Горюч-камень мечты

Глава 1. Вопросы без ответов

В горле саднило. Виски сдавливал раскалённый обруч, руки отчаянно вцепились в гравий.

«Гравий? Что?...»

Глаза надо открыть, но под веками песок, поэтому сначала он стал с силой их тереть. Потом вспомнил, как мать в детстве запрещала это делать, потому что только хуже будет, и перестал. Часто-часто заморгал.

Потекли слезы. Но резь в глазах прекратилась. Наконец огляделся. Это был не гравий. Это была галька. Мокрая от воды, поблескивающая тюленьими боками на солнце.

Справа и слева до горизонта тянулся пляж. Прямо перед ним — водная гладь, засеянная солнечными зайчиками. Волны тихо плескались, аккуратно умывая камни и его левый кроссовок.

«Вот чёрт!»

Он резко сел, одновременно подтянув ноги. Так. У него есть ноги. Две работающие ноги, одна из которых безнадёжно промокла. Не страшно. Ещё одна хорошая новость — на ногах есть джинсы.

Скосил глаза вниз.

«Отлично. Футболка и кардиган... Кардиган? Что?»

Дурацкое слово, вдруг выскочившее из глубин памяти, встряхнуло и заставило наконец сконцентрироваться.

«Кардиган. Что это вообще такое? Что-то вязаное? Какого я его вспомнил? Это же куртка. Обычная ветровка.»

Он пощупал ткань — сухая.

«Итак, что мы имеем. Пляж. Видимо, дикий, раз не продают кукурузу и пирожки. День. Солнце. Море. Я полностью одет... Стоп. А кто такой Я?»

По телу поднялась жаркая волна. В кончики пальцев на руках и ногах впились тысячи иголок.

«Спокойно! Думай! Черт возьми, думай!»

Потянулся, чтобы снять куртку... и вспомнил.

Поднялся, подошёл к кромке моря. Наплевав на то, что теперь у него обе ноги мокрые, черпал воду ковшом из ладоней, умывался, смывая и жар, и липкий туман в голове.

Когда полегчало — вгляделся в отражение в воде. Оттуда на него смотрел Безликий Миядзаки. Темная одежда не видна в плеских волнах, в отличие от белой кожи лица с белой же прядью, падающей на глаза. Голубые, в зелёной воде, они казались пустыми прорезями маски.

«Да, всё тот же, потрёпанный последними годами жизни, 30-летний Егор Реземский. Он же Гоша, он же Гога — как стандартно шутят все, кто достаточно взросл, чтобы цитировать «Москву...» Престарелый студент 2-го курса Первого меда Павлова. Со всё той же внешностью Ивана-Царевича с рисунков к детским сказкам.»

Ни модная стрижка, ни морщины в углах глаз, ни трёхдневная щетина не могли победить этот чертов флер — проклятие его детства.

«О, я помню и детство. Чудненько. Значит, обошлось без амнезии... Хотя нет... Поторопился.»

Егор прошлёпал обратно, сел повыше на теплые камни, стянул кроссовки, вылил из них воду. Подумал, снял носки и положил сушиться. Пока руки работали, мысли в голове продолжали вертеться.

«Ну-с, Егор Константинович, и что ты у нас тут на пляже делаешь? Как здесь оказался? Что ты вообще последнее помнишь? И где это здесь?... А это что?»

В правой руке он держал гальку, которой хотел прижать носок, но сейчас в задумчивости просто подбрасывал в воздух.

«Странная поверхность.»

Егор поскрёб камешек ногтем, поворачивая так и эдак, ловя солнце разными сторонами.

«А это ведь не камень...» Он пошарил вокруг и подобрал ещё несколько «голышей».

«Точно. Не галька. Янтарь. Берег усеян янтарём. Куршская коса? Я в Калининграде? Уже что-то. Это заповедник, должны быть охранники, если уж туристы не попадутся»

Похлопал по карманам.

«Уффф, паспорт на месте. Кошелёк тоже. Живём, Егорка!»

Засунул влажные носки в карман штанов, надел непросохшие кроссовки на босые ноги и пошёл вглубь косы, туда, где за россыпью гальки и янтаря начинались песчаные дюны, где кое-где пробивалась зелёная трава, а на грани между землёй и небом виднелся ряд ровных, как корабельные мачты, сосен.

Чем дальше Егор заходил в лес, тем темнее тот становился. Сосны уже давно сменили раскидистые ели, между которыми то и дело возникали грязно-коричневые столбы черной ольхи.

Лесной настил темнел под ногами, шурша старой хвоей. Солнце не дотягивалось до него сквозь ветвистый полог, и Егору приходилось внимательно смотреть под ноги. Опыт в виде разбитой коленки только способствовал подобной осторожности.

Мысли Егора мрачнели вместе с уходом света. Поняв, что не помнит последние несколько дней, а может и недель, счёл бесполезным искать ответы на вопросы «что случилось и кто виноват», вместо этого сконцентрировавшись на «что происходит сейчас?».

И это «сейчас» нравилось ему всё меньше и меньше.

Совсем он в нём разочаровался, когда, обогнув растопырившуюся на добрые 2 метра ёлку, вышел на открытую поляну.

Ровным кругом вдоль её краёв высилась плотная стена деревьев. В центре стоял широкий приземистый пень, укрытый белым полотенцем с узором из красных цветов по краю. За ним, на дальнем от Егора конце поляны, стояла изба на курьих ножках.

Вот прямо так, как в сказках. Видавшая виды, но крепенькая и ухоженная, с резными коньками под крышей, крытой свежей соломой, заросшая местами мхом, с потрескавшимися ступеньками и солидной тяжёлой дверью, сейчас открытой нараспашку.

На двух толстых, в полтора метра высотой, узловатых, обтянутых жёлтой кожей куриных ногах.

От избушки к пню, неся горшок, вкусно пахнущий ячменной кашей, ковыляла Баба Яга.

Идеальная, каноничная Баба Яга. Метр в прыжке, горб за правым плечом, нос крючком от лба тянется к подбородку, закрывая губы и оставляя от них только кончики по бокам, черная бородавка под правым глазом, седые космы из-под бурого от копоти и пота платка, завязанного ушками на макушке.

Застигнутая Егором на полпути к импровизированному столу, она так и замерла, буравя его водянистыми пепельными глазами под нависшими, окрашенными в тон бородавке, бровями.

Егор утвердительно кивнул и отшагнул к ближайшему дереву. Сел, прислонившись спиной к стволу.

Бабка, не моргая, продолжала смотреть.

Егор продолжал сидеть.

Над поляной установилась абсолютная тишина. Такая, что проходившие минуты казались в ней слишком громкими.

Первой не выдержала Яга.

Перехватив котёл поудобнее, она прохромала к пню и водрузила его там ровнехонько в центр. Затем повела носом, вздохнула:

— Ну! И чего сидим, яйца высиживаем?

Егор не ответил.

Бабка перенесла вес с одной ноги на другую и спросила погромче:

— Чего, говорю, сидим, попой траву мнём? Отсутствие реакции со стороны гостя заставило её начать нервничать.

— Глухой, что ли? Или башкой потёк от эмоциев? — бормотала Яга себе под нос, подходя ближе. — Ты кто такой, а? Внешностью-то вылитый Иво, царёвый сын. А мозгами — выпь болотная, один в один. Ты кто, баламошка королобая?!

Егор перевел взгляд на бабку. Она стояла, склонившись, почти касаясь его лба носом.

Яга отпрянула. Взгляд голубых глаз гостя был спокоен и вполне осмысленен. Это раздражало.

— Я бельмесов не ждала. Аже хошь остаток жизни бомбом* прыгать, так устрою! — прошипела старуха, цыкнув зубом.

— Не старайся. Тебя здесь нет. А через морок превращать накладно.

Яга покачала головой.

— Ну всё. Гинул. Был мозг, и нет мозга. — Протянула руку и с силой ущипнула Егора повыше локтя.

— Ну что, есть я, али нету?

— Нету! — Егор зло потирал руку, но с места не сдвинулся.

— Ну а раз нету, то давай, спроси напоследок что хочешь, и с жизнью прощайся!

Баба Яга медленно начала расти. Сумрак выползал из-под нижних ветвей и плавно стекался к её юбке, впитываясь в старую, заскорузлую ткань и заставляя её блестеть масляной чернотой в остатках дневного света.

— Один вопрос? — уточнил Егор.

— Один!! — Голос Яги громыхнул с неба трескучим басом.

— Как зовут мужа Недоли?

Второй раз за это время Яга замерла, неуклюже раскорячившись на середине трансформации.

— Ты реально псих? — спросила она неожиданно обычным человеческим голосом, в котором читалось искреннее любопытство. — Это вот единственное, что тебя сейчас интересует? Как зовут мужа Недоли?!

Егор почесал нос, согнал мошку с щеки.

— Не только сейчас. В целом. Уже год пытаюсь выяснить.

Яга поморгала.

— Зачем?

— А это не важно. Вопрос был задан, гони ответ.

