Горнило

Летнее Сварожье

Лянка бежала, не разбирая дороги, бежала долго. Остались позади и злосчастное игрище, и огромное пшеничное поле за частоколом. Стелющийся по земле кустарник острыми шипами застревал между ремнями туфель из недублёной сыромятины. Иглы его нещадно вонзались в белую кожу ног, оставляя кровавые порезы и доставая почти до середины голени. Сползшее на шею очелье натёрло высоко выпирающую ключицу: когда-то кость неправильно срослась, и заметный бугорок проступал даже сквозь льняную рубаху. Одетый в детстве матушкин молвинец отстукивал на груди чёткий ритм, заглушая биение сердца девушки. Она не чувствовала усталости, не чувствовала физической боли, не заметила, как отступил коварный кустарник и лес сделался совсем густым. Неведомая сила гнала всё дальше от родного селения. «Как же мог он? Как мог?!»

***

Летние праздники беззаботны, горячая пора закончилась, а урожай собирать ещё рано. В разгаре Летнее Сварожье — последняя возможность молодым девушкам найти себе жениха в это лето. Но для Лянки такой вопрос не стоял. Ей не было и двенадцати, когда она уже знала: «Вот он мой любый, один такой, никому не отдам». Девушка мало времени проводила с подругами: не ложились ей на душу их протяжные песни, долгие хороводы, венки из васильков и маков. Любила она наблюдать состязания в силе, вёртко пробежать по горячим искромётным углям, не задев пылающего костра, любила прыгать с подругами через узкий ров. Парни во рву изо всех сил пытаются дотянуться до платья, поймать маленькую девичью щиколотку. Кто не поймал, выбывает из игры, а той, до которой всё же дотянулся удалой молодец, место в наблюдателях. В той игре победителями оставались всегда только двое — они с Данко. И девушка его тогда уже не томила, как бы невзначай разматывала она на два оборота свой узорчатый пояс и отпускала его конец до самой земли, чтобы парень мог дотянуться. Изображая побеждённую, Лянка доверчиво протягивала Данко руку, и тот, ухватившись, тут же оказывался рядом. Они кружились, взявшись за руки, — так было принято, — и девушка смущённо отворачивалась, боясь, что он вдруг услышит, как бьётся её сердце. А бывало, что Данко просил её подержать на наковальне зажатый клещами нож. И она радовалась, что выдался случай побыть с любимым наедине. Лянка незаметно разглядывала его лицо, отливающее медью в свете пылающего горнила, хотела запомнить каждую ямочку. Данко благодарил за помощь, угощая сдобным яблочным пирогом, который испекла его мать. Они усаживались на большую деревянную лавку возле кузницы, ели пирог, и юноша рассказывал, как поедет с отцом осенью на ярмарку. «Что тебе привезти?» — спрашивал Данко, а она задумчиво смотрела вверх, будто наблюдая за полётом птицы, и хитро молчала.

К этому дню девушка готовилась заранее. Она придирчиво и долго составляла венок из живых цветов. Нижний ярус Лянка соорудила из крупных белых ромашек с редкими вплетениями цветков вишни и яблони. Во втором ярусе над ромашками вперемежку расположились соцветия голубой и розовой фиалки, а в центре, над челом, красовалась красная гроздь оставленной загодя калины и покрашенной в пурпурно-алый цвет для большей яркости. Чтобы подчеркнуть не только свою красоту, но и ум, молодая славянка вплела в это творение любви тоненькие усики хмеля. Венок девушка никому не показывала — она спрятала его в холодном подполе, обмотав стебли мокрой тряпицей, пропитанной специально приготовленным настоем. Было готово и платье к этому дню: на полатях аккуратно лежали белоснежная льняная, вышитая узорами рубаха и новенькая понёва, сшитая из нескольких полотнищ. Полотно для понёвы они с матушкой ткали из крапивы. Эту жгучую траву Лянка собирала голыми руками, не обращая внимания на ожоги. Одежду из крапивы славяне ценили особенно, как защиту от зла. Тут же рядом висел пояс с узорами-оберегами, расшитый передник и навершник —— безрукавка до колена длиной. Этой ночью Лянке не спалось. Закрыв глаза, представляла девушка, как подойдёт к ней Данко и подарит птицу, выбрав суженой, а она гордо снимет с головы венок и отдаст парню, выражая своё согласие. Вот только ничего такого не случилось.

Почему же так ждали молодые девушки этот двадцать девятый день кресеня, этот Святодень, который приходился на самый разгар летней жары, когда чествовали славяне небесный огонь и Отца — Сварога? В этот день на игрищах молодые прилюдно оглашали свой выбор. Той девушке, которую выбрал в жёны, парень отдавал птицу. Птицу нужно было изловить самому и непременно руками. Разные хитрости придумывали молодцы, чтобы её приманить: кто манком птаху зазывал, а кто и голосом. Если выбор двоих совпадал, то девушка принимала подарок из рук дающего, подбрасывала птичку вверх, отпуская на волю, и надевала своему избраннику на голову венок, который готовила специально для такого случая. А через полгода его родители засылали к избраннице сватов. Потому и рождались в славянских семьях красивые и крепкие дети — дети от любви.

Лянка словно летела, ступая по мягкой шелковистой траве. Кисть калины алым пламенем подсвечивала мраморно-белую кожу её лба. «Интересно, какую птичку изловил для меня Данко: сойку или ласточку?» Девушка заметила, что в кругу уже образовалось несколько пар, глаза влюблённых светились радостью. А иные девушки, так и не дождавшись своего подарка, разочарованно теребили передники, украдкой поглядывая в сторону, откуда появлялись будущие женихи. Но что это? У ракиты, что так щедро раскинула свой шатёр возле ручья, стоит её Данко, а на голове у него… венок. Лянка застыла в немом оцепенении, тысячи игл безжалостно пронзили девичью грудь. Земля завертелась под ногами, словно раскалённый шар, и огромное множество звуков: леса, реки, ветра, людских и птичьих голосов — вдруг слилось в один протяжный, нестерпимый вой. Перед глазами — один только Данко. Он нежно обнимает Любаву, которая щурится от яркого полуденного солнца и стыдливо закрывается от парня рукой. Пространство лениво плывёт перед глазами, изгибаясь и дразня причудливыми узорами, жаркий воздух струйками колеблется возле лица Данко. Лянка не чувствует ног, они стали словно ватные. Девушка опускается на одно калено, пытаясь ухватиться рукой за подвернувшийся пенёк, и в это мгновение чьи-то сильные руки поднимают её от земли. Это Пересвет из соседнего селения. Он бережно вынимает из-за пазухи белую горлицу и протягивает птицу своей избраннице. Лицо парня светится от счастья, Пересвет вопросительно заглядывает Лянке в глаза. «Не бывать этому! Не бывать тебе суженой, Любава-разлучница, ни за что не бывать!» Лянка что есть сил подкидывает вверх испуганную птицу. Вслед за горлицейв злетает в поднебесье и злосчастный венок. «Поймай, попробуй!» Она молнией устремляется от злополучного игрища, бежит по полю, хлёстко ударяя обеими ладонями по полевым цветам, бежит наугад, не разбирая дороги. И только лес, как спасение от лишних взглядов, насмешливых глаз, — прибежище, для того чтобы остудить пронзительную обиду, остановить уханье сердца. Вот тебе и Летнее Сварожье — ненавистный праздник.

Весь оставшийся день пробродила девушка по лесу, прислушиваясь к его звукам. Возвращаться домой не хотелось, да и место кругом незнакомое, куда идти? В такую глушь она доселе не заходила, разве что охотники из её селения могли в эти места забраться. Им с подружками грибов и ягод и возле родных мест хватало. Проголодалась. Набрав горсть земляники, Лянка нарочито медленно, по однойя годке, принялась есть. Ещё несколько дней назад ягода казалась такой пахучей, такой вкусной. «Видно, роса успела упасть, не естся совсем. Вчера… всё было по-другому», — подумала. Выбрав место поудобнее, девушка сняла понёву и, свернув вчетверо, постелила её под берёзой на случай дождя. Устроив вместо подушки пояс с оберегами, улеглась. Лес будто разговаривал. Столько непонятных чудных звуков Лянка не слышала прежде. «Не замечала, а он совсем как живой, видно, я его не понимаю. И земля что-то шепчет, это они, верно, так друг с другом переговариваются… будто люди». Девушка долго ворочалась, прислушиваясь в темноте к этому странному разговору, и наконец уснула, свернувшись калачиком и поджав под себя ноги.

***

— А-а-а, продрогла-то как… Ты здесь как оказалась?— Женщина укрывала Лянку платком. — Заблудилась?

Девушка вздрогнула, сквозь сон подумалось, будто это матушка будит её, будит, чтобы до восхода солнца поспеть. То была пора, когда славяне запасались кореньями, травами и цветами. Селянки сушили травы впрок для приготовления настоев и мазей. Отряхнувшись, Лянка непонимающе уставилась на женщину. «Зябко-то как, и что-то тяжёлое в груди, словно камень, да что же это?! — спрашивала себя девушка. — А-а-а, вон это что такое…» Вся картина вчерашнего немедленно всплыла в памяти. Вскочив на ноги, Лянка принялась закутывать вокруг талии понёву, туго затягивая её поясом. Она недружелюбно посмотрела на женщину. Та встряхнула свой платок, выпрямилась и ,в свою очередь, спокойно рассматривала гостью. Ростом женщина была невелика, но руки крепкие, жилистые, видно, повидали те руки на своём веку. На вид Лянка могла бы дать ей лет пятьдесят, хотя, кто знает, может, и больше. Волосы у незнакомки оказались знатные: упругая толстая коса выделялась сквозь платок, делая голову своей хозяйки вдвое больше обычного. Наряд её показался девушке более чем скромным: длинная рубаха серого цвета, навершник из рогожки да стоптанные сапоги из грубой кожи. На лице женщины особо выделялись глаза — таких Лянка отродясь не видывала. Глаза те словно переливались изумрудами и как будто жили они своей собственной жизнью на этом лице отдельно от всего облика своей хозяйки. Смотреть долго в те глаза у Лянки не было никаких сил. Девушка, смутившись, отвернулась, не выдержав взгляда незнакомки.

— Пойдём, я тебя накормлю, ты, верно, проголодалась, — спокойно сказала та и, увидев, что гостья колеблется, еле заметно улыбнувшись, добавила: — У меня есть отвар, ты такого ещё не пробовала в своей жизни.

— Что за отвар такой? Я здесь все травы знаю! — вызывающе ответила девушка.

— А эту не знаешь, — насмешливо сказала хозяйка, быстро смекнув, как можно заманить непокорную гостью.

— Вот и знаю! Знаю! — не унималась Лянка.

— Угадаешь, выведу тебя из леса, — продолжала дразнить женщина.

— Я и сама дорогу найду, — храбрилась девушка.

Вот так незаметно за этим странным разговором они подошли к небольшому теремку, скорее, походил он на избушку. Домик, выстроенный из толстых сосновых брёвен с гладкой дощатой крышей, показался бы совсем простым, если бы не резьба, которая украшала оконные ставни и перила небольшого крыльца. Такие узоры в Лянкином селении вырезали чуть ли не в каждой избе. Рядом с домом девушка заметила колодец и небольшую пристройку с трубой — баня, наверное.

Хозяйка обернулась.

— Тебя как матушка с батюшкой кличут?

— Ляна.

— А я Белава. Проходи, гостьей будешь. — Женщина участливо распахнула перед девушкой дверь.

Нарочито уверенно Лянка поднялась на крыльцо, шагнула внутрь и… в изумлении застыла на пороге, удивлённо разглядывая убранство жилища. О таких местах Лянке когда-то сказывала её матушка, но увидеть самой не доводилось. Более всего внимание девушки привлёк широкий дубовый стол, на котором помещалось множество горшочков, кувшинчиков, коробочек, склянок с разноцветными настойками. Было здесь и несколько деревянных ступок с различной формы пестиками, строго друг за другом лежали пучки высушенных трав и цветов. А в иных склянках плавали причудливые камушки и веточки в виде высушенных птичьих лап с коготками. Над столом из-под потолка свисали мохнатые грозди высушенных веток деревьев: ольхи, дуба, ясеня, сосны. Белава, хитро прищурившись, наблюдала реакцию своей гостьи. Не дав девушке опомниться, она ловко подхватила боковую створку стола с одной стороны, с другой, и всё это многообразие баночек и скляночек чудесным образом оказалось внутри. А гладкую ровную поверхность женщина быстро накрыла светлой скатертью. Вручив Лянке ухват и указав на печь, Белава предложила: «Достань-ка чугунок, помоги мне», сама же ловко поставила на стол две глиняные чарки, кувшин и блюдо с кашей. Девушка достала из печи чугунок с варевом. «Это зелье с наветом?» — вызывающе обратилась она к хозяйке, указывая на чугунок. Та достала ковш и, зачерпнув пахучее варево, налила в свою миску густые щи. Девушка смягчилась. Всё, что сейчас помещалось под этой створкой, никак не давало ей покоя.

— А можно такой настой приготовить, чтобы суженого вернуть?

— Можно.

— И чтобы от Любавы-разлучницы отвратить?

— Можно.

— И чтобы моим навек сделался?

— Можно, — насмешливо проговорила ведунья, — но ты сначала отведай моего угощения, я тебя в баньке своей попарю, отдохни с дороги, а потом уж и спрашивай.

Лянка уверенно зачерпнула из чугунка, с удовольствием вдыхая аромат пищи, только теперь почувствовала она, как сильно проголодалась. Она прихлёбывала из своей миски и думала: «Ничего, я вам ещё покажу». Щи казались необыкновенно вкусными, но девушка в еде соблюдала меру. Она не заполняла миску более чем на треть, знала, что лишняя пища склоняет к лени и безделью. Подкрепившись, ровно насколько это необходимо, Лянка вопросительно взглянула на женщину.

— Ну что, будем баньку топить? — Белава по-хозяйски собрала со стола посуду и направилась к выходу, выказывая таким образом гостье своё доверие.

А девушка тем временем продолжала осматривать жилище ведуньи, и было здесь на что посмотреть, а об иных вещицах она даже не догадывалась, для чего те предназначены. Над входом Лянка сразу приметила оберег — медвежий коготь для защиты жилища. По стенам висели пучки трав, корений, маленькие и большие мешочки, а в самом тёмном углу стоял большой резной сундук, на котором сидело несколько тряпичных кукол. Куклы безлики — ни носа у них, ни глаз. Девушка ни к чему не прикасалась, чувствовала, что каждая вещица своей силой обладает и сила та не её: что-то возьмёшь и тотчас же что-то отдашь — так матушка сказывает. А вот в светлой части комнаты, где горело сразу несколько свечей, на высоком сундучке стояло множество деревянных изваяний — вот у тех можно рассмотреть и глаза, и губы. Лица добрые, злые, молодые, бородатые и даже смешные попадались. Сколько ж их тут? Лянка принялась пересчитывать и каждый раз сбивалась — то ли двенадцать, то ли одиннадцать. А особо ей одна фигурка приметилась — красавица в сарафане с двумя косами, а на голове шапочка, будто с ушками. В правой руке держит она веретёно, а в левой — клубок ниток.

— Что, Макошь тебе приглянулась?— мягко произнесла ведунья, Лянка и не заметила, как та вошла.

Женщина держала в руке горшочек с мелкими камушками, из которого возвышалась свеча. Пламя той свечки отливало сочной зеленью, совсем как глаза той, что её держала.

— Садись-ка сюда. — Белава указала взглядом на лавку возле стола, а сама постелила на столе полотняную белую салфетку и поставила на неё две свечи. В центр стола женщина положила плоский камень и на эту возвышенность поставила фигурку Макоши. Лянка не заметила даже, как тут же рядом на столе оказались несколько еловых веток, перевязанных красной ниткой, и четыре шишки. А возле них красовалась гроздь калины — совсем как та, что была на Лянкином венке. Девушка уже хотела что-то возразить, но ведунья предупредительно прижала палец к губам, давая понять, что всё уже началось. Она взяла руки девушки и велела положить их на стол ладонями вверх.

Белава сосредоточенно вглядывалась в пламя, будто пыталась там что-то разглядеть, губы женщины медленно шевелились: «Матушка, Макошь, государыня, небесная мать, Богородица. Ты — рожаница, ты — мать, ты — Сварога родная сестрица. Приди Ляне, богиня, на выручку, даруй удачу дому её. Даруй роду её защиту, здоровье её сородичам, счастья всем малым и великим. Отныне и во веки веков, от круга до круга. Так было, так есть, и так будет. Именно». Ведунья шептала и шептала, словно книгу какую перечитывала. Голос её то шумел, как непокорный лес, то волнами перекатывался, а то напоминал журчание ручья. Одолел Лянку такой нестерпимый сон, не совладать с собой — руки, ноги словно не её стали. Не поняла девушка, как оказалась она лежащей на деревянной лавочке, а ведунья знай её веником охаживает, горячей водицей поливает да распевает. Сначала осиновым веничком, пока одни веточки от него не остались, затем берёзовым, дубовым — три веника исхлестала. «Вот тебе и на, баня? Как же это?» Лянка снова закрывает глаза. Видит она себя сидящей на огромном камне, из камня пар валит, но не чувствует девушка ни жара, ни холода. Видит только, что из сакрального места её струна натянута аж до самого темени. На струне той столько наростов разных, улиток, веточек, заковыринок. Струна тусклая, тоненькая совсем, как ниточка. А ведунья знай её ножичком скоблит — все наросты, все улитки так и отлетают. Струна всё чище, ярче, всё глаже становится. Зазвенела струна, да с такой силой, что лес ахнул. А женщина давай её световой оплёточкой оборачивать, будто лучиком серебристым вверх-вниз, вверх-вниз. Струна всё толще делается, все ярче светится. Тогда Белава стала ту струну растягивать, один конец в землю ушёл, а другой вверх высоко-высоко, и вдруг ведунья как вывернет струну, словно чулок, устремляя лучом в небеса. Воткнулась струна в солнце, как молния в землю, и зазвенела, словно колокол. А после Лянка уже ничего не помнила. Помнила только руки ведуньи, молодые-молодые, совсем как у неё самой. Очнулась девушка на лежанке. Белава приподняла ей подушку и поднесла чарку с отваром.

— Пей, пей родимая, я уж думала, не проснёшься, — шептала ведунья.

— А сколько я спала?

— Да три дня уже.

Лянка отхлебнула из чарки и закрыла глаза.

***

На рассвете следующего дня девушка почувствовала себя лучше.

— Ну что, когда будем Данко привораживать? — обратилась она к хозяйке.

Та сокрушённо развела руками:

— Нельзя тебе это, милая.

— Как это нельзя?

— У тебя сила великая, скоро сама всё поймёшь. У тебя её столько, что она в светлицу милого твоего не поместится.

— Зачем же ты это сделала?

— Это не я… Это тебе так написано.

— Где написано? Кто написал?!

Белава грустно посмотрела на девушку, сказала только:

— У каждого свой удел.

— Я домой к матушке с батюшкой хочу.

— А тебя здесь никто и не держит. Ты выйди за порог, а там сама решишь, куда тебе податься.

Девушка непонимающе смотрела на хозяйку.

— Спасибо за хлеб-соль. Где моя одежда?!

Ведунья пододвинула к лежанке скамью, на скамье аккуратно лежала выстиранная Лянкина одежда, а рядом красовался её венок Любви.

Девушка наскоро оделась, даже не взглянув на венок, и поспешно вышла из дома.

Решительно спустившись с крыльца, она обернулась, поклонилась месту, что её приютило, посмотрела вверх. Отыскав солнце, Лянка двинулась в сторону своего селения. Сейчас она знала точно, в каком направлении ей следует идти. Запахи и звуки обострились как во сне. Девушка чётко различала, в какой стороне река — ветерок принёс запах воды, — знала, что метрах в пятидесяти отсюда в нижнем дупле большого ясеня впервые в это лето поселился пчелиный рой. Она чувствовала, как стонут больные деревья, как в ста метрах от неё крадётся лисица, выслеживая свою добычу. Тысячи запахов и звуков, которых Лянка не знала раньше, стали доступны и понятны. Девушка старалась идти совсем тихо, не задевая веток и не нарушая общей гармонии. Самым удивительным и радостным оказалось чувство полного единения с этим пространством — лесом, его обитателями, рекой, травой — миром растительным и миром животным. Лянка будто всецело сливалась с этим миром, словно она родилась в этом самом лесу и никогда отсюда не уходила. Девушка подошла к берёзе, которая приютила её накануне. «Что, подружка, не весело тебе?» Лянка гладила белый ствол, ощущая, как под корой орудует множество маленьких жучков, вгрызаясь в плоть с виду здорового дерева. От прикосновений девичьей руки ранки под корой по чуть-чуть зарубцовывались, а вредители испуганно замирали. «Ничего, милая, всё устроится, скоро поправишься», — ободряла девушка белоствольную красавицу. Как-то незаметно для себя славянка вышла к реке, ноги сами вывели куда следует. Поперёк речной протоки лежала плотина, не давая реке течь. Место рядом с плотиной заметно обмелело, берега покрылись слоем ила. «Ещё немного, и болотце найдёт здесь себе приют, — озабоченно подумала девушка, — непорядок». Она вдруг ясно увидела когда-то вольно текущую широкую реку с крепким здоровым подлеском по обоим берегам. «Что ж делать-то с тобой, голубка моя?» Лянка сосредоточила свой взгляд на еле заметном течении реки рядом с плотиной, пытаясь расшевелить ленивые, почти стоячие воды. «Ещё немного, милая, чуть-чуть постарайся». Девушка меняла направление течения то вправо, то влево, то с одной стороны плотины, то с другой, усиливая водные потоки до тех пор, пока вокруг плотины не образовалась мощная стремительная воронка глубиной до самого дна. Поваленные кусты протяжно застонали, множество веток и веточек отделялось от общей массы завала, уплывая по ходу течения малой речки и устремляясь к месту её слияния с полноводной широкой рекой. Расшатывая плотину, Лянка протяжно распевала непонятно откуда взявшуюся, не известную ей доселе песню. А голос свой она и вовсе не узнавала: из девичьего он превратился в гортанное пение, полное непонятных утробных звуков. Наконец задвигались и большие деревья, которые составляли основу плотины, построенной лесными бобрами. С оглушительным стоном стволы поваленных деревьев разъединялись и медленно выплывали туда, где Лянка разогнала течение до неимоверной скорости. Вскоре от плотины осталась совсем небольшая дорожка из тоненьких осинок и прутиков. Девушка перевела дыхание и ослабила силу голоса, возвышая его тембр и одновременно снижая скорость течения реки. Наконец дело было сделано. Устало присев на подвернувшийся пень, Лянка вытерла пот со лба и подумала вдруг о бобрах. «Мишки на вас нет! У-у-у, безобразники! — сердито пригрозила она. — Ну да ладно, пришла пора мне обедать». И решительно зашагала в сторону дома ведуньи. А та уже ожидала девушку, будто и не было меж ними утреннего недопонимания. На столе стоял горшочек с ежевичным вареньем и миска с пирогами.

