Город под солнцем

Окружен, но не сломлен

Он встал в середине. Посмотрел по сторонам. Строго кивнул.

Опустился на четвереньки и стал быстро и уверенно чертить.

Круг. Знаки. Символы.

Бормотал слова.

Наконец, закончил и стал ждать.

***

Полночь.

Где-то вдали бьют часы и в старом здании начинается пляска теней. Призраки и тени, демоны и чудовища являются, обступают круг, смотрят, но не видят.

Главная ведьма, в первый миг древняя старуха, но сразу же — юная нагая дева.

— Ищите! — кричит она и взмахивает рукой.

Демоны и призраки начинают движение, бегут и мчатся.

Дева танцует колдовской танец, в такт ее движениям мечутся тени.

Он стоит в центре круга, улыбается.

Потом разворачивает складной стульчик, садится и достает поп-корн.

Месть обиженной Музы

— Урод! — сказала Она и пнула бесчувственное тело. Тело замычало и попыталось перевернуться. Не получилось.

— Мерзавец! — сказала Она и пнула еще раз.

— Риф… — пробубнило тело. — Надо риф… му…

— Ах, рифму тебе надо? — воскликнула Она, и что-то в ее голосе было такое, от чего Поэт даже смог поднять голову. Голова была налита чугуном, и норовила упасть обратно. Поэт не рисковал ее ронять только потому, что не был уверен, что та не расколется на множество мелких осколков. Грязных и липких.

— А кто вместо стихов пьянствовал? — спросила Она. Яда в ее голосе было столько, что Поэт даже хотел наклонить голову, посмотреть, как он капает на пол и прожигает в линолеуме дыры. Не наклонил, побоялся уронить все таки голову.

— Третий день! — воскликнула Она. — Пил Поэт три дня и три ночи, и явилась ему… Кто?

— Мууу… — протянул Поэт, — ты моя Мууу… за…

— За что мне такое?! — Она всплеснула руками.

— Ты моя Муза, — сказал Поэт, — и сейчас мы с тобой…

— Тебе, поди, опять Мед Поэзии надо? — спросила Муза неожиданно мирно.

Поэт кивнул так поспешно, что голова все-таки упала на пол. Звучно стукнула. Перед глазами вспыхнули огни, в ушах оглушительно зазвенело, и он не услышал, что Муза сказала.

Но угадал. По ехидной ухмылочке, по злому блеску в глазах, по рукам, упертым в бока.

— Хрен тебе, а не Поэзия! — сказала Муза. — Обойдешься пока Ядом Похмелья! Твори под ним!

Поэт заморгал, пытаясь вернуть хотя бы ясность зрения. А когда снова смог смотреть, увидел перед собой карандаш и чистый лист.

— Пиши! — скомандовала Муза.

— Я не… — простонал Поэт.

— А ты да! — ответила Муза. — Пиши, алкоголик! Тунеядец! Бездарь! Пиши свое похмелье, раз до Поэзии не добрался!

Поэт обреченно взял карандаш.

— А можно прозой? — прохрипел он, когда понял, что рифмы нет и не предвидится.

— Хрен с тобой, пиши прозой, — ответила Муза. — Про заек!

Карандаш заскрипел по бумаге:

“— Урод! — сказала Она и пнула бесчувственное тело…”

Сущность дракона

“Какой неприятный тип…” — подумал Ярослав Михайлович, но ему постоянно приходилось работать с неприятными типами. Работа такая.

— Вы знаете, — говорил тип плаксиво, — меня совершенно никто не любит. Все только и стараются заполучить мои денежки! А на деле считают меня страшным, уродливым и вообще!

— Вам следует меньше думать об этом, — сказал Ярослав Михайлович. — Какая разница, что они там думают? Вам следует поверить самому в себя. Принять себя. Заглянуть в себя, понять свою подлинную сущность и принять ее!

Так и тянулось до самого конца. Тип ныл и страдал, Ярослав Михайлович убеждал и увещевал. Наконец, время сеанса подошло к концу и тип собрался уходить.

— С вас три тысячи, — вежливо напомнил Ярослав Михайлович.