— Борзый ты больно. Страха в тебе нет.

— Потому что я знаю, где мы.

— Всё то он знает... Ну, поделись мудростью со старушкой.

— Это не Калининград. Это даже не Калинов мост. Тот я бы узнал. Это Буян. А тебя здесь нет, потому что жить на нём — всё равно что людям на куполе Чернобыля дом построить и скважины в нем бурить. Буян — место силы. Нерождённой, дикой. Любого рядом с собой переделает, переломает, перекроит. Хоть элементаль, хоть бога. Хоть нечисть.

Яга молчала.

— Экзамен, да? Вполне в недолинском стиле: лишить ученика памяти, перед сдачей. Действительно, и зачем мне на экзамене по силе знания об этой силе? Спасибо, что хоть не до нуля стёрла. А только сколько? Неделю? Две? Сейчас число какое?

Баба Яга всё так же молча повела бровью и исчезла.

Егор смотрел на подёрнутую туманом лесную чащу. Никакой поляны и в помине. Сплошь деревья и стылый, зыбкий туман.

Опёрся на ладонь, чтобы подняться, и тут же отдёрнул. Рядом с ним, заляпанные хвоей и грязью, лежали глиняный свистулька-петушок, янтарная бусина и мобильник. Его старенький Honor.

Попробовал включить — не работал.

Закралось подозрение. Ну точно. Аккумулятор вынут.

— Очень смешно, Недоля! Очень!

Егор распихал по карманам «подарки», отряхнул ладони и впервые за день улыбнулся. Богиня знала его как облупленного. Но так и он не вчера леммюза* увидел.

«Потанцуем!»

****

Бомбо — водяной жук

Леммюз — огненный летающий змей

Недоля — богиня Злой Судьбы

Читающий — так раньше называли тех, кого сейчас мы зовём заклинателями, знахарями, ведьмами, колдунами. Потому что они "читали"— произносили заговоры и заклинания.

Глава 2. Тулыы Эмя

От бодрого дневного «Потанцуем!» к вечеру остались буквы «е», «у» и комбинации слов, с них начинающихся.

Лес либо был бесконечен, либо Егор провалил спортивное ориентирование. В том и в другом случае всё, что он мог делать, — это продолжать идти вперёд.

А ещё спотыкаться и падать. По безлимитному тарифу.

Живот ныл от голода. Колени болели. Кожа на лице стёрта постоянными попытками снять с неё мошкару и паутину.

Вдобавок туман просочился в одежду, и Егор откровенно замерзал.

«Это же остров, в конце-то концов! Он обязан заканчиваться! На нём вообще только одно дерево должно быть, ёрш твою медь! Одно!! И дуб, а не ёлки эти треклятые!... Разводят их здесь, что ли, для Мороза?! Не могут уроды игольчатые сами такими толпами кучковаться!»

— Ай, ай, ай!!! — Егор запрыгал на одной ноге, пытаясь снять с другой кроссовок, чтобы вытряхнуть воткнувшуюся в босую ступню хвоинку.

Прыжковая нога предательски подогнулась, и он опять чуть не упал.

— Всё, баста!! Я сдаюсь! Я завалил экзамен, верни меня домой на переэкзаменовку!

Вопль заметался между стволами и умер, не породив даже эха. В этом лесу не было звуков, кроме тех, что издавал он сам. Не шумели птицы, не скрипели ветки, не зудел мелкий гнус.

Егор задержал дыхание.

Тишина.

— Недоля!!! — он вложил в крик всю оставшуюся силу лёгких.

Богиня молчала.

Он оглянулся. Туман. Ели. Туман.

— Да узнал я, узнал! Лесной морок это. Хозяин так тропу крутит. На Буяне лешего нет, твоя работа. Толку-то? Я что делать знаю. Но не помню. Вот здесь, на кончике языка, слова нужные щекочут, а сказать не могу. Как будто ноты читаешь, а как мелодия звучит — не понимаешь.

В этом весь смысл, да? Посмотреть, как я не повторять заученное буду, а сам пойму, как делать? Отличный план!

Если бы кто-то не стёр вместе со знаниями и умение!! Силу свою я помню, каждой клеткой помню, как она во мне дышит. А обратно её вернуть — не могу. Как — знаю. Но не могу.

Отсюда вывод — идея была супер, но учитель перестарался. Ай!!...

Прямо на темечко упала тяжёлая шишка. Машинально отмахнувшись, врезался локтём в ветку, выронил кроссовок, наступил пяткой на колючку, взвыл и, баюкая раненную левую, с проклятиями попрыгал на правой в сторону улетевшего ботинка.

— Чёрт, чёрт, твою дивизию, зараза упёртая!! Я окочурюсь здесь! Не от голода и холода, так Буян убьёт! Твои старания коту под хвост! Верни меня домой, на переэкзаменовку! Я во второй раз пройду, честно! Сейчас забери!!

«Как же, держи карман шире. Скорее полуденница вьюгой пойдёт, чем Недоля снизойдёт. Умные люди предупреждали ведь! Выбрал бы в учителя Морену... нет, Долю!... Это... погорячился с Долей... Сима*?... Не, он бы и не откликнулся. Это сейчас... а тогда не сейчас. Лис... Дурак ты, Егорка! У Лиса ты бы по лаве голышом бегал или у упырей на свои рёбра души выторговывал... О! Упыри! Кощей!! Кощей же!!! Вот кому кланяться надо было, тупица! Он таких подлянок не устраивает. Его ученик с ежами за мухомор драться не будет!...»

Егор так и замер на одной ноге. Осторожно оглянулся.

Рядом с ёлкой, о которую он ушибся, сидел ёж. Даже отсюда было слышно, как он раздражённо фырчал, пытаясь подхватить на иголки полураздавленный гриб.

«Так вот на что я наступил...»

— Эй, ёжик! Ты прости, я не со зла. Оступился. Случайно.

Ёж оглядел обидчика с ног до головы, презрительно фыркнул и посеменил меж стволов в самую гущу тумана.

Незадачливый ученик богини Злой судьбы шустро поковылял следом. На этом острове просто так никто не приходит. Может, сжалился экзаменатор, выход показал.

«Ну как — выход... Скорее изысканное издевательство... Мороза вспомнил — на тебе камин... Вперёд и с песней... Джингл беллз, видимо...»

— Халтурный морок, Недоля!

«Не то что развалины какие, а просто две бревенчатые стены углом. У одной каменный камин — дрова пугливые язычки пламени облизывают — и кресло, у другой окно открытое и стул. Ни тебе крыши, ни тебе пола. С Ягой вон как расстаралась...

Погоди, тупица, так может и не морок, а реальный путь с Буяна?

Так, огонь... огонь... как погасить? Мне очаг нужен... Хорошо хоть не вовсю пылает.»

Он скинул ветровку, накидал в неё мокрой хвои из-под ног, сколько поместилось, и засыпал дрова. Язычки дрогнули, взметнулись в последний раз, порскнули струйками дыма.

Егор нетерпеливо сунул голову в топку, пытаясь разглядеть портал, когда одновременно произошли два события. Во-первых, кто-то за его спиной возопил: "Ты что делаешь, чурка стоеросовая?!", а во-вторых, его со всей дури лягнула в грудь невидимая лошадь.

Треснувшись головой о гранит портика, доморощенный Санта отлетел в объятия соседней ёлки. Последнее, что увидел, — летевший ему в лицо шар синего огня.

****

— Эй! Эээй! Ты живой там, али хоронить пора?

Голос пробивался через слой ваты, заложившей уши. В глазах всё троилось и расползалось тенями по сторонам.

— Недотыкомка елозливая, ты в мозги-то приди, до жальника* тебя тащить здоровых нету.

Егора мутило, голова раскалывалась, каждый вдох отзывался болью в лёгких.

— Что случилось?

— Ты случился, маракуша глуподырый! У тебя в башке русалки аукают, или как?

— Подожди, не кричи... Дай в себя прийти.

— Ну ты посмотри на него, как есть потешка* белобрысая. Где таких лепят, чтоб на Буян без себя в себе приходили? Это до каких времён мы дожили, Эмя? Куды мы котимся?!

— Никуда мы не котимся. Здесь сидим. Прости, уважаемый. Не признал. Ты домовик? Или дворовик?

— А те чё, икается? Кто надо, тот и есть. Пошто Мать Огня обидел?

— Кого?

Кутный бог* не успел ответить, гудящий синий шар, треща пламенем как лепетушка* околоточного, повис перед носом Егора.

«Ох, ну конечно же... Дух огня... Прав кутный, совсем башкой поехал, раз огонь в очаге сором закидал... Теперь только отмаливать.»

Покачиваясь и пытаясь унять дурноту, Егор встал, неуклюже поклонился шару до земли.

— Прости меня, Тулыы Эмя* — Мать Огня, как мать прощает дитю безгрешному. Долго в мороке шел, совсем себя потерял. Что прикажешь — всё сделаю. А сразу не отмолю — в вечных должниках у тебя ходить буду.

