, тропа начала двоиться, а откуда-то слева послышался тихий, вкрадчивый шёпот: слов не разобрать, но интонация была зазывающей. Егор остановился, закрыл глаза, глубоко вдохнул и мысленно прочитал короткую охранную молитву. Морок отступил нехотя, расползаясь, как туман под утренним солнцем.

– Старая песня, – пробормотал он. – На мне такие проказы не работают.

Но радость была недолгой. Послышался звучный треск тростника, и в тот же миг из тумана выступило громадное нечто. Болотник. Он был непомерно высок, тощ, словно его вытянули на дыбе, и будто соткан из полотна самого болота. Кожа зеленовато-бурая, вся в складках и наростах, точно трухлявая кора. Длиннющие руки свисали ниже колен, оканчиваясь пучками чёрных ороговевших когтей. Вместо волос с головы свисали космы тины, перепутанные с водорослями, и в них копошились жуки-плавунцы. Лицо было лишено человеческих черт. На нём желтела парочка огоньков, а вместо рта виднелась широкая щель, усаженная мелкими рыбьими зубёшками. Заместо одежды болтались лохмотья, подпоясанные обрывком гнилой верёвки, а на груди висело ожерелье из птичьих черепков и сухих жабьих лапок.

Егор знал, что эти поганцы дружелюбием не отличаются, поэтому незаметно потянулся за оружием. Незаметно не вышло. Болотник учуял движение, и жёлтые огоньки в его глазницах вспыхнули. Он ринулся вперёд, расплёскивая во все стороны вонючую жижу под ногами. Егор едва успел отшатнуться вбок. Длинная ручища рассекла воздух там, где мгновение назад была голова лекаря, и когти с мерзким хрустом вспороли мох на кочке. В лицо пахнуло гнилью и стоячей водой.

– Ах ты ж, падаль болотная! – выдохнул Егор, выхватывая кинжал из ножен.

Серебряное лезвие блеснуло в тусклом свете, и болотник на миг застыл, уставившись на клинок. Егор мешкать не стал. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние, и нанёс хлёсткий удар снизу вверх, целя в грудь твари. Болотник оказался проворнее, чем могло показаться на первый взгляд. Он извернулся, и кинжал лишь распорол лохмотья, не задев плоти. Тварь ответила мгновенно. Обе руки взметнулись одновременно, пытаясь загрести Егора, как медведь загребает добычу. Лекарь пригнулся, уходя от одной лапищи, но вторая достала его по касательной, и когти полоснули по плечу, разодрав плащ и оставив на коже глубокие, жгучие царапины. Егор сдавленно охнул от боли, отступил на шаг. Перекатился через кочку, вскочил и оказался у болотника за спиной.

– Получай, – выдохнул Егор сквозь зубы, и с силой вогнал кинжал в бок твари.

Лезвие вошло глубоко, рассекая топкую плоть, и из раны засочилась смрадная зеленоватая слизь. Болотник пронзительно взвизгнул, точно заяц в силке, резко развернулся, едва не выбив кинжал из руки Егора. Удар длиннющей ручищи пришёлся Егору в грудь, отбросив его на соседнюю кочку. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли красные круги. Кинжал оставался в руке, что уже было неплохо. Болотник приблизился, занёс свою лапищу для последнего удара. Егор видел, как взметнулись вверх чёрные когти, как напряглось всё его тело, но в решающий момент замерло. Жёлтые огоньки в глазницах моргнули, потускнели, и болотник, пятясь, скрылся в тумане, оглашая окрестность своим гулким бульканьем. Только рваная дерюга мелькнула напоследок и сгинула.

Егор остался один, пытаясь отдышаться. Грудь саднило после удара, а плечо горело от когтей болотника. Плащ на левом рукаве пропитался кровью и прилип к коже. Он упёрся ладонью в мокрую кочку, стараясь подняться, но боль прострелила от плеча к шее, заставив скривиться. «Ничего, – подумал он, пережидая головокружение. – Главное, что косточки целы, а мясо быстро заживёт». Он встал на одно колено, потом грузно, с усилием выпрямился во весь рост, и в этот самый миг к его горлу прижалось лезвие ножа. Острого, как змеиный клык. Вот тебе раз! Из огня да в полымя. Егор обмер, чувствуя холод стали и тепло чужого дыхания за правым ухом.

– Видать, не на ту тропку я забрёл, – просипел Егор, стараясь не шевелиться.

– Видать не на ту, – отозвался позади женский голос. – Но ты, как я погляжу, не из пугливых. Лихо своим ножичком управляешься.

– Спасибо на добром слове! Только ты свой-то убери, от греха подальше, а то выйдет оказия, коли чихну невзначай.

Сталь исчезла. Егор мгновенно отпрянул и развернулся. Женщина, стоявшая перед ним, была статной, высокой, почти вровень с ним. Длинный бордовый плащ, схваченный у горла медной застёжкой в виде змеиной головы. Небольшой нож, с костяной рукоятью, уже исчез куда-то в складки плаща. Егор даже не заметил куда. Поверх плаща, тяжёлой волной лежали волосы, серебрясь преждевременной сединой. Лицо, на удивление, было довольно молодым, и не смотря на явственные изъяны, в виде рассечённого носа и бельма, даже привлекательным.

– И каким же ветром тебя сюда занесло, мил человек? – нарушила тишину незнакомка.

– Чумным, – просто ответил Егор. – Лекарь я. За знанием приехал, как от чёрной смерти исцелять.

– Простачков своих будешь лечить тем, что ты лекарь. Я-то вижу, какой ты породы, – незнакомка бросила взгляд на его амулет. – Обладатели такого знака обычно не лечат, а калечат.

– Ух, глазастая! Всё то она видит.

Егор хотел было усмехнуться, да рана на плече не позволила. Когти болотника сделали своё гнилое дело. Глубокие кровоточащие ссадины вновь взорвались острой болью, заставив на миг скривиться. Хранить беспристрастную мину становилось всё сложнее. Дела, как сажа бела.

– Ты бы себя подлатал, лекарь, – произнесла незнакомка, складывая руки на груди и глядя на Егора без всякого участия. – Да не тянул. Когти у болотника ядовитые. Через час башка заболит, к вечеру жар подымется, а к утру ты уж и имени своего не вспомнишь. А мне тут покойники без надобности. Своих зало́жных хватает.

– Какое великодушие! – Егор выпрямился, стараясь держать осанку, дабы не выдать, как сильно болит плечо. – Сама же на меня свою зверушку натравила, ещё и глумится. Али у тебя забава такая: гостей с боем встречать?

– Болотник не мой, – незнакомка глядела на него всё с тем же безразличием. – Он сам по себе. Я его не прикармливаю и на людей не науськиваю. А гостей я не ждала. Ты по своей воле в его владения припёрся, через трясину продирался, как баран через околицу. Вот теперь и пожинаешь плоды своей дурости.

– Не твой, говоришь? То-то он, как по приказу, обратно в свою топь уполз, стоило тебе объявиться, – Егор зыркнул на неё с издёвкой. – Вот только напела мне тут одна птичка о том, что у тебя и подиковиннее зверёныш имеется.

– А ну-ка, поведай, – с вызовом отозвалась незнакомка. Но Егор уловил в её голосе зыбкое эхо волнения. Стало быть, попал в точку.

– Волколак. Молодой ишшо. На привязи держишь, как пса? Иль может он у тебя прирученный, и на свободном выгуле пасётся?

Где-то в глубине трясины вновь послышался плачущий крик выпи. Незнакомка окинула взором Егора, и тот заметил, как она перевела взгляд на его плечо. Он тоже глянул на него украдкой. Там, где когти болотника прошлись по коже, ткань плаща уже насквозь пропиталась кровью и потемнела, а по краям ран начала проступать мутная зеленоватая кайма. Незнакомка поджала губы. На её лице впервые промелькнуло нечто, похожее на сочувствие.

– Сымай-ка плащ.

– Никак лаской задобрить решила? Прыткая бабёнка!

– Ты губёшку-то не раскатывай, ирод, – огрызнулась незнакомка в ответ. – На ногах еле держишься, а всё туда же. Рану твою подлечу. Чую, разговор нам предстоит долгий, а ты вот-вот без чувств свалишься.

Егор хотел было ответить что-то хлёсткое, да передумал. Сил на препирательства не осталось. Желание ударить в болотную топь лицом перед незнакомкой тоже отсутствовало. Он осторожно, стараясь не тревожить раненое плечо, снял с себя плащ. Ткань, поддалась не сразу, и пришлось дёрнуть резче, чем ему того хотелось. Плечо резануло так, что в глазах потемнело. Егор стиснул зубы, выдохнул через нос и, переждав мгновение, повесил плащ на ближайшую скрюченную корягу с обломанным суком. Следом на корягу упал и кафтан.

Лекарь остался в одной рубахе, мокрой и липкой. Холод сразу пробрал до костей, и он почувствовал, как по спине побежали мураши. Доверять врачевание неведомой бабе из леса являлось верхом безрассудства. Но выбор был невелик. На поиски ингредиентов у него самого уже не было ни сил, ни времени. Незнакомка отвернулась и принялась возиться у себя за поясом. Егор следил за ней краем глаза, стараясь не выдать, насколько ему худо. Стоял и смотрел, как эта ведьма вытаскивает из-за пояса небольшую глиняную маслёнку, с потёртой деревянной пробкой, обмотанной по краю жёсткой нитью. Такие маслёнки он видывал в Москве у знахарей, что торговали на Красной площади всяческими снадобьями от почесухи и лишая. Но толку от них, зачастую было, как от быка молока.

Незнакомка вынула пробку, понюхала содержимое и поморщилась. Потом глянула на Егора и кивнула на замшелый пенёк, что торчал неподалёку.

– Садись давай.