— Что? — возмутился тип. — Вам тоже надо от меня только мое богатство! Только мои сокровища!

— Но… — начал было объяснять Ярослав Михайлович…

Он хотел напомнить о том, цена сеанса была озвучена с самого начала. Что это работа психолога — выслушивать и давать советы, а работа должна быть оплачена. Что ему и надо-то от типа только немного — три тысячи рублей…

Но тип уже последовал доброму совету. Он увидел свою сущность и принял ее.

Чешуйчатый хвост тяжело хлестнул по стенам. Огромные когти разорвали коврик у двери.

Ярослав Михайлович увидел огромную пасть прямо перед своим лицом… Вспышку яростного пламени…

И наступила темнота.

Половинка сердца

Демоница тепло и нежно улыбалась ему. Многообещающе, развратно и ласково. От этой улыбки горели щеки, а в голове теснились ослепительно-горячие образы.

— Любые желания плоти, — сказала она, — с душой не ко мне.

Желания плоти загудели и зазвенели в ушах, вспыхнули в животе и ниже. Пока неясные, но только из-за того, что трудно было выбрать с чего начать.

— А оплата? — спросил он.

— Ну… — демоница задумалась, что б такого пожелать. — Знаешь, есть такая легенда — у каждого человека есть половинка сердца? Человек, который сужден ему для вечной и светлой любви… — тут демоница на миг сбилась, заколебалась и небрежно махнула куда-то вверх рукой, — оттуда.

Когда она махнула рукой, ее груди качнулись так, что он не мог не кивнуть.

Он кивнул. Конечно, что-то такое он слышал.

— Ну, вот, — закончила демоница, — ты разрешаешь мне забрать половинку твоего сердца, а после этого, пока у твоей плоти будут силы желать — я буду служить и исполнять. Любые...

Она посмотрела ему прямо в глаза и добавила низким, грудным шепотом, от которого он вспотел:

— Любые… желания…

И все же, он задумался.

Половинка сердца, сужденная ему Небесами… отдать неведомую девушку, адской твари?

Он глянул на демоницу.

Та улыбнулась в ответ. Желания плоти загудели в голове:

“Где эта половинка сейчас? Где она была все это время? Сужденная небесами — когда? А эта — вот она, здесь, готовая служить!”

Демоница провела ярко алым язычком по губам, и посмотрела снизу вверх.

Он кивнул.

— Забирай. Только я не знаю, кто это, и где…

Он не договорил.

Демоница подняла руку и её коготки вонзились ему в грудь. Хлынула кровь, хрустнули ребра.

Сердце вздрогнуло в последний раз, потом когти отрезали ровно половину.

Демоница сунула кровавый кусок в рот.

— Хорошо вам, людям, — сказала она, чавкая. — Такая фантазия! Мы, демоны, все понимаем буквально!

Его душа стояла перед ней и дрожала в ужасе.

— Есть ещё желания у плоти? — спросила демоница и пихнула копытцем окровавленное тело. — Нет? Мои обязательства выполнены!

Душа съежилась, но взгляд демоницы впился в нее, как когти, остро и неумолимо.

— Пошли! — сказала демоница, и потащила душу за собой.

На полу остался труп и пентаграмма. Рисунок почти стёрся, залитый кровью.

Город под солнцем

Солнце лупило так, словно решило прожечь насквозь все крыши. Жаркие лучи пробивали плотные портьеры, отражались от белых стен, обжигали глаза сквозь закрытые веки.

Город дремал в полуденном зное, плавился от жары. Город обильно потел, пил теплую воду и потел снова.

Мэр спустился на лифте в цокольный этаж. Здесь было прохладно и после яркого света почти темно.

Потом спустился по лесенке еще немного, и наконец, добрался до неприметной двери.

Постучал, и не дожидаясь ответа, вошел.

— Привет, как дела? — скороговоркой сказал он.

Доктор не отрывался от какой-то очень научной штуковины. Мэр ничего не понимал в этом, как не знал и того, зачем надо проводить все эти опыты так глубоко под землей.

— Идут, идут дела, — ответил Доктор. — Уже почти готово. Остался последний штрих.

