Гость

Глава 1

Двигатель мотобота чихнул, умолкая. Повисла тишина, которую море то гладило плеском волн, то царапало криками чаек.

— Ким Но-Ыль!— отец, покачиваясь, встал в полный рост. — Предатель!

Но-Ыль торопливо отвернулся, чтобы никто не видел, как он закатил глаза. Отец начинал этот разговор каждый раз, как напивался. А трезвым он, и все в деревне это знали, в море не ходил. Качка Ба-Дам, вот как его называли. Ба-Дам, для которого море не бывает спокойным.

— Море!— отец развел руки, как будто пытаясь обнять горизонт вместе с далекой темной полосой берега и невидимой с расстояния жалкой деревушкой. Волна мягко боднула скулу катера, отец покачнулся и едва не вывалился за борт, но устоял. Но-Ыль промолчал, зная по опыту, что гневную проповедь легче пережидать молча. — Море кормит тебя! Кормит тебя, твоего отца, твоего деда, твоих мать и сестер! Поколения твоих предков кормились из моря! А ты… У… — он наклонился к Но-Ылю и потряс кулаком у него перед лицом, дыша перегаром: — Убежать решил?!

Но-Ыль не поднял взгляд, не возразил. Но и не раскаялся. Выждав несколько секунд, отец хмыкнул презрительно, выпрямился и сплюнул слюну, тягучую от нонджу, мутного рисового вина, за борт.

— Ба-Дам!— подал голос дед, не отрываясь от сети, которую распутывал, сидя под кособоким навесом на носу мотобота. — Извинись!

— Перед маленьким засранцем? Да как же… — отец издал ртом звук, как будто протяжно выпустил газы, отвернулся, расстегивая ремень, и принялся мочиться в море, издавая громкие стоны наслаждения.

Дед покачал головой. Его пальцы, жесткие и темные от долгих лет тяжелой работы, снова начали монотонный танец. Он посмотрел на спину сына, стряхивающего последние капли мочи в воду, потом на внука, потом на бескрайнее море. И принялся бормотать что-то, склонившись над старой сетью. Молитву. Или заговор. Или извинения перед богами за то, что воспитал подонка?

Бедра Но-Ыля зазудели, как будто по коже побежали тысячи мелких жучков. Челюсти сжались так, что зубы скрипнули. Сердце пропустило удар и испуганно заколотилось. Он умрет здесь. Умрет в море.

Но-Ыль торопливо смахнул липкий холодный пот со лба и зажмурился, представляя себе будущее. Будущее подальше от вонючих гнилых водорослей на берегу, от мерзкой осклизлой рыбы. От качающегося на волнах скрипучего мотобота, собранного из всякой рухляди и лишь чудом получившего регистрацию. От… Подальше от моря. Да, главное — подальше от моря.

— Но-Ыль!

Отец вцепился в прядь волос у него на макушке и дернул. Выдохнул вместе с отрыжкой:

— Помоги деду. Отойдем немного дальше и бросим сеть. Ну!

Послушно кивнув, Но-Ыль пересел поближе к старику и тоже взялся за сеть. Они тщательно готовили ее перед каждым выходом в море, прослушивали, чинили и укладывали на дно катера, но она все равно путалась. Но-Ылю подумалось, что ее кто-то будто проклял. Как и все вокруг. Отца, мотобот, море и деда. И его самого. Кто-то заключил Но-Ыля в лимб, заставив проживать одинаковые дни из раза в раз…

Дед поднял на него взгляд мутных, как дождевая вода в пересыхающей луже, глаз, и широко улыбнулся, показав гнилые пеньки зубов. Но-Ыль кивнул в ответ, чувствуя, как бурлит в животе желчь.

Старый мотор чихнул, взревел и плюнул в воздух облачком черного дыма. Мотобот, припадочно трясясь, пополз вперед по темным волнам. Отец затянул песню о прекрасной девушке, не дождавшейся возлюбленного из моря, но пьяно хохотнул и заткнулся, не закончив и первый куплет.