— Пойдём, Лянушка, полью тебе, умоешься студёной водицей, отдохнёшь немного, — обратилась к славянке Белава, снимая с крючка глиняный ковш.

Девушка вопросительно посмотрела на ведунью.

— А ты разве сама не могла?

— У меня нет такой силы. У каждого сила своя. Твоя во-о-о какая, — развела руками Белава.

— И что мне с ней делать?

— А это ты уж сама решай, я тут тебе не советчица.

— Ладно, утро вечера мудренее, — тихо ответила девушка. — Давай умываться.

***

Так началась у Лянки новая жизнь. То муравейники переносить, то деревья расспрашивать — с ними ведь тоже не простой разговор, — а то и лосихе помочь… разродиться. Дел в лесу всегда полно. Полюбила Лянка лес, но иной, не людской любовью. Понимала, что всё едино здесь на земле, всё есть один большой организм, светом питается и любовью, без любви жизни нет. Но самым желанным её занятием стало собирание сомы. Это она в себе обнаружила случайно, зимой. Зима — время, когда сильные трескучие морозы сковывают всё вокруг и дел становится не так много. Зимой лес засыпает, но на самом деле всё живое вызревает именно зимой. Длинными зимними ночами, когда луна входит в свою силу и лунный диск почти полон, свет её особенно целебен для всего живого. Как-то, гуляя поздним вечером по лесу, девушка засмотрелась на ночное светило и заметила, как свет от луны разливается тоненькими струйками между густых лап елей. Лянка подошла к небольшой ёлочке и подставила ладошки на два вершка под одну из её веток, наблюдая, как дерево радуется, что именно его удостоила своим вниманием лесная помощница. И на ладонь девушке вдруг упала капелька. Лянка тут же попробовала её на язык, пока та не замёрзла. Вкус чуть сладковатый с запахом ландыша. Странно, откуда здесь эта влага могла появиться, трава под снегом, да и на смолу не похожа. Веточку ту славянка про себя заметила, а дома соорудила небольшую полочку на нитках и на следующий же вечер опять отправилась на прежнее место. Закрепив свою придумку на ветке, Лянка установила на неё небольшую склянку и повелела ёлочке ту склянку не раскачивать. Подняв голову к светилу, девушка заговорила с ним по-своему, по-особенному. Оставив склянку на ночь, она поспешила домой, а на следующее утро, пока солнце не взошло, опять вернулась к своей ёлочке. В склянке обнаружилось всего несколько капель, жидкость не замёрзла, она словно светилась на тёмном фоне густых еловых лап. Девушка заметила, что лунный свет превращается в нектар только тогда, когда луна почти полная и когда она непременно набирает силу, растёт. Когда в склянке образовалось чуть меньше половины, Лянка решилась показать свою находку Белаве. Та восторженно всплеснула руками:

— Тебе удалось?! Как тебе это удалось?!

— А что это такое? — спросила девушка.

— Да это же сома — лунный нектар, напиток богов. Умением собирать сому владела только моя прапрабабушка. В нашем роду всего двое могли собирать сому.

— А что в ней такого особенного, в этой соме?

— Это лекарство… от любого, самого тяжёлого недуга, телесного и душевного. А ещё… это как молодильное яблоко, слышала про такое?

— Про яблоко слышала, а вот про молодильное… — Девушка хитро прищурилась.

— Нектар растрачивать без нужды не велено, это ценность великая, — серьёзно продолжала ведунья.

— Кем не велено? — не унималась Лянка.

— Богами не велено, это их напиток, людям он не положен… только в самых особых случаях.

— Ну, если в особых… — смиренно произнесла девушка и поставила склянку на высокий сундучок рядом с фигуркой Макоши.

***

Незаметно в трудах и заботах женщины дожили до весны, а за весной и лето пожаловало. Работы в лесу прибавилось, особенно много хлопот лесной хозяйке доставляли бобры, не успевала Лянка за их усердием. «Вот же неуёмные», — думала девушка, ласково ругая бобров и разгребая очередную плотину. Закончив тяжёлую работу, она отправилась в глубь леса проверить муравейники. Ну что это? В лесу неладно, видно, к нам гости пожаловали. Девушка прислушалась: и верно, это парни из её селения резвятся, наверное, птиц на Летнее Сварожье приманивают. И решила девушка над ними подшутить. «Не поймать вам сегодня ничего, пустыми придёте!» Взобралась Лянка на самый высокий пригорок и стала наблюдать, кто появится. И вдруг видит, Данко идёт. «Что это он? Одну птичку Любаве подарил, что ж ему ещё?» Смотрит девушка, а у парня в руках ни силка, ни манка. То в одну сторону Данко пойдёт, то в другую, так и ходит кругами, будто ищет чего. И дивилась она, что нет в ней того… прежнего… ни обиды, ни горечи, ни даже злости. Вот так на! Вышла Лянка навстречу парню:

— Что ты здесь ходишь, Данко? Потерял чего?

А у него глаза сделались большими-пребольшими, и он как будто дар речи потерял. А Лянка обошла его кругом и спрашивает:

— Ты онемел, что ли? Да говори же ты, что случилось? Может, я тебе помочь чем могу?

— Ляночка, свет, да где же ты пропадала столько? Мы всем селением тебя уже три дня ищем. — Руки парня дрожали, речи путались, он девушку будто в первый раз видел.

— Всего три дня? А один год ты прибавить забыл?

— Какой ещё год? Если ты обиделась, что я с Любавой, так то матушка так захотела. Любава ей давно приглянулась, они с батюшкой решили нас поженить, когда нам еще семи лет не было. С её родом породниться хотели.

Девушка молча слушала Данко.

— Ещё ведь ничего не случилось, я тебя люблю, тебя одну… А ты? Ты меня любишь?

Девушка помолчала и спокойно ответила:

— Да… Как брата. Я, Данко, конечно, тебя… я вас всех теперь люблю… очень-очень… я ведь весь мир люблю.

И самое интересное было в том, что говорила она сейчас чистую правду.

— А коли так, иди за меня замуж! Пойдёшь за меня? Любви в тебе много…

— Её так много, что в нашу с тобой светлицу она не поместится, — просто ответила девушка.

— Ничего, ничего, это я тебя тут нашёл, первый нашёл… третий день уж ищем… — приговаривал Данко. — Матушка твоя все глаза выплакала, думала уже, что медведь задрал.

Данко призывно протянул к девушке руки. Лянка отстранилась, помолчала, потом заулыбалась, будто что-то вспоминая, и говорит.

— А мишки… Мишки меня сейчас не трогают… Я с ними дружу.

Парень удивлённо глянул на девушку, что-то в ней не то, вроде она… и не она…

— Ладно, пойдём уже, что томить родных… Я и сама ой как соскучилась. — Это она уже будто сама с собой разговаривала.

***

Отворив дверь своего дома, Лянка увидела мать, сидящую за столом. Та сидела, низко опустив голову и закрыв лицо руками.

— Мам, — тихо позвала девушка.

Женщина вскочила.

— Ах… доченька, да как же это? — Мать бросилась к девушке, обняла крепко и заплакала.

Лянка вытирала слёзы с её лица, силясь изо всех сил, чтобы самой не расплакаться.

— А я тебе вот гостинчик принесла, — загадочно молвила девушка, снимая с шеи верёвочку. На нитке рядом с материнским молвинцем она привязала маленькую склянку. Отлила незаметно, пока Белава не видит.

Мать открыла, понюхала.

— Что это?

— Это? Это как молодильное яблоко… для тебя. Не показывай никому.

Танец стерхов

Предисловие

О событиях, изложенных в данном рассказе, я узнала от моей однокурсницы Татьяны, которая познакомилась с их главным героем в Якутске. Этот удивительный и, одновременно, загадочный человек поведал о своей жизни просто — без преувеличений и притязаний на величие. Поэтому история, о которой вы узнаете, подлинная. Остаётся сказать, что вести повествование я буду от первого лица с добавлением некоторых художественных деталей и через призму собственного восприятия. Имена героев и место происшествия вымышленные. Хочу добавить, что история этого человека столь потрясла меня, что спустя долгое время будоражит воображение, вызывая самые противоречивые чувства: гордость, удивление, стыд, восхищение, печаль и немного — зависть. Меня всегда поражали высоко духовные личности, принимающие жизнь, как она есть — без прикрас, иллюзий и претензий к ней, не западая в жертву. Они живут среди нас, живут просто и независимо от обстоятельств, при этом полноценно — сохраняя человечность и любовь в сердце. Встречая таковых, понимаешь, что человек воистину удивительное многогранное существо, достойно несущее в себе искру Творца.

И так, отправимся в путь.

Встреча

Я двигалась перебежками, забегая попеременно то в один, то в другой павильоны, чтобы согреться. Бывает, что нижняя отметка температур зимой в Якутии достигает шестидесяти градусов, поэтому тёплой одежды здесь недостаточно. Без движения пропадёшь. Вывеска «Рынок» осталась далеко позади, а мои поиски всё не давали желанного результата. Хотелось привезти в Сибирь что-то необычное на память о суровом северном крае. Может, национальное женское украшение либо какой-то хитрый нож с чехлом ручной работы или этнический головной убор. Но всюду пестрели ценники на продукты и мороженые дикоросы: «Рыба», «Оленина», «Жеребятина», «Клюква». Энтузиазма у меня поубавилось, и я уже мечтала добраться до какой-нибудь мало-мало цивилизованной кофейни, чтобы согреться и заговорить с кем-то из местных — разузнать, как осуществить задуманное. Разглядев метрах в тридцати вывеску «Восточная кухня», обрадовалась, подгоняемая холодом, я почти бежала. Вдруг нога споткнулась обо что-то твёрдое, в снегу лежала замёрзшая птица. «Надо же, как окаменела. А вот ещё… и ещё. Да их тут много!» Я нагнулась, чтобы лучше рассмотреть птиц. Пернатые окоченели словно по велению неведомой силы— вроде того посоха, которым размахивал безжалостный старик Мороз. «А вот эта, кажется, ещё шевелится, неужели живая? — я подняла птицу. — Мягкая, тёплая». Глазки у пташки сомкнулись, и дыхания было не разобрать: то ли дышит, то ли нет. Осторожно положив находку в рукавицу, я побежала к зданию.

В кофейне тепло. Низкие столы накрыты разноцветными набивными скатертями. На пёстрых диванчиках разбросаны маленькие вышитые шёлком подушки. Абажуры на висячих светильниках тоже разрисованы национальными узорами — золочёными вензелями с завитушками. Опустившись на мягкий диван, перво-наперво принялась расстёгивать сапоги, ведь ног своих я почти не чувствовала.

— Давайте куртку, — на меня участливо смотрел молодой паренёк в коричневом фартуке, протягивая мне меню. — Какой чай желаете?

— Горячий… любой. — Я потянулась к варежке и, показав официанту свой трофей, спросила: — Как думаете, можно с ней что-то сделать?

Тот удивлённо посмотрел на высунутую из варежки маленькую головку, клювик, похожий на ниточку, слегка раскрылся.

— Наверное, пить хочет? — предположила я. — Как думаете, выживет?

Я не желала принимать, что птица может быть уже мёртвой.

— Вы немного не по адресу. По этой части вам нужно к Арсену. Он точно, выходит.

— Это кто?

— Тут недалеко — две остановки, но можно быстрее — через пустырь. Если хотите, я покажу. Его в городе знают, не одну птаху спас. Они у него быстро оживают. — Паренёк кивнул в сторону моей рукавички. — Можете попробовать, чтобы убедиться.

— Сколько идти? По времени.

— Как поторопитесь. — Парень поспешил в подсобку и, вернувшись через пару минут, подал мне рукавицы. — Возьмите, вот.

— А вы?

— Занесёте на обратном пути, они у нас для такого случая как раз.

Я удивлённо посмотрела на него:

— Так я не первая?

Паренёк усмехнулся:

— Бывает… Редко, правда. Многие их вообще не замечают, но иногда случается. Вы какого чаю желаете?

— Не нужно чаю. На обратном пути.

Я потянулась за курткой. Наскоро навертев вокруг шеи мохеровый шарф и застегнувшись на все пуговицы, оглянулась на собеседника.

— А от жажды она может умереть?

— Сейчас вы её всё равно не напоите, — улыбнулся тот.

Я поспешила к выходу. Дорога оказалась не короткой, и когда я подошла к дому Арсена, то пальцы мои едва шевелились, я долго не могла открыть дверь. А ещё подумала, как люди вообще могут жить в таких домах. Это жилище снаружи производило совершенно угнетающее впечатление. Обшарпанная штукатурка, окна первого этажа наполовину вошли в землю, и только по наличию штор можно было догадаться, что здесь живут люди — любят друг друга, рожают и воспитывают детей, взрослеют и старятся. «Жуткая картина, — засунув палец в варежку, почувствовала, что пташка оставалась тёплой, — ничего, полетишь ещё». Внутренний антураж этого здания тоже далёк от эталона, в смысле ремонта, но в подъезде всё же было чисто, и это сглаживало общую картину. Квартира номер восемнадцать… вот она. Дверь открыла молодая женщина — якутка.

— Проходите, — привычно отступила она внутрь и по-хозяйски потянулась к моей варежке, словно знала, что там.

Я отдала птицу, про себя решила ни о чём не спрашивать… в общем, действовать по обстоятельствам. На самом деле, мне не терпелось посмотреть на этого Арсена, и, ещё даже не встретившись с ним, я почему-то подумала, что девушка эта — его дочь, рассчитывая увидеть изрядно пожившего старика. А ещё мне хотелось выпить чаю с малиной, потому что до «Восточной кухни» я уже не дотяну. Сняв обувь, куртку и оставив на плечах тёплый шарф, я осталась стоять на пороге, переминаясь с ноги на ногу. Из комнаты вышел мужчина без определённого возраста, худощавый смуглый. Осанка его была ровной, волосы коротко стрижены под «ёжик», и глаза… очень пронзительные глаза с хитрым прищуром. У меня возникло ощущение, что, несмотря на достаточно бодрый вид, человек этот живёт лет триста, будто он возник здесь из какого-то другого мира.

— Что, замёрзла, птаха? — спросил он, и было непонятно, ко мне относился этот вопрос или к моей птичке.

Я смутилась. Мужчина пригласил жестом войти.

И до чего же была бедна обстановка в его доме. Маленький, покосившийся на один бок, диванчик, будто извиняясь за свой вид, притаился в дальнем углу комнаты. Рядом стоял старый шифоньер, от него веяло древностью, как веет от старых «бабушкиных сундуков». В неопределённом порядке здесь стояли деревянные без мягких сидений стулья, а в центре комнаты возвышался большой, с круглой столешницей, стол, покрытый льняной накрахмаленной скатертью серого цвета, с двумя мережками по краю. С противоположной стены на меня смотрело множество фотографий детей, вернее, групп детей разных возрастов. И ещё у этой стены расположился книжный шкаф со стеклянными раздвижными дверками, таких шкафов давно уже не производили в нашей стране, такой я помнила только у своей бабушки. Девушка внесла в комнату фарфоровый заварник и электрический чайник. Она принялась расставлять на столе приборы.

— Познакомьтесь, юная гостья, это моя Айгуль, — указал Арсен на хозяйку дома, голос его поменялся — сделался мягким и ласковым, а девушка, слегка кивнув мне, продолжала накрывать на стол. — А вас как звать величать?

Я представилась, продолжая издали рассматривать старые фотографии.

— А вы подойдите ближе… у нас много времени впереди, — неопределённо произнёс мужчина.

Я исподтишка наблюдала за дочерью Арсена, движения девушки были чёткими и выверенными, ни одного лишнего, но плавными. Их можно было бы назвать медитативными, похоже, что эта Айгуль находилась в абсолютной гармонии с миром и самой собой. Из-под платка её виднелась тугая, блестящая, иссиня-чёрного цвета коса. Сейчас таких волос, наверное, уже не встретишь, глаза у девушки тёмно-карие, блестящие и слегка влажные. Очень живыми казались те глаза… и на много старше, чем она сама.

— Садитесь, пожалуйста, к столу,— обратилась Айгуль к нам, продолжая растирать в ладонях крупные чайные листья над заварником. В комнате распространился необычный запах, я не была ранее знакома с таким запахом.

— Это высокогорный улун, — улыбнулась она еле заметно, — вам понравится.

Хозяйка налила мне в бокал кипятка.

— Погрейте руки. Нужно минут двадцать подождать, чтобы заварился. — Она осторожно обернула заварник полотенцем.

Я обхватила с двух сторон бокал, продолжая удерживать взгляд на фотографиях.

Заметив моё любопытство, Арсен улыбнулся:

— Это мои ученики. — Он помолчал. — Все… Все они учились у меня.

— Вы учитель? — удивилась я. — А мне сказали, что вы выхаживаете птиц.

— Я действительно выхаживаю птиц. — Мужчина обратился к дочери: — Посмотри, наверное, уже пора.

Девушка вышла в другую комнату. Я так подумала, что там есть ещё одна комната, потому что чайники она принесла из другой — из кухни, наверное. Я кивнула на дверь, куда удалилась Айгуль.

— Ваша дочь вам помогает?

— Айгуль — моя жена.

— Простите, — смутилась я, — не хотела вас обидеть… Представляла вас совсем другим.

— Сгорбленным с бородой? — усмехнулся Арсен. Он задумался. — Да… когда я пришёл сватать Айгуль, то её братья чуть меня не побили… Выгнали с позором, еле ноги унёс, — объяснил он. — Ну, тогда я ещё не был знаменит.

Я ожидала продолжения, но рассказчик замолчал.

— А чем вы стали так знамениты?

Он снова задумался и глядел словно сквозь меня.

— Разве, чтобы просить руки девушки, нужно быть непременно знаменитым.

— Заметьте, самой красивой девушки, и к тому же я был значительно старше её. Вот и вы… подумали, что Айгуль моя дочь.

— А как же она стала вашей женой?

— О, это произошло не скоро — значительно позже того случая.

Я была заинтригована, забыла про холод, и про чай, и про свои намерения. Угадав мои мысли, Арсен словно обрадовался моей заинтересованности, но у меня сформировалось чёткое понимание того, что далеко не каждый застаёт его в таком расположении духа. Видимо, мне здорово повезло… А может, так звёзды легли, что мне было суждено узнать о нём.

Рассказчик

Я родился в посёлке Каталах. Его территория относилась к Усть-Янскому улусу. Это за Северным полярным кругом в горах Улахан-Сис. Каталах— один из самых высокогорных посёлков Южной Якутии. Рядом с нами разрабатывался горный рудник по добыче слюды флогопита. Мой отец — горный инженер, а мать занималась всем понемногу. Мудрая была женщина, добрая очень. Но писать она не умела. Я был последним, пятым ребёнком в семье. И так вышло, что когда мне не было ещё трёх лет, то ли по недосмотру братьев или по своей собственной шалости я свалился в подпол и переломался так, что не только стоять, но даже сидеть не мог. Помню только острую боль в спине — до обморока. Меня тогда отправили в улусный центр — посёлок Депутатский, четыреста шестьдесят километров от нашего дома. В то время это считалось большим расстоянием. Мать не могла быть со мной, она осталась с братьями и сестрой, поэтому родителей своих я видел крайне редко.

Я лежал в палате один, и мир виделся мне чёрно-белым. Там белым было всё — стены, занавески на окнах, простыни, одеяла, рубахи, халаты врачей. Лежал долго, даже не могу предположить, сколько длилось моё заточение. Относились ко мне по-доброму. Хорошо помню тётю Айгуль. Да, да. Я плакал от тоски и боли, а Айгуль рассказывала мне сказки, чтобы я не боялся темноты. Вы, наверное, не знаете, Айгуль — тюркско-персидское имя, и означает оно лунную розу. Постепенно у меня заработали обе руки, сначала правая, а потом и левая. И вот, наш доктор как-то принёс мне передачу от родителей. В больницу поступил человек, пострадавший на нашем руднике, и с ним отец передал посылку для меня. Помню, как тётя Айгуль открывала её, доставая конфеты, яблоки, печенье. И ещё там были бумага и цветные карандаши. Вот тогда я увидел впервые и понял, что мир этот может быть цветным. Как заворожённый, выводил я круги на белой бумаге. Красные, синие, жёлтые, розовые. Моим восторгам не было предела. А на дне папки мы нашли рисунок, как потом оказалось, его рисовал мой отец. Он нарисовал для меня птицу, стоящую на высоких тонких ногах с большими широко распахнутыми крыльями. Голова, длинная шея и основание крыльев у самого туловища у этой птицы чёрные, а сама она белая и с длинным тонким клювом, как у цапли. «Ну вот, тебе тут ещё прислали… кыталык! Красивый какой, — залюбовалась тётя Айгуль, — ну прям, как живой». И я видел, как она была довольна, разглядывая вместе со мной рисунок отца. Потом, много позже, я узнал, что «кыталык», так якуты называют стерха. И ещё я узнал, что среди моего народа существует поверье: того, кому удастся увидеть танец этих птиц, ожидают счастье и большая удача. Каждую весну они прилетают на заветные, одним им ведомые места и исполняют свои брачные танцы. Это столь чарующая и завораживающая картина — до слёз. Этот танец — олицетворение любви самой природы, птицы видятся людям разумными высшими существами, несущими на своих крыльях жизнь и любовь. Тогда карандаши здорово скрасили моё существование в тех стенах, окрасили мир в яркие цвета. Помню, я пытался нарисовать стерха, но так, как это сделал мой отец, у меня не получалось.

Домой меня привезли лежачим. Врачи сказали, что сделать ничего нельзя и что родителям повезло, что я могу самостоятельно держать в руках ложку и ручку.

Вот такая приключилась со мной оказия на самом старте. А мои братья и сестра учились в школе, они каждый день ходили на занятия, выполняли домашние задания, спорили, помогали друг другу. Я наблюдал за ними, и мне очень хотелось в школу вместе с ними. Я перелистывал учебники и часами слушал, как они заучивают стихи, старался запомнить, чтобы в нужный момент подсказать, если кто-то из них забудет слова. Особенно мне нравился Некрасов. Видя моё рвение, отец сказал: «Со следующего года ты пойдёшь учиться, готовься». Все вопросительно посмотрели на него. Но отец больше ничего не добавил, не стал объяснять и только ближе к весне рассказал мне про стерхов. Он их как-то раз видел, но далеко от посёлка, до тех мест нужно идти почти сутки через перевал и потом через болото. Якуты почитают стерхов божественными птицами, во время танца эти красавцы кричат человеческими голосами — женскими. Для якутов стерхи — символ верности, любви и Родины. Стерх — белый журавль. Эта птица очень редкая, занесена в Красную книгу. Увидеть её в полёте или во время танца — благословение небес. Вот он и решил, что весной — в мае — отнесёт меня на то место, куда возвращаются журавли, чтобы исполнить свой божественный танец. Мать недоверчиво посмотрела на отца, но не стала перечить, наверное, потому, что до весны было далеко. Но вот этот день настал, как сейчас помню, восьмое мая. Отец готовился к этому путешествию всю зиму — смастерил специальные сани с широкими кожаными ремнями, чтобы пристегнуть меня крепче, и ещё с отделением для поклажи. Ведь нам предстояло совершить не один привал на этом пути.