Мэр попытался заглянуть через плечо, чем он таким важным занят, но снова ничего не понял. Выглядело так, словно Доктор пытается продеть несуществующую нить в иголку без ушка.

— Вы знаете, дорогой Доктор… — начал было мэр, но Доктор перебил.

— Знаю, — сказал он. — Глобальное потепление, изменение климата, благо простых граждан нашего любимого города…

Мэр смутился. Доктор почти дословно процитировал его сегодняшнее выступление, где он обещал буквально в ближайшие дни решить проблему аномальной жары.

— Не волнуйтесь, — продолжил Доктор. — дорогие граждане любимого города будут спасены от невыносимой жары.

Он произносил слова с легким акцентом, отчего у него получилось “дураки и граждане”, и мэр хихикнул про себя.

— Вот, — сказал Доктор, и наконец, отвернулся от своего творения. На столе лежал здоровенный шар, утыканный серебряными иглами. — Вынесете на главную площадь, нажмете кнопку вот здесь — и готово. Поле накроет город целиком, внутри будет генерироваться микроклимат. Хотя, в нашем случае, не такой уж и микро, верно?

— Ха-ха, — ответил мэр с некоторым сомнением глядя на штуковину. — А как это работает?

Доктор кивнул и ответил — длинно, подробно и совершенно непонятно.

— Только давайте патентовать ее позже, — предложил мэр. — Сперва испытаем, потом…

— Хорошо, да, — ответил Доктор. — Забирайте и ставьте. Надо включить ее до заката, чем раньше, тем лучше.

На площади перед мэрией было пусто. Полдень уже прошел, но раскаленный асфальт все еще отдавал жар в воздух, да и солнце опустилось едва-едва. Тени не спасали, легкий ветерок лишь нагонял тепло, и у мэра от пота сквозь рубаху промок пиджак.

Тащил штуковину не он, но работники могли позволить себе щеголять голыми торсами, а у мэр одевался представительно и серьезно.

Наконец, странный шар был водружен на подставку и мэр подошел к нему.

— Где тут эта самая кнопка? — пробормотал он.

Фотограф взялся невесть откуда — как и положено прессе. И щелкнул фотоаппаратом в самый неподходящий момент — когда мэр пытался вспомнить, что там Доктор говорил, и не надо ли еще какие-нибудь настройки провести?

Мэр представил себе, как глупо будет выглядеть его лицо на фотографии и разозлился.

“Да и хрен с ним!” — подумал он и сильно вдавил кнопку.

Тут же глупо ойкнул — в кнопке оказался какой-то заусенец, и он уколол палец. Выступила капля крови.

— Твою мать, — пробормотал мэр и услышал новый щелчок фотоаппарата.

Он хотел было уже приказать выставить мерзкого фотографа, но тут внезапно потемнело.

Солнце померкло.

Потянуло прохладой.

Сыростью.

— Ого! — воскликнул мэр. — А никто же не верил!

— А зря не верил! — ответил Доктор, который неведомо откуда взялся — шагнул из поднявшихся теней, материализовался рядом.

Мэр оглянулся и улыбнулся ему.

— Вы просто чудо! — сказал он радостно, но тут же радость потухла. Потянуло могильной сыростью, а в сердце возник неясный страх.

— Еще какое чудо! — ответил Доктор и улыбнулся в ответ.

Показались длинные, острые клыки.

На город упала ночь.

Город под солнцем (конкурсный вариант)

Площадь.

Высокое, старинное здание ратуши. На крыше сидят мрачные горгульи, на башне часы. Они стоят, с самой постройки ратуши. Так получилось, что они не шли никогда. Зато очень красивые.

Вокруг площади множество маленьких домиков, они стоят плотно, они замыкают площадь полукругом. Домики чистенькие, аккуратные, солнце сверкает на стеклах окон, солнце блестит на черепице крыш.

Солнце зависло почти прямо над ратушей.

Людей на площади нет. Тишина.

Светит солнце, блестят стекла, блестят стрелки часов.

Вдруг…

Внезапно…

Вздрагивает земля, кренится, шатается. Солнце сходит с ума и носится по небу туда-сюда.