Егор хотел было возразить, но ноги уже подгибались сами собой. Он шагнул к пеньку и опустился на него тяжело и неловко, упираясь ладонью в колено. Голова закружилась сильнее, и он прикрыл глаза на миг, пережидая. Когда он снова их открыл, незнакомка уже склонилась над ним и держала в руках тряпицу, смоченную в маслёнке. От неё шёл горьковатых запах прелой коры и сладость цветочного нектара.

– Осиновый сок и белозор болотный, – отметил Егор, втянув воздух. – Ха! Клин клином вышибаешь?

– А ты, как я погляжу, разбираешься.

– Служба обязывает. Я в Аптекарском приказе чай не капусту квасил. Травы, коренья, соки, мази – всё через мои руки проходит. Только вот белозор в наших окрестностях не растёт. Да и осиновый сок мы больше от лихорадки применяли, а не от гнили болотной.

– В ваших окрестностях много чего не растёт, – проворчала незнакомка, прикладывая тряпицу к его плечу.

Снадобье обожгло рану, точно кипяток, но следом пришло облегчение, заставившее помутнённый от боли разум проясниться. Егор почувствовал, как из глубины раны начало томительно тянуть, будто кто-то вытаскивал из-под кожи длинную занозу. По опыту знал, что так гнилость из ран выходит.

– Руку подыми.

Егор повиновался. Незнакомка обмотала плечо тряпицей, пропустив её под мышкой и закрепив узлом. Накрепко затянула. Егор опустил руку, повёл плечом, с довольством отметив то, что лихорадка и боль понемногу отступили.

– Звать-то тебя как? – спросил он.

– Вецена, – сухо ответила незнакомка, распрямившись и вытирая руки о тряпицу.

– Колючее имя. Подходящее.

– Не ёрничай. Сам назовись. Свалился, аки снег на голову.

– Егор Коротун. На службе у государя состою, люд от хворей всяческих спасаю.

– Что-то сейчас тебе твои умения не шибко помогли…

Вецена сделала шаг назад, к пню напротив, и села, подобрав под себя полы плаща. Руку было потянула за пазуху, словно раздумывая, выудить оттуда нож или нет? Передумала.

– Служилый значит. Слыхала я о таких. Ты из тех, что по деревням рыщут, вынюхивают да нечисть изводят?

– Не по твою я душу сюда явился, – устало ответил Егор, не отводя взгляда. – Сказал же: за знанием. Народ московский чума выкашивает. Вот меня и прислали разобраться. Да ещё и грамотка подозрительная подвернулась с рассказом о том, как весело у вас тут в деревнях народ живёт. Староста местный страху нагнал. Наплёл, будто в соседнем селе жил знающий человек, что с чёрной немочью сладил. Про то, что село то погорело, якобы не без помощи одной обезумевшей бабы. Бабу нашёл, – он кивнул на Вецену. – Безумия пока не углядел. А уж про волколака сам догадался. Так что не смотри на меня, как на псаря с верёвкой. Хотел бы извести, подрядил бы пару-тройку молодчиков, тебя – на костёр. А щенку твоему – голову долой, да и дело с концом. Явился, стало быть, за помощью, а тут вона какие дела. Искал медь, а нашёл золото, етить твою мать! – досадно выплюнул Егор.

Вецена же уставилась в сторону, на чёрную воду за кочками, и по лицу её нельзя было понять, верит она Егору или прикидывает, как бы половчее спровадить незваного гостя в трясину.

– Что до чёрной хвори… – Вецена помолчала, подбирая слова, и Егор заметил, как между бровей у неё залегла морщинка. – Нет от неё лекарства. Ни у меня, ни у отца моего покойного. Нельзя её одолеть травами да отварами. Только отвести. Чёрная смерть мудра, просто так не приходит. Люди сами её кличут: своими греховными деяниями, злобой и нечистотами. Сама она не сгинет, покуда не насытится. Вот и приходится… договариваться. Кто-то должен плату внести. Добровольно. Или не совсем добровольно, тут уж как выйдет. А батюшка мой тогда этот оброк заплатил, вот она и отступила.

– И чем заплатил, ежели не секрет?

– Мной.

– Так ты ж вон, живая, – нахмурив брови, отозвался Егор.

Вецена усмехнулась без толики веселья. Наклонилась, подобрала со мха сухую еловую шишку, задумчиво повертев её в пальцах и отбросила в сторону.

– А кто сказал, что платой за жизнь должна является смерть? Смерть плата лёгкая: вжи-ик – и отмучался! Другое дело – служба. Сам понимать должен. Да не людям, лекарь, а самому лесу.

Она подняла глаза к еловым макушкам, где туман висел клочьями, словно мокрая кудель на прялке.

– Вот мой родитель меня лесу и отдал. Не на погибель, а во служение. Чёрная хворь ушла из села, а я, в отмеченный час, должна была уйти следом. С той поры я здешним хозяевам и ключница, и девка на посылках. Тропки стерегу, межи держу, чтоб ни они к люду не совались, ни люд к ним. А лес взамен меня бережёт. Но народу то, как водится, проще страшных баек насочинять, чтоб было на кого спихнуть собственную оплошность.

Егор призадумался. Где-то за кочками, протяжно и сыто, лопнул пузырь болотного газа, будто трясина рыгнула после обильной трапезы. Холод забирался под мокрую рубаху и сворачивался на груди. Повязка на плече уже не ныла, а вот на душе посеялась новая смута.

– Стало быть, село твоё тоже лес прибрал? – спросил он.

– Что до села, так тут сами люди на славу постарались. – Вецена отвела взгляд. – А чего не досказала, того тебе и знать не надобно.

«Село сожгла, как же!» – подумал Егор, глядя на Вецену исподлобья. Баба как баба. С придурью малость. Собственно, как и многие другие бабы. Но явно не походит на ту, что с факелом по дворам скачет и детишек в огонь швыряет. Да и сколько тех пожаров на Руси было? В сухмень любая искорка проскочит, и полыхнёт так, что небо дня два чёрное стояло. Рязань в сорок седьмом году чуть дотла не выгорела, а уж про деревни и говорить нечего.

– Чего притих? – лукаво спросила Вецена. – Поди время тянешь, чтоб своих молодчиков с точёными вилами да кольями дождаться?

– Ты чушь то не мели, – фыркнул Егор. – Вижу я, как на духу, что дело тут нечисто. Подлечила ты меня, не прирезала, не утопила, хотя могла. Да и слова твои звучат разумнее, чем похмельный бред старосты. Не из тех ты ведьм шальных, что морок насылают и людей в волков оборачивают.

– А ты многих ведьм знавал?

– Знавал некоторых, – усмехнулся Егор. – И норов у них был – ого-го. Палец в рот не клади, по локоть откусят. Тех, кто по сговорчивее был, в монастырь ссылали. А вот ретивых… сама понимаешь. – Егор демонстративно провёл пальцем по горлу. – Но ты не увиливай. Про волколака то я в голове мысль держу. Коли без лекарства уеду, дай мне хоть с мальчишкой потолковать, разобраться, что к чему.

– И что мне с этого будет? – спросила Вецена, склонив голову набок с кошачьим любопытством.

– Властям не сдам.

– Ай да щедрость! А Тимофею?

– А это уже зависит от того, что ты мне поведаешь, – ответил Егор, не поведя бровью. – Ты не невинного агнца у себя скрываешь. Я не дурак, Вецена, смекнул, что к чему. Вот только не даёт покоя мне та мысль, что перед тем, как совершить своё деяние, он на отца указывал.

Егор уже продрог насквозь, поэтому, не сводя глаз с Вецены, потянулся к коряге за кафтаном и плащом. Те успели отсыреть, но это было лучше, чем ничего. Вецена же, внимательно следила за его движениями, вцепившись в ткань своего плаща.

– Что ж, Коротун, думается мне, что выбора у меня нет.

– Правильно тебе думается, – отозвался Егор, натягивая кафтан.

– Раз так, – Вецена обречённо вздохнула, – послушай меня, для начала. Сказ, как я уже и говорила, будет долгим.

4.

Тимофей отоспался, как следует. Дровишек подкинул в затухающую печь, когда в хижине стало зябко. Сладко потянулся, и тут же об этом пожалел. Раненый бок живо напомнил о его ночных бдениях. Тимофей шикнул и бережно ощупал рёбра. Запёкшаяся корка под тонкой повязкой кольнула пальцы, неприятно стянула кожу.

– Чтоб я ещё хоть раз на такую скотину полез, – с досадой пробормотал Тимофей вполголоса, натягивая чистую рубаху.

Он нехотя признал, что Вецена снова оказалась права. Нечего было лезть, не подумав. Кабанище – это тебе не заяц или кума рыжая, которых и лапой придавить можно. Зверь серьёзный, с бивнями, что о два пальца толщиной, с норовом таким, что иному матёрому охотнику впору обмочиться, когда секач с боевым хрюканьями несётся сквозь камыш.

Тимофей приоткрыл дверцу хижины, окинул взором местность, с хлипкой надеждой на то, что обнаружит ворожею, копающуюся в болотной жиже, дабы выудить оттуда очередную полезную гадость для своих отваров. Но топь пустовала. Где носило Вецену, одному только Богу было известно. А им, между прочим, ещё тушу сегодня разделывать. Нет, ворожея частенько уходила куда-то по своим делам днём, а иной раз и ночью. Но о своих похождениях, конечно же, не отчитывалась. Однако, после их утреннего разговора, в сердце Тимофея поселилась ноющая тревога. А вдруг и правда в беду какую попала? Надо ж помочь.

Он накинул на плечи свой потрёпанный зипун. Натянул сапоги из тонкого сафьяна. У Вецены как-то спрашивал, где она их раздобыла, но после её нехорошей улыбочки вопросы отпали сами собой. Меньше знаешь – крепче спишь. Сапоги были добротные, надо отдать должное: мягкие, лёгкие; не чета деревенский поршням, что через неделю расползались, словно тесто на квасу.