Мать Огня подозрительно гукнула. Кутный почесал затылок.

— Ну, так-то он дурной, но вишь, с подходцем. Обхождение понимает. Может, и не совсем урод.

Шар плюнул сизым вонючим дымом Егору в лицо и величественно отплыл к очагу.

— Заходи, чтоль. У окошка сядь, маковку твою посмотрю. Мож, не всё из неё вытекло.

Егор повернулся к кутному и поклонился ему так же, как до этого Матери Огня.

— Хммм, вот ведь ящер вертлявый! Домовик я. Ретчя* кличут.

Домовой остановил кровь, укутал Егора колким старым одеялом и угостил краюхой хлеба с мёдом.

Пока тот млел от еды и тепла, стараясь забыть о ноющих мышцах и треснутых рёбрах, Тулыы Эмя застыла над креслом напротив и постепенно снизила гул до почти доброжелательного жужжания.

— Так как тебя к нам занесло? — Ретчя протянул кувшин с пахнущим весенней травой настоем.

— Не помню. Но догадываюсь. Я Недолин ученик. Экзамен ей сдаю.

— Злой судьбе? Ну-ну. Ты видать из удачливых, если по сю пору все конечности на месте и башка не отдельно катится.

Мать Огня подлетела ближе и озабоченно полыхнула в сторону Ретчи.

— Вот, Эмя дело говорит.

— Спасибо, Мать Огня, за заботу, только не понимаю я тебя. Силу мне Недоля стреножила.

Домовик фыркнул. Мать Огня потрескивала, то и дело сбиваясь на жужжание и странное шипение.

— Значится так. Эмя говорит, ты просить должен. Она тогда скажет.

Егор выпутался из одеяла и снова поклонился огню.

— Будь добра, Мать Огня, Хранительница жизни Рода, укажи мне неразумному путь, научи достойным сыном быть.

Тулыы Эмя довольно запыхтела и затрещала с удвоенной силой.

— Погоди, не части! Я ж тут един, второго языка нет. Так Егор, уши растопырь и внимай.

Тулыы Эмя говорит: «Злой Судьбы не избежать, её волю не порвать, а домой вернуться — три узла завязать. Один развяжется, другой пустым окажется, третий из тьмы покажется».

Теперь главное! Лучше бы записал куда, но уж как есть, на память:

Ты колодец посоли, сажей покорми, потом и лягушек дои.

Когда шкура в огне, по осколкам не плачут.

Гвозди сажать — шляпки собирать, слезы пасти — оборотня привести.

На последних словах инструктируемый открыл было рот, чтобы то ли ругнуться, то ли уточнить, но глаза Ретчи сверкнули золотыми огоньками, и Егор обнаружил себя стоящим среди чащи на одной ноге, сжимая в руке шнурок от кроссовка.

Машинально поставил вторую на землю и опять запрыгал на одной, пытаясь выдернуть из пальца занозу.

— Недоля, я клянусь, или ты верни меня домой, на переэкзаменовку, или я сам вернусь и лично в ноги Велесу кинусь, чтобы мне в учителя Кощея дал, пока я, как Яга, костяной ногой не обзавёлся!

Гвозди ей в колодце сажать! Шляпки лягушками кормить! Верни домой, зззараза!!

****

Сим — Симаргл

Жальник — кладбище

Потешка — игрушка

Кутный бог — домашние духи, жили именно в углах (кутах), позже стали называться домовиками или домовыми

Лепетушка — колотушка

Тулыы Эмя — Мать Огня (дух домашнего огня) у народа водь

Ретчя — "Редька" на водском языке

Глава 3. Матьё

Егор скрючился на дюне, спиной к ледяному колодезному камню. Обычно из двух зол он предпочитал жару. Что ж, не в этот раз…

****

Высказав вчера всё, что думает о Недоле, домовиках, ежах и ёлках, Егор дальше шёл молча. Упорно убеждая себя, что Ретчя и Тулыы Эмя были настоящие. Плевать ему, что на Буяне это невозможно. Ведь если они морок, то горячий чай да вкусная еда — тоже. Ну уж нет! Ему не холодно и он сыт. Точка. Никакому здравому смыслу у него это плацебо не отнять.

А чтобы здравый смысл и не пытался, отвлёк его задачкой со звёздочкой. Потому как всё те же, всё там же. Он, экзаменуемый дурачок, без знаний и силы, и лес, из которого нет выхода.

«Ладно! Сдаюсь. Нелепая идея, но хоть не увидит никто, … наверное… Ох, тээтэйя* ты непутёвый».

Остановился, быстро разделся догола, вывернул всю одежду наизнанку, снова надел. Приятным сюрпризом стали высохшие в кармане носки. Затем обувка. Правый кроссовок на левую ногу, левый — на правую.

«А теперь идём куда шли. Только спиной вперёд. Раз уж моя голова каменный камин выдержала, будем надеяться, и «перепись» местных ёлок переживёт».

Как ни странно, шагая походкой улитки на раскалённой крыше, он ни разу не запнулся. А через несколько минут, зацепив краем глаза что-то слепяще-белое, не успев толком испугаться, понял, что это ствол берёзы.

Сначала одна, потом вторая; постепенно, но с каждым шагом берёз становилось больше, и вот уже они полностью вытеснили опостылевшие ёлки. А потом и сами стали разбегаться в разные стороны, освобождая место сначала сочной весенней траве, затем — песчаным дюнам.

Сделав ещё шаг, Егор наконец развернулся. Лес закончился, перед ним лежали бескрайние дюны.

Поколебавшись, забежать на минутку обратно за дерево или остаться у всех на виду, мудро решил не рисковать. Переоделся на песочке. Прикинув, что отдохнуть, а заодно и умыться, лучше на берегу, завязал многострадальную ветровку на поясе и двинул вперёд.

Скоро стало ясно, что новый пейзаж, хоть и не может похвастаться разнообразием, даёт фору предыдущему.

Для начала — здесь был ветер. Лёгкий, игривый, жар не остужал, но было приятно чувствовать его движение кожей. Отвлекало от саднивших царапин и стягивающихся ран.

Ветер приносил с собой запах. Тонкий, едва уловимый. Скромный привет от укутанных солнцем сосен, прибрежных цветов и океанской волны, спрятанных за горизонтом.

И здесь был звук. Мягкий шелест осыпающегося песка, протяжный скрип и быстрое стаккато местных, чем-то похожих на кузнечиков, насекомых, сухой хруст редких травянистых островков.

Не упоминая тот очевидный факт, что над головой бездонное небо с сияющим солнцем, а не низкий потолок промокших веток, обрамлённый серой хмарью.

Всё это поднимало дух и улучшало настроение.

Ровно до тех пор, пока Егор не осознал, что ожидаемый океан упорно продолжает оставаться за горизонтом. А впереди — лишь бесконечные волны дюн.

«Вот я олух — обрадовался. Вывернулся, выбрался, как же!... Так и что теперь?... Чего она от меня хочет? Чтоб я птичкой вспорхнул, ящеркой пополз? Я этого и раньше не умел. Не дано-с. Просто так идти, пока идётся? Ну, если госпоже Пряхе на мой фитнес времени не жаль, буду просто шаги накручивать. Да. Вот такой я глуподырый. В теории — знала, кого в ученики брала. Не обессудь».

Снова потянулись часы и минуты. Солнце висело как приколоченное, пустыня не менялась, голову напекло. Перекочевавшая на неё ветровка не спасала. Мысли слиплись в тяжелый комок.

Он давно перестал смотреть по сторонам и не отрывал взгляд от своих ног, приминающих белый песок и чахлую травку. Поднял голову, лишь наткнувшись на крученую корягу, и увидел, что дюны по сторонам стали выше, сквозь траву на их верхушках подмигивали бело-желтые ромашки, а невдалеке от него высится круглый, из бурого камня, колодец.

Только тогда понял, что нёбо высохло от жажды, а тело не может сделать и пары шагов от сковавшей слабости.

Еле-еле, но добрёл.

Дотронулся до шероховатой стенки. Холодная. Чудом из клейковины мыслей выскочила одна конкретная.

– Вээ Эмя*, Мать Вод, прости тээтэйя, что без даров пришёл. Прояви милость, позволь сыну Иро*, внуку Отьи* твою воду потревожить. Твоя вода, Мать Вод, всюду бежит, землю-камень точит, жизнь за собой по миру ведёт. Снова встретимся, отдарю втриряда.

Егор поклонился колодцу и замер, не выпрямляясь. Прислушался. Ничего. Помедлил. Выпрямился, глянул по сторонам. Никого.

Расценив молчание как знак согласия, Егор заглянул в колодец.

Вээ Эмя молчала, потому что он был пуст. Дно его покрывал песок. Колдун-неудачник опустился рядом, прислонился щекой к студеным камням и закрыл глаза.

Из дрёмы его выдернул детский голос. Егор отлепился от колодца, щуря еще сонные глаза, вгляделся туда, откуда его позвали.