*

— Море, Ким Но-Ыль, море!

Отец снова сплюнул за борт и потер раскрасневшееся лицо ладонью. Они тянули сеть под пристальным взглядом деда. Яркие блестки угодившей в сеть рыбы вспыхивали на солнце удручающе редко. Такой добычей оптовых покупателей, готовых платить хорошие деньги, не заинтересуешь. Значит, им предстояло провести в море еще много времени.

— Море— это наследство, которое я тебе передам! Бери у моря все, что тебе нужно! Ха! Все, что тебе может понадобиться, есть в море! А ты все только и болтаешь, что о городах! Образование! Как будто Корею сделали великой образо…

Не договорив, отец взвизгнул и отскочил в сторону. Но-Ыль еще раз автоматически потянул сеть на себя и сел на задницу, больно ударившись о дно катера. Бросил взгляд на отца, хлопающего ртом, как выброшенная на берег рыбина, потом на то, что они вытащили из воды… и торопливо оттолкнулся ногами, отодвигаясь прочь от кормы и того, что выпало из сети на мокрые доски.

Череп.

Они вытянули из моря человеческий череп.

Заросший земными водорослями и ракушками, с глазницами, забитыми темной грязью. Три передних зуба тускло поблескивали золотом. Грязная вода, как густая до черноты кровь, медленно выткала из дыры над правым глазом. Но-Ыль поднял глаза на отца. Отец, бледный и с дрожащим подбородком, умывался за бортной водой, хрипло бормоча себе под нос:

— Как это… Как он…

— Гость!

Но-Ыль вздрогнул и обернулся на деда. Тот стоял, сдвинув седые брови, и тоже глядел на выпившие из сети останки.

— Дорогой гость к нам пожаловал!

— Это не гость! — прохрипел отец чуть громче. — Это проклятие!

— Дорогой гость, заходи! — прокричал дед. — И прости моих детей, они плохо воспитаны, и это моя вина!

Почтительно поклонившись, он повернулся к Но-Ылю и резко скомандовал:

— Угощение для гостя, быстро! Прояви уважение!

Затем он бережно поднял череп, не обращая внимания на грязь, текущую по рукам и капающую на куртку. Поставил его, медленно и осторожно, как драгоценную вазу, на лавку у борта и повторил:

— Угощение гостю!

Но-Ыль повернулся, намереваясь отползти на четвереньках к носу мотобота, чтобы достать из деревянного ящичка скудные припасы, которые они захватили с собой в море, но отец толкнул его ногой в бок, опрокидывая на дно. Голос и самообладание вернулись к нему, в отличие от разума, потому что он прорычал, скаля зубы и сжимая кулаки:

— Он принес нам проклятие! Выкинь его! Прямо сейчас!

Отец даже шагнул к деду и занес руку для удара… но не посмел. Так и застыл, держа руку над головой и тяжело дыша.

— Мы не отпустим гостя без угощения. — тихо, но веско проговорил дед. — Будь вежлив! Иначе случится беда!

— Заткнись!— прошипел отец в ответ. — Этот ублюдок хочет нас погубить! Он принес проклятие!

Но-Ыль переводил взгляд с отца на деда. Они оба выглядели, как сумасшедшие. Они вели себя, как сумасшедшие. Они… Он сглотнул, прежде чем заставить себя сформулировать мысль, от которой тянуло в животе и сводило скулы: они оба сошли с ума. Отец — от пьянства, дед — от старости.

— Мы должны заявить в полицию!

Страх низко загудел в груди Но-Ыля, как нечаянно задетая басовая струна в темном зале. Говорить это было ошибкой. Но и промолчать никак не вышло бы. На борту их крохотного судна просто обязано было прозвучать что-то разумное. Хотя бы для того, чтобы потом совесть не мучала за молчание.