Ратуша и домики построены на совесть и держатся, но с площади поднимается серебристая пыль, сверкает в лучах сбесившегося солнца, мечется, заполняет всю площадь густым туманом.

Катастрофа продолжается лишь несколько секунд, и все успокаивается. Пыль висит в воздухе, солнечные лучи едва-едва пробивают густые облака, домиков не видно вовсе, а от ратуши едва-едва виден силуэт.

Мальчик взял со стола красивую игрушку — городок в стеклянном шаре. Встряхнул раз, другой, полюбовался, как яркая белая пыль, так похожая на снег, поднимается над фигурками. Как она сверкает в свете настольной лампы.

Потом поставил на место.

Потушил лампу — пора ложиться спать.

Пыль только начала оседать на площадь, когда солнце погасло.

Наступила долгая ночь.

Невыносимая лёгкость бытия

Хлам.

Мусор.

Склад ненужного.

— Это у тебя что?

— Это проблемы.

Проблемы. Задачи и трудности — их преодолевают, решают, переживают. Выносят.

— А там?

— А там мечты и надежды.

Зачем их столько? Когда мечты сбываются, они превращаются. Одни в задачи, другие в проблемы. По разному.

Иногда они теряются, исчезают.

Мечта стать космонавтом. Мечта стать водителем троллейбуса. Мечта поцеловать Ленку… ну и дура же оказалась Ленка! Хорошо, что не сбылась эта мечта, точно превратилась бы в проблему.

Мечты валяются лёгкими перьями, любой сквозняк поднимает их и бросает то туда, то сюда. Мечты рассыпаны повсюду.

— Выбросить это все, к чему оно?

— Не знаю, но да, вон то можно вынести на помойку. Наверное.

Вон то — память о краже. Был ребенком, хотел булку, денег не было, а продавец отвернулся… взял, спер, украл — взрослый понимает, что кража-то на семь копеек, и никто ее и не заметил тогда, и уж тем более, не помнит сейчас… а в голове заноза — кража, кража… Вынести в мусор, забыть.

— А вот это всё?

— Это нужное! Это первая любовь!

— Сам же знаешь, она оказалась дурой.

— Ну, и что? Я и сам тогда…

— Тогда вон то зачем тебе?

— Это сомнения.

Сомнения. Смогу ли я, хочу ли я… и так далее. Мусор, наверное. Может, вынести их тоже? А кем я тогда стану? Без сомнений, без колебаний… решительным и глупым, без тормозов. Нет, не решусь вынести.

— Ну, хоть воспоминания о краже вынесешь?

— Нет. Это ж моя первая совесть.

— Первая любовь, первая совесть… сомнения и тормоза. Ты ничего не хочешь выносить отсюда!

— Не хочу. Пусть будет.

Хлам, мусор складывается годами, собирается кучей, летает. Лежит.

— Что ж выходит, так ничего и не вынесли?

— Ничего. Это все вместе, вынесешь кусочек, и все посыпется.

— Это невыносимо…

— Да. Невыносимо.

Я и я закрыли дверь в комнату. Всё вместе, всё разом — то, что ведёт меня, то что позволяет мне относиться к себе и миру по-моему.

Хорошо? Нет.

Плохо? Тоже нет.

Просто относиться. Легко.

Это моя лёгкость бытия, и я ничего не стану выносить из нее.

Муки выбора

В некотором царстве, некотором государстве, жил был царь. И была у него дочь — такая красавица, что ни в сказке сказать, ни…

Сказочная была… дочка.

— Папа, я желаю сама выбирать жениха!

— Доченька, но ведь государственные интересы требуют…

— Пусть они потребуют чего-нибудь другого!

— Но, доченька…

— Не желаю слушать! Я взрослая, самостоятельная личность!

Потом много чего было. И испытания, и загадки… вы все сказки слышали, знаете, читали…

Но сказка у нас про другое.

— Иван!

— А?

— Ты почему ещё не в столице-то?

— А чего я там забыл?

— Так царевну замуж выдают за того, кто испытание пройдет!

— Испытание? Это можно. Испытания я люблю!

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Приехал Иван в столицу, огляделся.