На соседней дюне стояла девчушка лет пяти, в белом сарафане до пят и жёлто-красной шапочке, обильно украшенной бисером и ракушками-каури. В руке она держала букетик, которым сейчас ему энергично махала.

– Ися*! Ися!

Увидев, что её заметили, сбежала вниз, широко раскинув руки, готовая обнять.

В двух шагах остановилась. Счастливая улыбка погасла, руки опустились.

– Ты не Гридка. Ты не мой ися.

– Да, малышка, я не Гридка.

Бровки сошлись к переносице, носик недовольно сморщился. Опустив глаза, его нежданная гостья уткнулась в свои, перевязанные белой лентой, ромашки.

Егор ждал.

Поизучав его немного, втихаря поглядывая исподлобья, спросила:

– А кто ты?

– Меня зовут Егор. А тебя?

– Матьё.

– Матьё. Это Матрёна? Красивое имя для красивой девчонки.

Матьё довольно зарделась и закружилась на месте под задорное клацанье ракушек.

– Что ты здесь делаешь, Егор?

– Ничего.

– А зачем ты ничего не делаешь?

– А что бы ты хотела, чтобы я сделал?

Хитро улыбнувшись, девчонка ткнула пальцем на колодец.

– Воды мне достань.

– Он высох, малышка. Там нет воды.

– Вот дурачок! Как вода может высохнуть? Она просто прячется. Жарко же. Позови её.

– Я звал. Она не ответила. Мне жаль.

Матьё недоверчиво вглядывалась в него лазоревыми глазами.

Потом подошла к колодцу и попробовала заглянуть внутрь. Стенки были выше её головы; несколько раз подпрыгнув, она обернулась:

– Ну, помоги же!

Егор поднялся, подхватил её под руки и усадил на бортик. Девчонка тут же свесилась вниз, выронив букет. И тут же победно развернулась:

– А ты говоришь — нет! Вот же! Смотри!

Егор не хотел смотреть. Он знал, что там увидит. Матьё настойчиво потянула его за руку. Пришлось заглянуть.

Ровная гладь воды на расстоянии ладони от края. Тёмная, с желтым кругом солнца в центре. Круг начал разрастаться. Быстрее, еще быстрее, пока вся поверхность не вспыхнула нестерпимо ярким светом и не погасла. По воде заскользили тени...

Когда Егор очнулся, Матьё развлекалась, строя рожицы своему отражению.

– Я правда красивая?

– Ты самая красивая девочка на свете. Дай, я поставлю тебя на землю и наберу воды.

– Нет. Я передумала. Не хочу больше пить. Пойду домой. Ты пойдешь? Ты мне нравишься. У нас и дом огромный, и сад, и овечки, и корова ещё, я тебе венок по дороге сделаю, ты тоже будешь красивый. Пойдём.

Она взяла его за руку. Егор покачал головой.

– Нет, малышка, я не пойду с тобой.

– Почему? Ну пойдем, мы можем играть вместе. Со мной никто не играет, ты будешь со мной играть. Ну пожалуйста!

– Нет, Матьё. Я не пойду. Но смотри, что у меня есть.

Он сунул руку в карман и вынул свистульку-петушок. Вложил её в ладонь девочки.

– Это мне? Правда-правда? Подарок? Насовсем?

– Тебе, стрекоза. Беги, играй.

Бережно заправил белую косичку под шапочку. Ракушки-каури ответно звякнули.

– Спасибо, спасибо, спасибо! – Матьё вприпрыжку поскакала к дюне, с которой спустилась.

Но обернулась. Скорчила довольную рожицу.

– А я знала, что ты не Гридка. Я тебя сразу увидела. Ты — Юрчи. Спасибо, Юрчи!

Босые ноги взметнули вихрь песка, и под перестук ракушек девчонка исчезла.

Егор упал там, где стоял. Отполз к колодцу, прислонился к его холодному боку. Тело била крупная дрожь. Позвоночник превратился в раскаленный стержень, разрезавший изнутри. Обхватив себя дрожащими руками, он свернулся клубком и сконцентрировался на том, чтобы дышать. Просто дышать.

– Да, Матьё, я не ися, я не твой отец, – шептал он, проваливаясь в небытиё, – Больно, почему так больно, у меня ведь нет больше силы, почему же так больно?

Нерождённое дитя*, с глазами, так похожими на его, с косичками, цвет в цвет с его кудрями.

И как ответ звучали в ушах слова Недоли, сказанные вечность назад:

«Принимая силу Рода, принимаешь и его грехи.»

****

Тээтэйя – читающий, знахарь у народа водь, умеющий заговаривать погоду и вызывать/усмирять природные явления.

Вээ Эмя - Мать Вод – дух воды

Иро – на водском языке имя Ирина

Отья – на водском языке имя Авдотья

Ися – отец

Гридка – мужское имя

Юрчи – имя Егора на водском

Нерождённое дитя - ребенок, по разным причинам так и не появившийся на свет

Глава 4. Дочка и сынок

Вокруг и внутри была тьма. Она дарила покой. Здесь не было времени. Здесь жила тишина.

Потом появился звук.

Далеко, где-то на грани слуха, зародилось жужжание. Едва слышное вначале, оно постепенно становилось громче и громче, пока не завибрировало совсем рядом шмелиным роем, решившим устроить свой улей.

В попытке прогнать настырное дребезжание Егор замахал тем, что должно было быть рукой, и его швырнуло вниз, резко обрушив всё сразу: свет, ощущения, память. И боль.

Тело целиком состояло из неё: от глаз, слезившихся на свету, до лопнувшей мозоли на стопе. Нестерпимо чесалась шея.

Жужжание стало тише, и из него стали вычленяться отдельные звуки, помаленьку сложившиеся в речь.

— ...и закопаем. Вона, под тем холмиком, в низочек. Песочек и осыплется. У меня ещё меня нема, чтобы этого чужеяда* до жальника волочить.

Егору раздражённое бухтение казалось знакомым. Он попытался открыть глаза пошире. Песок, жухлая трава. Повернул голову...

Сразу перед носом появились круглые, с тёмной радужкой глаза на заросшем необычной шерстью лице. В спину несколько раз немилосердно чем-то ткнули.

— Эй, белобрысый! Телепаешься ишо? Молодец! Давай, это, сам тогда ползи. Вона к той горке. Давай, давай, шустренько косолапками своими перебирай. Я тёмный свет встречать не намерен. Мне тебя ишо закапывать.

Рядом шумно завозились и заверещали.

— А и что, что живой? Всё едино крякнет, а мне его волочь? Здеся сдёргоумков* нетути. Сейчас он культурно сползает к холмику, а мы прикопаем. Ты, Егорка, уши-то не раззявивай. Ползи давай.

— Я живой, Ретчя... Даже слишком... Болит всё, чешется.

— То есть я тута корягой растопяриться должон, пока ваша царевичность дуба дать не соизволят? А не слипнется?... Да не гунди ты, баламошка!

Последняя фраза была адресована небольшому сгустку серой тени у колодца, стрекотавшему, как взбесившаяся цикада. Пока Егор к нему приглядывался, тот обернулся дымчатым котёнком. Зевнул, показав розовый язычок, развернулся и шмыгнул за колодец.

Ретчя погрозил коргорушу* вслед кулаком и вернулся к обсуждению своих треволнений.

— Так ты ползти будешь, колдун недоделанный?

— Нет. Не буду.

— А что будешь?

— Ждать.

— А под холмиком ты ждать не можешь?

— Ретчя! Я помирать не собираюсь. Может, я так выгляжу, да и чувствую, что уж там, но окочуриться на экзамене не намерен.

— А что намерен?

— Сказал же, ждать. Сейчас мир вокруг кружиться перестанет, я встану, умоюсь, воды попью и буду думать, что дальше.

Ретчя склонил голову набок.

— Это какой-такой воды ты булькать собираешься, вашество?

— Колодезной.

— Всё. Приехали. Сымай портки, ставь самовар. А чой-то скромно так? Давай уж сразу Мокоши в пряжу наплюй и Велесу посох изгадь. Чего себя сдерживать-то? «Не собирается он умирать», чувырла!

— Чёрт бы всё побрал... Не очухался ещё. Забылся.

Домовик подпрыгнул на месте и схватился за голову.

— Батюшки-светы!! Чтоб тебе три раза провалиться и два вылезти, ты кого у колодца Пряхи поминаешь?! Тебе по лбу твоему, киселявому, мало настучали?

— Ретчя, заканчивай скандалить. Ты очень шумный и настырный морок. У тебя вода есть?

Домовик покачался на носках и подозрительно мирно поинтересовался:

— Тебе с лимончиком?

— Можно без.

— Ой! Прости уж, добрый молодец, оказия приключилась. Для белобрысов шелудивых водицу-то и не завезли. Токмо для заслуженных мороков.

Домовой демонстративно вынул из-за спины стеклянную бутыль литров на пять и завертел ею, глядя, как вода внутри плещется на солнце.