Первым среагировал дед, и только это спасло Но-Ыля от жестокого избиения. Ткнул в своего сына указательным пальцем, который не мог распрямить до конца, и отчеканил:

— Гость уйдет, когда мы исполним все обязанности хозяев.

Потом перевел палец на Но-Ыля и добавил:

— И на сушу мы гостя не повезем. Он останется у себя дома. Уйдет туда, откуда явился, когда… Не смей!

Череп взмыл в воздух по высокой дуге и упал в воду в нескольких метрах от катера, почти не подняв брызг. Высоко в небе закричала чайка, словно зарыдала. Отец брезгливо вытер руки о замызганные штаны и с силой плюнул черепу вслед, потом кивнул и проговорил:

— Туда и дорога. Ким Ба-Дам не принимает в гостях мертвецов и ублюдков!

Он перегнулся через борт и прокричал прямо в темную воду:

— Не принимает в гостях мертвых ублюдков! Ха!

Дед ничего не сказал. Молча поднявшись с лавки, он плотнее закутался в куртку и отправился на нос катера, под навес. Отец ткнул Но-Ыля в голень носком сапога:

— Сеть.

*

Рыба ушла.

Отец бросал сеть с остервенением, с яростью, будто воевал с морем, с принесенным черепом проклятием, о котором без перерыва бормотал себе под нос, со своим стариком-родителем и с Но-Ылем. Воевал без шансов на победу. Они раз или два сменили место, отец пробормотал под нос короткую молитву, которую каждый в деревне знал с детства, но ничего не помогало. Поэтому густой туман, неожиданно спустившийся на воду, Но-Ыль встретил с благодарностью.

— Ублюдки…— пробормотал отец, вглядываясь в молочно-белую пелену, клубящуюся вокруг мотобота. — Это проклятие, проклятие… Ублюдок забрал нашу рыбу! Эх…

Хмель отпускал его, и он потихоньку сжимался, как будто вместе с опьянением его покидали силы, душевные и физические. Он превращался в маленького перепуганного человечка, жалкого и полного ненависти и злобы.

— Ублюдки…— выдохнул отец в последний раз и добавил громче: — Возвращаемся! Толку тут торчать, если рыбу увели… Вернемся завтра.

Он завел мотобот и, глядя на компас, развернул катер к берегу. Но-Ыль с протяжным вздохом облегчения уселся на носу рядом с дедом. Посмотрел, как тот шепчет что-то, хмурясь и беспрестанно шевеля заскорузлыми пальцами, и произнес, коснувшись дедова локтя:

— Я куплю тебе вставные зубы, когда получу хорошую работу в городе.

Дед посмотрел на него, словно не понял ни слова, но широко улыбнулся. Но-Ыль повторил уверенно:

— Лучшие вставные зубы!

Он пощелкал своими, растянув губы, словно надеялся, что деду так будет понятнее. Но тот либо так и не понял, либо не поверил. Или, может, просто не захотел отвечать. Вздохнув, Но-Ыль закутался в куртку, спрятав замерзший в тумане нос в воротник, и попытался расслабиться, воображая квартиру, в которой будет жить. На верхнем этаже высокого-высокого здания. Такого, в котором могла бы поселиться вся их деревушка, и еще остались бы пустые квартиры. У него будет большая кровать и светлая кухня с белыми занавесками на окнах. И на его кухне никогда не будет рыбы. Только рис, овощи и мясо. И никаких водорослей. И ни капли алкоголя. Не только вонючего мутного самогона, — он даже соджу покупать не станет. Даже соджу…

Он открыл глаза, осознав, что мотобот больше не трясется. Волны мягко покачивали катер, щупальца тумана тянулись из темноты, гладили небрежно свернутую сеть, плечи неподвижно сидящего деда, лицо отца, развалившегося на корме в обнимку с бутылкой…

Но-Ыль поднялся на ноги. Тело задеревенело на влажном холоде, руки с трудом гнулись, пальцев ног он не чувствовал. С трудом переступая, он дошел до кормы.