Тимофей вышел на крыльцо, если можно назвать крыльцом три гнилые ступени, сколоченные из горбыля. Холодный воздух ударил в лицо. Нос защекотало запахами, которые обычный человек не различил бы. Сперва учуял знакомые запахи прелого мха и кислой дубовой листвы, что гнила под лапником слоёным пластом. Зверь внутри напрягся, выгнул спину, почуяв чужака на своей территории. Что-то было не так. Едва уловимая нить, вплетённая в привычную гамму лесных запахов. Не зверь. Человек? Да, но не такой, как те, что изредка забредали в чащу по грибы да по ягоды. От тех всегда несло потом, домашним скотом, печным дымом и понятной деревенской вонищей. Сейчас тянуло чем-то горьковатым и пряным.

Зверь в груди поскуливал оттого, что не мог разобрать, кто же это мог быть. Неизведанное терзало сильнее любого недруга. А любопытство, как водится, всегда со страхом рука об руку ходило. Тимофей сошёл с крыльца. Ступал мягко, перенося вес с пятки на носок. Хижина осталась позади, а впереди сомкнулся еловый лес с проседью берёз и редкими дубами, что вымахали выше еловой стенки и торчали голыми макушками, точно обглоданные кости. Тимофей брёл по вязкой тропке, опустив голову и заметил знакомые следы. Они вели на северо-восток, к окраине леса, где чаща редела, и земля начинала подниматься, переходя в пологий увал. Тимофей знал, что там же находилось околище, поросшее луговой клубникой и зверобоем, где в конце лета еще можно было застать последние ягоды. Дальше за околищем – деревенские поля, а за ними и само Подчерничье. Зачем её туда понесло?

Тимофей ускорил шаг. Чужой запах стал отчётливее. Тропа вывела его на самый край околища. Впереди раздался ельник, и перед глазами открылась залитая бледным светом округлая прогалина, окаймлённая редким березняком. По самому краю прогалины, в тени старой раскидистой берёзы, Тимофей и увидал их. Вецену и чужака. Подался назад, за ствол облезлой ели, и прижался спиной к шершавой коре, навострив уши, силясь разобрать о чём они толкуют.

Говорили тихо. Голос чужака был низкий. До слуха доносились отдельные фразы с не здешними оборотами. Но что-то в выговоре чужака было такое, что не вязалось ни с деревенским окающим говорком, ни с лесной неторопливой речью ворожеи. Чужак говорил рублено, чеканя каждое слово. С сиплым придыханием, что выдавало сильную усталость и, судя по железистому запаху крови, свежее ранение. Зверь внутри принюхивался. Чуял, то, что не враг этот человек, но и не друг. Опасный. Из того мира, от которого Тимофей сбежал три года назад и к которому дорогу забыть пытался.

– Ну что, ещё не наслушался?

Тимофей обмер. Прижался к дереву ещё плотнее, чувствуя, как кора врезается в затылок. Как только догадался, чёрт! Тихо ж пробирался, ни одна полёвка не учуяла, а этот… Он осторожно выглянул из-за дерева, готовый в любой миг спрятаться обратно. Чужак глядел прямо на него.

– Не бойся, – добавил чужак, доброжелательно разводя руки в сторону, – не сожру я тебя. Если ты первым меня сожрать не решишь, конечно.

Вецена, стоявшая рядом, слегка толкнула его в бок.

– Ошалел?

– А чего такого-то? Я ж как лучше хочу, успокоить.

– Успокоил, нечего сказать! Тимофей, выходи, – Вецена кивнула. – Потолковать надо.

Тимофей стиснул зубы и сжал кулаки, на всякий случай. Оттолкнулся от ствола и вышел. Зверь внутри глухо рыкнул от злости и досады. Он остановился в десяти шагах от чужака. Тот смерил его оценивающим взглядом.

– Ну, здравствуй, Тимофей. Меня Егором звать.

– Вецена, – Тимофей не отвёл глаз от Егора, – а это кто?

– Гость, – ответила ворожея с расстановкой. – Незваный, непрошеный, да, видать, не случайный.

– Точнее и не скажешь! – поддакнул Егор.

– И чего тебе от нас надобно?

– Ты сперва перестань на меня волком глядеть.

Вецена зубоскальства Егора не оценила, зыркнула на него так грозно, что даже Тимофею на миг стало не по себе. Егор гыкнул в кулак, и продолжил:

– Рассказала мне Вецена про вашу беду. Про отца твоего. Про то, как ты в амбаре сидел и как мать твоя... – Егор осёкся, но глаз не отвёл. – В общем, много чего порассказала. И знаешь, что я думаю? Что батя твой, Прокоп, не просто душегуб, каких поискать. Он – гниль, что снаружи дубом прикидывается. А гниль сама себя не вылечит. Её либо вырезать, либо выжигать.

– Ты чего предлагаешь-то? – набычился Тимофей. – Он мне отныне никто, как и я ему. Пущай живёт, как знает.

– Живёт, как знает, – передразнил Егор, кривя губы в усмешке. – Эвана, как ты заговорил! А братец твой? Он, стало быть, тоже пущай с убивцем живёт, пока ты тут в болоте отсиживаешься, ворон пугаешь. Славно устроился, ничего не скажешь!

– Ты! – Тимофей шагнул вперёд, глаза вспыхнули янтарным огнём, а зверь внутри него ощетинился, готовый вырваться наружу. – Не смей о брате! Не тебе судить!

– А кому судить, тебе что ли? Ты мне ещё спасибо должен сказать, что я до тебя серебром не добрался, а разговоры любезные веду. А он, поглядите-ка, ещё и торгуется! Нахальства тебе не занимать, обормот.

– С волками жить… – начал было Тимофей, но Вецена, почувствовав, что обстановка накаляется до предела, шагнула меж ними, раскинув руки в стороны.

– Хорош уже вам! – рявкнула она так, что даже вороны с ближней берёзы сорвались и улетели прочь с недовольным карканьем. – Как два кошака, ей-богу, того и гляди друг другу в глотки вцепитесь и полетят клочки по закоулочкам! Тимофей, отойди. И ты не лезь на рожон, Коротун.

– Да я и не лезу, – пожал плечами Егор. – Я дело предлагаю. А он, вишь, нос воротит, будто я ему не помочь пришёл, а корову украсть.

– Какое дело? – фыркнул Тимофей. Зверь внутри него ещё настороженно порыкивал, однако в драку не рвался.

– До бати твоего прогуляемся, – Егор ткнул пальцем в сторону деревни, будто она была не за околищем, а в двух шагах. – Будем ловить на живца. Там, глядишь, и совесть в нём шевельнётся, ежели не сдохла вконец. А коли повезёт, – Егор похлопал по грамоте, спрятанной за пазухой, – признания добьёмся. По-хорошему аль по-плохому. Я, знаешь ли, умею и так, и эдак.

– Окстись, лекарь! – Вецена встала перед Тимофеем, как наседка перед цыплёнком. – Не готов он. Зверь то в нём силён, а разум, что тростинка на ветру. Ну придёт он к отцу, и что? Думаешь, в нём совестливость взыграет? Как бы в Тимофее волк не взыграл, да не порвал домашних на лоскуты прямо на глазах у всей деревни. Ты этого хочешь? Кровушки свежей?

– А ты, голуба, не встревай, – ласково отозвался Егор. – Сама ж мне сказала: за Прокопом не один грешок имеется. Али запамятовала?

Вецена замолкла, потупив взор. Тимофея будто кипятком ошпарило.

– Чего?! – он уставился на ворожею, не веря своим ушам. – Ты знала? – голос сорвался на хрип. – И молчала?!

– Не хотела я тебя бередить лишний раз, – Вецена вздохнула, и разом постарела на добрый десяток лет. – Думала, расскажу, как время придёт. Но, видать, время пришло раньше, чем я чаяла. Сама наверняка не знала, а потом прикинула, что к чему.

Жгучая обида поднялась из самого нутра и застлала глаза мутной пеленой. Вот оно как значится! Припёрся какой-то Егор, с кудыкиных гор – так она ему всю правду-матку выложила. А тому, с кем три года под одной крышей провела – ни слова, ни полслова. Зверь внутри него заворочался, нашёптывая то решение, которое казалось самым верным.

– Согласен я, – буркнул Тимофей, косясь на Егора исподлобья.

– Вот и славно, – одобрительно кивнул Егор.

Вецена всплеснула руками так, что полы плаща взметнулись, будто ворон крыльями махнул.

– Да вы оба никак ума лишились! – она шагнула к Тимофею, заглядывая ему в глаза, будто ища там хоть искорку сомнения. – Ты себя-то слышишь? Три года держался, а теперь – на тебе! К отцу в гости собрался. Хрен то с ним, но ты ж других загубишь. Разок уже сходил.

– Погоди, Вецена, – отозвался Егор, придержав ворожею за локоток. – Дай ему самому решить. Он уже большой мальчик, чай, не в пелёнках.

– Ты то куда лезешь? – зашипела Вецена, сбрасывая его руку. – Зверь в нём не приручённый пёсик, что на цепи сидит да хвостом виляет. Это вечно голодный свирепый волчище. И ты его на живую приманку тащишь. Думаешь, удержится?

– Не удержится – я удержу, – Егор отрезал жёстко, как ножом полоснул. – Мы уговорились: я не сдаю властям ни тебя, ни волчонка твоего. А ты мне помогаешь. Или ты думала, что у меня в одно ухо влетело, а в другое вылетело? А коли не сдержишь слово, – продолжил он, – так я и сам управлюсь. Только тогда, милая, не жалуйся. Я вас двоих враз в Разбойный приказ определю. Там с такими, как вы, разговор короткий.