Сил спорить со вздорным кутным у Егора не было. Держась за колодец, он встал, выпрямился, почти не шатаясь сделал пару шагов к лежавшей куртке. Поднял, отряхнул от песка, морщась от боли, надел. Может, хоть так кожа перестанет зудеть.

— На, хлебни, — Ретчя сунул ему в руку фляжку.

Напиток Егор узнал ещё до того, как пригубил. Вожане называли его ылу — особое пиво. Это было сварено в Прави.

В голове прояснилось. Болячки поутихли. Только по шее как муравьишки бегают. Щекотно. Егор опять почесал над левой ключицей.

— Чего, блохи одолели? — начал Ретчя, но остановился и шумно втянул носом воздух.

— Где свиристелка? — Домовик упёрся в него взглядом.

— Ты о чём?

— Не верти! В кармане была, когда ты вчера ко мне свалился. Куды дел?

— Потерял.

— Врёшь! Девке мёртвой отдал.

Егор промолчал.

— Видал-видал я несмыслов, но чтоб таких! Ты до столько дожил и не знашь, что с мертвяками делать? Тебя Недоля чему учила?! Ладно богиня, меня с Матерью Огня ты чем слушал? Человечьим языком было сказано! Когда шкура горит — по осколкам не плачут! Что здеся трудно? Сказал мертвячке: «Ой кака краса неземна, глянь сама», зеркало ей в харю сунул, она в него глядь, ты его об камень шварк, она на осколки вместе с ним хрясь, и всё. Идёшь себе, молодой-красивый, дальше. А ты что? Как божий Николай пошёл игрушками швыряться?! У нас здеся Коляда пришла, а я за делами и не приметил?!

— Где б я зеркало достал? Нет его у меня.

— А это что?! — взвыл домовой и, выхватив у Егора из кармана сотовый, сунул под нос.

В чёрном экране отразилось осунувшееся, серое лицо его владельца. Из-за левого уха которого подмигивала улыбчивая девчушка в шапочке, украшенной каури.

Егор поморщился и отвёл глаза. Ретчя сурово сопел рядом.

— Ну не могу я... так.

— Значится, она тебя сможет. Как там шея твоя, не зудит ли? Ребёнкам кушать надо, у них организмы растущие. А ты пожил, ну и будя... Куды я лопату свою положил?...

— Не выпьет она меня. У меня план есть.

— Да? Не соизволит ли великий тээтэйя огласить?

— В лес вернусь.

— По лешему соскучился?

— Нет. Я когда из леса выходил, заметил. У берёз, что кружком на поляне после ельника, полосы крест-накрест. Здесь не только леший. Здесь и Мать Леса живёт.

Ретчя задумался.

— Ооо, вона ты что... Мать Леса переростков не любит. Мать Леса детей уводит, их сама растит. Ты решил, она и мертвячку твою сманит... Ну пошли. Посмотрим, чем обернётся... Лопату забери!

****

Егор помнил, что путь от леса до колодца занял вечность. Обратно, с бодро марширующим Ретчя, дошли минут за 20.

На границе поколебался. Но сжал зубы и упрямо пошёл вперёд.

С домовым не только по дюнам, но и по лесу идти было несравнимо лучше, чем одному. Невзирая на тяжёлую лопату. Егор заметно приободрился, шагая с ним в ногу и обмениваясь сплетнями о Вышних.

И настолько расслабился, что хотел уже подъехать к собеседнику с вопросом о муже Недоли, как получил по носу своим носком.

Не ногой в носке, а просто — носком. Который до этого, как положено, был у него на ноге. На правой, если точнее.

— Ретчя, за что?

— За всё! А что за что?

— Зачем носок с ноги снял и в лицо кинул? Я что нето ляпнул, что ли?

Ретчя покрутил головой.

— Не я. Мож девка твоя?

— Матьё? Нет, она так не может. Мала ещё.

— Не может и не может. Носок на ногу напяль и дальше пошли. Я тут зимовать не собирался.

Егор вернул носок на место. Проверил узлы на шнурках. Всё нормально. Пошагали дальше.

И ровнёхонько на повороте к нужным берёзкам с него слетели джинсы. Как будто кто-то невидимый в мгновенье расстегнул ремень, молнию и сдёрнул их вниз.

Егор запутался в штанах, споткнулся.

Рядом захихикал Ретчя.

Егор собрался высказаться о чувстве юмора кутного, но тот прижал палец к губам, а затем показал вправо. Выпутываясь из штанин, Егор рыскнул глазами туда, куда тот указал, и увидел на соседней ёлке чертёнка.

— Твою ж дивизию! Этот откуда?!

— А не надо было у колодца Мокоши — Двери Миров стоючи чёртов поминать. Он, не будь дурак, и проскользнул. Просил побрать? Вот ужо он тебе и поберёт. Мои поздравления с прибавлением в семействе. Была дочка, на тебе сыночка. Чего делать будешь?

— Всё то же. Мать Леса искать. Пошли!

— Ну пошли, пошли... Вот она-то порадуется, когда вы своей шапитой к ней на порог свалитесь. Я такое ни в жисть не пропущу!

Под гнусное хихиканье домовика, чувствуя себя последним неудачником, ученик Недоли направился к приметным берёзам. И где-то глубоко внутри ворочался когтистый страх, родившийся у колодца, когда, опустив руку в карман, вместе с янтарной бусиной он нащупал гладкую ракушку. Не стоило вытаскивать её на свет. И так было ясно — это ракушка-каури.

***

Чужеяд — нахлебник, паразит, тунеядец

Сдёргоумка — полудурок

Коргоруш — помощник домового, часто выглядит как котик или мышка

Глава 5. Забудь-трава

Берёзы стояли почти ровным кругом, образовывая маленькую поляну. В центре, заросшем высокой травой с мелкими брызгами алых цветов, возвышался покрытый бурым мхом холмик. Большая сорока, потряхивая хвостом, сидела на плоской верхушке, чистя блестящее оперение.

Не дойдя метров 30, Егор остановился и огляделся.

— К той ели отойдём, там ждать будем.

— Хозяин — барин. — Домовик потопал первым и, добравшись до импровизированного зелёного шатра, образованного нижними ветвями хвойной красавицы, уселся на сухие иголки.

Сам же Егор по большому кругу обошел дом Матери Леса, внимательно рассматривая округу и не теряя из вида кутного. Очень не хотелось остаться в этом лесу опять в одиночестве.

«Ну, вот уж одиночество тебе, Егорка, не грозит. У тебя теперь спутников — впору бродячим цирком гастролировать. Прав Ретчя: шапито и есть».

Полностью обойти берёзы не получилось, слишком густо рос лес, но и того, что увидел, хватало. По всем приметам — должна здесь Мать Леса бывать.

«Ничего она тебе не должна. Может, сразу придёт, а может и через неделю. А у тебя той недели, друг мой ситный, нет. Силы нет — и времени нет. Нищий ты, друг Егорка. Был бы при силе, запер Матьё в схрон, и спала бы она там, пока не позовёшь. А уж тогда вышла в мир русалкой иль полудницей. Погулять или волю твою исполнить. И чертёнка бы обратно выгнал. Помнишь ведь как. Вреда от него немного, так и пользы никакой. Одни шутки дурацкие да подлянки мелкие. Он и сам-то ещё мелкий. Прав Ретчя, навесил на себя сыночка и дочку, папаша многодетный».

Егор вернулся к ёлке и сел рядом с домовиком. Помолчали. Ретчя не выдержал первым.

— Ну, чего примолк, добрый молодец. Надысь прям изорался весь, пока по лесу шёл. Чего, оралка закончилась? Или мертвячка доедает?

— Оралка закончилась. А Матрёна... вроде не ест пока. Не чувствую её. И бесенёнок исчез. Куда, интересно? Ты не видел?

— Вона тут сидят. В дурака играют.

— Я серьёзно.

— Так и я не шучу. В карты режутся.

— Откуда у них карты? — Егор удивлённо привстал со своего места.

— Так я дал. Дитёв занимать надо, папаша. Работой али играми какими. Праздным ручкам ладушки — нечисти оладушки. До своих годков дожил, а ума не ножил.

— Я бы тоже руки занял. И зубы. Едой. Может, есть у тебя что, Ретчя?

— Травки вон пожуй. Шишек, грибов набери да и суп свари. Колдун ты или потешка белобрысая?

— Вот спасибо, друг! Я колдун городской. И то года два как. У меня от медицины и метеорологии мозг пухнет. Твою ботанику пихать некуда, а походы я не планировал... Голодным помирать буду.

— Ну ничё, потерпи, мертвячка тебе быстро головушку освободит. Тама и счас-то русалки аукаются.

Ретчя повозился на месте, сунул руку за спину и вытащил большое яблоко.

— На, болезный. А то лапти двинешь, хорони тебя. Здесь жешь не песочек. Семь потов сойдёт.

Егор впился зубами в хрусткий плод. Неземное яблоко. В Прави росло.