Путешествие

До перевала мы добрались с моим старшим братом на собачьей упряжке, затем ему предстояло вернуться, а нам с отцом отправиться через перевал. Отец сказал, что перевал этот лёгкий — самый лёгкий из всех, всего несколько километров. Сложив всё необходимое, он уложил меня в сани, обернув в свой тулуп, и крепко пристегнул, чтобы я не свалился. Мою грудь он слегка приподнял, подложив под спину одеяло, и я мог видеть дорогу. Руки, ноги свободны, но ног своих я всё равно не чувствовал. Я забыл, что когда-то они служили мне, это было так давно, словно в другой жизни. Правда, я иногда видел во сне, что бегу куда-то, но быстро забывал, потому что наутро жизнь стирала это ощущение, как дождь сбивает пыльцу с цветка.

— Ты должен верить, понимаешь? Верить, что всё получится. — Отец смотрел на меня очень серьёзно, и я понимал, что одной его веры недостаточно.

И я не хотел разочаровывать его, думая уже не про то, что из этого выйдет, а что не могу подвести отца. Если я не встану, это будет равносильно предательству. Если бы он только мог понимать тогда, какую ответственность взвалил на меня, затевая это путешествие. Но так всё сложилось.

— Мы пойдём сначала по накатанной дороге, а потом по оленьим тропам до ближайшей стоянки оленеводов. Это километров пять пути. — Отец разговаривал со мной, как с равным, будто я пойду в упряжке рядом с ним, в то время как я сам и был этой упряжкой. — Снег хорошо подтаял, следы — наш ориентир, если заметишь что-то необычное, дёргай вот тут.

И он показал мне на ремень, к которому было привязано несколько колокольчиков. Из-за горы уже показался кусочек солнечного диска, но сумрак ещё скрывал от нашего взора однообразную бело-серую картинку. Я вспомнил свои дни в больнице, когда ещё не понимал, что мир может быть цветным. И то знакомое, но забытое ощущение так овладело вдруг мной, что я заплакал… подождал, когда он отвернётся, и заплакал. Отец встал на лыжи, закрепил на груди упряжку и двинулся в путь. Монотонный скрип его шагов постепенно успокоил меня, сейчас ему, наверное, совсем не легко. Чувствуя защиту и пригревшись под мягким тулупом, незаметно для себя, я уснул, а когда открыл глаза, то солнце стояло у меня над головой. Словно в дымке, я разглядел серый силуэт идущего впереди человека, шаг его был размеренным и неспешным. Я дёрнул за ремень, но отец не обернулся. Очень хотелось пить. Вокруг простирались пологие холмы, поросшие редким лесом, а по бокам можно было разглядеть неглубокие оленьи следы. Но ветви деревьев оголились, видимо, ветер постарался. В воздухе кружили мелкие снежинки, заворачиваясь смешными пружинками — вихрями под неожиданными его порывами, и стоило войти в коридор между холмами, как эти вихри начинали подпевать на разные голоса: один шуршал, другой стонал, третий свистел. Я ощущал себя словно на волнах и, прислушиваясь к этим голосам, снова заснул.

— Мы входим в ветреную зону. — Отец закрыл мне лицо широким шарфом, оставив узкую щель и соорудив надо мной полог из шкуры оленя. Он подоткнул её края под твёрдое основание между сиденьем и полозьями. — Как ты?

Я кивнул.

— Пить… Можно мне попить?

— Потерпи, уже скоро. — Он отрицательно покачал головой. — Буря начинается, нам нужно успеть.

Через мгновение полозья опять заскрипели, и я почувствовал, что мы ускорились. Силуэта отца стал совсем не виден. Перед моим взором кружили только маленькие седые мушки, колющие веки. Я зажмурился, чтобы выдавить навернувшуюся влагу, и тихонечко запел нашу с сестрёнкой детскую считалочку: «Олень быстрей чем день, а волк крадется в стан, держи его, капкан, беги скорей, олень». Мы разыгрывали с Кюнней целые представления для старших братьев, выдумывая разные истории, как наш Кулык спасает селение от волков, путая им следы. Кулык — так звали нашего быстрого оленя. Братья смеялись над нами и говорили, что так не бывает. Но потом, много позже, я понял, что если поверить, что не бывает, то всё пропало — загубишь любое дело. И главное, не думать об этом, а пробовать, пробовать, каждый раз, заходя за черту хоть на самую малость. Тогда цель приближается, и даже если она — мираж, всё равно приближается, хотя бы в твоём сознании.

До стоянки мы добрались уже к вечеру, когда было совсем темно. Только утром я разглядел то место, где находилась стоянка. А вечером отец затопил внутри этого крошечного домика металлическую буржуйку, уложил меня на нары и напоил сладким чаем. Нары мягкие, под циновкой я нащупал толстую густую шкуру, но это была не оленья шкура.

— Здесь есть медведи? — спросил я отца.

Он весело подмигнул мне:

— Не бойся, в это забытое богами место не забираются даже злые духи.

Я знал, что он не верит ни в каких духов, ведь отец — инженер, дружит с наукой, просто хочет развеселить и подбодрить меня.

И я ему подыграл:

— Даже дух Улу тойон?

— О-о-о, какие познания. Уж он-то точно сюда не придёт, — отец соображал про себя, — он боится огня. Смотри, какой у нас яркий огонь.

Казалось, пламя взбесилось, поленья громко трещали в печи, яростно вырываясь неистовыми языками пламени и высвечивая через широкие щели металлической дверки с широким засовом. Избушка моментально наполнилась теплом, а большой квадратный фонарь уютно освещал нашу с отцом лежанку. За дверью завывал ветер, поднимая с земли столбики снежной пыли, а над нашей крышей огромной тыквой возлежала Луна. У неё не было только тройки лошадей, чтобы умчать нас к началу представления.

— Па, а следы? Ведь пурга заметёт оленьи следы, — забеспокоился я.

— У нас есть компас. Считай, что перевал мы с тобой одолели. — Отец развернул карту. Он сделал её сам, видимо, проходил этот маршрут не однажды, прежде чем взять меня с собой.

Отец указал на чёрную точку с флажком.

— Вот здесь, видишь, это болото. Оно, должно быть, ещё не оттаяло, не было таких температур, пройдём. Но санкам там ходу нет, очень не ровная земля.

Я вопросительно взглянул на него.

— Вот, смотри, что я придумал. — И он достал из своего рюкзака сумку. — Это отверстия для ног.

Сумка была приспособлена для сиденья.

— Сюда просовываешь ноги, вот в эти ремни руки, руками держишься за мою шею,— он показал на другой ремень, — а эти ремни для меня. Натягиваешь их и ты у меня за спиной. Сделано по типу рюкзака.

Я недоверчиво взглянул на него, ведь я не сижу.

Словно угадав мои мысли, он показал мне толстую фанеру.

— Это тебе под спину. Не думай об этом, сейчас нужно спать… ничего другого не остаётся. Мы уже на пути.

— А санки?

— Санки мы оставим на подходе к болоту.

— А если их заметёт?

— Заметёт, заметёт… Не заметёт. — Он обнял меня за плечи. — Всё свершится, как надо.

Я долго ещё не спал, всё думал, как это отец такой умный, знающий, который может всё, поверил в каких-то журавлей. Даже братья не верят в моего Кулыка.

— А я верю, — раздался в темноте шёпот отца.

Я вздрогнул, посмотрел и увидел, что тот крепко спит, лёжа на животе и обхватив обеими руками сбившееся в комок одеяло. Я придвинулся ближе и, обняв отца, плотно прижался к его спине. Я дышал его дыханием, ровным спокойным и таким уверенным. Мне казалось, что оно стало моим собственным и у меня нет своего дыхания.

Наутро отец вынес меня из нашего укрытия, и я увидел равнину, на которой возвышались огромные — в небо каменные столбы. Эти великаны устремлялись своими вершинами ввысь, и наша избушка, не говоря уже о нас самих, казалась в сравнении с ними кукольным домиком. Они представлялись мне окаменевшими, когда-то живыми существами. Эти стражи стояли неправильным хороводом вокруг нашей избушки, возникшие здесь словно по велению какого-то невидимого существа, явно не человека, чтобы оберегать её. И неровный округлый вход в это укрытие тоже был высечен в огромном камне. Откуда взялись здесь эти строения? А какой простор вокруг этой колоннады — бескрайний, и тишина — ни ветерка. Вчерашняя метель покрыла тонким слоем снега следы наших санок и припорошила всё, что можно было разглядеть вчера. Но воздух пах весной, в нём не ощущалось той сухости и безапелляционной суровости, жёсткости, что свойственна зимам в этих местах. Отец, словно угадав мои мысли, ответил на мой немой вопрос.

— Природа, брат. Она и творец, и творение… С ней не поспоришь.

Он посадил меня наклонно, облокотив на жерди, лежащие у избушки, подложив под спину полешку, обёрнутую одеялом. Затем достал из сумки карту и компас, ткнул пальцем.

— Вот здесь… Всё правильно.

Потом мы завтракали, отец подтопил дом и неспешно сложил в сумку всё необходимое — палатку, походную печку, продукты.

— Пересечём болото, за ним есть небольшой лесок, там и поставим палатку. Оттуда их будет хорошо видно.

— Откуда ты знаешь, что они прилетят?

Он посмотрел на меня так удивлённо, словно я не понимал самых простых вещей. Но я действительно не понимал и очень боялся. Если не прилетят, что тогда?

Отец сказал, что нам предстояло пройти не самое большое болото — низинный торфяник с древесным ярусом из лиственницы и кустарника. Под ними, на глубине сантиметров тридцать, мерзлота. «Сейчас болото ещё не оттаяло, — успокоил он, говоря словно с самим собой, — разберёмся потихоньку». Но дорога эта показалась мне много длиннее, чем через перевал, может, оттого, что спать мне уже не пришлось. Наша тропа состояла сплошь из одних бугров и ям, и была она разной по ширине, петляла то вправо, то влево, вниз — вверх. И ещё, кто-то её заранее пометил, попадались там разные приметы: раскрашенные засечки на деревьях, дырявый котелок, привязанный к раздвоенному пню, старый валенок, висящий на суку вверх голенищем, в общем, поработали над этой тропой.

— Если оно замёрзло, то зачем тропа?

— Чтобы не заблудиться, она самая короткая.

Я так и не понял, кто её проложил. Думаю, отец сам был здесь не однажды, он словно заранее знал этот путь. Бывало, что среди болота встречались ровные участки, и тогда он волок меня на толстой фанере, закрепив на ней ремни с помощью металлических колец. И это было так громко, что в ушах у меня гудели и скрипели тысячи деревьев. «Откуда у него столько сил?» Только потом я понял, что силы нам даёт вера. Вера — единственное, что может подвигнуть человека к невозможному, и если есть вера, то нет ничего не возможного. Но тогда я этого осмыслить не мог. Страх был моим спутником, страх, что не прилетят птицы, что я не встану на ноги, что отец может сбиться с пути. Я не мог поддержать его в тот момент. Я был слаб духом, а вернее сказать, дух мой ещё не проснулся.

За болотом следовала полоса леса. На ветвях невысоких редких елей ещё лежал снег. Ветви деревьев опущены, и сами деревья стояли так неуверенно, наклоняясь, словно ища друг у друга защиты, а иные опустились к самой земле. Отец заметил мою растерянность.

— Это они так земле-матушке кланяются, — улыбнулся он. Расстелил на земле оленью шкуру, уложил меня и, кивнув на дерево, пояснил: — Здесь снег ещё две недели назад был сантиметров сорок, под такой тяжестью стоять о-го-го! Не бойся, сейчас поставим палатку, разведём огонь. Ты понимаешь, — он встряхнул меня за плечи, — мы уже пришли!

Отец с энтузиазмом распаковывал наш скарб.

— Теперь остаётся только ждать.

— Сколько ждать?

— Как получится. — Он посмотрел на меня с таким участием. Видно, его удивляло, что я не разделяю той радости.

Вбив колья, привычными движениями он натягивал тросы. Через несколько минут в этом безлюдном нехоженом месте, как по велению волшебной палочки, возникло яркое цветное пятно — убежище. Наша палатка ярко-оранжевого цвета на бело-сером фоне словно бросала вызов всему — холоду, зиме, болоту, покою, жизни, наконец, которая обошлась со мной так безжалостно и жёстко. Именно здесь нам предстояло дожидаться того, за чем мы пришли.

Отец расстегнул полог нашего временного жилища и вошёл внутрь. Я расслышал стук металла, видимо, он устанавливал походную печурку, так как в круглое отверстие в матерчатой стене просунулась труба сантиметров пятнадцать в диаметре. Затем он внёс меня в палатку и уложил на подложку, сверху которой постелил коврик из сохатиной шерсти, его шила моя мать. Коврик тот был лёгким, тёплым, практически воздушным и легко складывался. В палатке ветра не чувствуется, да и печка делает своё дело.

— Сейчас постелим шкуру, тогда уж точно, согреешься… А уж после чая, — он старался подбодрить меня, — я тебя так накормлю, язык проглотишь.

Печурка стояла на деревянных чурочках. «Где он их раздобыл?» Потом я понял, что все подручные средства были заготовлены загодя, что план этот отец вынашивал давно и основательно подготовился к нашему походу. В небольшое металлическое отверстие он подкладывал и подкладывал бересту, сухие щепки, веточки, а затем и более крупные поленья, постепенно раззадоривая пламя. Вскоре наша печь заработала на полную катушку, и в палатке запахло смолой. Отец, словно понимая мой вопрос, успокоил меня:

— Это лиственничная смола стекает в перестыки трубы, их нужно было вовнутрь делать… недоработка моя… от того и пахнет. А что? Даже приятно, живой запах. Гляди, что я придумал. — Он расстелил сбоку у накалённой печи листы фольги и положил на них несколько маминых лепёшек. — Будут у нас сегодня настоящие блины. Смотри, какая духовка получилась, почти как дома.

В палатке стало совсем тепло, сытный обед, чай с мёдом и душицей расслабили меня, приятная истома растеклась по телу, и незаметно для себя я задремал. И во сне меня опять раскачивало, словно на волнах, и сквозь сон я расслышал, как отец застёгивает снаружи входной замок.

Проснулся от того, что он неистово тряс меня за плечо, открыв глаза, я увидел перед собой его взволнованное лицо.

— Просыпайся! Скорее! Они уже здесь. — Его волнение передалось и мне. — Скорее же… скорее!

Отец укутал меня в покрывало и, постелив на толстый картон оленью шкуру, уложил, приподняв изголовье, чтобы я мог видеть пространство впереди себя.

— Тут совсем рядом.

Я вспомнил его бег и себя на этом картоне, который, как тёрка, скрёбся по дороге, и тысячи голосов сопровождали это движение. Я зажмурился. Накинув на себя нашу нехитрую упряжь, отец устремился к востоку от палатки, он даже не застегнул вход. Я пытался кричать ему, что у нас выстудится тепло, но куда там? Всё было тщетно. У него словно крылья выросли.

Вскоре мы остановились на излучине двух дорог, и отец передал мне свой полевой бинокль, он отрегулировал расстояние между центрами линз и сказал:

— Ближе подходить не будем, журавль — чуткая птица, мы можем их напугать.

Я протёр замёрзшие линзы. Увеличение этого оптического прибора составляло:

«× 40». И практически на расстоянии вытянутой руки я увидел огромное поле, окружённое редким подлеском. Место это находилось на возвышенности, и снег здесь почти растаял, только кое-где редкие его островки дразнили солнце белыми неровными плешинами. На фоне огромного солнечного диска, нужно признаться, что до сих пор я не видел такого большого и яркого солнца, показались шесть парящих птиц. Они выстроились в ровную горизонтальную линию, почти касаясь друг друга распростёртыми крыльями, и летели прямо на меня, протяни руку — и вот они, рядом. Долина наполнилась приветственными криками. Кричали журавли не громко, но я понял, что так мне только казалось, ведь мы были далеко. Эти вновь прибывшие опустились на землю, а там их уже встречали собратья, подпрыгивая на тонких длинных ногах и радостно взмахивая крылами, словно лёгкими покрывалами. И те и другие кружились в приветственном танце счастья. Солнце — Ра — Радость. Эту картину можно было назвать одним-единственным словом — Радость, радость жизни, торжество любви. Мы часто ищем смыслы, не осознавая, что сама жизнь и является смыслом — самым ценным, что есть у нас. И этот танец пронзил меня этой мыслью, я только сейчас понимаю, что многим она приходит лишь в конце, когда жизнь вытекла, и на дне сосуда осталось совсем немного. Но мне повезло, я понял эту истину в детстве, и это решило исход.

Птицы по парам сходились в танце, исполняли наклоны, взлетали, подпрыгивали, взмахивали крыльями синхронно и попеременно. Они всё кружились и кружились, описывая круги и восьмёрки. Журавли пели им одним известную песню, зазывая вновь прилетевших в свой круг, кланялись друг другу до самой земли. Иные объединялись в четвёрки и, синхронно поднимая головы к небу, призывали своих собратьев присоединиться к общей пляске. К образовавшемуся хороводу подлетали всё новые и новые особи, приобщаясь к сакральному действу. Некоторые парочки уже отделились от общей массы и чинно прохаживались друг перед другом по краю долины. Уединившись, они целовались, соединяясь клювами, после чего, подняв головы к небу, криками приветствовали друг друга, а может, благодарили небеса за то счастье, что дала им жизнь.

Отец рассказывал, что стерхи моногамны, самец и самка всегда неразлучны. Обычно у них выживает лишь один птенец, но если повезёт и второму, то пара выкармливает двоих. И первый непременно крупнее, ему достаётся больший кусок. Второй не против. Родители на него мало обращают внимания. Видимо, инстинкт заставляет их выхаживать сильного, для укрепления потомства, а тому, что слабее, остаётся покориться судьбе. Я смотрел на этот удивительный танец и незаметно для себя вспоминал рассказы отца. И мой ум вдруг остановился: не было мыслей, слов, не было ничего. Так останавливается само время.

Я подал отцу бинокль. Тот отрицательно покачал головой.

— Смотри… Смотри, — сказал он мне, — запоминай! Каждый крик, каждый взмах… когда ещё придётся?

В нашу палатку мы вернулись под вечер, разговаривать совсем не хотелось.

Рассказчик замолчал. Молчала я, молчала и Айгуль. Наш чай остыл.

Выздоровление

— И что, после этого вы встали на ноги? — отважилась я, наконец, спросить.

— Не сразу... Тот поход был лишь началом пути.

Он снова задумался.

— Чудес на Земле не бывает… Мы делаем их сами.

— Выходит, это путешествие вам ничего не принесло?

— Почему же? Оно задало мне вектор. Направление. И это само по себе — уже половина результата.

Отец мой это понимал, но не я. Я тогда вообще ничего не понимал. Он сделал мне лежанку, и та состояла из трёх частей, которые можно было смещать друг относительно друга с помощью фиксатора, какие бывают на раскладушках, знаете?

Одна часть сделана для ног, и она меняла положение в области коленей. Другая размером от колена до крестца, и самая длинная — третья — от крестца до макушки.

В расправленном положении эта простая конструкция представляла собой обыкновенную лежанку, я на ней лежал. По сути, я на ней жил. Но отец с помощью фиксатора регулировал положение верхнего отдела, приподнимая его на один-два сантиметра, относительно среднего отдела. А нижняя часть, наоборот, опускалась, предполагая, что ноги мои должны сгибаться в коленях.

Я приподнимался постепенно, и длилось это долго. Иногда происходил откат. Мы возвращали фиксатор на несколько делений назад, и всё начиналось сначала. Это было очень медленное восхождение. И настал тот день, когда я уже сидел, спинка моего «кресла» зафиксировалась на девяноста градусах относительно сиденья, а голени мои согнулись ровно на столько же относительно бёдер. Тогда старшие братья начали меня возить в этом кресле в школу. Отец доработал его, чтобы можно было передвигаться. Меня взяли сразу в третий класс, я ведь достаточно учился дома. Но и в третьем классе я оказался переростком.

Потом было ещё много приспособлений — костыли, ходунки, всего не расскажешь. Так я встал на ноги. Когда окончил школу, то мог передвигаться сам — без посторонней помощи. Я всегда чувствовал необыкновенную тягу к учениям и думал, что так чувствует каждый. Тогда я твёрдо решил, что стану учителем, выучусь и вернусь в свой посёлок, чтобы учить детей.

— А стерхи. Вы хотя бы раз видели их после того?

— Да. Я ходил туда сам… Перед тем как уехать в Якутск, чтобы поступать в институт.

— И что. Вы их видели?

— Видел. Но то — первое — впечатление осталось во мне на всю жизнь. Его нельзя стереть. Оно было сильнее.

Я поступил в самое первое высшее учебное заведение Якутии — педагогический институт, открытый в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Сейчас это уже университет и там обучают многим специальностям. Но тогда в Якутске давали именно педагогическое образование.

Окончил и вернулся в свой посёлок, как и хотел.

— И вы тогда могли уже жениться на Айгуль?

— О-о-о деточка, это случилось много позже. Я же сказал, тогда я ещё не был так знаменит.

— Так значит, случилось что-то ещё?

— Случилось.

— Что же?

— В институте я замыслил написать книгу. О том, как развивался наш посёлок, как я рос. И мне очень хотелось передать то чувство, когда я впервые увидел стерхов. Сначала я делал наброски карандашом, но мне показалось этого мало. Слово — вот что могло по-настоящему передать мои ощущения. Начал пробовать писать. Писал, рвал и опять писал. Сколько бумаги я потратил, учась ещё в институте, не перечесть. Но по-настоящему эта идея окрепла после того, как я уже лет семь преподавал. Тогда жизнь моя стала более размеренной и осознанной, и появились весомые и ёмкие слова, чтобы передать то, что было у меня внутри. Из этого всего получилась скорее биографическая повесть, нежели описание моего края.

Японцы

— И?..

— Книга была издана силами школы и совсем маленьким тиражом — двести экземпляров. Её с удовольствием читали мои ученики. Но наш рудник подходил к концу, запасы слюды заканчивались, работы понемногу сворачивались, а это значит, что финансирование посёлка почти что прекратилось. Мои ученики, как те птицы, разлетались кто куда. С некоторыми я поддерживаю связь до сих пор, а об иных вообще ничего не знаю. И о моей книге как-то незаметно забыли, будто её и не было вовсе. И вот, в это тяжёлое для нашей вотчины время, нам вдруг выделили денежные средства — на реконструкцию дорог, жилья, школы. Что бы это значило, как вы думаете? Через полгода после этого денежного вливания к нам в посёлок прибыла японская делегация. Японцы, побывав сначала в Якутске и ещё нескольких городах нашего края и ознакомившись с нашей системой образования, хотели посмотреть, как люди живут в глубинке. Они изучали нашу природу, этнос, традиции, хотели видеть, откуда берут начало наши корни.