Женихи толпятся, пыль столбом клубится, над отрубленными головами неудачливых мухи тучей вьются.

Царевна из высокого терема глядит, улыбается. Собой ладная, щёчки румяные, глазки блестят…

Поглядел Иван, а испытание-то плёвое!

Подумаешь, за день поле вспахать — он с малолетства за плугом ходил. Подумаешь, царский табун от волков защитить — он в своей деревне и не таких коней ловил, не таких волков палкой гонял. Подумаешь, на коне до оконца допрыгнуть — он и без коня прыгать ловок!

А вот приз…

Девица-то, конечно, красавица, но что ж она так радуется, на отрубленные головы глядя?

Стоял Иван, думал, выбирал.

Удаль ли свою показать? Всем заморским принцам да королевичам нос утереть? Так ведь потом молодую жену бери, а она делать ничего не умеет, скучать станет, да со скуки иную каверзу выдумает…

А все же девица красавица, а что неумеха да глуповата, так если что — поучить можно. Губки у девицы алые, зубки жемчужные — целовать такую красоту, и не жалко капризам её потакать…

Так и задумался Иван.

И застряла наша сказка, пока Иван думает. Царевна-красавица в высоком тереме, Иван-богатырь внизу стоит, царевичи-королевичи галдят, палач очередную голову на кол прилаживает, царь в своем дворце заморские капли от нервов пьет…

А сказка стоит.

Вот, как выберет Иван, что делать, так мы дальше-то и расскажем.

Душа ковбоя

Билли грохнул по стойке кулачищем.

— Виски, Джим! — крикнул он. — Душа просит виски!

В салуне было шумно, но голос Билли перекрыл весь шум.

Кто-то усмехнулся, кто-то поморщился и отвернулся.

Билли оглянулся в поисках тех, кто будет хихикать.

Джим поставил рядом с ним стаканчик виски пока душа Билли не попросила драки.

Билли тут же забыл об остальных и выпил.

— Ещё, Джим! — проревел он, — и пусть Мэри выйдет, станцует!

— Билли, друг, — ответил Джим, наливая второй стаканчик, — Мэри жаловалась, что…

Билли перегнулся через стойку и ухватил Джима за рубаху. Подтащил к себе, прорычал прямо в лицо:

— Душа! Понимаешь, скотина, душа просит!

Отпустил, и Джим шарахнулся прочь. Поставил стаканчик и пошел звать Мэри.

— Скажите, сэр, — обратился к Билли какой-то плюгавый тип.

Тот обернулся так быстро, что никто не понял, откуда в его руке взялся пистолет. Плюгавый уставился прямо в чёрное дуло.

— А вы уверены, что именно этого просит ваша душа… — договорил плюгавый намного тише. Потом звучно испортил воздух и весь салун заржал.

Плюгавый побледнел, Билли смотрел на него поверх своего пистолета и хмурился. В хохоте и шуме было не слышно, что Билли сказал плюгавому, и что тот ответил.

Потом Билли убрал пистолет, взял плюгавого за грудки и вышел прочь. У дверей обернулся и рявкнул:

— Кто за нами пойдет — пристрелю!

И вышел.

Мэри показалась из дверей и смотрела ему вслед с удивлением.

Через пятнадцать минут плюгавый вернулся один. На вопросы не отвечал, забрал пасторскую шляпу, которая осталась, когда Билл выволок его из салуна и ушел.

Ещё через два часа люди пошли искать Билла — плюгавый как раз уехал на пришедшем дилижансе.

Билл нашелся у реки.

Живой и здоровый.

Он сидел на берегу смотрел на стрекоз и порой смеялся — таким детским смехом, что его не сразу узнали.

— Билл, ты? — спросил Джим. — С тобой все хорошо?

— Джим, друг! — ответил Билл так радостно, как никогда прежде не говорил, — мне очень хорошо! Я, наконец, узнал, чего хочет моя душа!

Ни пуха, ни пера

"Рикардо медленно опустил руку на рукоять меча.

В глазах всего мира Алисия была светлым ангелом добра и любви, но сейчас она не замечала рыцаря и продолжала с жаром говорить.