— Ночуем тут,— пьяно пробормотал отец. — Ублюдок запутал меня… Но это ничего. Завтра будем дома.

Он икнул, скорчил гримасу и покрепче прижал к себе бутылку. Но-Ыль покачал головой и вернулся на нос, под навес. Опустившись на колени, он достал из-под лавки дождевики из тонкого полиэтилена. Один набросил на сгорбившегося деда, вторым накрыл отца. Потом улегся, закутавшись в третий. Подумал, что едва ли сможет заснуть этой ночью, и тут же провалился в глубокую темноту без времени.

*

— Вернулся… Мало тебе, да? Ублюдок!..

Но-Ыль открыл глаза. Отец стоял на коленях, перегнувшись через борт. Сперва Но-Ылю показалось со сна, что тот блюет в воду, а слова ему только приснились, но отец тут же изрыгнул новую порцию брани:

— Будь ты проклят! Набрался наглости явиться, когда я в море с отцом и сыном! Представился гостем жалкому старику! А теперь зовешь меня! Ха!

Рыгнув, он приподнялся над бортом, оттолкнувшись непослушными руками. Слюна блестящими нитями свисала с его губ, покрасневшее лицо блестело от пота. Но-Ыль затаил дыхание, боясь, что отец почувствует его взгляд, но не чувствуя сил закрыть глаза.

Отцу не было до него никакого дела. Снова навалившись на борт грудью, он приблизил лицо к воде и прошипел:

— Ба-Дам убьет тебя снова, слышишь! Ба-Дам убьет тебя столько раз, сколько потребуется, Ли Джинсу!

Размахнувшись, он ударил по воду бутылкой, перехватив ее за горлышко, неуклюже сполз с борта на дно катера и захохотал, стуча подошвами сапог по доскам. Но-Ыль поежился и вскрикнул, когда жесткие пальцы деда сомкнулись у него на запястье.

— Идем!— голос старика дрожал, в мутных глазах плескалось безумие. — Идем, Но-Ыль! Время спасаться!

С силой, неожиданной для его искалеченного годами тяжелой работы тела, он потянул Но-Ыля за собой, к самой корме.

— Харабоджи! — выкрикнул Но-Ыль тоненько, словно снова стал ребенком, зовущим любимого дедушку на помощь. Улыбчивого, уверенного, сильного. Не безумного старика, с которым застрял в море.

Дед лишь оскалил пеньки зубов и сильнее дернул за руку. Но-Ыль наступил на отца, но тот даже не вздрогнул, продолжая заливаться зловещим пьяным хохотом.

— Спасаться!— снова выкрикнул дед и заставил Но-Ыля опуститься на колени.

Тут же рухнув рядом, он воздел руки над головой дрожащим от напряжения голосом закричал в густой туман:

— Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!

Других слов, с которыми можно было бы обратиться к христианскому богу, дед не знал. Но-Ыль повернулся к нему, и дед отвесил ему крепкий подзатылник, крича прямо в лицо:

— Аллилуйя! Аллилуйя!

Пальцы, покрытые твердыми, как дерево, мозолями, сжали его щеки, будто дед пытался выдавить молитву изо рта внука. И Но-Ыль закричал, присоединяясь к пародии деда на массовые моления:

— Аллилуйя! Аллилуйя!

— Аллилуйя!— пьяно провизжал отец, захлебываясь безумным хохотом. — Аллилуйя!

*

— Тонсунг кидо? Хорошая идея!

Но-Ыль услышал, как отец пьяно хохотнул. Булькнуло нонджу, перекатившись в бутылке, и отец с удовольствием рыгнул. Потом продолжил:

— Только маловато нас для большого моления. И христианский бог нам не поможет. Ли Джинсу проклял нас! Да-а-а… Не думал, что у него хватит смелости на… на…

Брага снова забулькала, и отец закричал:

— Но-Ыль! Но-Ыль, иди сюда! Не смей прикидываться!