Школу отремонтировали за эти полгода, отремонтировали центральную дорогу, сделали много всего, чтобы преобразить внешне и показать наш быт в лучшем свете. И надо ж такому случиться, чтобы для этого выбрали именно наш посёлок, скорее всего это решение приняли, исходя из масштабов инфраструктуры однотипных, далеко друг от друга разбросанных месторождений.

Когда наш директор привёл иностранцев ко мне на урок, я был взволнован. В тот момент я рассказывал своим ученикам о географии нашего края. У делегации был замечательный переводчик — молодая девушка. Огонь в её глазах горел с такой силой, что я не выдержал и рассказал своим детям о журавлях. И это очень заинтересовало японских товарищей. Ко мне домой их, конечно же, не пустили, но вот танец… Танец они увидели. Это было как раз в начале мая, и мы добирались туда на снегоходе.

— Они увидели наших журавлей?

— Увидели.

Арсен опять замолчал, словно вспоминая.

— А потом. Что было потом?

— Потом мы виделись в неформальной обстановке. Один из этой делегации был тоже учителем. В тот вечер нас было трое: он, я и эта девушка, которая переводила. Помню, что я спросил у него, как они воспитывают своё подрастающее поколение, какие у них приоритеты, ценности, на что делается акцент в воспитании школьников. Помимо всех формальностей, сколько длится урок, какова по длительности учебная неделя, с какого возраста маленькие японцы вообще начинают учиться, меня интересовала именно духовная составляющая этого вопроса. И знаете, что он ответил? Оказывается, у них есть книга для детей. В Японии она считается культовой и помимо японского переведена ещё на несколько языков. Это настольная книга каждого японского школьника. Он мне её показал. Я повертел книжку в руках и спросил, о чём она, я же не знал японского. Меня живо заинтересовал тот факт, что на её обложке был нарисован белый журавль.

Повисла долгая пауза.

— О чём же она? — не выдержала я.

— Вы не поверите. Это была та самая книга… Моя книга… Переведённая на японский язык.

— Вы им сказали?! Что вы им об этом сказали?

— Ничего.

— Вы не сказали. Не сказали, что вы написали её?!

— Не сказал.

Всё моё существо выражало немой вопрос и непонимание... негодование.

— Тогда у них бы возникли вопросы… много вопросов, на которые я бы не смог ответить. О моих мыслях говорить было ни к чему, а лгать я не хотел.

— Ваши мысли?

— Да… Сначала я думал, почему вокруг столько хаоса? Я думал, что у нас слишком большая страна, а мы в своей Якутии находимся на периферии, что до нас руки не доходят. Но со временем я понял, что у всего этого хаоса есть невидимый дирижёр. Тогда я не мог объяснить это даже себе.

— А сейчас? Что вы думаете сейчас?

— Сейчас? Сейчас я просто делаю своё дело. — Арсен кивнул на дверь, за которой находилась моя птичка.

— И вы этого никому не рассказывали?

— Об этом всегда знала моя Айгуль. Она — одна из немногих, кто, получив образование, вернулся в посёлок.

— А потом?

— А что потом? Потом рудник закончился, и наш посёлок постепенно умер. Мы переехали в Якутск. Айгуль работает в школе. А я не смог преподавать там… слишком много правил, по которым нужно учить… Вот, — он кивнул на дверь, — птицы— моё занятие.

Сердце моё сжалось. Я растерянно блуждала взором по обшарпанным стенам их маленького жилища и снова остановилась на фотографиях. Подошла ближе. Как чисты глаза у этих детей, смотрящие с любопытством, доверием и желанием узнать. А в центре он — автор культовой книги японских школьников.

И подумала, сколько же их в нашей необъятной Родине, таких вот Арсенов — сильных духом, талантливых, честных и достойных людей, о которых никто не знает.

Марго

Марго

Будильник звенел настойчиво. Девушка потянулась с закрытыми глазами, пытаясь нащупать кнопку, и часы тотчас с грохотом ударились о пол.

— Чёрт! — вырвался из груди свистящий шёпот. — Зачем ты его вообще заводила?

Марго разговаривала сама с собой. Это был вполне себе рабочий день — среда, но с сегодняшнего дня спешить на работу не её удел. Спешить было некуда от слова «совсем», и нужно сказать, что особой радости от этого Марго не испытывала. В кошельке оставалось примерно на неделю приличного существования, а потом… «А потом суп с котом». Из коридора донеслись звуки осторожной вкрадчивой поступи и постукивание коготков о паркет.

— Мяу! — Брут стоял в дверях спальни, разглядывая свою хозяйку будто впервые. Он отчаянно помотал большой чёрной головой, почёсывая задней лапой ухо с кисточкой. — Ф-фю, ф-фю.

Опираясь на передние лапы, кот потянулся попой вверх, а хвост выгнул дугой, чем грациозно завершил кривую. «Что же это мне напоминает? — глубокомысленно произнесла Марго. — Коромысло, стоящее на одном боку». Девушка потянулась руками навстречу животному, мгновенно забыв и о работе, и о превратностях судьбы, предвкушая доверительное объятие с любимцем.

— Вот тебя я, пожалуй, не смогу разрушить, — проговорила она задумчиво, подхватывая кота на руки, — ты сам разрушишь… чьи угодно планы.

Марго жила в маленьком городке, умирающем так медленно и постепенно, что этого никто не замечал. Началось это умирание лет пятнадцать назад, с того самого момента, когда власти отказались содержать теплично-парниковое хозяйство, доказав нерентабельность сего цветущего предприятия. Рассаду для клумб стали покупать в областном центре, и со временем город заметно потускнел. Уже не радовали глаз многочисленные цветочные клумбы в парке и россыпи тюльпанов возле Театра музыкальной комедии. Вместо этого то здесь, то там появились неказистые фонтаны и непонятные конструкции-памятники. Одновременно администрация сократила службы комбината бытового обслуживания и отдала ремонт городских дорог на откуп подрядным организациям. Понятно, что выделенные деньги таяли на полпути к дорогам, а сами дороги неумолимо проседали. А самой большой проблемой города стала ТЭЦ. Когда реактор градообразующего предприятия остановился, цеха химического комбината постепенно закрыли и отапливали город исключительно углём. А уголь, как известно, недешёвое топливо. При постройке новой АЭС про старый тепловой контур даже не вспомнили, а может, забыли намеренно. Москве было наплевать на странную цифру в графе «Отопление», она слезам не верит, а представители местной власти эту цифру попросту не заметили, потому что слёзы у них крокодиловы. ТЭЦ пыхтела из последних сил, её без конца латали, как изношенный тулуп. С годами часть школ и детских садов закрыли, медицина оптимизировалась сама собой, словно по взмаху волшебной палочки. Старые предприятия отработали своё, а новых не придумали, поэтому рабочие места горожанам могли предложить только торговая и социальная сферы. Работодатель взамен прежних инженерных должностей щедро предлагал рабочие места охранников и сторожей, ведь неиспользуемые здания множились, как грибы после дождя. Молодые, не видя перспектив, разъезжались. Но внешне эти перемены не бросались в глаза. Ведь, как и прежде, город продолжали исправно убирать, летом от мусора, зимой от снега, а осенью от сухих листьев. И поэтому оставалось ощущение чистоты и свежести, особенно весной, когда распускались клейкие листочки и зацветали поочерёдно яблони, рябины, черёмуха и, конечно же, липы. В эту замечательную пору город утопал в зелени, и в воздухе стоял пьянящий цветочный аромат. Марго пыталась представить, как когда-то на этом месте бушевала тайга, и своенравная Томь, обнимаясь с могучей Обью, гордо несла свои воды в океан. Тогда, верно, здесь всё бурлило настоящей неистовой жизнью, «сияло и рвалось». Теперь красавица Томь обмелела, город успел за это время прожить этапы сотворения, поддержания и незаметно подойти к последнему — этапу разрушения. Города, они ведь, как люди, рождаются и умирают, у каждого свой срок.

Марго любила свой город. В областном центре она получила высшее техническое образование, но по специальности не работала. «Что это за образование для женщины, физик — ядерщик? — думала, вспоминая Татьяну Лаврову из „Девять дней одного года“, — Прилипнешь к какому-нибудь талантливому гусю и будешь ему борщи варить, а он будет потихоньку лысеть… от радиации. Сейчас это не модно». И она беззаботно шествовала по компаниям, сначала маленьким, средним, затем более крупным. В последний раз это была уже вполне основательная компания, где Марго работала торговым представителем, её один раз даже откомандировали за рубеж. Но вот беда, вскоре после её прихода эти стоики лопались, словно мыльные пузыри. В «СибЭнерго» Марго проработала год с небольшим, учитывая, что до её прихода эта акула вольно гуляла и нерестилась на просторах рынка, алчно подминая под себя мелкую и среднюю рыбёшку. Сначала девушка не замечала этой тенденции: то инвесторов не нашли, то конкуренты подмяли, то почему-то спрос на продукцию упал, а то налоговая штрафами задавила. Но последняя структура до прихода Марго просуществовала пятнадцать лет, благополучно пережив и смену власти, и дефолт. Просидев год на прежних заработках и тихо заскучав, это при том что, будучи безработной, Марго удалось побывать в Египте, на Кипре и провести почти месяц у подруги в Кисловодске, девушка решила устроиться охранником в школу. И до работы десять минут, и ответственности никакой, ведь город и так охраняют по периметру. На этот раз новая сотрудница не стала доводить своего работодателя до смерти, уволилась после первого же инцидента по собственному желанию.

А дело было так.

Лето, каникулы. Технички старательно намывают крупногабаритные окна, готовя школу к первому сентября. Директор удовлетворённо потирает руки, обходя один за другим светлые отремонтированные классы и как бы невзначай тыча указательным пальцем в вазоны с цветами.

— Пора цветочки полить, Мария Николаевна, — кивает он заведующей хозяйством и, направляясь к приёмной, добавляет: — В шестнадцать ноль-ноль подойдите ко мне, будем школу принимать.

Марго смотрит на часы. «Боже, десять утра! Только десять утра!» Девушка подходит к окну и, медленно обводя взором школьный двор, останавливает взгляд на парадном крыльце, время словно замирает. «Завтра здесь будет школьная линейка: белые бантики, букеты цветов, туго набитые, увесистые ранцы, нарядные учителя… И директор толкнёт речь о том, что нужно учиться и ещё раз учиться, только не скажет „как завещал великий Ленин“». Да, старые времена здесь проросли намертво, как живучий плющ, в каждом уголке чувствовалось их дыхание. Марго опускается в своё рабочее кресло и, отметив, что совсем одна, закрывает глаза. Она представляет стрелки часов, как они плавно движутся по циферблату: «Одиннадцать, двенадцать, тринадцать… девятнадцать и… вот оно! Остался час до конца смены…»

— Девушка! Мне ключи от ворот дайте, пожалуйста, — насмешливо смотрит Мария Николаевна. — Машина с продуктами пришла.

Марго вздрогнула.

— Я сейчас открою. — Взяв ключи от ворот, она направляется к выходу. — Так машина же в три должна была приехать.

— А сейчас сколько?!

Марго оборачивается, стрелки показывают без четверти пять. И самое странное, что она не может даже приблизительно припомнить, что же было в промежутке от десяти и до без четверти пять, словно из времени выпала.

— А совещание у директора как прошло, приняли школу?

Мария Николаевна подозрительно смотрит на собеседницу.

— Так его же в ГОРОНО вызвали, ты не видела разве, как он выходил? — Женщина неуверенно потопталась на месте. — Давай посижу. Пойди, свари себе кофе, ты хоть ела сегодня что-нибудь?

Марго встала и, пошатываясь, направилась к себе в подсобку. Засунув нос в пакет с молотым кофе, она с наслаждением вдохнула любимый аромат, силясь вспомнить изо всех сил. Постояв немного, она больно ущипнула себя за щёку. «Жуть какая, ну вообще ничего не помню… кроме часов, конечно. Нужно вернуть стрелки назад… Так ведь и состариться можно. — Она рассмеялась своим мыслям. — А что, если и правда вернуть время назад? Утро вернётся? Зато до конца смены остался всего час».

— У тебя кофе убегает, ты не видишь? Я отсюда услышала. — Завхозиха смотрит с явной неприязнью.

Повернуть время не получается. «Хитрая какая, время не возвращается. Всё, что ты натворила, исправить нельзя… А что я натворила? Ты разрушила ещё одну компанию. Что ты ещё разрушишь? Хотя… сутки прошли быстро, завтра у меня выходной… и послезавтра тоже».

На следующий день с утра позвонила завуч и попросила Марго просмотреть записи с камер её вчерашнего дежурства.

— А что, случилось что-нибудь? — поинтересовалась девушка.

— Да крыльцо вчера рухнуло прямо на линейке, директор лодыжку сломал. Рабочие разбирают ступеньки, и из «Барса» должны приехать, велели до их приезда записи просмотреть, может, что-то подозрительное увидим. Вдруг диверсия! Я давно говорила Евгению Андреевичу, что крыльцо это на ладан дышит.

Марго оделась в два счёта, но, остановившись у порога, вернулась. Достав чистый лист бумаги, она уверенно вывела чётким почерком: «Прошу уволить по собственному желанию». Камеры не показали ничего особенного, обычный скучный день… «Потому что не учебный». Но после того случая такие дни стали её собственными.

Подруги

Сначала Марго регулярно совершала пробежки в парке, она много читала, изредка встречалась с Мариной. Марина — её школьная подруга — работала в областном центре психологом и писала диссертацию, увлечённо изучая своих пациентов. Марго подшучивала над подругой: «У психологов нет отбоя от клиентов, жизнь благосклонно повернулась к вам лицом. Вокруг полно психов и шизофреников». Марина смотрела задумчиво, и Марго казалось, что та явно что-то недоговаривает.

— Они не клиенты.

— Кто же они?

— Пациенты они, каждый со своей болью. И знаешь, все мы немного из детства.

— Ну, ты это брось, сейчас начнёшь их жалеть. У человека с того самого детства характер прорисовывается. Не можешь за себя постоять, не чего соваться.

— Ты что, обстоятельства вообще в расчёт не берёшь?

— Да беру я… беру.

Марина помолчала.

— Ладно, ну их, этих пациентов, будто нам с тобой поговорить не о чем. Я тут подумала, может, на Алтай махнём. Своим ходом. — Подруга хитро подмигнула.

— Я на мели. Полгода не работаю. Помнишь, рассказывала, что вложила в акции и ещё в крипту. Капает понемногу, но Алтай не потяну, точно.

— А я на тебя и не рассчитываю. Ты меня на Кипр возила, а я тебя — на Алтай. Я уже и маршрут придумала, с базой созвонилась, там ещё остались места. Надеюсь, машину ты не заложила?

— А что, это мысль. Звучит заманчиво.

— Машину заложить?

— На Алтай. Ты что, про машину всерьёз могла подумать?

— С тебя станется, один Бог знает, что ты можешь выкинуть.

— А как база-то называется? Надеюсь, ты меня на горный Алтай приглашаешь?

— Сюрприз.

— О! Сюрпризов я в последнее время начала бояться.

— Да нет, «Баргузин» называется. Деревянные домики, Катунь, сплавы, горы — всё такое.

— Удобства на улице, — закончила фразу Марго.

— Обижаешь, удобства по высшему классу.

— А что, романтика, хватанём адреналинчику. Твой Валерик отпустит тебя? Или ты его с нами хочешь захватить? Для охраны.

— Он потом подъедет, недели через две. Обживёмся… тогда уже.

— Хорошо… Мне котяру нужно будет пристроить, с Татьяной поговорю, чтоб его кормила.

— Татьяна у тебя палочка-выручалочка. — улыбнулась Марина. — Знаешь, я всё никак в толк не возьму, почему ты по специальности не работаешь? У тебя красный диплом, в университете научно-исследовательской работой занималась. Куда тебя несёт? Какие-то торговые представители, коучи, менеджеры, ведь это совершенно не твоё. Ты исследователь чистой воды, из ничего открытие выудишь.

Марго насупилась.

— Эта тема закрыта, опять хочешь поссориться?

Она задумалась. «Открытия приходят к умам подготовленным… и то не ко всем».

— Ладно, — примирительно уступила Марина, — съездим, тогда и поссоримся.

— Сколько у меня времени?

— А зачем тебе время? Ты полгода и так тут штаны просиживала. Машину готовь, об остальном я позабочусь сама.

— Я не просиживала, я Достоевского читала.

— Много прочла?

— Всего прочла.

— Так вот в чём дело, понятно тогда.

— Что тебе понятно?

— Понятно, почему машину не заложила, — прыснула Марина.

— А зачем мне машина? Вот скажи, ну зачем мне машина?! Работы приличной нет. Детей нет. Планов… тоже нет.

— Ну, теперь планов у тебя громадьё, — перебила подруга, — нужно масло поменять, тормоза прокачать, что там в таких случаях ещё делают? Страховка у тебя есть хотя бы?

— Обижаешь. — Марго заметно оживилась. — Страховка есть, даже бензина три канистры двадцатилитровых. Хорошо, у тебя всем этим Валерик заведует. Дай-ка карту посмотреть, что за маршрут у тебя получился?

— Вот. — Марина достала из сумки карту и блокнот. — Я здесь всё пометила, все базы, скиты.

— Какие ещё скиты?

— Там в горах есть приходы христианские. — Девушка загадочно улыбнулась. — Там такая природа, у-у-у. Это тебе не Достоевского читать.

Расстались они поздно, обсуждали маршрут, детали. Всклокоченные волосы Марго торчали во все стороны. Это была её стихия, когда нужно действовать в новых обстоятельствах. Экспромт был её темой, тем более что она никогда не отправлялась своим ходом так далеко. Девушка любила непредсказуемость, эксперимент. А ещё она любила дорогу. В дороге ей приходили интересные мысли, даже инсайты случались. И тогда понятные истины оборачивались совершенно другой стороной и переливались новыми гранями, как обработанные алмазы. Их Марго осторожно нанизывала на ниточку, словно великую драгоценность, и бережно хранила в тайниках своей памяти. А в самые неожиданные моменты они вдруг являлись ей, ошеломляя мудростью и простотой, и случалось это именно тогда, когда было необходимо. «Так вот оно что, как же я раньше не могла до этого додуматься, — разговаривала девушка сама с собой и благодарила того невидимого, кто послал ей догадку. — Может, наука и правда, моё… и Марина права?» — пришла на мгновение мысль, и Марго впервые усомнилась в своих железобетонных доводах.

В путь

Белый «рено» легко скользил по извилистой асфальтовой дороге, подруги молчали. Они словно сговорились безмолвно наслаждаться тишиной и панорамой за окном, сберечь слова на потом. Не хотелось расплескать то единение, которое возникало между ними в редкие минуты молчания — мостика, ведущего к пониманию друг друга. Казалось, все слова давно сказаны и придумать уже ничего нельзя. Каждая мысленно благодарила другую за это молчание, осознавая, что любое произнесённое слово нарушит идиллию момента, каждая ценила его уникальность. Всего за четыре часа добрались девушки до Новосибирска, а затем двинулись по Чуйскому тракту в направлении Маймы. Усталость подкрадывалась незаметно и особо почувствовалась после следующих трёх часов пути. Подруги решили сделать привал. Дорожный указатель гласил: «Сростки».

— Это наш первый привал, я так и планировала,— прокомментировала Марина.

Она не водила машину, потому не могла подменить Марго за рулём. Девушка чувствовала себя немного виноватой и всячески пыталась компенсировать своё неучастие, предлагая подруге то чашку кофе, то яблоко, то горячий бутерброд. Марго отнекивалась. Поглощённая дорогой, преодолевая напряжение, она изо всех сил старалась казаться беззаботной. Но от Марины не ускользнули бледность её лица и резкие движения.

— Нужно как следует выспаться, иначе, пока до места доберёмся, растеряем весь запал. — Марина хотела сказать «твой», о чём Марго мгновенно догадалась. Она, в свою очередь, тоже чувствовала подругу, улавливала каждый жест её и взгляд. Марго невозможно было обмануть, так, по крайней мере, ей казалось. Она слабо улыбнулась:

— Да, отдых нам не помешает. Конечно, спать! Где там твой отель?

— А это не отель, это частные владения. Но вполне приличные, у моего Валерки здесь приятель останавливался. Это после поворота ещё километра два.

— А машину, что ли, тут бросим?

— Здесь должен быть свёрток вправо, нужно не пропустить его. — Марина вышла из машины, прошла немного вперёд, помахала рукой.

Машина медленно двинулась вслед. Метров через пятьдесят и вправду обнаружился съезд, он прятался среди высокой травы и приземистого кустарника, будто нарочно замаскированный от чужих глаз. Редкий подлесок, словно охраняя с двух сторон не наезженную тропу, вполне пригодную, чтобы передвигаться на авто, вскоре окончился поляной, на которой неожиданно, как из-под кисти художника, возник небольшой теремок с треугольной крышей, деревянным крыльцом и четырьмя окошками с распахнутыми резными ставнями. Вокруг этого одинокого строения не построили даже простой изгороди. Если бы не выкошенная возле дома трава, его можно было бы принять за брошенное. Марго подняла голову, солнце катилось в закат. Припарковав свой «рено» у раскидистой берёзы, подруги направились к дому. Марина уверенно постучала большим металлическим кольцом в добротную деревянную дверь. Молчание. Девушка постучала ещё раз, а Марго, усевшись на ступеньку и прислонившись головой к перилам, наблюдала закат.

— Устало солнце, плазмы шар струится змейкой по воде. Отдав волне последний жар, упало в море. В чехарде мирских желаний и утех толпа снялась, спешит она, вкусив прохлады первый грех, отведать устриц и вина.

Марина тихо рассмеялась. В этом укрытом от посторонних глаз месте её смех прозвучал внезапно, звонко и лучисто, словно хрустальный колокольчик.

— Увы, моря здесь нет… Но зато есть Катунь, и совсем скоро её вода сделается бирюзовой, как в море. Толпа нам с тобой не нужна, и устриц я тебе тоже не обещаю, но вот хариуса, может быть, удастся отведать... или тайменя.

— Это я так. Глядя на закат, море вспомнила.

— Думаю, здесь тебе понравится не меньше чем на море.

— Время покажет, а где хозяева? Может, сиденья в машине разложим? Тут тихо, к тому же не нужно ни с кем расшаркиваться, просто бух, и всё.

— Ну, ты бука! Я до сих пор удивляюсь, как ты торговым представителем работала. Тебе ведь месяцами никто не нужен.

— Ты не учитываешь Деша-Кала-Патра.

— Что это?

— Время, место, обстоятельства. Ведь мы здесь чтобы сделаться собой, верно?

— Ты полгода была собой, не наелась ещё?

— Этим невозможно наестся. Это привилегия избранных.

— Избранная нашлась. А какая от тебя польза, только твоя?

Марго отпарировала:

— Такая польза, что вреда нет. Как только я оказываюсь там, — она неопределённо махнула рукой, — от меня один вред. Ещё взорвётся что-нибудь... институт, институт… Ядерный взрыв захотела?