Не доел и до половины, как вдалеке, меж елей, мелькнула синяя юбка. Ретчя толкнул его жёстким локтем в бок.

— Да вижу я, вижу.

Егор вытащил свой Honore и тихо позвал:

— Матьё, стрекоза, ты где?

В отражении у левого плеча появилась знакомая шапочка.

— Матьё, где твоя свистулька? Давай ты мне сыграешь, а я послушаю.

Он вздрогнул, когда Матрёна дёрнула его за рукав и, устроившись рядом, с удовольствием задула в глиняного петушка.

Переливчатый звук разнёсся по лесной чаще. Сорока на поляне шумно взлетела на одну из берёз.

— Погоди, стрекоза! Совсем оглушила. Ты подальше отойди и свисти. А я отсюда послушаю.

Матьё отбежала, как просил, и задула пуще прежнего. Егор улыбался девочке, но взгляд его искал синюю юбку Матери Леса.

Та появилась неожиданно, прямо у своих берёз. Аккуратная старушка, седые волосы убраны под шапочку, похожую на Матрёнину, только синюю и без ракушек. Серая накидка поверх платья, в руках корзинка, за плечами плетёный короб.

Наклонив голову, она рассматривала девочку. Затем перевела взгляд на Егора. С укором покачала головой, развернулась, вошла в берёзовый круг и исчезла. С вершины берёзы взмыла ввысь сорока.

Ретчя поцокал языком.

— Ну те-с, вашество. Видится мне, не впечатлил ты Мать Леса, не впечатлил. Мож надоть было колесом по поляне пройтись, частушки матерны орать и на дверь ей пописать?

Егор не ответил. Он лёг на землю и смотрел вверх, где за кронами деревьев синело небо.

— Чё молчишь? Ты хоть девке своей скажи, чтоб дуть перестала. У меня уж все уши на изнанку вывернулись от той свиристелки.

Не дождавшись ответа, домовик встал, подошёл, навис сверху, серьёзно глядя прямо в лицо.

— Ничего сказать мне не хочешь?

Егор так же молча сунул руку в карман и вытащил ракушку-каури.

— Мда... А я вот как тебя увидел, так сразу и понял, что у вас в семье очепом* соломинка была. Всё. Допрыгался. Теперь она с тебя не слезет. Раз обмен был, всё. Зря из-за тебя только ноги трудил, баламошка белявая!

Домовик снова сел рядом. Егор лежал. Матьё выводила трели, бесёнок забрался на ель и прицельно кидал шишки то в неё, то в Егора.

— Ну, полежал и будя! — Ретчя промедлил, но продолжил. — Надо к мосту идти. Единственный шанс у тебя, ежели Страж позволит.

— Какой страж?

Егор сел, отряхивая траву и хвою с затылка.

— Какой надо, такой и страж. Вставай, говорю! И девку убери, кому сказано!

Егор поманил Матьё:

— Хватит, хватит, стрекоза! Дальше пойдём.

Какое-то время та ещё бежала вприпрыжку рядом, затем исчезла. Над левой ключицей снова забегали мураши. Егор подозревал, что только выпитое пиво и съеденное яблоко из Прави позволяли ему сейчас почти не чувствовать присутствие Нерождённой.

Ретчя был молчалив и сосредоточен, впервые с момента их знакомства.

— Ретчя, так что за мост и что за Страж? Это Калинов мост, да? Может, я Стража знаю? Я же был там. И не раз. Я понятия не имел, что с него и на Буян сойти можно.

— Не тарахти, глазопялка белобрысая. Откудова тут Калинову мосту быть? Чай, и мы не из куриного помёта деланные. У нас свой мост есть.

— Откуда и куда?

— Оттудова — досюдова. Чё пристал? Дочапаем, там и увидишь. Ты мне другое ответь. Скоко ты тут Буян топчешь, а ни разу Вышних о помощи не просил. Чё так?

— Как это не просил, когда я Недолю всю дорогу умолял меня домой вернуть?

— Ну так то Недоля. А других чего не помянул?

Егор шагал, пытаясь сформулировать ответ.

— Ну... Экзамен ведь. Не спишешь. Да и кого звать? Морену?... Они с Недолей подружки. Вмешиваться в её дела не станет. Доля?... Ну, Доля... Нет, лучше сам. Симаргл? Сим считает, всё, что меня убивает, — только на пользу. Лис... Он программу обучения жены ради меня ломать не будет. Кощей? У него свои дела есть... Не знаю. Честно? Стыдно как-то. Я ж не ребёнок. Вон, четвёртый десяток разменял. И что, «папа, мама, помоги» кричать?

— Дурак ты, колдун, вот и вся твоя история. Оно и понятно, что Род ваш кончился. С такими-то баламошками.

Егор хотел ответить, но не успел. Что-то подхватило его и швырнуло оземь.

Сначала не понял, думал, споткнулся или бесёнок шутит, попытался встать и не смог. Руки как приклеились к бокам. В испуге стал кричать домовика.

— Да не голоси ты! Здесь я. Дай, помогу.

Сильные руки кутного поставили его на ноги. Собственные не шевелились, привязанные к телу.

— Ретчя, руки! Это чёрт шутит? Я освобожусь, я ему рога повырываю! ...

— Нет, не бес это и не девка твоя мёртвая. Башка это твоя королобая! Натворил делов, теперича плати. Вон, смотри! Мост. Шагай, давай.

Это было странное место. На Буяне они все странные, но это выделялось. Поле. Ровное, от глаз до горизонта во все стороны. Всё ромашками и васильками заросло. А посередине, от края до края, как ножом разрезали.

По разрезу — река течёт. Светлая, как первые листочки весной. Только волны странно бегут. Ближе подошли — а это не вода. Трава. Егор такой и не видел никогда. Травинка тонкая, прозрачная, в ажурных прожилках вся. Как будто кто-то кружева плёл.

Через реку эту странную — мост. Не Калинов, здесь Ретчя правду сказал. Каменный. С башенками по бокам с обеих сторон, с парапетом. Гранитный.

А вот лодка — деревянная. Тёмная такая, канатом красным к столбику каменному на берегу привязана.

На столбике Страж и сидел. Кто такой, не разглядеть. Плащ богатого бархата, чернее ночи, капюшон на лицо надвинут. Книжку читает. Вот это Егора из колеи и выбило. Книжка эта, стандартная, типографская. У него дома на тумбочке такая же осталась. «Перри Мейсон. Дело о собаке, которая выла». Э. С. Гарднер.

Он даже о руках забыл, на эту книжку так уставился. В себя пришёл, когда Ретчя его в спину толкнул.

— Чё корни пустил? Иди к мосту, царевич липовый. Раз своим умом знаньев не нажил, тебе сейчас чужим мозги вправят.

«Царевич» послушно направился к Стражу. Тот встал, книжку на столбик аккуратно положил и ждал.

Не дойдя двух шагов, Егор остановился, поклонился до земли. Страж на поклон не ответил. Развернулся, спустился к лодке, взял что-то и вернулся.

В руках у него была светлого дерева миска. В миске — прозрачная вода. Он протянул её Егору.

— Ретчя, дальше что делать? Я взять не могу, руки не двигаются, — прошептал тот домовому.

— Наклонись и пей, делов-то.

— А что это?

— Забудь-трава.

— Что?!

— Тебе руки связало, а не ухи. Сказал же: забудь-трава.

— И что я забуду?

— Всё.

— В смысле? Буян и экзамен?

— Всё, значится, — всё. Себя ты забудешь, силу забудешь, Вышних забудешь. Домой в свой енст...инт... инсетут вернёшься.

— Ты спятил?! Я не могу!!

— Ну тады подыхай. Мертвячка тебя выпьет, чертяка кости доглодает. Тебе от деток избавиться — путь един. Токмо так они останутся, а ты домой пойдешь.

— Я так не могу!!

— А и не моги. Прощевай, Егорка.

Ретчя махнул Стражу рукой, развернулся и исчез.

Страж продолжал держать миску. Егор в отчаянии оглядел поле и замер, не сводя взгляда с её содержимого. Руки занемели, сердце колотилось как сумасшедшее, во рту было сухо.

— Я не... Подожди, я... Мне подумать надо!

В ответ Страж шагнул к Егору. Тот поднял глаза и наткнулся на холодный голубой взгляд. Из глубины обрамленного черным мехом капюшона на него смотрел он сам.

****

Очеп — шест в избе, на который подвешивали колыбель. Слова домового по смыслу — наша поговорка про «тебя головой об пол в детстве не роняли?»

Глава 6. Юрчи

Два Егора смотрели друг на друга. Миска с водой забвения — между ними.

Мыслей не было. Лишь их обрывки метались, как птицы в клетке.

«Это морок... Этого нет... Обычный... Больше не будет силы... Как все... Испытание... Просто испытание... Надо выпить... Обычный... Недоля... Бабушка... Знание... Как все... Я последний... Я не могу...»

— Нет, я не могу, — сказал он негромко.

Страж бесстрастно развернулся и отнес воду забвения обратно в лодку. Вернулся к Егору.