Вецена дёрнулась, будто её плетью хлестнули.

– Ты… Ты смеешь мне угрожать? Мне, которая тебя, неблагодарного, от верной смерти спасла?

– Смею, – Егор не отвёл взгляда. – Потому что ты сама мне всё выложила. А я, знаешь ли, не привык, чтобы мне в уши лили мёд, покуда за спиной ножик точат. Ты мне правду сказала? Сказала. Так будь добра и последствия принять.

– Вот, значит, как ты за добро платишь… – Вецена покачала головой, и в её голосе мелькнула такая горечь, что даже Тимофею, стоявшему в стороне и злившемуся на весь белый свет, стало не по себе. – Поделом мне, дуре. Знала ведь, что все служилые одной породы. Где им до общих дел – свою выгоду бы не упустить, а после, хоть трава не расти!

– Да брось ты прибедняться, – поморщился Егор. – Не такая уж дура. А что до служилых, так я тебе ещё в начале сказал, что не по вашу душу явился. Но раз уж так вышло, что вас нашёл, то так тому и быть. Либо мы вместе до правды доберёмся, либо я один. Только тогда уж не обессудь. Уговор дороже денег!

Тимофей слушал весь этот торг, и в голове у него была такая каша, хоть ложкой хлебай. Один из него приманку сделал; другая вокруг него скачет, как квочка, а сам он – что? Мешок с мукой, который туда-сюда таскают, не спросясь. Он шагнул вперёд, вскинул голову и с натугой, выдавил:

– А мне-то можно слово сказать?

– Нет! – рявкнули Егор и Вецена так дружно, что аж сами переглянулись. И, кажется, впервые без взаимной неприязни. «Вот ведь выполз из хижины, на свою беду…» – подумал Тимофей.

Вецена между тем глядела на Егора пристально, будто пыталась в его очах вычитать то, чего он вслух не сказал. И, видимо, что-то для себя решила. Плечи её обмякли, а из единственного зрячего глаза ушёл колючий блеск.

– Ладно, леший с вами, – выдохнула она. – Идите. Только знай, Коротун: коли что с ним стрясётся, я тебя из-под земли достану. Не посмотрю, что служилый. В трясину по самое темечко закопаю. Заживо, чтоб помучился.

– Ай да баба! Вот это я понимаю. Не то что у нас в приказе: «Ступай, Коротун, с Богом, да с благими вестями воротайся». А тут – цельный план погребения! С душой и фантазией.

– Ты мне тут зубы не заговаривай.

– И в мыслях не было!

– Ну что, намиловались? Может уже пойдём? – подал голос Тимофей, не скрывая своего переспелого ехидства. Егор с Веценою разом умолкли.

– Вы поглядите, нетерпеливый какой. Аж поджилки трясутся, до бати не терпится? – Егор покачал головой. – Ладно, ладно. Не буду тебя больше томить, друг мой ситный. Пойдём, покуда солнце не село.

Тимофей тому не препятствовал. Двинулся за Егором, бросив напоследок взгляд на Вецену через плечо. По глазам её видел, что злится и страшно тревожится, вот только гордость не дозволяла сие вслух произнести. Хотел было даже ляпнуть что-то утешительное, не смотря на детскую обиду, но голова была занята совершенно иным. Лишь бы не сорваться, лишь бы удержать зверя на привязи, когда увидит отца. Да как бы не случилось той беды, что расколола его беззаботную жизнь на «до» и «после» ещё тогда, в амбаре. Разница была лишь в том, что в этот раз он своего зверя держать умел, с горем пополам. Вот только сейчас он был вынужден держать себя перед врагом, а то требовало куда более незыблемой выдержки.

5.

Вечер неспешно наплывал на околище. Небо над лесом наливалось багряным пеплом. Стёжка к деревне пролегала длинным синим поясом.

Тимофей семенил в полушаге от Егорова замызганного плаща. Егор ступал широко, размашисто. Тимофей глядел на его прямую спину, на то, как ладно сидит на нём плащ. Эх, ему бы такую стать! А то сам он что? Мальчишка деревенский, в рванье, с волчьим огнём в зенках да с клыками, что того и гляди наружу полезут. Сам того не замечая, Тимофей приосанился, подражая отработанному шагу своего спутника, да тут же скривился. Предательски кольнуло в боку. Вот зараза!

Егор обернулся через плечо, будто невзначай. Ай да чуйка.

– Чегой-то ты так скочевряжился? – спросил он, замедлив шаг.

– Да ничего, – буркнул Тимофей, выпрямляясь через силу. – Так, бочину защемило малость.

– Ага, вижу я твою малость. Никак раненый?

– На охоте нарвался на… клык, – нехотя выдавил Тимофей, глядя в сторону.

– На что? – Егор вскинул бровь.

– Кабан полоснул. Не зажило ещё.

– Вот те на! – присвистнул Егор. В голосе его послышался неподдельный интерес. – Кабан-то здоровый был?

– Пудов восемь, не меньше. Сильный, – Тимофей не удержался от нотки бахвальства. – Вот только я сильнее оказался.

– Ух ты! – Егор остановился, обернулся совсем и оглядел Тимофея с головы до ног, будто впервой увидал. – Молодчина! Восьмипудового секача в одиночку завалил. Да я бы, почитай, такого кабанчика сам обошел бы за версту и не посрамился бы. А ты, гляжу, не робкого десятка.

Тимофей плечом повёл, шмыгнул носом. Внутри вдруг потеплело. Будто уголёк тлеющий, на который ветерок дунул. Приятно стало. Когда его в последний раз хвалили? Да и не вспомнить. Вецена больше журила и предостерегала. Тимофей даже не заметил, как выпрямился ещё больше, а боль в боку затихла, будто её и не бывало.

– Ладно, – Егор отвернулся и двинулся дальше. – Хвались, да не захваливайся. Кабан – это кабан. А нам с тобой батю твоего на слове ловить. Оно, знаешь, пострашнее будет.

И ведь не поспоришь.

Чем ближе они подходили к околице, тем гуще становился страх. Тимофей чувствовал его, как холодную воду в сапоге: сперва плеснуло на пятку, а теперь уж по голени разошлось, поднимаясь всё выше и сковывая нестерпимым холодом.

Деревня открылась за последним кустом облезлой одичавшей бузины, что разрослась у околицы, будто нарочно заслоняя Подчерничье от чужих глаз. Тимофей и сам не заметил, как они вышли на открытое место. Только что был сырой и сумрачный лес, с прелыми травянистыми запахами, и вдруг – простор; серые крыши и клубящийся дымок над трубами. Дворовые псы, что дремали под застрехами, вдруг повскакивали, залились лаем, да разом смолкли, завидев Тимофея. Поджали хвосты и разбежались, кто куда.

Дальше – больше. Первой их заметила случайная баба у колодца, раззявившая рот так, будто совсем не страшилась прилёта какой-нибудь незадачливой вороны.

– Ты погляди! – выдохнула она, оборачиваясь к своей соседке, что кралась мимоходом, позвякивая наполненным ведром. – А что это за парнишка такой? Из наших?

– Батюшки святы! – подхватила вторая. – И впрямь. Такого у нас не припомню. Но хайло знакомое.

– И что это за служилый с ним?

– Почём я знаю? Может, лиходея какого в кандалы ведёт… али того хуже…

– А хорош, – причмокнула та, что с ведром, оценивающе косясь на Егора.

– Ну твой-то, Палашка, блядский глаз, ни одни штаны не упустит. Постыдилась бы, при живом-то муже!

– А чего я такого сказала? – обиделась Палашка.

Егор еле слышно гоготнул. А вот Тимофей слишком остро улавливал эти перешёптывания. Каждое слово хлестало плетью. Волчье нутро, по неведомой причине, принимало любую колкость на свой счёт. Видать, и правда одичал. Он чувствовал, как едкие взгляды липнут к его спине и лицу. Назойливые и кучные, будто мухи над падалью. Мужики, что сидели на завалинках, косились исподлобья. Кто-то крестился, кто-то просто таращился, а одна баба, молодая, с младенчиком на руках, ойкнула и попятилась, прижав дитё к груди, будто Тимофей мог прямо сейчас накинуться и укусить.

– Чего вылупился?! – ощерился Тимофей на случайного прохожего.

– Не тявкай, – Егор одёрнул его за рукав. – Всё дело нам похеришь раньше времени.

– А чего они…

– Того. Собака лает – ветер носит. Оно тебе надо, огрызаться? Люди не со злости на тебя косятся, а из праздного любопытства. А ты, ежели хочешь дело сделать, лучше гляди под ноги да помалкивай.

Тимофей хоть и кипел весь, но понимал: Егор прав. Так что пришлось ему свою огорчуху куда подальше запихать, не в пору артачиться.

Егор шагал чуть впереди, и Тимофей вдруг заметил, как тот всё время держится с той стороны, где больше всего народу, как бы невзначай заслоняя собой. И, надо сказать, Тимофей был ему за это благодарен. Меньше всего сейчас хотелось попасться на глаза какому-нибудь случайному соседу. Как назло, народ повылезал отовсюду, точно мошкара на подгнившую картоху. Бабы с вёдрами, мужики с топорами, старухи с клюками, ребятня с любопытными носами – вся деревня выползла из своих нор, будто заранее предвидела, что нынче в Подчерничье будет представление.

Изба его, как и прежде, стояла в конце улицы, у самого спуска к реке. Просевшая крыша была увенчана пучками бурого мха. А на самом гребне крыши, на криво сколоченном пласте, примостились два здоровенных ворона. Тимофей сразу прознал, что к чему. То были Веценины вестники. Не могла она его в такой важный момент без присмотра оставить. Сердце заныло от внезапно накатившей тоски и чувства вины перед ней. Даже не попрощался по-людски. Развернулся и ушёл, как индюк надутый.