Марина удивлённо уставилась на подругу, силясь понять её слова. Но поражало, что Марго ей сейчас казалась именно собой.

— О, у нас гости? — Мужчина вынырнул неожиданно, будто из ниоткуда.

Среднего роста, крепкого телосложения, мускулистый и подтянутый. Его густая борода, вполне ухоженная, говорила о том, что он не принадлежит к местным аборигенам. Глаза смотрели пристально и внимательно. Он бегло окинул взглядом обеих женщин и вопросительно посмотрел на Марго, определив в ней доминанту этой парочки.

Марина, достав из сумки конверт, подала его хозяину.

— Вас нам порекомендовали… чтобы устроиться на ночлег.

Мужчина неторопливо извлёк содержимое конверта и принялся его изучать.

Постепенно его губы расплывались в улыбке.

— А до отеля что же не доехали? Я мог вообще не вернуться сюда, остался бы в деревне, что тогда?

— А тогда бы мы разложили два сиденья, — спокойно ответила Марго и отрекомендовалась: — Маргарита.

— Тогда я мастер, — ещё шире улыбнулся мужчина. — А Петя, кем вам приходится? — обратился он к Марине.

— Это приятель моего мужа. — Девушка доверительно протянула руку.

— Алексей Степанович. — Мужчина утопил в своей огромной ладони ухоженную девичью ручку с длинными тонкими пальцами и перламутровыми ноготками. — А что так на мало вы к нам? Здесь грибы, ягоды, рыбалка отличная.

— Мы к вам на обратном пути заедем, тогда и порыбачим, — недружелюбно ответила Марго, давая понять, что к разговорам они не расположены.

— Ну, тогда милости просим. — И Алексей Степанович гостеприимно распахнул перед женщинами дверь. — Располагайтесь. Электричества нет, но печь ещё горячая. Вот, можете из термоса чайку себе налить. — Он вынул из сумки большой термос, развернул свёрток с пирогами. — В той комнате две кровати с чистым бельём, полотенца. Пойду дров принесу, сейчас подтопим немного.

— А где тут у вас вода? — оглядываясь, спросила Марина.

— Вы в смысле попить? Сейчас из колодца достану. А если помыться, тогда вам в отель. — Он озадаченно нахмурился. — Правда, в отеле сейчас никого не принимают… временно.

— Не принимают? — удивилась Марина. — Сейчас же самый сезон.

— Девушка у нас тут пропала, не добралась до следующей точки своего маршрута. — Он нахмурился, сразу став лет на десять старше, чем казался.

— Когда это случилось?

— Неделю как. Видели с ней одного типа, вот словесный портрет. — Мужчина подал Марине местную газету.

Марго косым взглядом посмотрела на издание. «Разыскивается».

— А почему отель закрыли? — с интересом спросила она.

— До выяснения обстоятельств. Вчера, по крайней мере, там ещё никого не принимали.

Марго живо заинтересовал этот факт.

— Она что, пешком путешествовала?

— На машине. Машина на стоянке осталась.

— А какой регион? Тогда было бы логично разместить в вашей газете фото самой девушки.

— Её фото было напечатано в предыдущем номере.

— А можно посмотреть?

— У меня, к сожалению, нет его. До деревни завтра доедете, в сельсовете спросите, а сейчас нам лучше поспешить, скоро стемнеет.

Марина принялась накрывать на стол, она достала из сумки бутерброды, нарезала копчёную колбасу, разложила на блюде тёплые пироги.

— Ты совсем раскисла. — грустно посмотрела на Марго, протягивая ей влажные салфетки.

— Я всё думаю… — Нехотя взяла та бутерброд. — Интересно, они связались с её регионом? У неё наверняка там семья, родители. И вообще, у неё должны были быть попутчики, не могла же она одна путешествовать. Вот ты поехала бы сюда одна?

— Да я вообще не умею водить… А ты?

— Вот и я бы не поехала. — Мрачные мысли роились в её голове. — Что-то здесь не сходится…

— Брось ты. Охота тебе думать сейчас об этом? Нужно выспаться, завтра рано в дорогу, нам ещё ехать и ехать.

— Здесь хотя бы ставни закрываются на ночь? Дверь! — Марго тревожно смотрела на Марину. — И кто этот Алексей Степанович? Он тебе брат, сват?

— Ну, ты даёшь, испугалась, что ли?

— Испугаешься тут, я уже не знаю, с какой стороны ждать.

Марина достала из сумки таблетку, подала Марго.

— Что это?

— Новопассит.

— Ну что девушки, накрыли на стол? — Алексей Степанович бросил возле печи с десяток поленьев. — Сейчас прогреем дом как следует, будете спать, как убитые.

— Не нужно убитые! Живы будем, не помрём! — отрезала Марго. — Всё, хватит разговоров, я спать пошла. Нужно закрыться изнутри. Ставни, двери, сарайка, если есть. Наша спальня изнутри хотя бы закрывается?

Она вопросительно смотрела на Алексея. Марина возмущённо глянула на подругу, затем на хозяина.

— Вы нас извините, пожалуйста, устали мы с дороги. Давайте и вправду, закроем здесь всё изнутри как следует, тогда лучше заснём.

Мужчина рассмеялся:

— Не бойтесь, красавицы, жизнь я вам гарантирую. — Он ласково посмотрел на Марго. — Спокойной ночи. И… не переживайте вы так.

— Спокойной ночи, — примирительно произнесла Марго и скрылась за дверью.

***

Утром следующего дня Алексей легонько постучал в дверь спальни.

— Дамы, просыпайтесь, чай готов, таких травок вам заварил…

Марина, открыв окно, наблюдала за подругой. Марго возилась возле машины, перебирая содержимое дорожной сумки.

— Ты что-то потеряла?! Спроси у меня, может, я знаю?

— Я брала с собой насос для подкачки шин.

— У нас что, колесо спустило?

— Нет, целы все колёса, просто проверяю.

— Что тогда? Зачем тебе насос?

— Просто хотела удостовериться, что он на месте. Странно, я его вчера сюда положила.

— У тебя есть запасное колесо?

— Конечно, как без него?

— Ну и оставь ты этот насос. Потом найдём. Алексею Степановичу на работу рано, нужно дом закрывать. Иди уже завтракать.

Марго поднялась по ступенькам.

— А машину этой девушки проверяли? — не унималась она. — В машине нашли что-нибудь подозрительное?

— Да кто ж его знает? Машину вскрыли. Нет никаких следов, чтобы она пыталась уехать. Похоже, что всё и происходит совсем рядом, в радиусе примерно километров пятьдесят — семьдесят.

Спустя двадцать минут все трое сидели в автомобиле. Девушки высадили гостеприимного хозяина возле правления и устремились вперёд по Чуйскому тракту.

Неожиданная находка

Марго не переставала удивляться видам за окном. Справа и слева вдоль трассы тянулись непрерывные цепи причудливых холмов, местами касающихся белёсых облаков. То здесь, то там она замечала вершины, покрытые ослепительно-белыми снегами. «Как жаль, что всё время приходится смотреть на дорогу». Марина, как заворожённая, не в силах вымолвить ни слова, тоже любовалась нетронутой первозданной красотой неведомого края. Вот слева из-за холмов неожиданно вынырнула неистовая река. Она словно пряталась за вереницей гор, а теперь явилась удивлённому путнику, обескураживая и словно говоря: «Вот я, любуйся моими бирюзовыми водами, порогами, стремнинами, песнями моими». Река и вправду будто пела свою особенную, понятную только ей одной песню. «А может, это она так с горами разговаривает? — думала про себя Марго. — Кто главнее, гора или река? Река. Она гору всё равно перехитрит. Потому что капля камень точит». Марго тихонько рассмеялась, она была счастлива. Всё, что казалось важным, виделось сейчас таким маленьким, незначительным. «Это ж надо, чтобы из-за ерунды так заморочиться. А Кипр с нашим Алтаем не сравнишь. Алтай — дух Земли, её молчаливая душа. Здесь всё неожиданно и глобально».

— Через два километра водопад, я его на карте отметила, давай посмотрим? До вечера вроде ещё далеко.

— Давай, там что, база есть?

— Нет. Он сам по себе. Его ещё не приватизировали, — усмехнулась Марина.

— О-о-о, территория здесь огромная, нашим её не осилить. Если китайцев не запустим, долго обживать придётся. Сколько нам ещё до заправки?

— У тебя же три канистры.

— Их трогать не будем, это НЗ. Заправляемся по пути и каждый раз до полного бака.

Марина развернула карту.

— Километров двести.

— Хватит… Вон указатель. Надо же, дорога словно вырублена в камнях. Ты заметила, я всё время к скале жмусь? Чуть от скалы оторвёшься, и голова кружится.

Марина налила в пластмассовый стаканчик кофе.

— Давай выпьем немного, согреемся. Нужно куртки с собой взять, вдруг замёрзнем.

Припарковав машину сразу за указателем, девушки направились по тропинке, которая едва умещала двоих. Марина крепко сжимала локоть подруги.

— По карте недалеко — через этот лесок, а там уж и водопад метров через триста.

Марго посмотрела вверх, солнце стояло в зените.

— Дай-ка карту.

Миновав небольшую лесополосу, девушки вышли на просторное место, откуда им открылось каменистое плато.

— За этим полем будет каньон, как чаша, а на противоположной стороне водопад.

— А ты откуда знаешь?

Марина смутилась:

— Картинки видела. Местность можно через спутники рассматривать, есть специальная программа.

Быстро пройдя плато, подруги остановились на вершине, спуск оказался пологим. На противоположной стороне виднелся водопад. Марго даже показалось, что она слышит шум воды. Спускались осторожно, хватаясь за каменные выступы, Марго потянулась к кустарнику.

— Не трогай! — закричала Марина. — Порежешься. Он колючий!

Марго вздрогнула.

— Это ты со спутника рассмотрела? — прошептала девушка. — Сейчас всё зверьё распугаешь.

— Я читала описания растений, — доверительно зашептала Марина.

— Ну, ты даёшь, серьёзно подошла к делу, — ухмыльнулась Марго и посмотрела в упор. — Всё предусмотреть невозможно. Живи по факту… и всё сложится.

— Что же ты так волнуешься насчёт бензина, — отпарировала Марина, — живи по факту.

— Машина — это моя ответственность. Ты за маршрут отвечаешь, а я за колёса… Смотри, что это?! — Марго одёрнула руку.

На кустарнике висел женский капроновый носок.

Раздвинув кусты, девушка достала кроссовок. Та явно принадлежала женщине.

— Тридцать седьмой размер, — рассматривала находку Марго. — Странно, откуда это здесь?

Марина взяла кроссовок.

— Здесь водятся медведи?

— Да. Но сейчас лето, медведи сытые. В это время они не нападают на человека. Если это медведь, то рядом должны быть ещё следы одежды.

— Почему рядом? Может, она бежала?

— Откуда она вообще здесь взялась? Она не могла быть здесь одна. Наверняка с ней были ещё люди или хотя бы один человек.

— Может, это та самая девушка, которая пропала?

— Да… сейчас можно много придумывать на эту тему. У страха глаза велики. Идём, может, там ещё что-то есть?

Подруги спустились по склону. Внизу ощущалась прохлада, и явно слышался шум воды. Марина поёжилась. Пройдя несколько шагов в сторону звука, они наткнулись на небольшую палатку. Расстёгнутый замок на её входе кто-то тщательно завернул и прикрутил проволокой к боковой стенке. Марго заглянула внутрь. На брезентовом полу лежали два спальника и рюкзак.

— Видно, они не так давно оставили это место.

— Давай посмотрим, что в рюкзаке, — предложила Марина.

Расчёска, помада, томик Шекспира, зажигалка, заколка, визитница — Марго открыла кожаный чехол. «Кузнецов», «Рив Гош», «Соколов».

— Да, женщина явно не из туристов. Что-то знакомое. Что же мне это напоминает?— задумалась Марго, разглядывая визитки. Она принюхалась. — Они пахнут! Пахнут... твоими духами.

Марина зашептала:

— Тише. Не кричи. Мало людей, что ли, которые пользуются одинаковыми духами?

Марина, прищурившись, смотрела на подругу:

— Может, в машину пойдём?

— А как же водопад? По-моему, мы ещё не всё увидели.

Рядом с палаткой девушки нашли тёплое ещё кострище, выложенное камнями, треногу и металлическую кружку.

— Кружка почему-то одна… хотя, в палатке ночевали двое.

— Такое чувство, что эти двое торопились очень... Что же их тут так напугало?

Марго обошла палатку кругом. — Ладно, пойдём. Бог с ним, с водопадом. Очень хочется оказаться в каком-нибудь укрытии… И желательно среди живых людей.

Она решительно повернула назад.

До авто девушки добрались вдвое быстрее, Марго постоянно казалось, что вслед им кто-то смотрит.

Забравшись в машину, Марина поёжилась.

— Что-то я совсем замёрзла.

— Там влажно и сумрачно. Не знаю, что им взбрело поставить палатку в таком месте — в низине.

— Может, там просто ровное место?

Автомобиль мчался на предельной скорости, которую позволял ландшафт, и Марго продолжала жаться к скале. Суровая красота края больше не привлекала внимание путников, и каждая думала о своём. Марго думала о том, что с ней может ещё приключиться, и искренне жалела, что рядом подруга. «Она-то здесь при чём? Хотя эти два француза из „Невезучих“ тоже оказались вместе совершенно случайно. А случайностей, как известно, не бывает», — возразил внутренний голос. А Марина думала о том, что всё идёт по плану.

— Хорошо, что это случилось не в нашем отеле, — заговорила она первой.

— Это не имеет значения. Водопад далеко от того отеля, где случилось, и тем не менее.

— Я имела в виду, что с заселением проблем не будет, ждать не придётся.

— Как ты не понимаешь, мы здесь все в одном супе варимся. На одном конце ударит, а на другом откликнется. Всё едино.

— Э-э-э… куда тебя понесло. Выходит, мы причастны к тому, что англосаксы истребили несчастных индейцев.

— Ну, зачем так глобально? Есть цепочка событий: «разыскивается», кроссовок, палатка. И мы постоянно на это натыкаемся. Этого же ты отрицать не будешь?

— Вот приедем в свой отель, поселимся, выпьем по бокалу шампанского, разожжём камин — и будет нам счастье… Помнишь, как тогда в Ларнаке?

— Это когда мы с болгарами познакомились? — Марго расхохоталась раскатисто и резко. — Он тебе говорит: «Пойдём со мной», ты мотаешь головой, а он тащит тебя, будто ты согласна.

— Да уж, у них там всё сложно с этими «да» и «нет», — улыбнулась Марина. — Я только потом поняла, что на всё им нужно кивать наоборот.

— А откуда ты знаешь, что там есть камин?

— Фотки номера видела.

Помолчали.

— Ну, где там этот твой «Баргузин»? Далеко ещё?

Марина развернула карту.

— Часа полтора.

Отель

Отель Марго понравился. Здание словно прижалось к подножию покрытого редким подлеском холма. С трёх сторон к домику тянулись гладко заасфальтированные дорожки, а метрах в ста от центрального входа сверкало перламутровой гладью озеро. Ровная поверхность воды его невинно серебрилась в лучах заходящего солнца, и присутствие здесь творения рук человеческих казалось неуместным, даже нелепым. «Палатку сюда ещё можно бы было вписать», — подумала Марго, медленно обводя взглядом окрестности. Отель выглядел игрушкой, затерянной ребёнком-великаном, случайно бросившим её за ненадобностью среди этой величественной тишины и естественной красоты. Ещё немного, и двери кукольного домика откроются, и выбежит оттуда маленький человечек в красном колпачке.

— Нравится тебе?

— Ничего, — снисходительно отозвалась Марго.

— Ничего — это пустое место.

Марина внимательно придирчиво, словно напоказ, разглядывала трёхэтажное бревенчатое здание из светлого бруса. Второй и третий его этажи, оборудованные уютными мансардами, глазели на новых гостей своими безупречно чистыми французскими окнами, выгодно отражающими закат. Сквозь кованые перила балконов можно было разглядеть уютные ротанговые кресла, кое-где прикрытые клетчатыми пледами с бахромой. Нижний этаж здания выгодно оттеняла контрастная декоративная отделка, в цвет облицовочного камня, покрывающего фундамент. По периметру домика тянулся газон с ровно постриженной травой и кустарником, сформированным отдельными небольшими шариками — бусинами. За газоном располагались деревянные скамейки с замысловатыми фигурными перилами, а чуть поодаль от входа Марго разглядела небольшой фонтан, в центре которого полулежала выложенная мозаикой русалка с округлыми формами. В руке нимфа держала рожок, из которого вяло стекала струйка воды. Странным казалось то, что в пределах видимости подруги не наблюдали постояльцев сего интереснейшего места, отчего оно казалось совершенно безлюдным, как если бы время остановилось.

Припарковав автомобиль в стороне от здания, девушки направились к центральному входу. Марина уверенно потянула массивную ручку на себя, дверь чуть скрипнула и медленно поддалась. На ресепшне стоял долговязый светловолосый парень в джинсах и светлой футболке.

— Здравствуйте, а мы вас ждали чуть раньше — к ужину.

— Здравствуйте, — ответила Марина, — не беспокойтесь, мы не голодны.

Девушка подала документы.

— За нами зарегистрирован двадцать третий номер на третьем этаже, — улыбнулась она. — В сопроводительном листе вы указали чайник и приборы.

— Не беспокойтесь, прекрасные дамы, в номере вы найдёте всё, что вам понадобится. Вы будете приятно удивлены, Марина Николаевна. Мы всегда рады новым гостям.

— А ваши постояльцы, они отправились на экскурсию? — поинтересовалась Марго.

— Только перед вами выехала семья. Девятнадцатого подъедут ещё двое.

— Странно, в разгар сезона. В вашей рекламе на фотографиях полно народу.

Парень, не мигая, смотрел Марго прямо в глаза, затем он медленно повернулся к стойке с ключами, взял связку и подал её Марине.

— Это от номера. — Он поочерёдно перебирал ключи, прикреплённые к небольшому кольцу. — От сейфа, от бара и вот этот… от стола.

— У нас нечего прятать… Да здесь, собственно, и не от кого. — Марго обвела взглядом пустынное помещение. — А на озере вашем лодки имеются?

— Да, там дежурный, у него ключи. Но он тоже уже отработал сегодня. — Парень ободряюще кивнул. — Отдыхайте, вы, должно быть, устали с дороги. Завтра я покажу вам окрестности. А вещи можете оставить внизу, я принесу.

Марго опустила рюкзак на пол и направилась к лестнице.

— Нет, — окликнул девушку администратор и показал рукой на лестницу с другой стороны, — во-он туда, пожалуйста. С этой стороны вход на третий этаж закрыт.

Номер оказался уютным. В каждой комнате подруги нашли по широкой двуспальной кровати со стоящими на противоположной стене туалетными столиками и большими зеркалами в фигурных оправах и шкафами для одежды. В просторной гостиной с одной её стороны располагались камин и два глубоких мягких кресла-качалки, книжный шкаф в старинном стиле и передвижной столик. Под столешницей на полочке Марго заметила шахматную доску. Подкатив столик к одному из кресел, девушка удовлетворённо опустилась на его подушку и, взяв коробку с шахматами, звонко загремела ею, словно хотела проверить, не пуста ли та. Положив коробку себе на колени, она принялась внимательно разглядывать обстановку их нового жилища. В центре просторной гостиной горделиво расположился длинный массивный обеденный стол на толстых изогнутых ножках. Он словно говорил присутствующим: «Обратите на меня внимание, я здесь главный». В центре на столе стоял медный потёртый подсвечник, его четыре свечи казались ещё тёплыми. Воск, стёкший на маленькие фигурные блюдца, искусно изваял в них причудливые смешные лужицы. Вокруг стола на противоположных его концах возвышались два добротных мягких стула с парчовой тёмно-зелёной обивкой на сиденьях и спинках. Задёрнутые бархатные портьеры изумрудного цвета создавали выгодный полумрак, чтобы скрыть стоящие у стены современные предметы интерьера: холодильник, бар и шкафы с кухонной утварью. Правда, от шкафов тоже веяло стариной и раритетом. В одном из углов гостиной притаился ещё один полированный стол с тремя выдвижными ящиками, один из которых поблёскивал маленьким фигурным замком. «Это верно, от него у нас на связке ключ имеется», — подумала Марго.

— Мы будем готовить сами? — поинтересовалась она.

— Можем сами, а можем и заказывать.

— Значит… — Марго задорно уставилась в потолок, — значит, нам нужно заказать шампанское и как следует отметить наш приезд. Мне сейчас одного бокала хватит, чтобы проспать до завтрашнего вечера.

Она поймала себя на том, что считает тонкостенные хрустальные свечи на трёхэтажной потолочной люстре.

— Нажми выключатель, а то я уже сижу.

Тотчас гостиная озарилась мягким, приглушённым светом.

— Там должен быть ещё один, — не унималась Марго.

Неожиданно мощный свет ударил ей в глаза, ярко освещая самые потаённые уголки комнаты.

— Выключи! — зажмурилась девушка.

Настроение её заметно улучшилось. Напряжение, которое Марго испытывала всю дорогу, понемногу отпускало, и истома приятно разливалась из центра груди до самых кончиков пальцев.

— А как же твоя лодка? — ласково возразила подруга. — У них рабочий день с девяти утра.

— У нас есть там что-нибудь сладенькое? — не обращая внимания на её слова, потянулась Марго.

— Сейчас посмотрим.

Марина раскрыла сумку и достала две коробки: с конфетами и орехами. В дверь постучали. Консьерж принёс вещи.

— Ну как вам? Понравились апартаменты?

Марго, раскачиваясь в кресле, широко улыбалась в ответ.

— Не желаете что-нибудь заказать?

— Принесите нам, пожалуйста, бутылку шампанского, — попросила Марина. — Какое у вас шампанское?

— Холодное, — саркастично ответила Марго, предвосхищая ответ.

— Самое лучшее, вы останетесь довольны. Если не возражаете, я разожгу камин, мы ждали вас немного раньше, комната успела остыть. — Парень оставил без внимания сарказм юной гостьи.

Через двадцать минут уставшие путешественницы, прикрывшись мягкими пледами, уже покачивались в своих креслах, наблюдая, как поднимаются вверх искрящиеся пузырьки в их бокалах, и слушая потрескивание поленьев в камине. За окном в сумерках пугающе кричала одинокая птица.

— Она, наверное, тоже припоздала с ночлегом, думает, где заночевать.

— Нравится тебе здесь?

— Да. Завтра разложим вещи, сегодня меня не заставить это сделать под дулом пистолета.

Марина удивлённо посмотрела на подругу.

— Я не заметила сейф, — продолжала та, — интересно, где они его спрятали?

— Мы одни на всю округу, зачем нам сейф?

— Так… Хочется на него посмотреть, здесь всё под старину… Интересно, какой они придумали сейф. Давай спорить, он спрятан в картине, той, что у входа на балкон.