Но-Ыль не пошевелился. Глотку еще саднило после долгих воплей. Колени тоже ныли, натертые о мокрые доски. Хотелось есть и пить, но в лодке не осталось никакой еды и никакого питья, кроме отцовской браги. Все припасы стухли. Разложились, в считанные часы обросли мохнатой плесенью. Даже выпавшие из сетей рыбешки — и те превратились в клейкие лужицы на досках. Вонючие клейкие лужицы с плавающими в них ломкими костями.

— Эй, Но-Ыль!— снова выкрикнул отец. — Но-Ыль!

— Нас проклял не Джинсу.

Голос деда звучал спокойно и ровно. Но-Ыль давно уже не слышал, чтобы старик так разговаривал, но он почти не удивился. Они оба сошли с ума, отец и дед. Теперь уже по-настоящему. И если отец утратил рассудок, то дед его обрел заново. Они поменялись ролями.

Но отца слова деда не смутили. Сложно заметить, что безумец рассуждает здраво, когда ты пьян настолько, что едва можешь ворочать языком.

— Да ты что? И кто же нас проклял? А? Морской змей?

Дед ответил быстро:

— Тот, кто согласился пойти на убийство ради возможности получить регистрацию на судно, которое никогда не получилось бы оформить законно. Вот, кто проклял нас.

Дыхание замерло у Но-Ыля в груди. Он сжался в комок под дождевиком, не желая слушать ответ отца… и в то же время всем сердцем желая его услышать. Желая, чтобы тот возмутился. Обвинил деда во лжи. Грязно выругался, полез в драку… Но отец, выдержав долгую паузу, сказал совсем другое:

— Я сделал это ради семьи. Ради пропитания своих детей. Ради тебя, глупый старик, чтобы было, на чем возить тебя в море, которое ты так любишь!

— Ты сделал это…

Шлеп. Но-Ыль вздрогнул. Вздрогнул, как будто это ему отец ответил звонкую пощечину.

— За-а-а-атни-и-и-ись! — проорал отец. — Что ты знаешь? Что ты можешь знать о современном мире? Старый дурак. Заткнись. Или я заткну тебя.

— Ты убил Ли Джинсу, чтобы Юн Минсок зарегестрировал твое судно, и все в деревне знают об этом! Пьяный убийца Ба-Дам, вот как тебя…

Новый шлепок. И снова. И еще один. Приоткрыв один глаз, Но-Ыль смотрел, как отец, рыча без слов, навалился на деда и лупил его кулаками по голове до тех пор, пока тот не перестал трепыхаться. Пока каждый удар не стал сопровождаться струйкой крови, чертящей бордовую полосу на борту или дне мотобота.

— Старый… Жалкий… Безумный говнюк…

Отец потерял равновесие, попытался опереться рукой о дно катера, но поскользнулся на крови и рухнул на тело деда. Тут же торопливо скатился с него, как с женщины, с которой только что занимался любовью, и на несколько секунд замер, тяжело дыша и глядя вверх, туда, где скрывалось за пеленой тумана слепое морское небо. Небо, которое не увидело его страшного поступка.

Отец сел с хриплым стоном, дотянулся до перекатывающейся в ногах бутылки. С громким хлопком вытащив пробку, жадно отпил из нее и отшвырнул в сторону, не закупоривая. Тело деда вздрогнуло, старик заскреб правой рукой по дну мотобота, оставляя светлые полосы в луже бурой крови, и отец снова зарычал, как зверь:

— У Ли Джинсу хоть хватило совести быстро умереть!

Он поднялся на ноги, пьяно раскачиваясь и бормоча что-то неразборчивое. Но-Ыль понадеялся, что сейчас он потеряет равновесие и выпадет за борт, но этого не случилось. Быстро наклонившись вперед, отец ухватил деда за воротник потрепанной куртки и рванул на себя, выпрямляясь. Крутанулся всем телом, вытаскивая деда головой на борт. Вцепился в жидкие седые волосы и с размаху ударил деда головой о борт.

— Да-а-а…— выдохнул отец.