Тимофей коснулся руки Егора, чтобы привлечь внимание. Егор обернулся, глянул на него, потом проследил за взглядом.

– Твой дом?

– Мой, – кивнул Тимофей и продолжил, чуть тише, – Егор, ты мне скажи… Коли отец признается, я ж тоже не жилец, так?

Егор промолчал.

– Ты ж понимаешь, о чём я, – снова подал голос Тимофей. – У меня самого руки в крови по локоть, – Тимофей сглотнул, но ком в горле никуда не делся. – Вецене ты так, наплёл, для отвода глаз. Вот только я же не дурак. Понимаю, что почём.

– Догадливый, – гаркнул Егор без капли прежней иронии и устало провёл ладонью по лицу.

– Самому тошно, – буркнул Тимофей. – До сих пор. Сколько времени прошло, а боль всё та же. Как будто вчера это было. Будто я до сих пор там, в амбаре, и мать… – он осёкся, не в силах договорить.

– Решать будем по приходу, – Егор тяжело вздохнул. – Ты, главное, сейчас не оплошай. А там уж и будем глядеть. Кто знает – может, и не так страшен чёрт. И для тебя выход найдётся.

– То есть как? – ахнул Тимофей, уставившись на Егора.

– А вот так, – просто ответил Егор. – У таких служилых, как я, знаешь ли, свои причуды имеются. И прорехи.

***

Тимофей шагнул к двери первым: сам не понял, откуда прыть взялась. Может, просто пришло время. Хватит по болотам прятаться, да свою собственную тень за спиной таскать. Тук-тук-тук. Стучать в дверь родного, когда-то дома, было странно. Послышались шаги, дверь приоткрылась на ладонь. Из проёма высунулось рябое девичье личико.

– Вам к-кого? – донёсся робкий голосок.

– Мы… Я… – замялся Тимофей, никак не ожидая встретить на пороге молодую русую девку. Былая прыть мгновенно улетучилась.

– Так дотемна не управимся, – пробурчал Егор, отодвигая Тимофея в сторонку, и натягивая на своё лицо самую лучезарную улыбку, из всех возможных, – Здравствуй, милая! Мы к мужу твоему, Прокопу.

– А-а, к мужу… – девица растерянно хлопала глазами. – Так он это, в поле уехал. Навоз вывозить. У него с Покрова куча стояла.

– Дело благородное, – одобрительно кивнул Егор. – Давно ли?

– Да, почитай, совсем недавно.

– Хм, разминулись мы с ним, – протянул Егор, досадно цокнув языком. – Ну, не беда. Мы подождём. Дело у нас не то чтобы спешное, но важное. Дозволишь, хозяюшка, в избу войти? С дороги мы, продрогли.

– Муж не велит незнакомцев в дом впускать, – пролепетала девка, косясь то на Егора, то на Тимофея.

– Так мы, Дарьюшка, знакомцы, – с ходу выдал Егор. – У старосты вашего, Кузьмы Ильича, я нынче сиживал. Лекарь я, из Аптекарского приказа. Зовут Егором. Хлеб у вас нынче весь по домам уже ссыпан?

– А-а… ссыпан, – Дарья растерянно моргнула. – А что не так?

– После поветрия полей много запустело, а по иным местам рожь пошла с гнильцой. Хлеб какой в еду годится, а какой – нет, то ведает не всякий! – Егор воздал палец вверх. – Так вот надобен мне мужик, что по полям от зари до зари ходил, который всё расскажет: где колос худой уродился, где гниль по оврагам да низинам… А про Прокопа вашего, что он работящий и по полям смышлёный, я уже слыхал. Потому и иду к нему с поверкой.

Тимофей стоял в стороне и глядел на сие действо, разинув рот. Ну, артист! Заливает так, что комар носу не подточит. На миг даже позабыл о том, что у бати уже и жена молодая успела объявиться. Старше его самого, поди, на три годка. В груди что-то скребнуло, зло и угрюмо разом.

– Так он, почитай, с сохи не слазил! – Дарья всплеснула руками, и в голосе её зазвенела гордость. – Пахал, боронил, молотить помогал.

– Славно, славно, – соглашался Егор, – Ну вот и потолкуем, как он молотил. А это помощник мой, Матфей, – кивнул Егор на Тимофея. – Юнец хороший. Травы знает, хлеб… пробует.

– Здрасьте, – подыграл Тимофей, неловко поклонившись.

– Ох, что это я, и правда, дура-дурой! – Дарья всплеснула руками, и на щеках её вспыхнул румянец. – На пороге вас держу, как нелюдей. Входите, входите. Дело-то и впрямь важное, а я тут…

Она отступила в сторону, пропуская гостей. Егор шагнул первым, Тимофей – за ним. И как только переступил порог, так и ахнул.

Его родная изба, до последней половицы, до каждой клятой трещины в печи. Тимофей окинул взглядом жилище: всё тот же стол, чугунки на нём; та же лавка и дежа у печи. Матушкиной прялки не было. На её месте, висел на гвоздике чужой передник. Гвоздик был вбит криво, будто торопились. Огонёк свечи на божнице дрогнул, в такт волнительным и мрачным мыслям. У Тимофея было такое чувство, будто заполз он в собственную могилу и увидел, что кто-то другой в ней обустроился. Живёт-поживает и горя не знает.

Пока Егор вёл с Дарьей беседу о майских посевах и озимой ржи, Тимофей осознал, что не заметил самого главного. На лавке у окна, сидел мальчонка. Светлоголовый, с большими васильковыми глазами – Митюшка. В руках он держал деревянную свистульку: барашка с завитыми рожками. У Тимофея в детстве такая же была, отец вырезал. Свистулька была залапана до блеска, рожки чуть обгрызены. Вот тебе и невинный агнец.

Ноги понесли Тимофея вперёд без спросу. Он глядел на брата, и в горле перехватило так, будто воздух выбили из груди.

– Митька… – еле слышно выдохнул Тимофей.

Тот вздрогнул, поднял голову. Глянул и отшатнулся. Прижал барашка к груди, вжался спиной в стену. Васильковые глаза, как у мамы, расширились от страха. Тимофей своим нутром почуял, что страх этот обращён не к нему. А потом взгляд его упал на маленькие пухлые ручонки, что сжимали игрушку. Запястья были окаймлены жёлто-сизыми полосками. Не было сомнений в том, что это следы чьей-то грубой хватки. И Тимофей прекрасно знал, чьей именно.

В голове что-то ухнуло. Устрашающе знакомо и оглушительно. Тимофей прижал ладони к вискам, пытаясь утихомирить закручивающееся волчье наваждение. Внутреннее убранство избы поплыло перед глазами, превращаясь в размытые пёстрые пятна. Запах ударил раньше мысли. От Митюшки тянуло солёным страхом, что не выветривается из кожи день за днём. Сердце его колотилось так мелко и часто, что Тимофей слышал его отчётливей собственного.

Он поднял глаза, пытаясь отвлечься. Дарья торопливо поправила воротник рубахи. Под загривком алела свежая ссадина, облупившаяся по краю. Дарья поймала его взгляд и мгновенно отвела свой в пол. Руки её суетливо комкали передник.

– ...так и расскажи ему про осенние, – вкрадчиво досказывал Егор где-то сбоку, как ни в чём не бывало.

Но Тимофей уже не вслушивался. К затылку прилила горячая волна, мышцы свело судорогой. Челюсть болезненно потянулась вперёд, клыки налились тяжестью и упёрлись в губу. Мир осыпался со всех краёв, как горящая береста: Дарья, Егор, изба, печка, – всё разъехалось в стороны и в миг потускнело. Человеческое ещё шептало о том, что он должен остановиться, но этот шёпот необратимо вяз в смоле звериных мыслей. По хребту, позвонок за позвонком, расползалось горячая упоительная ярость. Митюшка тихонько, всхлипнув, спрятал барашка-свистульку подальше за спину.

Зверь сорвался с цепи. Тимофей ощутил, как спину выгибает дугой, а горло набухает рыком. В избе разом стало тихо, как в склепе. Тимофей рванулся. Тело понесло его раньше, чем решил разум: лавка опрокинулась, Дарья взвизгнула, а сам он ударил плечом в дверной косяк и вышибся вон, на двор, в сизую промозглую тьму.

Тимофей нёсся на четырёх лапах: рубаха с зипуном лопнули на спине с треском; сапоги слетели у первого плетня, и когтистые голые ступни отбивали ритм по хлюпающей колее.

«Прочь! Прочь, прочь, прочь…»

Позади, сквозь багряную вспененную пелену, пробился голос:

– …ма…фей!

Но волколак уже на всех парах мчался к полям.

6.

Дарья застыла посередь избы, как чучело на ярмарке. Левый глаз её часто и мелко дёргался. Беззвучно шевелились дрожащие губы:

– К-к… – выдавила она наконец.

– Прости, Дарьюшка, не до колосьев сейчас, – Егор метнул взгляд на забившегося за печь Митюшку. Мальчонка сжался в комок и всхлипывал в кулак. – Дитё успокой. Ему сейчас страху досталось больше, чем нам с тобой.

Надо признать, он слукавил. Увидеть вживую превращение отрока в кудлатую чёрную тварь – то ещё испытаньице. Даже для видавшего всякое взрослого мужика.

Егор вывалился за порог. Улица встретила его суматохой. Что тут творилось! Бабы визжали вразнобой, как подожжённый гусятник; мужики хватались то за оглобли, то за головы. Многие крестились во всю длань. Старуха с клюкой усердно толкала в сторону внучонка, крича тому, чтобы шёл в избу, да поживее, покуда нечистая с улицы не сцапала.

– Чудище! Чудище в деревне! – гомон нёсся отовсюду, обрастая по пути новыми подробностями.

– Кто Данилыча видел? Сцапали его, кажись.