Нож он заметил, когда узкое лезвие вошло в бедро. Но осознал произошедшее, лишь увидев хлынувшую из артерии кровь. Ноги подкосились, тело неуклюже завалилось набок. Руки по-прежнему скованы невидимыми путами.

Почему-то даже не вскрикнул. Беззвучно смотрел, как чёрные кожаные сапоги двойника развернулись, и тот, спустившись к травяной реке, забрал свою книгу и направился в сторону моста.

Егор умирал. Он знал это. Но страха не было. Были воспоминания и мысли. Не те короткие обрывки, что раньше. Связные, осознанные.

«Как странно я прожил свою жизнь... Когда появился леммюз; когда встретил Недолю и почему-то решил именно её просить в учителя; когда стал тээтэйя — это я и не я. Я здесь сколько? Дни? Недели? И ни разу не вспомнил ни маму с папой, ни Светку. А ведь планирую, по-старомодному, просить её руки... Планировал... Двойная жизнь. Раньше думал, это о любовницах или второй семье. А было — о нём. Егор — любит Светку, пишет для стендапа, мечтает о Москве и Патриках, планирует отпуска в Дубае. А Егор — воспитывает леммюза, корпит над учебниками с кутными Недоли, кормит чаек с этрусским богом Подземного мира, планирует стать нэддя* и полноправной частью мира, доступного только избранным.

Такая смешная сказка получилась. Два Егора по одной земле ходили. Вот один другого и убил...»

Чувства, эмоции — всё постепенно затухало. Зрение не ухудшалось, а как бы сужалось. Он ещё успел увидеть севшую рядом Матьё, услышать, как она зовёт: «Юрчи! Юрчи! Вставай!» Затем ему почудилось кошачье ухо. А потом глаза закрылись.

И только Нерождённая видела, как в траве мелькнуло серое облачко. Как обернулось дымчатым котёнком, который, воровато оглядываясь, проскользнул к неподвижному телу. Как, стараясь не испачкаться в крови, встал на задние лапы, а передними царапал карман джинсов до тех пор, пока оттуда не выскочила янтарная бусина.

Ловко подкатив её к губам Егора, настороженно вглядываясь в побелевшее лицо, ждал, когда последнее дыхание затуманит оранжевый бок. Затем подтолкнул бусину снова.

Та покатилась по траве, оставляя за собой золотой, тонкий, как ниточка, след. Чем дальше она катилась, тем становилась меньше. А тянувшийся след — шире. Бусина исчезла, золотая лента, ей оставленная, вспыхнула ярким пламенем и взмыла вверх.

Три пары глаз: мёртвой девочки, шустрого чертёнка и пушистого котёнка — с удивлением следили за тем, как в небе, сверкая золотой кожей, объятая огнём, кружила змея. Во всяком случае, тело и голова были змеиные. Но вместо кончика хвоста — крючок. Такой, на какой обычно люди кухонную утварь вешают.

Сейчас на нём висел котелок.

Леммюз* метнулся к Егору и опрокинул на него содержимое своей ноши.

По волосам, лбу, щекам, рту Егора стекали прозрачные струйки.

Змей нетерпеливо спикировал вниз, к хозяину, попутно гулко стукнув того по лбу чугунной тарой. Дымчатый котёнок возмущённо зашипел в ответ.

Леммюз заполз на грудь Егора, ткнулся своей мордочкой ему в нос и напряжённо застыл.

Секунда, другая, третья.

Егор судорожно вздохнул и открыл глаза. Правая рука, отделившись от бока, безвольно упала. Тээтэйя поморгал, и поле огласил его дикий вопль.

Воскресший чародей сначала подскочил на месте, а потом крепко обнял пылающего питомца.

— Дружок!! Чудо ты моё, позолоченное!! Как же я соскучился, летающая ты колготка!

Леммюз восторженно вертелся в его руках, обвивал шею, лохматил волосы.

Эти двое явно никуда не торопились. Серый котёнок возмущённо замяукал.

Егор, оторвавшись от Дружка, заметил, что они здесь не одни. Матьё, черт, кот, леммюз и он — в луже засыхающей крови.

Вспомнил. Похолодев, поискал глазами Стража.

Ни двойника, ни лодки, ни моста. Лишь поле и река Забудь-травы.

Нервно стянул с себя джинсы в поисках раны. Ни царапины.

— Как? — Вопрос был адресован Дружку, но ответила Матьё.

— Ты умер. Пришёл вот он (пальцем указала на котика), достал его (палец переместился на леммюза), тот полил тебя из него (палец завершил полукруг на котелке). Ты ожил.

Чертёнок утвердительно закивал.

Егор рассеянно гладил леммюза, переваривая услышанное, но долго думать ему не дали. Коргоруш, явно нервничая на этом поле, истошно заверещал и, отбежав, всем видом показывал, что пора убраться из этого места.

С Дружком, летающим над головой серым облачком, Матье, опять занявшей место на его шее, и бесёнком, ускакавшим вперёд, тээтэйя вернулся в лес.

За первыми же деревьями их ждал Ретчя.

— Ну, никак вывернулся-таки! Вот жешь ящер вертлявый! Сам пень-пнём, но удачливый, не отнять.

— Ретчя! Ты коргоруша послал? Спасибо тебе, друг!

Егор опустился на колени и крепко обнял домовика. Тот смущённо засопел, потом неловко оттолкнул колдуна.

— Змеюке своей спасибо скажи. Она живую воду притащила.

Задрав голову, Егор поманил леммюза, и тот привычно обмотался вокруг шеи.

— Нет, так дело не пойдёт! Убери его! — Ретчя сурово нахмурился. — Туда кудой идём, ему никак нельзя. Или дохлый будет, или ещё хуже. Убери немедленно!

— Погоди, я только с того света вернулся, куда ты меня опять отправляешь?

— Чё, прям с того света?

— Хммм... Нет, не помню. Вроде нет. А что это меняет?

— Ясен день. Такие баламошки королобые и тама не нужны. Убери змеюку!

— Как я это сделаю, если понятия не имею, как он сюда попал?

— Вот дурень! Чего ещё твоё колдунство знать желает? Как пироги в рот класть?.. Домой отправь летуна, делов-то.

Делать это очень не хотелось, но домовику он верил и подвергать Дружка опасности не собирался.

— Дружок, — он почесал пылающую мордашку, — лети домой, найди на кухне чечевицу и жди меня.

Леммюз последний раз сделал круг над головой хозяина, мотнул котелком на прощанье и умчался в небо.

— Так куда идём, Ретчя?

— Налево, а потом налево. Ещё вопросы?

— Я в прошлый раз без вопросов шёл, и меня зарезали. Мне не понравилось.

— Так и сам дурак. Сам пить не стал. Почему? Всё надеешься, морок Недоли тебя по Буяну кружит?

— Надеюсь. Но вот верю ли?...

— Ты поглянь! Оказывается, чтоб в твою башку понятие вложить, всего-то и надоть, в живот ножом тыкать?

— Не смешно, Ретчя.

— Это потому, что чувства юмора у твоего колдунства нема. Всё. Пришли. Оглянись.

Егор послушно оглянулся, и мир вспыхнул вокруг него.

Когда свет поутих до обычного дневного, они с домовиком стояли перед Великим дубом. Необъятный ствол тянулся ввысь из янтарного холма. Камень-алатырь. Внутри камня просвечивали корни дерева шириной с двухполосную дорогу. Зелёной верхушки не видно за облаками.

— Нам туда. — Ретчя указал на алтарь, стоящий на вершине прямо под дубом.

Они молча поднимались по холму. Егор был всё ещё лишён силы. И человеком он ощущал, как каждая его клетка, каждый атом разрывает огромная мощь Сердца Миров.

На алтаре лежали не ветки дерева, как он сперва подумал. Это было гнездо. Плетёное из веток и чего-то ещё. Вернее, много чего. Тут и мох, и камни, и тина, и перья, и рога, и шерсть, и даже кожа. Егор сглотнул, увидев, что не только животных. Его замутило.

В гнезде лежало яйцо. Белое янтарное яйцо с оранжево-золотыми вкраплениями. По его поверхности, всплывая из глубин, скользили видения. Егору показалось, что он увидел и себя.

— Алатырь — сердце Миров, гнездо — сердце Буяна. — Ретчя встал перед тээтэйя. — Ты не сможешь уйти с острова с мертвячкой и бесом. А оставшись — умрёшь. Ты отверг все возможности. Если не можешь ты, то может Буян. Повернуть время вспять. Или стереть из истории то, что произошло. Дотронься до яйца, и ты увидишь. Думай хорошо, что сделать, колдун!

Егор не думал. Он знал. Понял, когда умирал. Принял, когда шёл по янтарному холму.

Матьё взяла его за руку.

— Юрчи, я не хочу здесь быть, Юрчи! Пойдем отсюда! Мне здесь больно!

Егор присел к девочке.