И ударил снова. Дед застонал, и Но-Ыль мысленно поблагодарил его за это — тихий стон заглушил его всхлип.

— Заткнись!— выкрикнул отец, сопроводив вопль ударом головы деда о борт. И принялся кричать часто и зло: — Заткнись, заткнись, заткнись! Заткнись! Заткни-и-и…

…тыква. Когда Но-Ылю было семь или восемь лет, они с матерью отправились на базар, и она купила там тыкву. Огромную, ярко-оранжевую, сладко и терпко пахнущую огурцом, арбузом и чем-то еще, незнакомым. И тяжелую. Настолько тяжелую, что маленький мальчик Но-Ыль, как сильно хотевший помочь маме, уронил ее прямо на выложенную камнем дорогу. Тыква влажно хрустнула, запах стал острее, и Но-Ыль замер, испуганный и…

Содержимое черепной коробки деда с тошнотворным плеском упало в море. Судорога электрическим разрядом прошла по телу, Но-Ыль стиснул челюсти, чтобы не закричать, потом до крови укусил ладонь между большим и указательным пальцем. И все равно он дрожал. Дрожал, и дождевик шуршал от этой дрожи, носки его сапог стучали по дощатому дну катера, стоны рвались из глотки… Тело деда с громким плеском отправилось следом за выбитым из черепа мозгом, за борт.

— Я сделал это ради тебя. — спокойным пьяным голосом пояснил отец. Но-Ыль зажмурился, но понял по шороху одежды, что он уселся на лавку. — Ради тебя, ради твоих сестер, ради… Ради вас всех, дармоедов. Мне нужно кормить семью! Кормить… Кормить семью…

Его голос становился все тише, пока не смолк совсем. Но-Ыль осторожно поднял голову — отец спал, уронив голову на грудь. Его руки, лицо и одежду покрывала кровь. Кровь деда.

Резкий приступ тошноты заставил Но-Ыля вскочить с места и перегнуться через борт, избавляясь от бурлящей в желудке желчи. Отец только пьяно всхрапнул, пока он блевал, наваливаясь грудью на борт и изо всех сил стараясь не смотреть на воду, где еще плавно покачивалось на легких волнах тело деда.

— Харабоджи!..

Но-Ыль сполз с борта и медленно осел на дно катера. Тошнить больше было нечем, но спазмы продолжали сжимать желудок, а жестокая судорога — выкручивать мышцы рук и ног. Он вытер рот ладонью и тут же снова перевалился через борт, протяжно рыгнув, почувствовав липкую кровь на лице и пальцах. В воду больше ничего не вышло. Но-Ыль упал на дно мотобота, бестолково и слабо двигаясь, как выброшенная на берег морская тварь, едва способная шевелить щупальцами.

Почти пустая бутылка отцовской браги ткнулась ему в пальцы, без слов предлагая свою помощь, и Но-Ыль с радостью ее принял, присосавший к горлышку. Нонджу обожгло глотку, попало в нос, заставляя его кашлять, но смыло запах крови и вкус рвоты. И подарило спасительное беспамятство, мягким взрывом тепла в пустом желудке отправив его в сон.

*

— Ариран, Ариран…

Мягкий плеск волн. Крики чаек. Солнечные лучи мягко гладили Но-Ыля по лицу, заставляя его улыбаться. Дедушка тихо рассмеялся и начал песню снова:

— Ариран, Ариран…

И снова замолчал, не доведя до конца и первую строчку. Но-Ыль открыл глаза и посмотрел в пронзительно голубое небо. Мотобот мягко покачивался, как тронутая заботливой рукой колыбель.

— Харабоджи?

Дед не ответил. Только тихо рассмеялся, щурясь на сияющую на воде рябь, и широко улыбнулся. Но-Ыль сел и огляделся. Отца не было на борту. Они с дедом плыли вдвоем.