— А пошли на балкон, — обрадовалась Марина и указала на кресло. — Там такие же, и пледы есть. С балкона здесь прекрасный вид на озеро и горы.

— Ну, горы мы вряд ли увидим, темно уже, а озеро, может, и разглядим… в свете фонаря. — Марго нехотя выбралась из своего укрытия.

Подруги просидели на балконе до глубокой ночи. Фонарь давно погас. Они кутались в свои пледы, потягивали шампанское и, вглядываясь в тёмную даль, изредка обменивались короткими фразами, слушая, как кричит одинокая птица. Вечер удался.

Происшествие на озере

То ли горный воздух, то ли вчерашняя усталость так подействовали на девушек, но проснулись они на следующий день только в одиннадцать утра. Когда Марго вышла из своей спальни, Марина уже накрыла к завтраку. Она положила на стол льняные однотонные салфетки вышитые красными крестиками, поставила посуду из тонкого белого фарфора и серебряные приборы. Горячие бутерброды, разложенные на блюде, аппетитно дымились, зазывая к столу. Рядом стояли ваза с фруктами, чайник с кофе, небольшая пиала с джемом и ещё одна с орешками. Из салфеток Марина соорудила птичек, поставив их рядом с приборами. Девушка намеренно не раздвинула портьеры и зажгла две свечи, чтобы сохранить атмосферу вчерашнего вечера.

— У-у-у! Какая идиллия, обалдеть. Откуда такие вкусности?

— Кое-что из дома, и тут немного заказала.

— Тогда я в душ. Ты давно проснулась.

— Минут тридцать.

— Ну, тогда я быстро, — подмигнула Марго и направилась в ванную.

За завтраком подруги обсуждали предстоящий отдых, строили планы. Единодушно сошлись на том, чтобы сегодня довериться парню-администратору, взглянуть на окрестности, а остаток дня провести на озере, может, удастся и лодку взять напрокат.

— Интересно, во сколько здесь начинает работать персонал?

— Думаю, круглосуточно.

— Если нет никого народу, то могут и домой отъезжать. Интересно, лодочник сегодня работает?

— Знаешь, я здесь обнаружила чердак, — начала Марина. — Там столько всякой всячины. Хочу, чтобы ты посмотрела.

— А как ты туда попала?

— Рядом с моей спальней в потолке есть люк, а в гардеробной стремянка. Я решила проверить, а он оказался не закрытым.

— Ну, ты даёшь. Когда только успела? Я предполагала, что когда-нибудь мне всё-таки предстоит найти скелет у тебя в шкафу… — задумчиво покачала головой Марго.

На чердаке под крышей и вправду хранилось много интересного. В основном это было походное снаряжение: палатка, спальники, котелок, тренога, верёвки разной прочности и длины, топорик. В старинном массивном сундуке с широким засовом хранились металлическая посуда, сахар, заварка, кофе, сухие грибы в жестяных банках и даже охотничий нож. Нож этот Марго рассматривала долго. На его деревянной ручке с одной стороны девушка обнаружила вырезанный шестигранник с изображением в нём медвежьей лапы с когтями, а с другой — искусно вырезанную свирепую волчью морду. Ручка была отделана с двух сторон металлом с чернением, на котором просматривались непонятные символы. Лезвие спряталось в чехле из натуральной кожи и со шнурком, перевязанным вокруг рукоятки ножа. Марго извлекла нож. Лезвие отливало матовым блеском, сверкая пугающей остротой. Марина внимательно наблюдала за подругой.

— Классная штука, да?

— Да уж. Это славянская символика. Знак Велеса, — указала Марго на изображение медвежьей лапы. — А волк у них — символ морали и благородства, преданности семье и роду.

— Велес — языческий бог?

— Да, покровитель животных, помогает путешественникам и скотоводам, его ещё называют скотьим богом… — задумчиво произнесла Марго, словно погружаясь в свои мысли. Она сейчас была далеко, она была собой — без маски, — значит, и нам поможет. Я когда-то пыталась читать Велесову книгу, мало что там поняла. Там, как в Библии, нужно чтобы её тебе комментировали. Но ощущение осталось до сих пор. Она меня поразила… даже больше чем Тибетская книга мёртвых.

— Ладно, мы уже с тобой полдня потеряли, — обняла её Марина, — вечером можно ещё раз сюда подняться.

Марго бережно спрятала нож в чехол, аккуратно уложила его на дно, прикрыв рогожкой, и бесшумно опустила крышку сундука.

— Ладно, потом поищем здесь ещё что-нибудь интересненькое, — заговорщически проговорила она. — Даже на озеро идти расхотелось.

Марина внимательно следила за подругой, и сейчас Марго ей напоминала ребёнка, которому показали новую игрушку.

Девушки спустились в холл. Ресепшен оказался пустым. Поискав глазами администратора, подруги, не сговариваясь, поспешили к выходу. На территории отеля снова никого. Девушки молча направились к озеру. Марго шествовала впереди, держа в руках сумку с полотенцами, а Марина, едва поспевая за ней, шла налегке.

Спуск к воде лежал через небольшую лесополосу. Пространство изобиловало звуками: пение птиц, жужжание шмелей, стрекот кузнечиков, а в воздухе чувствовался стойкий аромат цветов и трав. Лёгкий ветерок задиристо раскачивал девичьи локоны и трепал подол Марининого сарафана. Марго не оставила этому бродяге никаких шансов. Её волосы были стянуты на макушке резинкой и уложены тугим венчиком на затылке, полы рубахи завязаны узлом чуть выше пупка, видневшегося из-под пояса широких шорт, длиной до колена.

— Стой! — обернулась Марго. — Ты слышишь шум?

Марина вздрогнула.

— Кто-то развязывает цепь.

— Какую цепь?

— Цепь… которой лодка привязана к берегу.

— Ну, здорово. Значит, кроме нас, здесь есть кто-то ещё, познакомимся. И лодка нам сегодня светит.

Дорога полого вела вниз. Выйдя из леса, девушки увидели бирюзовую, кое-где с розовыми отблесками гладь воды. Солнечные блики светились на этой глади, переливаясь всеми цветами радуги, легко скользя по набегающим волнам и обгоняя друг друга. Все звуки мгновенно исчезли, и внимание подруг захватило удивительное зрелище. Озеро, будто огромная чаша с бирюзово-изумрудным зельем, готовая напоить и напитать всё вокруг, лежало среди холмов, покрытых бархатом лесов, невинно и величественно, являя собой истинность и суть этого мира, такого сложного и одновременно простого. Оно словно бросало вызов всей нашей жизни, нашим устремлениям, суете, маленьким желаниям. А горы, с их белоснежными вершинами строго, по-отечески, наблюдали эту картину, позволяя времени течь. Марго застыла в изумлении, глядя на это творение природы. Её лицо в тот момент казалось таким торжественным и немного виноватым.

— Ты что? — тронула её за локоть подруга.

— Так Бог говорит с нами, — тихо прошептала Марго, сглотнув.

— А-а-а… — облегчённо вздохнула Марина. — Смотри, лодка. И опять на берегу никого.

Вёсельная лодка стояла на воде, уткнувшись носом в берег. Кто-то привязал её к глубоко вошедшему в землю колышку, одной только верёвкой. Замок с цепи, валявшейся рядом, он предупредительно снял, но этот кто-то упорно не хотел показываться им на глаза. Вёсла подруги обнаружили тут же — в лодке.

— Давай посидим немного, — предложила Марго, — полюбуемся. Здесь так тихо. Ты была права, с Кипром ни в какое сравнение.

Она задумалась.

— Кипр Алтаю даже не внук.

Марина снова рассмеялась серебряным колокольчиком.

— Их невозможно сравнивать, каждый хорош по-своему.

Марго ласково посмотрела на подругу:

— Спасибо тебе… Спасибо, что вытащила меня сюда.

Марина расстелила покрывало и, сняв шлёпанцы и сарафан, осторожно пошла к воде, а Марго, усевшись на край подстилки, устремила взор на скользящую по воде солнечную змейку, вьющуюся словно ленточка на ветру. Она вспомнила, что не сняла с себя одежду, только когда Марина уселась рядом, обдавая подругу прохладой и прикасаясь мокрым плечом к её руке.

— Ты собираешься плавать? Вода чудо как хороша.

— Да, давай сначала попробуем лодку. Отплывём немного, и там я поплаваю.

— Там вода может быть холоднее, простудишься ещё. Здесь мелко, вода прогрелась.

Но спорить с Марго было бесполезно.

Девушки с усилием вытолкали лодку от берега. Марго села в центре. Освоившись с вёслами и сообразив, что к чему, она направила их судёнышко к противоположному берегу.

— Надеюсь, ты не собираешься его переплывать?

— Сегодня нет. Нужно исследовать его, может быть, в следующий раз.

Марина облегчённо вздохнула. Отплыв от берега метров на десять, Марго отдала вёсла подруге:

— Садись на центр, я сплаваю во-он до того островка.

Островок вырисовывался совсем близко, показываясь одной верхушкой, то появляясь над водой, то исчезая с её поверхности. Марина успокоилась, ей показалось, что он совсем рядом. Но вскоре она увидела, что подруга, не доплыв и до половины расстояния, развернулась обратно. Когда та обеими руками ухватилась за борт, то мгновенно опустилась с головой в воду. Схватив Марго обеими руками, Марина, что есть мочи, стала тянуть подругу на себя. Лодка наклонилась бортом до самой воды, ещё чуть-чуть, и перевернётся. Вынырнув на поверхность воды, Марго закричала:

— Отойди от борта, сядь на своё место! — Девушка неимоверным усилием подтянулась на руках и, налегая грудью на борт, пыталась закинуть ногу. Кожа её покрылась крупными пупырышками, губы посинели.

Марина нагнулась с противоположного края лодки и, ухватив Марго за кисти, изо всех сил потянула её на себя. Наконец, незадачливая пловчиха забралась внутрь.

— Постоим немного, — задыхаясь, произнесла она.

— Нас относит, здесь течение. Посмотри, как мы далеко от берега… И от острова твоего всё дальше.

Марина взяла вёсла, но могла удерживать лодку только на одном месте, течением их сносило всё дальше от берега. Марго уселась рядом с подругой, взяла у неё весло.

— А течения здесь не замечаешь. Туда я плыла по течению, а сейчас мы гребём против вдвоём. — Она откашлялась. — Грести придётся долго.

— А что там у тебя случилось?

— Что? Я гребу, а островок этот не приближается. Наоборот. Я уже совсем замёрзла, там вода и в самом деле намного холоднее. Наверное, подземные ключи, оттого и течение.

Марго постепенно согрелась, солнце незаметно высушило белую кожу её рук и плеч.

— Так недолго обгореть. — Марина заботливо закрыла футболкой плечи подруги. — Здесь это быстро происходит.

Через полтора часа девушки были на берегу. Привязав лодку, они рухнули наземь. Ощутив под собой горячие камушки, Марго тихо застонала.

— Ну как, девушки, накупались? — на них издевательски скалился рыжий, с зелёными глазищами парень.

Марина мгновенно уселась и, обхватив руками голые колени, уставилась на пришельца. Марго, не повернув головы, только покосилась в его сторону. Парню на вид можно было дать лет семнадцать. Приземистый, жилистый, с короткими кривыми ногами и огромными ручищами, кого-то он Марго напоминал.

— Так вы видели, как мы там барахтались! — возмутилась Марина.

— Я на вас в бинокль смотрел. — самоуверенно и почти нагло ответил тот.

— Где же вы были всё это время?

Парень указал взглядом в сторону кустов, в которых пряталась маленькая каморка со смотровым окошком.

— Это что же, ваш наблюдательный пост? А если бы мы утонули?

— Но вы же не утонули. Боевое крещение. — Его глаза выражали самодовольство, а огромные ручищи удовлетворённо разошлись в утвердительном жесте.

— Так вы и есть тот лодочник?

— Так точно.

— Я убью тебя, лодочник! — железным голосом, не поворачивая головы, произнесла Марго.

— Думаю, сегодня лодка вам больше не понадобится, — не обращая внимания на злую реплику, произнёс парень и стал нарочито медленно пристёгивать лодку к цепи замком.

Марина демонстративно отвернулась, а парень, закончив своё дело, направился прямиком к каморке. Минут через десять он закрыл свой наблюдательный пункт и обезьяньей трусящей походкой отправился вдоль берега в противоположную сторону от отеля.

— Как думаешь, тут же должно где-то недалеко быть у них жильё?

— А может быть, стоянка, откуда они уезжают к своему жилью.

— На машине?

— Может, на машине, а может, на лодке с мотором. Озеро-то огромное. Сколько вдоль его берега есть населённых пунктов, ты смотрела?

— На карте такие маленькие не обозначены.

— Не может быть. Всегда есть подробные карты. Если ты даже кусты через спутниковую программу рассмотрела, то как могла не отметить близлежащих населённых пунктов?

— Наверное, они меня не заинтересовали, — неопределённо отозвалась Марина.

— Давай возвращаться, есть очень хочется.

Пистолет

Когда девушки вернулись в отель, на ресепшне снова никого не оказалось.

— Сейчас сварим грибной суп, — успокоила Марина.

Марго удивлённо посмотрела на подругу.

— Помнишь, в сундуке в банке сухие грибы?

— Суп с мухоморами?

— Мухоморы так не пахнут. Так пахнут очень даже съедобные грибы. Картошку и лук я привезла, а подсолнечное масло нашла у них в шкафу. Там, кстати, и чистый спирт имеется.

— К какой стати? Спирт я могу только в виде коньяка, да и то в кофе. А грибной суп — это мысль. Давай я буду тебе картошку чистить.

Обед соорудили быстро.

— Эх, жаль сметаны нет.

— Обойдёмся.

Готовить Марина умела, Марго всегда обожала её кухню, но сама готовила редко, считала, что не стоит тратить время на такую чепуху. Самое большое, что она могла себе сварить, когда долго оставалась без горячего, молочный суп.

— Ты отдохни немного, натерпелась страху с этой лодкой. Я здесь поищу, может, ещё что-то интересное попадётся.

— Типа ножа? Ключи на столике в моей спальне. Ты что, совсем-совсем не испугалась?

— Ну, лодка всё равно не тонет, схватились за неё, если бы она перевернулась.

— А дальше что?

— А дальше этот идиот вытащил бы нас. Он же не будет смотреть, как мы тонем. Работа у него такая — отдыхающих спасать.

Она усадила подругу в кресло, накрыла пледом.

— Поспи немного. Чингачгук пошёл по следу.

— С Чингачгуком не соскучишься, — потянулась Марина и закрыла глаза.

Через полчаса Марго отчаянно теребила её за плечо. Открыв глаза, Марина увидела возле своего носа дуло пистолета.

— Как тебе это нравится? Я говорила, что этот событийный ряд — только начало всех наших бед.

— Что это?

— Догадайся с трёх раз! Это я нашла в ящике стола, а в сейфе, что в картине, патроны. Этот тип наверняка знал, от чего подсовывает нам ключи.

— Подожди, — отстранилась Марина, — да убери ты от меня эту дрянь!

Она отодвинула руку подруги.

— Ты уверена, что он не заряжен?

— Уверена! Я проверила.

— Ты что, умеешь обращаться с оружием?!

Марго положила пистолет на столик.

— Дамский «вальтер». Классика. Немецкая оружейная компания «Карл Вальтер Ваффенфабрик». Запустила производство карманных пистолетов в тысяча девятьсот одиннадцатом году. Вторая модель со скрытым курком и индикатором наличия зарядов. Недостаток этой модели — боковое окно для гильз. Выпадая, они отвлекают стрелка. — Марго кивнула, указывая на пистолет. — Заряд — шесть патронов, калибр — семь целых шестьдесят пять сотых миллиметра.

— Откуда ты всё это знаешь? — медленно произнесла Марина, голова её постепенно втягивалась в плечи. Она испуганно недоверчиво рассматривала подругу, словно видела её впервые.

— Заинтересовалась… когда училась на охранника. Я ведь не сразу решила в школу пойти. Думала, найду что-то посерьёзнее… чтобы детишкам ненароком не навредить.

— Что ты собираешься с этим делать?

— Для начала я не собираюсь здесь оставаться. Хватит нам отелей и ночёвок у всяких Алексей Степанычей. У нас есть палатка… и всё, что нужно, чтобы отдыхать, как нормальные люди… без всяких этих штучек. — Марго указала на пистолет.

— Но у нас с тобой нет палатки.

— Так мы её одолжим, — устремив взгляд в сторону Марининой спальни, заявила Марго, — на время. Будем возвращаться, всё вернём назад.

— И куда ты намереваешься ехать?

— Да здесь полно мест… водоёмов, озёр. Из-за такой ерунды, — кивнула она на ящик с замком, — почему мы должны отказаться от всего этого? Заедем в какую-нибудь деревушку, наберём сухарей, круп, тушёнки. Чего нам ещё? До какого у тебя отпуск?

— Ещё двадцать дней.

— Нам этого за глаза. Собирайся!

— А с этим? Что собираешься делать? — Марина затравленно посмотрела на пистолет. — Давай оставим его в отеле?

— Ну, уж нет, я им такого удовольствия не доставлю! Пистолет возьмём с собой... на всякий случай.

— На какой «на всякий»? Ты знаешь, как с ним обращаться?

— Разберёмся. Мало ли, что может случиться в дороге, там целых шесть патронов. — Казалось, Марго сама не знала, что делать дальше. Хорохорилась. И от Марины это не ускользнуло.

— Ну, если шесть, — улыбнулась она.

— А ты предлагаешь вернуться? Вот так, с самого начала? Сдаться?

— Сдаться кому?

— Им! Кому угодно... Они думают, напугали нас?! Дудки! Не на тех напали.

— Как мы объясним, что вытащили с чердака чужие вещи?

— А кому ты собираешься объяснять? Ты не поняла, что здесь мы сами по себе. Скорее всего, за нами наблюдают. Я только не понимаю, что им от нас нужно. — Марго помолчала. — Хотят на нас девушку пропавшую повесить? Или к ней до кучи… — Она передёрнула плечами. — Сидит сейчас в каком-нибудь подвале, бедолага. Ждёт своей участи.

— Я вообще ничего не понимаю, — тихо сказала Марина, плечи её задрожали.

— Ещё ничего не произошло, и дальнейшие события, к счастью, зависят и от нас… раз мы в них участвуем. — Марго будто убеждала сама себя. Она направилась к лестнице и, поднимаясь на чердак, оглянулась, словно решилась на что-то. — Помоги лучше. Встань сюда, я буду сверху тебе подавать.

Через сорок минут всё необходимое аккуратно лежало в багажнике машины. Оставив ключи на ресепшне, девушки двинулись в путь.

Марина периодически сверялась с картой, словно боялась пропустить что-то важное, хотя дорога здесь была одна.

— Да не напрягайся ты так, сейчас уже не важно, где мы остановимся… То есть важно, конечно. Главное, найти место подальше от всей этой чертовщины. Ну и чтобы красивое, удобное.

— Удобное в чём?

— Ну, чтобы палатку удачно поставить. Вода близко… лес тоже. Дрова нужны для костра? Нужны. Вода, если кончится. Не будем же мы раз за разом за ней возвращаться. Давай лучше список напишем.

Марина послушно достала блокнот и вопросительно посмотрела на подругу.

— Спички, вода питьевая, бинты…

— Это ещё зачем?

— Ну, в дороге всякое может случиться, а тех, что в дорожной аптечке, нам может не хватить.

— Это сколько же нам потребуется воды, чтобы и кашу варить, и чай, да ещё на десять дней.

— А на чём варить, мы в реке возьмём. Здесь ведь чисто, да и на огне. Всё бациллы подохнут.

Марина хихикнула.

— Ну вот, ты уже смеёшься.

— Смотри, — показала она, — какое место хорошее.

— Слишком близко к деревне. Нужно дальше отъехать, километров сто пятьдесят. Остановимся, чтобы с дороги было не видно. И совсем рядом с лесом тоже не будем.

По пути Марина несколько раз сверялась с картой, предлагая на всякий случай заметить удобную стоянку, но, поняв, что спорить с Марго бесполезно, оставила эту затею. Проехав несколько деревушек и изрядно почеркав свой список, девушки решили больше не останавливаться. Марго между делом заговаривала с местными, расспрашивала, надеясь выведать обстановку. А Марина становилась всё более мрачной и напряжённой.

— Сто двадцать километров проехали, — наконец сердито произнесла она.

— Что с того? Здесь полно туристов. Нас постоянно кто-то обгоняет. Не заблудимся. Ещё немного, и можно будет уже поискать какой-то источник.

— Может, всё-таки ближе к реке? Там и базы есть… Люди рядом.

— К реке тоже хорошо. — Марго посмотрела в упор. — Ты что такая хмурая? Всё только начинается. Мы всё купили… почти всё. Заскучаем, поедем к людям. На костёр с гитарой, на танцы. Хочешь на танцы?

Она будто забыла о своих переживаниях и, снизив скорость, легонько похлопала подругу по плечу.

— Вон, смотри, какой мысок виднеется. Там вроде и вода плещется. Надо заметить, где будет свёрток, чтобы назад выбираться. Следи, а то я могу пропустить.

Марина отрешённо смотрела в окно. Ещё через полчаса Марго повернула вправо и, съехав на обочину, остановила машину.

— Посиди, я сейчас.

— Нет! Пойдём вместе! — Она посмотрела на телефон. — Здесь даже интернет не ловит.

— Да он всю дорогу то ловит, то не ловит. Зачем тебе интернет?

— Да чтобы в навигатор смотреть, если заблудимся.

— Вот мы и заметим этот поворот, — Марго достала из рюкзака моток с красной лентой, — здесь и дорога наезжена. Куда она, интересно, ведёт?

Новое место

Место девушки выбрали замечательное. Машину, правда, пришлось оставить метрах в ста от него. Внизу у невысокого холма дорога обрывалась, переходя в узкую тропинку, ведущую вверх. Взобравшись на холм, они обнаружили извилистую речушку. Её можно было перейти вброд, намочив ноги лишь до колена. Вода обжигала, как обжигает в крещение купель, зато по чистоте вода сомнений не вызывала. Речка стекала откуда-то сверху, должно быть, с более высокого холма, её видимая часть терялась в полосе соснового леса, обрамлённого невысоким лиственным кустарником. Это тихое ровное место понравилось обеим, и обзор до подлеска всего метров пятьдесят. В лучах солнечного света оно казалось маленьким раем, укромным уголком. Здесь всё словно замерло в немом томлении, ожидая чуда. На то чтобы поднять вверх всё необходимое, понадобилось около двух часов, и ещё два часа, чтобы разбить лагерь.

— Ну, что? В лес мы сегодня не пойдём. Нам хватит во-он тех корявых осин, что с той стороны ручейка. — Марго указала на валежник, словно специально для них оставленный, лежащий на другом берегу. — Его хватит на три-четыре костра, а дальше придётся дрова в лесу искать.

От перенапряжения есть совсем не хотелось, хотелось успеть до наступления темноты, и чай вприкуску с печеньем пили уже в сумерках. Марго достала из рюкзака вязаный плед, укрыв подругу, принялась шевелить тлеющие угли.