– Да он к Марьиным забрался, своими глазами видела!

– Убьють! Затопчуть! Каждому воздастся, за все его грехи… – голосил на крыльце почтенный старец, покуда его не утащили за шкирку в дом.

– И на что только, курья колода, понадеялся! – с досадой прошипел Егор в след улепётывающему волколаку и рванул за ним.

Тимофей был далеко. Он мчался по улице длинной чёрной молнией, унося на плечах клочья разодранного тряпья, и уже сворачивал за плетень к спуску на поля. Егор, тем временем, летел на полном ходу, разъезжаясь сапогами по склизкой грязи и волоча за спиной свой тяжёлый, набрякший влагой плащ. Три десятка шагов – и привет! От бега замутило, дыхание сбилось, а до убегающего оставалось всё те же полверсты. Прежняя удаль истончилась на утренней битве с болотником. Егор с досадой отметил, что годы всё же успели умыкнуть своё.

Он развернулся и ринулся к конюшне. Теперь уже не спеша, а размеренно, сберегая дыхание. Конюшня стояла в другой стороне двора, и в просвете между заборами, виднелся ни на шутку раздухарившийся народ. Больно много собиралось свидетелей. Плохо дело. Не ровен час, как самый смелые следом потащатся, жуткую зверюгу изводить всеми подручными средствами.

В конюшне царил полумрак. Кобыла встрепенулась, при виде расхристанного хозяина, заржала, оробев от неожиданности.

– Тише, тише, родимая, – Егор заговорил ласковым тоном, дабы успокоить встревоженное животное, попутно стараясь отдышаться. – Придётся нам с тобой немного пробежаться.

Подпруга была завязана узлом, каким только последние дурни и завязывают. Торопливые пальцы Егора путались в ремне. Вдобавок, о себе напомнило разодранное плечо.

– Да чтоб тебя!.. – хрипел он, дёргая узел.

Кобыла, умным глазом, косила на Егора с сочувствием. Наконец ремень поддался, седло село, стремя застегнулось, узда нашла удила. Всё это время снаружи нарастал гам. Егор одним прыжком вскочил в седло, и тут же с него слетел, ибо левое колено напомнило о том, что спешка частенько смешит людей. Пришлось осёдлывать заново, но уже медленнее и с достоинством.

Он вылетел во двор, попутно чуть не затоптав куриное стадо. Народ, что собрался возле конюшни, рассыпался по кромкам дороги.

– А ну-ка по домам все, живо! – гаркнул Егор на мечущихся по округе селян. – Государево это дело, не суйтесь.

Слова, надо признать, были взяты с потолка, но крикнул он так убедительно, что народ послушно остановился. Хоть какое-то преимущество из приказного звания: люд в глубинке верит всякому, кто рявкнет с должной командирской хваткой.

Кобыла понеслась.

Ветер свистел в ушах. Егор гнал по колее, в сторону полей, оврагов и болота. На улице уже порядочно стемнело. Однако, боковым зрением, он успел заметить, как одна из баб, не зная, с перепугу, за что ухватиться, впопыхах затаскивала со двора корыто, волоча к избе. Ага, на корыто то волколак в первую очередь и набросится. Смешного, если разобраться, было мало. Мальчишка с израненным сердцем мчал в поля, рискуя стать палачом для своего второго родича. А сам Егор скакал за ним на кобыле, и даже если догонит, чем он его остановит? Словом? Всё равно, что огонь соломой тушить.

Впереди, за полями, тьма сомкнулась над оврагами, и в чёрной развернувшейся глубине, раздался протяжный волчий вой. И было в нём было столько человеческого горя и отчаяния, что аршином не измеришь. Егор перекрестился.

– Господи, помилуй! Удержи душу, рвущуюся из груди, не дай ей сорваться в бездну…

Поля распахнулись перед ним тёмной гладью, отросшая стерня хрустела под копытами. Кобыла несла его, оставляя позади дорожные вехи и собственные сомнения, и все вместе они вылетали в ночь с шумом и топотом, не разбирая дороги.

***

Стерня поредела у самой кромки, где заканчивалось поле и начиналась болотная топь. Кое-где снопами лежало уже подгнившее жнивьё, а дальше, за ними, расползалось серое бесплодное угодье. Коряги и кочки торчали из топи, как спины утопленников.

Егор осадил кобылу. Перед глазами предстала следующая картина: телега с навозом; сваленная куча, что курилась на сыром воздухе, а подле телеги примостился перепуганный насмерть мужик. Здоровый, бородатый чернявый пахарь в поношенном тулупе. Он пятился, быстро перебирая ногами, а над ним нависал чёрный косматый волколак. Тот топтался на месте, порыкивал, но не нападал, будто сам ухватил себя за загривок.

«Первый раз в жизни вижу хищника, что жора своего страшится, – отметил Егор. – Может и сдержится».

Он спешился одним махом и вытянул кинжал из ножен. Серебро сверкнуло в темноте, знакомо легла в ладонь рукоять. Егору до последнего хотелось верить в то, что можно будет обойтись без оружия, но и надеяться на благоразумие сорвавшегося юнца, было слишком опрометчиво.

– Прокоп? – крикнул он через поле, чтобы наверняка убедиться.

Мужик дёрнулся, как ошпаренный. Увидел всадника в чёрном, и спешно закивал, стараясь не отводить взгляд от волколака.

– Я, я! – выдавил он сдавленно. – А это что за тварь… Убери её от меня!

– А это – Тимофей, сын твой, – ответил Егор, медленно подступая, стараясь не делать лишних движений. Кинжал он держал опущенным, но не убирал. – Познакомься сызнова, коли позабыл.

– Это ж как это так, Господи… – Прокоп крестился, вихляя всем корпусом. – Быть того не может!

– Может, – отрезал Егор и покосился на волколака. Тот стоял, как вкопанный, и только бока его вздрагивали от каждого неровного вздоха. В янтарных глазах уже не было звериного азарта, но было что-то, от чего Егору стало не по себе. Так мученик принимал свою скорбную участь. Егор повернулся к Прокопу. – Подобное, знаешь ли, случается, когда родитель сильно нагрешил.

– Да как же… Да в чём же… – сбивался Прокоп, стуча зубами.

– Ты мне скажи, – холодно проговорил Егор.

Расклад был прост: грех не выудить из пахаря всё до последней крохи, пока над ним висит смертельная угроза. Допрос с пристрастием, только вместо пристрастия – волколак в глотку дышит. В приказе такого средства от молчания и не сыщешь.

– Расскажи про Фросю. Про то, что было до неё. Здесь токмо Бог тебе судья. Хоть сейчас имей совесть, признайся в своих деяниях. Отрок, вон, слушает.

Прокоп покосился на сына, и жалобно всхлипнул, как малое дитя. Вся мужицкая стать осыпалась с него, словно кора с подгнившего бревна. Он вытер лицо рукой, размазывая по бороде слёзы и сопли.

– Да, было… Грешен! – и полило из него, как из прохудившейся кадушки. – Зимой ещё. Была девка одна, Нюркой звали, безотцовщина. Ну, гульнул я с ней разок, а Настасья тогда на сносях была, Тимоху носила. Молодой я тогда был, кровь горячая, а она… – Прокоп снова всхлипнул. – Она ко мне прицепилась, мол всё Настасье расскажет. Настасью то я любил, а это так, баловство. Вот только не хотел я, чтобы оно наружу выплыло. Ну ты ж мужик, ты должен понимать! – Прокоп бросил на Егора взгляд, полный надежды.

– Понимаю. Как тут не понять? Бабы – они такие, прилипчивые. – кивнул Егор. – Продолжай.

– Нюрка эта, никак от меня не отставала. Я уж и по-хорошему, и по-плохому, а она – ни в какую. Ну вот и решился. Заманил её в ельник, мол для разговора. А сам пришёл туда с Гришкой Никаноровым. Мы ж её токмо припугнуть хотели, вот те крест! А она… она как начала блажить, царапаться, как кошка драная. Ну я сил не рассчитал, и приложил её об дерево. Сильно приложил. И вот она лежит уже, ни живая, ни мёртвая. А мы слышим – вой волчий. Зима то лютая тогда была, волки голодные. Мы с Гришкой и дали дёру оттуда. А она осталась… Прости меня, Господи… – Прокоп разразился рыданиями.

«На сносях была, значит, – отчеканилось в голове у Егора. – Грех отцовский лёг в самое чрево. Так вот и приросло волколачество: не по крови зверь, а по скверне отцовской».

Волколак глухо зарычал. Уши прижались, шерсть на загривке поднялась и опала. Но не двинулся.

– А Фроську? – тихо спросил Егор. – За что Фроську? Она ж дочка друга твоего закадычного…

– Не знаю… Не знаю я!.. – Прокоп замотал башкой, как полоумный. – Бес попутал. Не помню, что на меня нашло. Клянусь, милостивец, не помню!..

– А Дарью с младшеньким почто поколачивал? Тоже, бес попутал? – спросил Егор с вызовом. Успел заметить побои, пока вёл с Дарьей беседу об урожае.

Прокоп захлопал глазами. Рот раскрыл в недоумении. На его лице проступила самая дешёвая из масок завравшегося душегуба: маска блаженного. Лицо тут же одурело, челюсть отвисла, взгляд разъехался в стороны, по подборку тонкой струйкой потекла слюна.

– Не… не вем… чаво… – промычал он, мотая головой, и зажав уши руками. – Голова му… тная… не соображаю…

– Хорош, Прокоп, валенком прикидываться, – Егор сказал это почти ласково, – Не блаженный ты. Блаженный перед Богом чист, а ты перед ним, в долговом списке. Надеешься, что с дурака спросу не будет? – Егор цокнул языком. – Ошибаешься.

Прокоп разом смолк. Рот закрыл, в только его метался то к Егору, то к сыну. Волколак ощерился и шагнул ближе.