От неожиданной догадки его кожа покрылась испариной: отец убил его во сне. За то, что… Да не важно, за что. Отец убил его, и теперь они с дедом плывут по реке Сандзу, прямо как в рассказе того старого буддиста, плывут прямо в мир мертвых, как верили предки, где поступки их душ будут рассмотрены, где им будет отмерена…

— Ариран, Ариран… — тихо пропел дед и снова рассмеялся.

Дед не боялся. Он словно помолодел, хотя дело было не в этом: морщины на его лице разгладились оттого, что он сумел избавиться от беспокойства. Деда больше ничего не волновало. Даже то, что он не может вспомнить простенькую народную песню, его забавляло, а не тревожило.

— Харабоджи?— Но-Ыль поднялся на ноги, с удивлением отметив, что тело больше не болит. Голод, холод и мерзкая сырость тоже отступили. Он сделал шаг к корме и снова позвал, немного громче: — Харабоджи?

Старик посмотрел на него, покачивая головой, приложил палец к губам и поманил иссохшей, похожей на птичью лапку рукой. Но-Ыль послушно подошел. Дед продолжал сидеть, блаженно улыбаясь и с удовольствием разглядывая покрытую сияющими полосами ряби воду.

— Харабоджи?..

Короткое, мягкое движение — рука деда легла Но-Ылю на живот. Их взгляды встретились. Толчок. Мягкий, почти ласковый.

И Но-Ыль оказался в воде.

Боль, холод, голод и страх вернулись разом. Но-Ыль закричал, и его вопль повис в черно-зеленой тьме серебряными шарами воздуха. Он заткнул рот ладонями, чтобы не позволить себе сделать новую глупость, но поздно. Воздуха в легких почти не осталось, в них уже родилось жжение, говорящее о том, что конец близок. Он отчаянно рванулся вперед, пытаясь поймать ртом собственное дыхание, втянуть его обратно, продлевая агонию хотя бы на несколько секунд, но только наглотался соленой воды. Серебряные шары воздуха распались на крохотные бусины, закружившиеся в зелено-черной толще, за танцем которых Но-Ыль разглядел… его.

Словно черная лента извивалась под водой, в толще, не имеющей ни дна, ни поверхности. Темная лента плоского гибкого тела, движущегося неторопливо, но в то же время несущегося к нему так быстро, что Но-Ыль понял почти с отчаянием: задохнуться он не успеет. Морской змей, чудище, не имеющее ни плавников, ни лап, ни крыльев, морская змея, глубоководная мурена из ночных кошмаров рыбака. Оно неслось к нему, гипнотизируя спиралями и плавными изгибами, и золотые передние зубы чудовища едва заметно блестели в полумраке.

Рывок — и голова змея зависла прямо перед лицом Но-Ыля. Он разглядел живую тьму в провалах его глаз и бурую кровь, вытекающую из раны над правой глазницей, расплывающуюся облачком в неподвижной воде. Разглядел каждый крохотный росток водоросли, покрывающей кость. Он даже сумел различить ухмылку, невозможную без нижней челюсти, но явную и злую.

— Это не я!

Еще три серебряных шара повисли в воде. Легкие судорожно сжались. И всего за миг перед тем, как Но-Ыль вдохнул полную грудь морской воды, череп рывком приблизился к нему. Серебряные шары разбились — и на этот раз бисеринки, на которые они рассыпались, понеслись вверх. Но-Ыль поглядел следом — и различил очертания мотобота, покачивающегося на волнах. Такого крохотного с глубины, на которой он оказался, что…

Тьма расплылась перед глазами после первого же гребка. Шум в голове достиг крещендо, сердце, мчавшееся галопом, пропустило удар и забилось неровно и медленно, с расползающимся болью по телу усилием.

Он умрет здесь.

Умрет прямо в море.

Умрет.