— А дышится-то как легко. Устала? Как тебе здесь?

— Жутковато… И тихо.

— Тихо? Да ты послушай, сколько здесь звуков. Лес шумит, река разговаривает.

— Не звуков… шорохов.

— Немного поживём, привыкнешь. А заскучаем, вернёмся.

— А интернет здесь всё-таки не ловит.

— Мы лентами путь заметили, не потеряемся.

— Ты знаешь, какое тут всё одинаковое? Тебе здесь никакие ленты не помогут.

— Ну, вон, посмотри. Вон оттуда мы пришли, там наша тропа. Да мы завтра до машины сбегаем ещё раз десять, наверняка что-то забыли.

— Пойдём уже спать, — устало ответила Марина, вставая. — Это был, наверное, самый мой длинный день.

Марго уснула мгновенно, а Марине не спалось. Девушка напряжённо прислушивалась к шуму ветра, журчанию воды, шевелению травы. Казалось, что лес, вот он, совсем рядом. Ей представлялось, как, должно быть, там темно, неуютно и сыро. Сон её в эту ночь был беспокойным, прерывистым. Успокаивало только безмятежное посапывание Марго, доносящееся из спальника, застёгнутого до самой макушки. Марина же никак не могла согреться, она придвинулась к подруге совсем близко и, ощутив спасительное тепло, немного успокоилась. «Дура… дура. Это только в теории всё так гладко бывает, а в жизни…» Мысли обгоняли одна другую, путались, обрывались, возвращались и опять обрывались. И эти странные звуки: уханье, плач, стон. Отец рассказывал, что это деревья могут так разговаривать, если вдруг сильный ветер. «Марго, милая моя Марго, мне страшно».

***

Прошло три дня.

— Вставай, соня, — Марго теребила подругу, смотри, что у меня есть.

Она стояла на коленях у изголовья, держа в руках блюдо, на котором лежали три рыбины.

— Рыба? Свежая?!

— А то, конечно, свежая. Я вчера вечером закончила.

Марго придумала сплести из прутьев мост, который хотела установить вертикально поперёк речушки в самом узком её месте. Подруга смеялась: «Ничего у тебя из этой затеи не выйдет, ты думаешь, ты одна такая умная?» — «Ну, это мы ещё посмотрим»,— и Марго упрямо продолжала плести свою «сеть».

Потянув носом и уловив запах рыбы, Марина ткнула пальцем в серебристый сопливый хвост.

— Как ты умудрилась её достать?

— Как-как. Руками! Вставай, маленькая рыжая Скво, тебя уже ждёт твоё орудие труда. — И Марго достала из кармана штанов складной нож.

— Такой не пойдёт, здесь нужен больше и острее. — Марина поёжилась.

Вылезать из спальника не хотелось. Вечером палатка немного разогревалась от костра, а под утро становилось совсем холодно. Зато днём стояла жара около тридцати градусов. Спасала речка. Марго назвала её «Радо».

— Радость… или Рада. Река, она. Женского рода.

— «Радо» — это руна такая. Означает «Путь». Она — наш ориентир, — кивнула Марго в сторону реки, — поэтому и «Радо».

Девушки с наслаждением прихлёбывали наваристый бульон.

— Знатная уха получилась. — Марго потянулась и, отставив в сторону пустую миску, вытянулась на траве. — Умеешь же ты приготовить. Твой Валерик этого не ценит, он тебе должен ноги мыть.

— И воду пить, — расхохоталась Марина.

— А что? Вот я бы тебя, на его месте, каждый день бы на руках носила.

— Так возьми меня на руки, — смеялась Марина.

Марго любила её смех. Он, словно колокольный звон, ударился в каменный утёс, отразился от него, разогнался и утонул в холодной воде Радо.

— Ну, во-первых, я в этой ситуации добытчик. Кто меня-то на руках понесёт? А твой Валерка такую рыбу когда-нибудь добывал? А во-вторых… тебя же сейчас не подымешь…

— Это почему?

— Ты ухи объелась, тяжёлая больно.

Подруги громко расхохотались.

— А правда, как тебе удалось её поймать?

— Течение быстрое. Она ударяется о преграду, ну в плетень этот, и подскакивает вверх, словно прыгает через него. А я встала ей навстречу и обеими руками хвать.

— Так ты в воде стояла?

— Стояла. Я знаешь, сколько рыбы упустила, пока к ней приноровилась. Правда, ноги потом чесались.

— ?

— От холода. Я их потом в угли сунула и даже не сразу почувствовала, что они горячие.

Марина посмотрела на ноги Марго. На той были надеты сланцы, и правая стопа перевязана чистой тряпицей.

— Обожглась?

— Есть немного. Ерунда, пройдёт.

— Ну и методы у тебя… Драконовские.

— Ш-ш-ш, — зашептала Марго.

— Что?

— Не говори это слово. Прилетит ещё, — подняла палец вверх.

Через мгновение девушка раскатисто хохотала.

— Напугала тебя?

— Ну, хватит уже… Я сегодня первую ночь спала нормально. Это ты сопишь на всю палатку, сов пугаешь.

— Каких сов?

— Тут знаешь, как совы по ночам ухают.

— Ты их видела?

— Видеть не видела, но слышала.

Марго нежно посмотрела на подругу. Ей было жаль Марину. А она-то сама тоже хороша, ей и в голову не приходило поговорить с человеком на сон грядущий.

В этот день подруги решили обследовать лес. Осиновый валежник на другом берегу закончился, и на вечерний костёр дров не осталось.

— Ладно, сейчас быстро собираем посуду — и за дровами. — Марго озабоченно взглянула на свою ногу. — Речку вброд перейдём. Всё, что найдём, на том берегу оставим.

Участок подлеска прошли быстро. Маленькие осинки словно перешёптывались на ветру, обсуждая новых гостей. По всему было видно, что гости здесь — явление редкое. Марго наступала то на груздь, то на подберёзовик, а раз из-под её ног даже какой-то зверёк выскочил.

— Ну, с голоду мы не помрём, грибов смотри сколько. Рыба опять же, — рассуждала Марго. Она говорила нарочито уверенно, наблюдая тревогу в глазах подруги. Ей хотелось успокоить Марину, показать, что быть в лесу — дело пустячное, хотя сама она постоянно ощущала здесь некое присутствие. Несколько раз останавливалась, будто что-то рассматривает, а сама прислушивалась к пространству. В сосновом лесу сумрачно, словно покрывало кто накинул. Солнечные лучи сюда проникают слабо, потому лес кажется неприветливым, чужим, будто не хочет присутствия у себя посторонних.

— Смотри, солнце в затылок. Будем возвращаться, должно в лицо светить. — Марго достала моточек и привязала на ветку красную ленту на уровне своего роста. — Вот, смотри, такие поваленные и недлинные сосёнки нам подходят. Берёзовых мы здесь всё одно не найдём. Натаскаем, сколько получится, а рубить уже на месте будем.

Марго закрыла глаза и зашептала свою считалочку. Марина вопросительно смотрела на подругу.

— Это я с Лесовиком разговариваю, чтобы он нас приветил, — улыбнулась Марго,— громко здесь лучше не разговаривать. Мы в гостях.

Сделав несколько шагов, она, как вкопанная, остановилась перед огромной сосной. Кора той была словно снята острым колючим предметом на высоте выше человеческого роста. «Мишка гулял», — Марго украдкой взглянула на подругу и, убедившись, что та не заметила следов когтистых лап, направилась в другую сторону.

— В подлеске поищем, двигаемся по меже между сосновым и берёзовым лесом. Там светлее.

Пробродили часа четыре. Устали. Улов оказался не велик — несколько стволов сантиметров пятнадцать в диаметре да пара-тройка поваленных осинок.

— Дня на два хватит, видно, сегодня не наш день. С дровами здесь небогато.

Марина облегчённо вздохнула:

— Да, валежника-то много.

— Нам его не утащить. Его нужно в лесу рубить. Шуметь не хочется.

— Точно, — прошептала Марина, — может, в отель вернёмся?

— Тогда уж сразу домой… Давай ещё немного побудем, здесь так красиво. Когда ещё выберемся?

К кострищу перетащили два небольших дерева. Марго принялась рубить, а Марина, разглядывая котелок, удивлённо спросила:

— Мы что, утром всю уху съели?

— Да нет, половина ещё оставалось.

— Здесь ничего нет…

— Разыгрываешь? — Марго прищурилась.

— Да нет... и крышку аккуратно так прикрыли. — Девушка принялась рыться в рюкзаке. — Печенья нет… и шоколада тоже.

— А крупа? Крупа осталась? Хлеб, овощи.

— Да это-то всё на месте. Вкусняшки спёрли. — Марина огляделась вокруг, заглянула в палатку, голос её дрожал. — Умоляю тебя, давай вернёмся в отель.

Марго задумалась.

— Выезжать нужно рано. Пока всё перетаскаем, стемнеет. Эту ночь, как ни крути, придётся здесь ночевать. Выходит, только утром.

— Я не останусь, — тихо и очень чётко произнесла Марина.

— Ну, послушай здравый смысл. Палатку нужно собирать, вещей куча. Пока ты будешь всё это складывать, спускаться придётся в полной темноте.

— У нас есть фонарь.

— Фонарь остался в машине.

— Я не усну здесь. — Марина кивнула в сторону палатки.

— Я не усну вместе с тобой, можем всю ночь разговаривать. Хочешь?

Марина молчала.

— Если бы это был зверь, то он бы здесь всё вверх дном перевернул. Значит, это человек. Если бы они… он… хотел с нами что-то сделать, давно бы уже сделал.

Молчание.

— Значит, нужно дать ему проявиться и действовать по обстановке. Решили завтра выезжать, вот и будем с утра собирать вещи. А если мы поднимем панику… паника в рядах — страшное дело… А страх ещё хуже. Всё вот здесь вот. — Марго покрутила у виска и принялась разжигать костёр. — Протри лучше котелок, какао сварим. У нас ещё какао есть. И сухое молоко, сахар… с сухариками.

— Сухари тоже забрали.

— Тогда с таком. Что я тебя уговариваю?! — Марго решила поменять тактику.

Подруги долго перешёптывались, лёжа в палатке, вспоминали разные смешные истории. Казалось, Марина чуть-чуть успокоилась, сказала даже:

— Спи, Риточка, тебе завтра машину вести… Я тоже спать буду. Быстрее заснём, быстрее утро наступит.

— Конечно, умница ты у меня… — Марго держалась из последних сил. — Обязательно насту…

Несчастный случай

Когда открыла глаза, сквозь узкую щель входа в палатку настойчиво пробивался солнечный луч. Ногу саднило. Марго принялась развязывать тряпицу, намотанную на стопе, вовремя спохватилась. Ткань прилипла. «Похоже, пузырь всё же лопнул. Чёрт!» Марины не было рядом. Девушка открыла шторку смотрового окошка, с этой стороны хорошо просматривались кострище и вся поляна. Выбравшись из палатки, девушка огляделась вокруг, подруги не было видно. Марго направилась к реке, чтобы осмотреть территорию, прилегающую к лесу. Тихо. Звуки утра будто крались, по чуть-чуть нарушая идиллию места. «А всё-таки жаль, что мы уезжаем… Остаться бы здесь хотя б на месяц... Интересно. Это уже становится интересно. Может, она к машине пошла? Неугомонная». Марго побежала к просеке, по которой поднималась несколько дней назад. «Вот она, волнистая ленточка спуска. Сейчас. Сейчас я ей задам. Ведь решили же, вместе собираться…» У подножия холма начиналась совершенно не знакомая полоса леса, коей не было здесь несколько дней назад. И машины тоже не было видно. «Господи, а ключи, я же не взяла ключи». Марго судорожно поднималась по склону, отодранная тряпица осталась на тропе, а тоненькая струйка крови липко растеклась по стельке, которую девушка приделала вчера к пластмассе, чтобы не тёрло обожжённую ногу. Ключи оказались на месте. Марго снова направилась к тропинке и, спустившись, нажала кнопку сигнала. Машина не откликалась. В лес заходить не хотелось, она отчётливо представила себе ту сосну со следами медвежьей лапы. Плечи инстинктивно передёрнуло, Марго снова поднималась по склону. «Стоп! Уехать она не могла, вот они ключи — у меня, а других нет… И машины нет… Выходит, это не та тропа. А значит, здесь — на этом холме есть и другие. Я просто вышла не к той тропе. И если ключи у меня, Марина не могла пойти к машине... без ключей. Значит, она где-то рядом, и просто нужно её найти». Кричать не хотелось. Не хотелось нарушать тишину мирного утра. Марго направилась вверх против течения реки, туда они ещё не поднимались. Дорога здесь была не хоженой — с разбросанными разной величины камнями, а местами рядом с самой водой берег обрывался, и трещины уходили глубоко вниз. «Не приведи застрять там, ноги переломаешь. Интересно, как причудливо природа вырисовывает рельеф, словно кто-то вывел огромной рукой все эти тропы, реки. Смотреть с вертолёта здорово… а вот, оказаться здесь совсем другое дело». Марго прислушалась. Остановилась. Девушка отчётливо различала какое-то движение, всхлипы. Повернув немного вправо, Марго увидела Марину. Подруга полулежала, облокотившись на большой валун, нога её, неестественно повёрнутая коленом наружу, прижималась к поваленному дереву. Шум реки выгодно заглушал посторонние звуки. «Это хорошо, иначе я могу её напугать». Марго подошла ближе, тихо заговорила:

— Мариночка, девочка моя, ты как здесь оказалась?

Девушка вздрогнула, слёзы полились сами собой, пыталась говорить, но всхлипы, переходящие в рыдания, не давали ей вымолвить ни слова.

— Я! Я… оно упало… прямо на меня… Я не успела… Там… обрыв.

Марго обняла подругу за плечи.

— Тише… тише, не плачь… — Она потянулась к её ноге.

— Не трогай! Больно.

— Так больно?— Марго коснулась бедра.

— Нет. Вот здесь. — Марина показала на место у щиколотки.

— Потерпи, не шевели ногой. — Девушка ухватилась обеими руками за массивный корявый ствол и ловко передвинула его в сторону.

Посмотрев на поваленное дерево, сама удивилась своей невесть откуда взявшейся силе. Кожа была цела, лишь небольшое покраснение, но положение конечности явно указывало на перелом, в лучшем случае — вывих. Марго осторожно дотронулась до колена, Марина вскрикнула.

— Всё! Поняла… Я сбегаю в лагерь, нужно взять лекарства… бинты… Жди меня здесь. Пить хочешь?

Марина кивнула.

— Я сейчас.

Через двадцать минут девушка вернулась.

— Пей.

— Что это?

— Это обезболивающее. Сильное. От бабушки у меня осталось. Сейчас подождём немного, подействует. Перевяжем тебя, ногу нужно зафиксировать.

— А это что?

— Это я со дна палатки достала… фанерка. Немного построгать, и отличная шина получится.

— Что? — Голос Марины дрожал, на лбу выступили капельки пота.

Марго коснулась её лба.

— Температуры нет. Это уже хорошо. Да шина… чтобы ногу зафиксировать. Вас разве на военной подготовке не учили?

— Я на правоведение ходила.

— Ну, вот… значит, права свои знаешь, — ободряюще улыбнулась Марго, продолжая строгать. — Длинновата, зараза, получилась, в колено упрётся. А обязанности… знаешь?

Марина непонимающе смотрела на подругу.

— Чего тебя сюда понесло? Ведь договорились же.

Марина молчала.

Марго внимательно посмотрела на подругу. Пауза затянулась.

— Мне кажется, что я имею право знать. Учитывая твой вчерашний страх… Что… Что тебя сюда понесло? Должна же быть какая-то причина!

— Я подошла к реке, и там был сигнал, поднялась немного выше…

— Какой сигнал?

— Ну, интернет. Он включился. А повыше, тоже опять включился. Я место искала. А он то включится, то опять. Позвонить хотела.

— Валерику, что ли? — Глаза Марго расширились.

— Ну да, — неуверенно произнесла Марина.

— Ты что, не могла потерпеть, когда на трассу выедем?

Марина молчала. А Марго, вспомнив, что машины она не нашла, не знала, как об этом сказать. «Ладно… будем решать задачи по мере их поступления… Сейчас главное — вернуться в лагерь». Она дотронулась до колена.

— Ну как?

— Не больно. Совсем не больно, — удивлённо ответила девушка, поднимая колено.

— Ты с ума сошла! Не шевели ногой. Я же сказала, нужно зафиксировать! Лекарство действует только два часа. Его можно принимать не чаще, чем через двенадцать часов. — Она тряхнула подругу за плечо. — Не спи, слышишь! Слушай меня. Сейчас я наложу тебе шину! Ногой не шевели. Потом я присяду… спиной к тебе, и ты должна схватиться руками... сзади за шею. А там можешь спать, сколько хочешь.

Путь Марго показался долгим. Она крепко держала руки подруги, скрещенные на своей груди, ухватившись за кисти. Вот только ладошки всё время потели, и приходилось приседать, чтобы подтянуть выше безвольное тело, и чтобы раненая нога не касалась земли. Марго забыла и об украденных продуктах, и о потерянной тропе, и о машине. «Только бы успеть добраться до палатки, пока лекарство действует». Марина тихо застонала.

— Ш-ш-ш,— остановилась Марго.

«Вот и наш лес, вон кострище… Чуть-чуть. Осталось чуть-чуть. Ну, Маринка, ты отъелась. Будешь у меня на хлебе и воде сидеть, — ворчала она про себя. — Вот и речка, до палатки рукой подать». Вода в речушке показалась совсем не холодной, наоборот. Аккуратно опустив свою ношу на спальник, Марго откинулась на спину. Но через мгновение вскочила, хлопнув себя по пустым карманам. «Ключи!» Усталость как рукой сняло. Кинулась к выходу. Марина снова тихо застонала.

— Ш-ш-ш.

Марго шла нарочито медленно шла по проторенной дороге. И этот путь она прошагала туда и обратно трижды. Тщетно. Ключи исчезли, словно кто-то невидимый развлекался с нею, как с только что подаренной, новой игрушкой. Подойдя к палатке, девушка прислушалась. Тихо. Она автоматически перебрала содержимое продуктовой сумки. «Гречка… гречка. И чай. Чай с лимоном. Об остальном подумаем после. А таблеток-то всего семь, и этого хватит на три дня». Марго понимала, что в случае перелома она не справится, скорее всего, она не правильно сложила кости, и чтобы нога начала срастаться, нужен квалифицированный хирург. А значит… нужно найти тропу. Что это даст? Ключей всё равно нет. Остаётся звонить. Найти, где есть связь, и звонить Валере. Всё это непрерывно крутилось в её голове, а руки делали своё дело, Костёр полыхал, буравя всполохами пространство. «Сколько у меня осталось заряда? Сорок. Сорок процентов. А у Марины? Ладно, потом... Телефон!» У неё не было при себе телефона! Где её телефон?! Девушка кинулась к палатке. Марина спала. Укрыв подругу пледом, Марго уселась в кресло. Всполохи костра резвились, треща и разбрасывая крупные искры. Есть не хотелось. «Если продукты закончатся, можно ловить рыбу, грибы собирать… Не то… Найти тропу и выйти на трассу, там связь. Попутку остановить». Из палатки послышался звук. Девушка вошла внутрь. Марина лежала, закрыв глаза, но Марго поняла, что та не спит, коснулась губами лба:

— Ну как ты?

— Ноет немного.

— Боль будет усиливаться, ты постарайся ногой не шевелить.

— Я в туалет хочу.

— Сейчас пойдём, потерпи чуть-чуть, можешь терпеть? Марин, а где твой телефон?

— Я его уронила… когда дерево падало.

— Так он там остался? Сколько у тебя заряда было?

— Не помню, процентов двадцать, наверное.

— Давай вставать, я там завтрак приготовила.

Марина повернулась к смотровому окну.

— Уже вечер. Ужин.

— Да, вечер.

— Так мы сегодня опять здесь будем ночевать? Давай все вещи здесь оставим. Спустимся сами, а потом приедем с Валерой и всё заберём.

— Сегодня мы уже не успеваем. С твоей ногой быстро не спустимся. Даже если налегке… Мариш, я так устала. Давай, хватайся, сейчас отнесу тебя, а потом поедим… здесь. Я гречку сварила, чай с лимоном. — Марго опустилась на корточки спиной к подруге.

Ужинали в палатке. Есть не хотелось. Вяло прихлёбывала чай, Марго тихо засмеялась.

— Ну, ты, мать, тяжёлая. Когда же ты так отъелась?

— Это из-за того, что я спала. Когда тело безвольно висит, оно всегда тяжелее. У меня вес пятьдесят два килограмма.

— Пятьдесят два? А мне показалось, семьдесят два.

— При росте сто шестьдесят пять это совсем не много.

Марго грустно засмеялась:

— Так всё дело в росте? Как я не догадалась?

— Ритуленька, родная моя, солнышко. Дай обниму тебя. Как же я тебя люблю, маленькая моя. Как же ты столько меня тащила.

— Это я маленькая? — Марго обняла Марину.

— Слушай, ты горячая, — она погладила подругу по голове, — и щёки пылают.

— Это от чая. Мне жарко наоборот.

— Сама не знаю, как могла тебя столько тащить. Вот, сейчас ты держалась… и не спала, а я тебя кое-как из палатки вытащила.

— Это от страха. Когда у человека экстрим, то адреналин в кровь выбрасывается, и он совершает действия, которые в обычном состоянии ему не под силу. Это называется «состояние аффекта». А что у тебя такие глаза красные?

— Красные?

— Белки… Белки прям красные.

— Это, наверное, когда я дерево подняла, с ноги твоей. Там у меня в голове будто что-то странное получилось. Даже адреналин не помог. Думала, глаза лопнут.

— О-о-о, да это капилляры полопались, ужас! Надо тряпку холодной водой намочить и на лоб. Рит!

— Меня сейчас под дулом пистолета не заставишь к реке пойти.

— А где наш пистолет? В машине?

— Нет. Здесь он. Зачем бы я его брала? С ним спокойнее. Я ведь его и в лес брала, когда мы за дровами ходили.

— А зачем?

— На всякий случай. Для собственного успокоения. Здесь ведь никого нет.

Марина внимательно посмотрела на подругу, обе понимали, что она сама сомневается в том, что сейчас сказала. Но на ночь не стали развивать эту тему.

— Мариночка, у тебя двенадцать часов ещё не прошло. Постарайся заснуть. Будет сильно болеть, буди меня. — Марго, не раздеваясь, прыгнула в спальник.

— А костёр?

— Он сам потухнет. В палатке дольше тепло будет. Сегодня тихо, ветра нет, пусть горит.