– Тимофей, ты всё слышал. Вот и решай, – Егор кивнул на волколака. – Уподобишься ты своему батьке или же поступишь по-человечески.

Ветер гнал по полю пепел осени: сухие травинки и пыль, что оседали на одежде. Кобыла переступила копытами и тихо фыркнула.

Егор смотрел, не мигая, как зверь в Тимофее и Тимофей в звере таскают друг друга за глотку, и понимал: сейчас здесь решится всё разом. Старо, как мир: либо ты нападаешь, либо нападают на тебя, а середина, на которой держатся все разговоры о совести, так тонка, что даже паук по ней с опаской ползает. Тимофей шагнул было вперёд. Шерсть на загривке встала дыбом, клыки блеснули во мгле, и в тот самый миг зверь в нём осёкся, будто наткнулся на невидимую стену. Скрутило его так, что повалился на колени, заскулил в голос, уже не волчьим тоном, а мальчишеским.

Егор прикрыл глаза лишь на мгновение, мысленно признав силу волчьей слабости, и упустил из виду, как тот самый Прокоп, что миг назад сидел, как пришибленный, сорвался с места. Оттолкнулся от земли всей тушей и, что было силы, рванул в сторону, где чернела топь, клятвенно вереща:

– Прочь! Сгинь нечистая…

– Стой! Да стой ты, окаянный! – гаркнул Егор и сорвался следом. – Куда ж ты, дурень, в трясину-то!..

Поздно. Прокоп уже влезал в мочажину по колено, он барахтался и шёл дальше, забираясь глубже, туда, где кочки редки, а ил чёрен и смердящ. Разум пахарю отшибло вконец: мужик ломился в топь, видать, с нехитрой целью: укрыться от волколака, а заодно и от правосудия. Ноги вязли, трясина чавкала и засасывала по пояс... Прокоп барахтался, соскальзывал, выл, цеплялся за хлипкие кочки.

– Куда тебя, убогого, понесло, – выдохнул Егор, остановившись на кромке.

Прокоп увязал в топь стремительно, словно его, дурака, сама трясина за пятку схватила да потянула вглубь с хозяйским радушием. Ещё миг назад по колено был, а вот уже и по грудь, а там и по плечи: только голова да руки над чёрной жижей торчали, будто репа в огороде, что забыли выдернуть до первых заморозков.

– Спасите! – горланил Прокоп. – Родненькие, спасите!

– За кочку хватайся, дурья твоя башка! – крикнул Егор всё ж таки, хотя какой от того толк?

И тут из топи, в трёх саженях от барахтающегося пахаря, вода вспучилась. Пузыри пошли размером с капусту, лопаясь с тяжким, утробным чавканьем. Егор узнал этот звук. Сегодня утром он уже имел сомнительное удовольствие слышать его вблизи, и воспоминание это отдавалось в плече тупой, ноющей болью. Егор отпрянул на пару шагов.

Болотник вынырнул величаво, как и положено уважаемому хозяину. Зелёно-бурая кожа блестела от ила, космы тины свисали с громадной башки; горели жёлтые огоньки в глазницах. Ожерелье из птичьих черепков и жабьих лапок покачивалось на груди, в такт его неспешным движениям. Прокоп же, завидев тварь, заголосил, руками забил по воде, силясь выгрести обратно, но тщетно. Болотник долго не телился. Шагнул раз, и его ручищи сошлись на голове Прокопа. Пахарь ещё успел вякнуть что-то про нечистую, Господа, про всепрощение, а потом болотник сжал лапищи. Хруп. Так, что у Егора в затылке отозвался этот хруст. Череп у Прокопа лопнул, как гнилое яблоко, что с осени пролежало под лавкой, и всё то, что в нём было, выплеснулось в болотную жижу розоватыми и багровыми ошмётками. Тело ещё трепыхнулось напоследок, дёрнуло ногами, а болотник уже перехватил его поперёк, и с тем же степенным бульканьем ушёл обратно в топь. На поверхности хляби, лопнул на прощанье, маслянистый бурый пузырь.

Егор перевёл дух, вытер лицо ладонью: руки-то тряслись, хоть и не желали того признавать. Он бросил взгляд на телегу с навозом и снова на топь.

– Вот дерьмо само себя и вывезло… – задумчиво произнёс он в пустоту.

Тимофей всё это время стоял на коленях. С прижатыми ушами, шумно втягивая своими крупными звериными ноздрями воздух. Поднял морду к чернёному небу и завыл. Так, что у Егора мороз пробежался по загривку. В вое этом было нечто такое, чему Егор и названия не подобрал бы, разве что «сиротство». Тимофей сорвался с места и понёсся прочь, в сторону леса, только комья грязи взметнулись под лапами.

Егор его кликать не стал. Знать не хотел о том, что сейчас у того в голове творилось. Но прекрасно понимал, куда тот побежал раны зализывать. Имел на то полное право: зверя победил того, что был пуще кабана.

Сейчас же Егора волновало лишь одно: что старосте сказывать и указывать в приказной бумаге? Чтобы складно было, без лишних вопросов. «Утонул в трясине при попытке укрыться от правосудия» – и вся недолга. Приехал за лекарством от поветрия, а стал невольным спасителем, как минимум, трёх душ. Но, справедливости ради, хоть какую-то хворь он сегодня поборол. Ту, что поселилась в сердце небольшой деревеньки и разъедала её долгие-долгие годы.

7.

– Что ж такое деется, лекарь! – Кузьма Ильич всплеснул руками так, что чуть не сбил рукавом крынку со стола. – Что людям-то говорить, а?

Егор сидел на лавке, утомлённый долгим рассказом, разомлевший от печного жара, в одной рубахе, и наслаждался тем, как наливается теплом продрогшее нутро. Плащ его, развешанный у печи, исходил паром. Сапоги, поставленные поближе к огню, тихо поскрипывали, отходя от сырости. Фляга стояла под рукой, и он время от времени к ней прикладывался, пытаясь согреться и успокоить собственный разум.

– Ну, во-первых, Ильич, не ори, – Егор поморщился. – У меня в ушах и без тебя звенит, что в колокольне. А во-вторых, сядь.

Староста, однако ж, не сел. Заметался по избе, как пойманная мышь.

– Да как я сяду-то? Как сяду?! – запричитал он. – Мне ж народ покою не даст!

– Сядь, кому говорю! – Егор не повысил голоса, но интонация у него была такая, что староста опустился на лавку, как мешок с овсом. – И не мечись.

Он отхлебнул из фляги, посмаковал и продолжил уже буднично, словно досужий гость, у которого за плечами не ночь на болоте, а банька с девками.

– Народ-то? – Егор отмахнулся. – Пустое! Забудут к воскресенью. Перемоют кости; поохают, для виду, а потом и частушки складывать начнут – одна другой похабнее. Что с них взять: брюхо сыто, детишки целы, какое уж тут чужое горе?

Староста открыл было рот, да так и застыл, не вымолвив ни слова. Потом закрыл, сглотнул и поскрёб в затылке.

– А коли не забудут? Коли вспомнят да на сходе вопрос подымут?

– Так ты им на сходе и растолкуй, – Егор пожал плечами, отхлебнул ещё. – Мол, болотник пошалил, Прокопа прибрал, а больше никого не тронул. Тварь, мол, сама по себе, а кто супротив неё попрёт – сам себе злейший враг. Ты, чай, староста али нет? Говори складно да гляди строго. А, так, глядишь, и народ враз отвадится шастать там, где не следует. Тебе же лучше, меньше потерь.

– Да я-то скажу… – Кузьма Ильич замялся, потоптался на месте. – Токмо, лекарь, тут такое дело… Народ-то видел, как ты за волколаком этим гнался. – Он понизил голос до шёпота, будто у стен и впрямь были уши. – Бабы до сих пор причитают. Мол, зверюга чёрная по улице промчалась, а следом сам служилый человек за ним на коне летел. А куда летел, зачем – того никто не разумеет. Я уж и сам не знаю, что им втолковывать. Не про болотника ж им сказывать, коли они зверя воочию увидели!

Егор закатил глаза, поставил флягу на стол и потёр переносицу.

– Ох, Ильич, ну что ты как дитё малое, ей-богу. Скажи им, что не волколак это был, а пёс бродячий. Здоровый, мол, кобелина, одичавший, с цепи сорвался да по деревне носился. А я, стало быть, его отгонял, чтоб скотину не драл. – Он глянул на старосту и, видя, что тот всё ещё хлопает глазами, добавил с нажимом: – Ну или волк забежал из лесу, бешеный. Я его, мол, гнал, да не догнал. Скажи, что ушёл он обратно в чащу, и больше в деревню не сунется. А коли кто начнёт судачить да выспрашивать, ты на них цыкни и пригрози, что, мол, за такие разговорчики нечистую накличете. Люди у вас тёмные, в приметы верят. Им только намёк дай, так они сами себе такого навыдумывают, что и врать не придётся.

– Понял, понял… – закивал староста уже бодрее.

– А теперь вот что, – Егор подался вперёд. – Про Дарью и Митюшку. Вдовий прожиток ей полагается, пока Митрий в возраст не вступит. Сход пусть запишет миром: кто к вдовьему двору сунется, будет иметь дело со мною и с приказом. Челобитную надобно Дарье подать о Прокоповом прожитке. Пошлёт она в воеводскую избу челобитье. Я его туда доставлю с нарочным, и ответ будет не через два года, как у нас обычно бывает, а через два месяца. Уяснил?

– Всё понял, лекарь, сделаем! А грамотку-то? – спохватился он вдруг. – Грамотку-то куда? Коли всплывёт?

Егор посмотрел на него пристально, потом достал из-за пазухи засаленный лист. Он повертел грамоту в пальцах и подался к печи.