Тысячи ледяных игл паники вонзились Но-Ылю в кожу, свежуя его заживо, оставляя беззащитным перед пучиной. Еще гребок — и мотобот уже не разглядеть за тьмой, поглотившей весь мир. Бусинки воздуха уже умчались — не догнать. Сердце не стучит, а шипит в ушах, как ненастроенное радио…

Сил на третий гребок уже не осталось. Но-Ыль мучитьельно медленно протянул руку, изо всех сил стараясь коснуться чего-то, что непременно должно было быть там, вверху… и почувствовал, что пробил кончиками пальцев поверхность воды. Его толкнули вперед не осознанные движения даже, а непроизвольные, судорожные сокращения мышц. Воздух. Он жадно вдохнул, закашлялся, еще раз вдохнул, стошнил морской водой прямо себе на подбородок, но торопливо сплюнул горечь и снова вдохнул. Сердце разогналось так, что закружилась голова. Звон в ушах превратился в едва различимый писк. Но-Ыль с трудом приоткрыл глаза, и тусклый свет туманного дня показался ему ослепительно ярким. Мотобот оказался совсем близко. Даже грести не надо — просто руку протянуть. Но-Ыль вцепился в край площадки у кормы, с которой они бросали сети, и подтянул себя ближе к катеру. Сапоги, полные воды и тяжелые, он без сожаления скинул, резко шевельнув ногами. Взобрался на корму катера. Попытался позвать отца и деда, но только закашлялся с новой силой, плача и глотая наполнившие нос и глотку сопли.

— Э-э-э…— долетел до него голос отца. — Э-э-э, сука, ничего мне просто не достается! За все мне драться приходится!

Но-Ыль повернул голову и увидел отца, стоящего над ним с багром в руке. Пьяный, но не в стельку. Не до такого состояния, чтобы не держаться на ногах. Покачав головой, он перехватил багор двумя руками и занес над головой.

— Не надо…— выдохнул Но-Ыль.

Отец облизнул губу, замерев, но ответил уверенно:

— Не надо жен чужих трахать, ты, ублюдок! Особенно жену господина Юн Минсока! Он уважаемый человек!

Удар пришелся прямо над правым глазом. Но-Ыль отчетливо расслышал, как хрустнула, ломаясь, кость, но почему-то совсем не почувствовал боли. И когда отец дернул багор на себя, ломая ему шейные позвонки, — тоже. Только легкость в теле и спокойствие. Он открыл глаза, которые сами собой закрылись в момент удара, и поглядел прямо на отца. Тот побледнел и выдохнул, едва шевеля губами:

— Ты? Как это…

Но-Ыль не ответил. Легко, как будто снова оказался в лодке с дедом, он сел и двумя руками крепко обнял ноги отца над коленями.

— Что ты делаешь?! Отпусти!

Он не отпустил. Но-Ыль обернулся через плечо и увидел, что вода превратилась в иссиня-черную, блестящую, как слюда, поверхность, над которой плавно танцевал туман. И совершенно этому не удивился. Все шло своим чередом. Все было так, как и должно было быть. Он объяснил бы это отцу, но знал, что тот не станет слушать. И Но-Ыль опрокинулся в черноту спиной вперед, увлекая отца за собой. В черноту. В толщу черно-зеленой воды, где изгибается лентой морской змей с человеческим черепом вместо головы.

А сам он провалился в пустоту. В чернильно-черное ничто, в котором не было ни звуков, ни света. Даже направлений и времени там не было.

Ничего.

Только он, Ким Но-Ыль. Сын рыбака и внук рыбака, ненавидящий море.

Ким Но-Ыль.

Ким Но-Ыль…

*

— …только чудом спасенный Ким Но-Ыль, сын пропавшего без вести рыбака Ким Ба-Дама. Кроме того, неизвестной остается судьба Ким Ро-Уна, также отправившегося в море в тот роковой день…

Голос диктора прервался, заиграла классическая музыка, и Но-Ыль открыл глаза. Просторная комната утопала в дневном свете. Легкий ветер шевелил белые шторы на окне, за которым он разглядел очертания высотных зданий.

— Ариран, Ариран… — прозвучал голос певца из больничного коридора.