Она говорила о Боге, о любви, о себе и Рикардо. О прекрасном будущем, в котором король полюбит Рикардо и Алисию всем сердцем и подарит им прекрасный замок на берегу моря. О балах, что будут блистать в этом замке…

Ее глаза блестели, грудь вздымалась, а за спиной разворачивались призрачные крылья, все в светлых перышках… и эти же перья сверкали белизной на плюмажах и в прическах прекрасных дам, эти же перья осеняли собой белоснежный замок и кипели барашками в море у подножия замка… но Рикардо уже не слушал. Он повернулся и вышел прочь.

Дверь хлопнула.

Лестница заскрипела под сапогами.

На улице мелкий дождь брызнул в лицо, и Рикардо поднял голову навстречу. Засмеялся.

Наверху открылось окно, и Алисия завизжала:

— Мерзавец! Негодяй! Подлец!

Перья ее крыльев рассеялись, как не было…"

***

Саня просмотрел написанное и вздохнул.

— А потом тыгыдым-тыгыдым… — пробормотал он. — Дети, помогите Рику-путешественнику найти бабу, чтоб не парила мозг…

Он перечитал написанное, выделил все и удалил.

— Ищи Рикардо, — сказал Саня. — Ни пуха тебе, ни пера!

“К черту”, — отозвалась тишина, а Саня уже стучал по клавишам.

***

“Рикардо медленно убрал руку от рукояти меча.

В глазах всего мира Алисия была развратной демоницей, и сейчас она улыбнулась рыцарю.

— Иди сюда, Рикки, — жарко прошептала она, и ее юбка с шелестом упала на пол…”

Тень Поэта

Свечи погасли все, кроме одной.

Он поднял нож, внимательно посмотрел на лезвие.

— Сталь, холодная сталь, — пробормотал Поэт. — Сталь ведет вдаль…

Рифма была слабовата, но сейчас он не мог сосредоточиться и создать лучше.

Здесь и так все состояло из образов и рифм.

Нож.

Свет единственной свечи и легкий дым от остальных.

Черная тень, пляшущая на стене от каждого его движения, и от колебаний свечи.

Черные мысли, пляшущие в его голове.

— Кровь, — сказал он едва слышно. — Кровь и жизнь. Жизнь и тень.

Он вдруг понял, что все идет так, как и должно.

Он стоял неподвижно, тень постоянно двигалась.

Он был освещен, тень черна.

Он опустил нож и одним решительным движением отрезал тень от своих ног.

— Абра-кадабра, — сказал он. — Восстань, о тень!

На полу перед ним сидел человек.

— Ну? — спросил Тень. — Чего хотел-то? Нахрена ты меня отделил?

— Тень, — сказал он, — ты во всем противоположен мне, верно?

— Ну, — ответил Тень.

— Я поэт, в моем разуме кипят стихи и образы, — сказал Поэт. — А ты противоположен мне. Значит, ты критик.

— И чо? — ответил Тень. В противоположность Поэту, он был немногословен.

— Я гениальный поэт, — продолжил Поэт, — значит, ты великий критик. И превознесешь мои стихи в своих статьях!

— А если я их обругаю? — Тень прищурился, словно оценивая.

Поэт засмеялся.

— Хула и брань слетят как шелуха, — сказал он, — с того, кто дышит песней!

— Ага, — ответил Тень. — Я пошел?

Через год они встретились снова.

Тень стоял в огороде, копал землю.

Поэт остановился у ограды, и Тень сразу поднял голову.

— О! — сказал он. — Заходи, заходи!

Поэт вошел, подошел ближе.

За этот год на лице Поэта прибавилось гениальности — красные от похмелья глаза, легонько трясущиеся руки, очки приобрели небольшую трещинку поперек левой линзы.

— Ты… — сказал Поэт.

— Ага, — ответил Тень.

— Ты не стал критиком… — продолжил Поэт.

Тень разогнулся и ухмыльнулся.

— Противоположность, хер ли, — сказал он. — Чего вдруг это обязательно критик?

— А кто? — удивился Поэт.

Тень засмеялся.

— Пошли, балда, — сказал он. — Чай заварился.