— Мне очень жаль, стрекоза. Я думал, что это жалость. Что это доброта. Убеждал себя, что это я хороший и не опущусь до плохого. На самом деле я просто бегу от ответственности. Я не хочу быть тем, кто принимает решения, которые не изменить. А так не получится, стрекоза. Я принял силу своего Рода, я принял его грехи, и я принимаю их последствия. Ты права. Ты меня видишь. Теперь и я вижу. Я Юрчи.

Он встал, шагнул к алтарю, но не прикоснулся к яйцу, а поискал глазами и положил к маленькому черному рогу белую ракушку-каури, перекрыв их крест-накрест ветками.

Матьё закричала. Ей вторил полный боли плач на границе леса.

Егор не отвёл глаз и не заткнул уши. Это были его ошибки. И он больше не собирался скидывать их решение на других.

****

Нэддя* — колдун, который лечит людей и животных.

Леммюз* — огненный летающий змей, помощник вожанок (женщин племени водь); Егор получил своего от бабушки, назвал его Дружок.

Юрчи* — имя Егор (Георгий) на языке народа водь.

Глава 7. Последний экзамен

— Вот что ты за человек, колдун? Говоришь «стой» — прёшь, как индрик*. Говоришь «иди» — квашней растопяриваешься. И на кой я тут ноги стаптываю? Я сам из себя выпрыгиваю, его в сердце Буяна привожу, а он как майская девка носом вертит! Чего Буян не спросил? Взял, прошлое переиначил, и все счастливы. Что опять не эдак?

Егор сел. Было и легко, и грустно. Янтарная поверхность под его рукой была тёплой, и ему чудилась вибрация Сердца Миров внутри.

— Я ученик Недоли, Ретчя, не забыл? Я на покутные нити бытия руки не подниму. Скорее сам себе её отрежу.

— Ишь ты, какие мы прынцы с прынцыпами.

— Учитель хороший попался.

— Не лебези, ящерица безногая. Она тебя здеся не слышит.

— А мы — слышим.

Оба собеседника вздрогнули от неожиданности. У алтаря стояли мужчина и женщина. Высокие, голубоглазые, белокурые. В своих традиционных нарядах, богато расшитых бисером, монетками и ракушками, они могли сойти за богов.

Егор не знал их, но догадался. Он поклонился до земли и смиренно молчал. Домовик тоже с вопросами не лез.

Пара подошла ближе.

— Здравствуй, Юрчи. Зачем пришёл? — Голос женщины был глубок и звучен.

— Исправить ошибки, Праматерь.

— Исправил? — Её партнёр внимательно изучал Егора.

— Да, Праотец, исправил.

— Так ты считаешь, что достоин объединить в себе силу нашего Рода?

Ответ у него вырвался до того, как он успел его обдумать.

— Это Вам судить, а мне ваш суд принять.

Последовавшее за этим молчание заставило Егора ощутить панику. Ладони взмокли, голова кружится, в теле слабость. Он забыл, как моргать, стараясь не отвести взгляд от сурового взгляда предков.

Праматерь и Праотец молча поклонились в пояс, развернулись и исчезли.

Растерянный Егор посмотрел на домовика.

И тут его накрыло. Как будто обрушился ураган огня, воздуха, песка, воды и молний одновременно. Не снаружи. Изнутри.

Затем всё стихло. Шатаясь, Егор сделал несколько шагов. Зачем-то осмотрел свои руки и ноги.

— Ретчя...

— Кхм...

Домовик со странным выражением смотрел на своего «царевича».

— Гляжу я, колдунскую силу твоя царевичность обратно получила.

— Да. Вроде — да. Это не так, как я от бабушки получил. Сейчас — больше, ярче, не знаю, слова не складываются.

— А то они у тебя раньше по полочкам лежали, потешка белобрысая... Давай, нам отсюдова ноги делать надо. Ты со своей новой силой и познакомиться не успеешь, как размажет по всему Буяну.

Они быстро спустились с холма. У подножия Егор оглянулся, глянул в последний раз на Великое древо и Камень-Алатырь.

Домовик проделал свой фокус с переходом, но теперь Егор видел, как и что происходит.

Сила успокоилась. Егору было хорошо. Он как будто стал снова целым.

— Как думаешь, Ретчя, что теперь?

— А я и не думаю. Я тебя обратново ко входу веду. Вышние тебя послали, Вышние с тобой пусть и возятся. Моя больше силов не имеет. Это ты без силы, почитай — младенцем, мне все нервы выкрутил, а уж с силой — пусть цацкаются сами. У меня меня один.

— Ретчя.

— Ну!

— Ты настоящий?

— А ты, глазопялка, не видишь?

— Вижу. И не понимаю. Здесь ведь никто не живёт, чтоб вот живёт. Домовики, к тому же, из дома не выходят. А ты за мной по всему острову.

— Ой, дурнооой... Так я из дома-то и не выходил. Ото всё и есть мой дом.

Ретчя обвел рукой вокруг.

— Всё ж хозяйство. Без пригляду-то как? Без пригляду никак нельзя! Враз растащут, баламошки шелудивые. Думаешь, не заметил, как ты камешек янтарный с холма свистнул?

Егор покраснел.

— Я теперь и тээтэйя, и нэддя.* Мне амулет нужен. Соответствующий.

— Розгов тебе по нижнему мозгу надо, вот чё. Но ужо пусть Недоля тебе ухи крутит.

Они дошли до знакомой поляны. Дом Бабы-Яги стоял на месте. Сама она сидела на крыльце и вязала. Судя по длине — шарф.

Ретчя неуклюже поклонился.

— Вот, значит. Сдаю. С рук на руки.

Яга, не переставая вязать, кивнула.

— Ну, прощевай, Егорка... Юрчи. В гости не зову. От тебя одних убытков.

Егор обнял домового.

— А я всё равно приду! Как смогу. Тулыы Эмя от меня поклон. И Коргорушу своего обними.

— Ну... Пошёл кружева кружить, лепетушка... Прощевай.

Ретчя, снова кивнув Яге, ушел с поляны.

Баба-Яга на Егора не смотрела. Тот сел рядом на ступеньки, опёрся поудобнее локтями, вытянул ноги и, подняв лицо к небу, закрыл глаза, наслаждаясь солнечными лучами на коже.

Ритмично клацали спицы.

— В приличном обществе принято здороваться.

— Привет!

— Понятно. С «приличным обществом» я погорячилась.

Егор, не открывая глаз, улыбнулся.

— Я недостойный слизень на газоне конюшни твоего мужа, Морена. Мы это уже давно выяснили.

— Ты в лесу головушкой слаб стал или глазами?

— Ты самая бабаяговая Баба-Яга из всех, каких видел. Но — морок. И раньше знал, а сейчас так и вижу.

— Почему Морена? Ты же богине Злой Судьбы экзамен сдавать собирался.

— Недоля не вяжет. Ей на работе рукоделия хватает, чтобы ещё домой тащить... Это цитата, если что.

Яга хмыкнула.

— А у вас на кухне короб с клубками. Его кошки постоянно дербанят. Так что — элементарно, мадам.

— Какая прелесть. У нас тут мальчик, считающий себя мужчиной. Тебя сразу разочаровать или сначала лет сто лягушкой помурыжить?

— Меня нельзя лягушкой. Я экзамен сдал.

— Зачем горюч-камень спёр? Думаешь, защитит?

— В детстве Гарри Поттер впечатлил. Я о философском камне стал читать. На наш горюч-камень наткнулся. Философский сразу скучным стал. Ну бессмертие, ну золото. А горюч-камень — ключ. Он двери судеб открывает.

— Власти, красавчик, захотел?

— Да нет. Мне чужие двери не нужны. Я свою найти хочу.

— Так а чего тогда на крыльце распластался? Это тебе Лазурный берег? Дома позагораешь. Дверь открыта.

Егор потянулся, протянул руку Яге. Та фыркнула.

— Без сопливых, как-нибудь.

Он пожал плечами, взбежал по ступенькам и исчез в доме.

Баба-Яга сложила вязание, встала. На ступени крыльца ступила красавица в потёртых джинсах и серой футболке. Копна курчавых, как пружинки, тёмных волос рассыпалась по плечам.

— Почему Лису можно было его прирезать, а мне — нет? Чё за дискриминация-то? Кто из нас богиня Смерти, в конце концов? — возмущалась она себе под нос, закрывая тяжёлую дубовую дверь.

На поляне замерла тишина. Изба на курьих ножках исчезла. Чёрно-белая сорока слетела с дерева и деловито поскакала по траве в поисках еды.

***

Индрик — старое славянское название единорога.

И тээтэйя, и нэддя — у колдунов-вожан всегда было строгое разделение магических возможностей. Тээтэйя — колдун, который может влиять на погоду. Нэддя — колдун, который может лечить людей и животных. В роду Егора/Юрчи были и те, и те. Но он последний в роду, и поэтому получил обе силы. Это исключение. Больше таких колдунов не было.

Лис — прозвище мужа богини Недоли. Его настоящее имя знают все, кроме Егора.