– Знаешь, Ильич, кто эту бумагу состряпал? – спросил он негромко, глядя в огонь. – Я-то думал – лихой доброжелатель, какой-нибудь стукач с деревни. А поглядел повнимательней...

Он поднёс лист к устью печи. Пламя лизнуло уголок, сырая бумага занялась неохотно, закурилась, потом взялась с одного края.

– Печать-то не государева, а церковная, из монастыря. Там дьячок грамотный, за пять копеек любую херню оформит под диктовку. Бумага сермяжная. Такие в лавках для простого люда продают. А написано коряво, но с душой и болью. – Он повертел горящий лист, чтобы занялся весь. – Не доносчик это, и не стукач, а безутешная мать. Авдотья.

Староста ахнул и привстал.

– Авдотья Никанорова? Так она ж...

– Она ж, – докончил Егор. Лист вспыхнул разом, и Егор бросил его в устье, где его подхватило пламя. – Как и обещал, – усмехнулся Егор и глянул на старосту исподлобья, – сгорело всё ваше зло вместе с этой грамоткой. Пепел по ветру, и поминай как звали. Не было никакой ведьмы. Был пахарь-убивец в овечьей шкуре, что девку загубил, жену свою не пожалел, сына родного в амбаре сгноил, а после и сам в трясину сиганул, от расплаты укрываясь. Только трясина-то, она умнее оказалась, чем ты да твои мужики с рогатинами. Прибрала его, и дело с концом.

– Так это... – староста сглотнул, – так это что ж, выходит, мы три года на ведьму грешили? А она... её и не было вовсе?

– Не было, Ильич, не было – Егор устало вздохнул. – Была глупость ваша деревенская, страх, да охота на ведьму свалить грехи того, кто рядом ходил и землю пахал.

***

Утро выдалось не такое скверное, как предыдущее и сквозь пушистые сизые облака, робко выглядывало солнышко. Егор вышел из избы, кутаясь в плащ, который за ночь так и не просох до конца, и с тоской поглядел на серое небо. Наврать ему пришлось вчера в три короба. Особенно про мальчишку. Староста, конечно, мужик недалёкий, но и у него в голове что-то скрипело да поскрипывало. Еле убедил, что Тимофей ушёл навсегда и больше никого не потревожит. Мол, скрылся в лесах, к отшельникам, грехи отца замаливать. Кузьма слушал, кивал, крестился, а у самого в глазах черти плясали. Не верил. Ох, не верил, старый хрыч. Ну да ничего. Пройдёт немного времени, и сам сказывать начнёт о том, как самолично болотника за космы дёргал.

Егор толкнул ворота конюшни. Кобыла встретила его негромким ржанием. Стёпка уже был тут как тут: стоял у стойла с вилами в руках, сено подкидывал. Увидел Егора, и тут же встал по струнке.

– На вот, – Егор полез за пазуху, нащупал медяк и бросил мальчишке. – Как и обещал. Хорошо за лошадкой приглядел, заслужил.

Стёпка поймал монету на лету. Ловкий, шельмец! Кивнул молча и отступил в сторону. Егор оседлал кобылу, проверил подпругу, сунул ногу в стремя, и, грешным делом, подумал было заглянуть к той самой Палашке, что так бойко оценивала его стать у колодца. Бабёнка то была с огоньком. Муж, как сказывал сам Ильич, на заработках, и Егор, честно говоря, уже прикидывал, как бы это устроить половчее. Но... Он вздохнул, качнул головой и вскочил в седло. Нет. Не надо. И без того наворотил делов, деревня ещё неделю поминать будет. Да и Палашек этих по окрестным деревням – пруд пруди. И в разы симпатичнее.

– На хрен вашу деревеньку! – пробубнил он сквозь зубы, разворачивая кобылу.

И тронул поводья.

Дорога за околицей стелилась под копыта серая, размокшая, с изрытыми колеями, полными воды. Егор уже прикидывал, где свернуть на московский тракт, как вдруг заметил воронов. Две здоровенные чёрные птицы сидели на плетне у последней избы и глядели на него в упор. Внимательно так глядели, с прищуром. Егор осадил кобылу, прищурился в ответ.

– Ну? – спросил он вслух. – Чего уставились? Не подаю.

Вороны не шелохнулись. Один из них, тот, что покрупнее, каркнул негромко, будто кашлянул, и перелетел на несколько саженей вперёд, в сторону леса. Второй за ним. И оба снова уставились на Егора.

– Ага, – сказал Егор, почесав подбородок. – Стало быть, приглашаете. За птицами я ещё не хаживал, но, видать, всё когда-то в первый раз.

Он вздохнул, будто его заставили тащить мешок с репой на ярмарку, и тронул кобылу вслед за воронами. Те летели невысоко, с передышками, то и дело приземляясь и оглядываясь, будто проверяли – идёт ли. Егор ворчал себе под нос, но ехал. Лес сомкнулся над дорогой, и вскоре впереди показалась прогалина, а за ней, приземистая хижина с прохудившейся крышей, из трубы которой вился тонкий дымок. Само жилище было со всех сторон окружено хлипкой топью, а к крыльцу вела узкая тропка.

Вороны сели на облысевшую берёзу у самого крыльца и разом умолкли, будто выполнили поручение и теперь ждали награды. Егор спешился, привязал кобылу к коряге, и заметил, краем глаза: чуть поодаль, на широкой жерди, подвешенной меж двух старых елей, висела освежёванная кабанья туша. Егор присвистнул. Здоровенный секач, никак не меньше восьми пудов – не соврал малец. Тёмная шкура содрана, обнажив розово-багровое мясо, а голова с мощными, загнутыми бивнями лежала на пне неподалёку. Егор хмыкнул, прикидывая, сколько ж такой тушей можно кормиться, и только собрался постучать, как дверь отворилась сама.

На пороге возникла Вецена. Без плаща, в одном лишь чёрном сарафане, и седые её волосы, прежде распущенные, были собраны в толстую косу. Рукава сарафана закатаны, а на ладонях бурые разводы. Никак сама тушу разделывала. Егор отметил про себя, что баба-то, если приглядеться – видная. Ладная, с высокой грудью и крутым изгибом бедра. И тут же сам себя осадил.

– Явился всё-таки, – произнесла Вецена с лукавой усмешкой, отступая в сторону. – А я думала, ты уже в Москве, отчитываешься да чины получаешь.

– Куда б я делся, – Егор шагнул через порог. – Да и отчитываться не за что. Тимофей где?

Вецена помолчала, потупив взор.

– В лесу он. Горюет. Одному ему побыть надо. Ты не серчай, лекарь, но сейчас он тебя не примет. Он вчера такого натерпелся, что врагу не пожелаешь.

Егор кивнул, хотя в груди у него что-то скребнуло. А от досады иль от жалости – сам толком не разобрал.

– Понимаю, – ответил Егор. – Тогда передай ему, когда вернётся: пусть за брата не беспокоится. Дарья с Митькой под присмотром, вдовий прожиток им выправят. Но в деревню чтобы не совался. Под страхом смерти! Я там старосте такого наплёл, что аж самому стыдно.

Вецена кивнула.

– Передам.

Она помолчала, глядя в окошко. Потом через силу, будто слова эти у неё из горла клещами вытягивали, произнесла:

– Спасибо тебе, Коротун. За мальчишку спасибо. Я... я думала, не доведёшь ты его до добра. Думала, сдашь властям, али того хуже. А то знаю я вас, служителей мирового порядка, – Вецена снова кивнула на его амулет.

– Сберёг, – усмехнулся Егор. – И, скажу тебе без ложной скромности, собой горжусь. Не каждый день мне волколака унять удаётся, да ещё и живым при этом остаться. А ведь Андрейке моему б сейчас столько же было, сколько... – вырвалось у него нечаянно, и он тут же прикусил язык. Дёрнул же чёрт.

Вецена не полезла с расспросами, как баба на базаре. Кивнула тихонько, будто и без слов всё поняла, и перевела взгляд на печь. И Егор был ей за это благодарен так, что слов не подобрать.

– Это ещё не всё, – опомнилась Вецена, будто и не было этой заминки. Она подошла к полке, порылась среди пучков и склянок, вытащила небольшой обрывок бумаги, исписанный мелко и коряво, и протянула Егору. – На вот. Рецепт. От чёрной хвори не спасёт, тут я тебе не соврала, но тем, кто уже болен, страдания облегчит. А тех, кто не слёг, убережёт, покуда хворь не выдохлась.

Егор взял обрывок, вгляделся в причудливо выведенные строки.

– Хоть что-то. А то я думал, уеду отсюда с пустыми руками и с дырой в плече. – Он бережно сложил бумагу и сунул за пазуху, поближе к сердцу. – Спасибо, Вецена. Тебя бы в наш приказ.

– Нет, – отрезала она, покачав головой. – Я с лесом повенчана. Куда мне до ваших палат да дьяков. Мне и тут неплохо.

– Так я тебя под венец и не звал. У меня и без того служба – врагу не пожелаешь.

– Паскуда ты, Коротун, – беззлобно отозвалась Вецена, цокнув языком.

– Самая, что ни на есть!

Он шагнул к двери, взялся за скобу. Вецена стояла у печи, сложив руки на груди, и глядела на него без прежней колючести, будто и вправду отпускала гостя, а не выпроваживала.

– Ну, – сказал Егор, – прощай, что ли. Может, и свидимся ещё. Дороги-то у нас, знаешь, кривые. Глядишь, и сойдутся.

– Может, и свидимся, – отозвалась она, загадочно улыбнувшись.

Поди разбери, что у этих баб в голове. Особенно у тех, кто в лесу живёт.

Егор вышел на крыльцо, вдохнул сырой воздух, вскочил в седло и погнал кобылу прочь. Вороны проводили его внимательными взглядами, но горлопанить не стали. Мудрые птицы.