Через некоторое время Марина услышала мерное дыхание подруги. Оно успокаивало. Как успокаивает стук вагонных колёс. Только лёжа на полке, ты знаешь, куда едешь. Понимаешь, что тебя будут встречать. И у тебя есть план… по крайней мере, на несколько дней. А сейчас. Сейчас остаётся только ждать, довериться Марго. Другого не дано. Марина удивилась своему спокойствию. Наверное, таблетка так действует. Впервые у неё не было никакого плана. Так бывает. Когда всё из ряда вон, и ты бездействуешь. Сидя у воды, ты можешь сутками ничего не делать. И через какое-то время… увидишь, как мимо по реке проплывает труп твоего врага. Марина засмеялась. Но в том-то и дело, что в данной ситуации врага никакого не было. Чёрт знает что. Девушка закрыла глаза, заставляя себя уснуть.

Медведи

Прошло два дня. К удивлению Марго, Марина спокойно восприняла отсутствие машины и потерю ключей. «Волшебные таблетки, — думала про себя Марго, — но скоро они закончатся… И тогда… Трудно сказать, что будет тогда. Бабуля обычно долго молчала в таких случаях. А однажды такую истерику закатила…» Марго каждый день всё дальше и дальше ходила вдоль края холма, пытаясь найти тропу, по которой они взбирались. Она обнаружила несколько тропинок, но ни одна не привела к цели. Машины нигде не было. И лент, которыми они помечали дорогу, тоже. Ни одной. Место казалось словно заколдованным. Телефон Марины Марго не нашла. В продуктовой сумке лежали пакет гречки, два пакета с рисом, кофе, чай, сахар, три луковицы и пара лимонов. Картошка почти закончилась. «Странно, мне казалось, вчера здесь было три пакета с рисом. — Марго задумалась. — Я начинаю сходить с ума».

— Мариша, я пойду за грибами. Картошки маловато, но если разбавить грибами, то получится суп, давно жидкого не ели. Грибы сытные, приравниваются к мясу.

— Ты, Ритуля, в сосняк не ходи, страшно там. В лиственном их много.

— Да. Хотя… всё равно придётся. Дрова заканчиваются.

Марина вздохнула и углубилась в книгу «Дама в очках и с ружьём в автомобиле».

— Интересная? — грустно спросила Марго.

— Бывало и лучше, — пожала плечами подруга, — ничего.

— Ничего — это пустое место, — вздохнула Маргарита и вышла из палатки.

Для начала она решила пройтись по краю холма, чуть дальше, чем вчера. Надежда найти машину понемногу таяла, и должно быть, скоро наступит тот день, когда этот пункт будет исключён из её каждодневного расписания. «День сурка». Марго спустилась по тропке, которая заканчивалась у лесополосы. Она здесь останавливалась уже не однажды. «Нужно что-то поменять… убрать лишние переменные… сократить уравнение». Войдя в лес, девушка посмотрела на солнце. Светило сегодня то пряталось в облаках, а доставало своими лучиками до самых потаённых уголков — низин. «Переменная облачность, — девушка повязала красную ленту на ветку рябины высоко над головой, — вон какая осинка, сухая крепенькая, на обратном пути возьму, на холм всё равно много не затащишь». Девушка пробиралась сквозь лесную чащу. « Шиповник! Много как! Можно Маринке чай сварить… для иммунитета». Марго срывала спелые ягоды, рассовывая по карманам. Пальцы наткнулись на холодный металл. Девушка достала из кармана штанов маленький «вальтер», повертела в руках и, положив пистолет в нагрудный карман, продолжила собирать ягоды. Чем дальше продвигалась она вдоль кустов шиповника, тем отчётливее слух её улавливал новый звук. Странный: кряхтение, возня, посапывание, треск сухих веток. Раздвинув кустарник, девушка замерла. Взору её открылась просторная поляна, окружённая высокими белоствольными берёзами. А в самом центре кувыркались, перепрыгивая друг через друга и сопя, двое медвежат. Марго даже присела. Как заворожённая, наблюдала она эту картину, боясь совершить какое-либо, даже самое маленькое движение. Ноги сделались ватными, а время снова будто остановилось. Её взгляд медленно двигался, обходя пространство вокруг. Девушка боялась шевелиться, казалось, любое её движение будет немедленно услышано. Тела своего она не чувствовала, оно попросту отсутствовало, а она — Марго — превратилась вдруг в одну большую голову — сгусток сознания. И это сознание подсказывало, что медвежата здесь не одни, что за ними присматривают. В этот момент взгляд её сфокусировался на противоположном конце поляны и упёрся в другой, совершенно такой же взгляд: настороженный и колкий. Медведица явно наблюдала за нею не одну минуту и увидела Марго раньше. Эта мысль промелькнула в сознании, словно молния, и подвижность вдруг вернулась к ней, сработал инстинкт. Пальцы уже нащупывали курок. Марго стреляла вверх… Ещё и ещё. Она кричала, кричала, что было сил, это был неистовый, не человеческий крик отчаяния и ужаса. Выстрелов уже не было слышно, а пальцы продолжали давить на курок. Медведица, ударив огромной лапой одного из своих детёнышей, урча и неуклюже переваливаясь, повернула в лесную чащу. Но Марго этого уже не видела, она только успела заметить, как медвежата один за другим нехотя, то подпрыгивая, то семеня, устремились за своей матерью прочь со злополучной поляны. Марго и сама мчалась, не разбирая дороги. Очнулась она уже на холме, босая. Но руки почему-то были заняты, руки жили и работали сами по себе — отдельно от мозга. Они крепко держали ту самую осину, которую Марго заприметила, заходя в лес. Она вдруг неистово рассмеялась, это был истерический смех, переходящий в прерывистые рыдания. Упав на траву и уткнувшись лицом во что-то мягкое, Марго забылась. Сколько времени она так лежала? Очнулась от того, что замёрзла. Оттащив дерево ближе к костру, девушка направилась к палатке. Она отвернула полог и закрепила его прищепкой к боковой стенке.

— Нашла грибов? — поинтересовалась Марина.

— Нет, — глухо ответила Марго. — Рис сварим. Там осталось подсолнечное масло. Я дров принесла.

— Ритуль, дай таблеточку.

— Нет! — резко возразила девушка. — Осталась половинка. Ближе к вечеру… потерпи.

— Ты что такая сердитая?

Марго молчала. «Завтра это будет совершенно другой человек… По факту, машину я не нашла, зарядки осталось чуть-чуть… Маринка идти не может… и, главное, это я втянула её во всю эту ерунду».

— Марин, мы должны найти тропу, я должна найти. Это единственный выход — попасть на трассу. Даже, если мы не заведёмся.

— А почему мы не заведёмся? — удивилась Марина.

«Ну, приехали. Это лекарство ещё и на память действует. Ну, ничего, завтра всё вернётся. И память, и паника. После всё бывает ещё хуже, чем до».

— Я же говорила тебе, что у нас нет ключей. Останься тут одна… на подольше. Я поищу тропу. Может, есть другой выход на трассу. Но я не смогу в этот раз так быстро вернуться. Сегодня тебе легче будет меня дождаться, чем завтра.

— Чем завтра отличается от сегодня?

— Завтра таблетки закончатся.

Воцарилось молчание.

— Сейчас пообедаем, и постарайся заснуть. Да оставь ты эту книгу! Завтра дочитаешь!

Откровение

Поиски не привели к результату. По левой стороне, откуда они поднимались, все тропы вели в тайгу, причём у подножия не было ни одного подъезда. Будто кто-то невидимый смахнул тряпицей прежнюю картинку, отрезав все пути к трассе, и нарисовал новую. «Квест». Вечером Марго отдала подруге последние полтаблетки, чтобы та быстро уснула, а вот ей не спалось. Телефон молчал, Марго его намеренно отключила, чтобы сохранить остатки заряда, связи здесь всё равно нет. Она прислушалась к дыханию подруги и достала «вальтер», бережно протёрла фланелью и мысленно поблагодарила своего нового друга за спасение. «Последний патрон… Интересно, какое у него предназначение?» Неожиданно за палаткой послышалось лёгкое шуршание. И не то чтобы шорохи, а будто кто тащил по траве что-то тяжёлое. Девушка не стала зажигать фонарик, а обзор с боковой стороны не давал разглядеть пришельца. Да и вряд ли она могла бы что-то разобрать в полной темноте. Новолуние, и звёзды спрятались за густой завесой облаков. Казалось, уж несколько дней собирался дождь, но тучи относило на север. Дул тёплый южный ветер, и они не мёрзли по ночам. Марго знала, что ливню быть, чувствовала. Дрова отсыреют. Прошлым вечером девушка разрубила несколько поваленных стволов и, сложив поленья в кучки, предусмотрительно накрыла их брезентом. Прислушиваясь, она осторожно выбралась из своего спальника и на коленках поползла к выходу. Сняв обувь, Марго начала медленно обходить палатку, направляясь к её торцу. «Сумка! Там сумка с продуктами…» Что-то маленькое, бесформенное копошилось возле палатки, не замечая постороннего присутствия. И это что-то не было похоже ни на собаку, ни на человека. Маленький клубок в лохмотьях, похожий на потустороннее существо, увлечённо возился с их сумкой, потеряв бдительность, а заодно ощущение времени и страха. «Стрелять? Маринку разбужу, да и последний патрон опять же… Слишком жирно будет на такую мелюзгу тратить последний патрон…»

— Ах ты, негодяй! Воришка наглый! — Девушка в два прыжка оказалась сзади этого непонятного создания и накинулась сверху, хватаясь в темноте за что придётся — наугад. Но в этот момент раздалось яростное сопение, и острые зубы неистово вонзились в её кисть. Марго вскрикнула и, разжав пальцы, прижала руку к губам. А лохматый клубок, бросив свою торбу, вывернулся из под её натиска и, распрямившись, что было мочи припустил в сторону реки. По силуэту это был человек. Очень маленький человек, даже ребёнок. Через несколько мгновений девушка услышала хлюпающие звуки по воде. «Сбежал, сволочь, — зло проговорила Марго, продолжая слизывать языком струйку жидкости, сочащуюся из ранки, — до крови прокусил». Она подняла с земли торбу, брошенную пришельцем, в темноте в ней всё равно ничего нельзя было рассмотреть, а фонарик зажечь Марго не решилась. Она принялась складывать в сумку разбросанные по траве продукты. «Рис… Рис… пакет порвался, — с досадой прошептала девушка, — скоро у нас совсем ничего не останется». Затащив вещи в палатку и обернув платком руку, Марго нырнула в спальник. «Завтрашнюю ночь спать, скорее всего, не придётся. Хотя… может, этот пацан обернётся нашим спасением. Нужно только его изловить. Сегодня он уже точно не сунется». От усталости у неё не было сил даже бояться, тяжёлые веки опустились сами собой, и беспокойный сон на несколько часов отключил напряжение в теле.

Утром неудачливую охотницу разбудили тихие всхлипы, доносящиеся снаружи. Расстегнув молнию, девушка зажмурилась. Луч света прорезал окружающее пространство, возвещая о начале нового дня. Подруги не было рядом, у выхода из палатки Марго разглядела скомканный Маринин спальник. Мысль судорожно заработала, будто и не было тех нескольких часов, когда воспалённый разум отключился. Выбравшись наружу, девушка увидела Марину возле кострища. Та, схватившись двумя руками за палку, пыталась подняться, опираясь на здоровое колено. Марго подхватила подругу сзади за под мышки и, силясь удержать их общее равновесие, помогла опуститься ей в рядом стоящее кресло.

— Что же ты меня не разбудила, глупая? Больно? — кивнула она на забинтованную ногу.

— Риточка, милая, нам нужно поговорить… Нам обязательно нужно поговорить.

И это была прежняя Маринка, которую она всегда знала, которую любила вопреки всему.

— Ну, конечно. Конечно, поговорим. Что это тебе вздумалось? — Марго принесла плед, укрыла подругу. Плечи Марины вздрагивали.

— Сейчас разведём костёр, вскипятим чай, согреешься. Тогда всё и расскажешь.

— Нет. Сейчас, — настойчиво и как-то совсем тихо произнесла Марина.

— Хорошо. Я буду разжигать, а ты начинай.

— Сядь… Сядь, пожалуйста.

Марго прищурилась.

— А то упаду? — усмехнулась она в своей привычной манере — подшучивать, но, увидев глаза подруги, покорно опустилась в кресло.

Молчание. Оно стало совсем тягостным, невыносимым, и Марго чувствовала, что то, что мучило обеих, наконец, вызрело, и сейчас будет вскрыто спасительным скальпелем… больно. Но другого выхода у них не было, уж слишком многое поставлено на карту. Дружба… жизнь.

— Это я во всём виновата, я одна.

Марго непонимающе уставилась на подругу.

— Это я придумала весь этот квест. Я хотела встряхнуть тебя… вытащить из депрессии. Всё… с самого начала… всё-всё было подстроено…

— Подстроено что?

— Мы должны были остановиться, но совсем в другом месте.

— В другом отеле?

— Это не отель… Музей. Музей, открытый в честь географа Иннокентия Лопахина. Он исследовал в девятнадцатом веке Восточную Сибирь и Дальний Восток.

— А я-то думала, что это им в голову пришло на какой-то базе держать такую дорогую мебель.

— Все они… актёры.

На лице Марго отобразилась отчаянная мыслительная работа.

— Алексей Степанович?

— Алексей Степанович, консьерж, лодочник — все!

— А девушка? Которая пропала...

— Никакой девушки не было. Вернее, она должна была быть. То есть мы с тобой должны были её найти… Но не здесь! Мы вообще не должны были здесь оказаться.

Марго молчала. Она никак не могла взять в толк. Охватить и осознать всё, что услышала в последние несколько секунд.

— А мальчишка?

— Какой мальчишка?

— Который сегодня ночью у нас продукты воровал.

Теперь пришла очередь удивиться Марине.

— Я не знаю никакого мальчишки. — В глазах её мелькнул страх. — Ситуация вышла из-под контроля. Я потеряла с ними связь, и всё пошло не так... не так как мы задумали.

— А пистолет? Где вы взяли пистолет?

— Мы всё придумали: и ту палатку, и водопад, и снаряжение на чердаке. Мы должны были найти убитую девушку в лесу, понимаешь? Пистолет — музейный экспонат, его нельзя было выносить оттуда.

Марго внимательно разглядывала подругу. Бледность её лица ещё больше подчёркивала синие круги под глазами. Лицо девушки казалось таким маленьким, заострённым, что ей вполне подходил образ Маруси из «Детей подземелья».

— Всё пошло не так почти с самого начала. Пистолет предполагалось оставить в музее. Мы должны были остановиться совсем недалеко от отеля, пометить дорогу лентами. А девушку обнаружили бы в том лесу, куда мы пошли за дровами.

— И что было бы потом, когда мы её нашли?

— Ты должна испугаться, очень-очень испугаться, должна была звонить в «скорую», вызывать полицию. Стресс, ты должна была испытать огромный стресс.

— И милиция, — Марго издевательски сощурилась, — тоже предъявила бы мне липовые документы? Супер! Сколько же вы ухлопали на всю эту затею… на эту чушь?!

— Это был эксперимент. У меня есть соавторы, и мы всё продумали.

— Какие соавторы?

— Я придумала этот метод, чтобы описать в своей диссертации, и у меня есть двое соавторов. Нам разрешили защищаться группой.

— Значит, я ваш подопытный кролик? — Марго щёлкнула пальцами. — Молодец, Маринка! Двух зайцев сразу. И диссертация… И я в шоколаде! Я должна вас благодарить за такой оригинальный вход из депрессии?

Повисло молчание.

— Да с чего ты вообще взяла про эту депрессию, дурья твоя башка. — Марго покрутила пальцем у виска. — Это ж надо, такого нагородить. А я-то… мучилась, что втянула тебя во всё это.

— Маргоша, родная, прости меня… Прости! Я круглая дура. — Слёзы хлынули спасительным потоком.

Марго погладила подругу по голове.

— Ты не дура. — Она помолчала. — Фантазёрка ты… и никудышный психолог.

— Это ты! Ты оказалась орешком, ещё тот Шерлок Холмс в юбке. — Марина продолжала всхлипывать. — Из каждого правила бывают исключения. Исключения только подтверждают правила.

— Всё это теория… заученные фразы! Но не работают они в таких вот обстоятельствах, сама же видишь!

— Обстоятельства делаем мы сами, — тихо ответила Марина.

— Ну, уж извиняйте… что не подошла вам, как материал для исследований. Хотя, — Марго снисходительно посмотрела на подругу, — адреналину мне здесь хватило и без убитой девушки.

— Ты это про мою ногу?

— Это я про ногу и вообще про всё. Давай подытожим... Нога болит?

Марго принялась осторожно разматывать повязку.

— Покраснений нет. Значит, это, скорее всего, вывих, был бы перелом, всё выглядело бы иначе. — Она тщательно вернула на место маленькие шинки и затянула бинты потуже. — Связи здесь нет, машины и ключей тоже нет, продуктов осталось дня на два.

— Там же были ещё продукты?

— К нам повадился… — Девушка задумалась. — Сивка-бурка, пшеницу ворует. Я тут пыталась поймать его, укусил до крови, чертёнок.

Марго показала Марине запястье.

— Зверь?

— Человек. Маленький совсем. — Марго задумалась. — Мальчишка. Откуда он здесь взялся? Ты точно мне всё рассказала?

— В общих чертах. — Марина смахнула слёзу. — Но мальчишка не наш... точно.

— Сейчас. — Девушка обернулась к палатке. — У нас есть трофей — торба его.

Она не спеша развязывала тугие узлы. «Грибы, наши сухари».

— Ключи! Мариша, я нашла ключи от машины! Господи, чем же это так воняет?

Марго закрыла ладонью нос.

— Её-моё… Фу! Да это куски рыбы из нашей ухи. Протухли. — Девушка вывернула мешок, и на землю посыпалась всякая всячина.

И были среди этой кучи малой пять стреляных гильз.

— У него что, оружие есть?

— Нет… Иначе он так не улепётывал бы от меня вчера ночью.

— А это?

— Это наши с тобой гильзы.

— Ты стреляла в него? — Глаза Марины расширились.

— Пожалела. На этого воришку последний патрон тратить.

— А в кого ты стреляла?

— В небо.

Вор

Эту ночь Марго не спала, но ночной гость, видимо, не решался прийти так быстро. Оставив Марину у костра, девушка прошлась вдоль холма чуть дальше обычного. Вернулась она уже под вечер. И в следующую ночь беглец тоже не объявился.

— Так ты совсем выбьешься из сил, — Марина заняла свой наблюдательный пост у костра, — нужно придумать что-то другое.

— Что?

— Вот, ты что бы стала делать на его месте?

Марго задумалась.

— Он подождёт, когда здесь никого не будет. Мне нужно остаться в палатке, а тебе спрятаться во-о-он за теми камнями. Там, ближе к месту, где меня придавило, есть хороший обзор. Он обязательно придёт к реке. Напиться…

— Следит, наверное, за нами… Но должен же он когда-нибудь спать.

— Если голодный, то может и не спать.

— А мы будем следить за ним. — Марго, погладила нагрудный карман куртки, с удовольствием ощутив у себя на груди металлический предмет.

— Главное, увидеть его раньше, чем он увидит тебя.

— Козе понятно. Ладно, покемарю с часок и попробую. — Девушка, пошатываясь, направилась к палатке.

Но каково же было её удивление, когда она увидела там его. Парень нагло возился со своей торбой, перекладывая остатки провианта из их продуктовой сумки в свой мешок, не обращая на неё никакого внимания. Он уже собирался выйти через отверстие в стене, которое предусмотрительно прорезал, чтобы забраться сюда. Она могла поклясться, что утром этой дыры здесь ещё не было. Задыхаясь от негодования, Марго инстинктивно выхватила своё единственное оружие и, наставив дуло на подростка, прошипела голосом, полным ненависти:

— А ну, положи на место, гадёныш!

Парень издевательски потряс перед Марго ключами от её машины, не обращая никакого внимания на пистолет.

— На-ка, выкуси, они в лесу остались, всё на мишку выпустила.

Раздался оглушительный выстрел, дырка в потолке увеличивалась, как по волшебству, покрываясь чёрной окантовкой и продолжая дымить седой струйкой наружу.

— А у меня ещё есть! И следующая пуля сейчас будет в твоей заднице, не веришь?

Парень выпустил из рук ключи. Марго, продолжая удерживать дуло пистолета на уровне его глаз, достала из бокового кармана верёвочный клубок.

— Руки! Руки давай!

Мальчишка протянул навстречу ладони, но как только девушка принялась вязать, изо всех сил ударил коленкой ей в грудь. Марго охнула и навалилась на подростка всем телом. Двое причудливым клубком покатились по мягкому брезентовому полу, сопя, пыхтя и отчаянно мутузя друг друга. Но учитывая, что девушка была много крепче и выше ростом, а пацан совсем обессилел, видимо, голодал уже не один день, то кончилась эта потасовка в её пользу. Марго крепко сжимала тонкие детские запястья у него за спиной и, поднявшись, уверенно потащила свою добычу к костру. Подтолкнув мальчугана к креслу, она кивнула подруге на боковой карман своей куртки.

— Вяжи!

Марго усадила пацана в своё кресло, предусмотрительно связав ему напоследок ноги.

— Теперь не убежишь, а то прыткий больно.

Тот исподлобья посмотрел на победительницу и многозначительно сплюнул. Его била дрожь.

Девушка, не скрывая интереса, разглядывала лицо незваного гостя. Удовлетворив сполна своё любопытство, она снисходительно укрыла мальчишку пледом.

— Ничего, согреешься. Накормим тебя… Может, подобреешь? — неопределённо произнесла она, стараясь скрыть сочувствие.

Прошло пятнадцать минут, мальчуган крепко спал.

Подруги молчали. Марина смотрела на жаркие всполохи огня, а Марго помешивала в котелке пахучее варево.

— Знаешь, я у него мяту в торбе нашла. Отдельно лежала. В мешочке тряпочном, будто не он это. Женские руки так складывают. Видно, сбежал пацан из дому.

— Скорее всего. — Марина поёжилась.

Неожиданное решение

— Ну, брат, просыпайся. Есть будем.

Марго предупредительно отдала подруге пистолет, чтоб та держала беглеца на прицеле, а сама принялась развязывать парню руки. Тот не сопротивлялся. Взяв миску, он принялся жадно глотать похлёбку, захватывая в ложку не размокшие сухари.

Марго с удовольствием наблюдала, как он уничтожает её варево.

— Никогда не варила грибной суп, — улыбалась девушка, глядя на гостя.

Она показала подруге жестом, чтобы та убрала пистолет.

— Чай будешь?

— Ещё, — парень подал Марго миску, — немножко.

Марго наполнила посуду до краёв, протянула Марине.

— У тебя может быть несварение, потерпи. Я оставила, завтра поешь.

Она наполнила кружку чаем и, размешав в ней два кубика сахара, подала парню.

— Тебя как звать-то величать?

Тот пил, обхватив горячую кружку обеими ладонями, сладко прихлёбывая и косясь на мешок с сухарями.

— Это на завтра, — повелительно сказала девушка. — Так как?

Парень удивлённо уставился на неё.

— Звать тебя как, спрашиваю.

— А-а-а? Так Савелием.

— Савелий, стало быть? Зычно звучит.

— И батьку Савелием звали. — Мальчишка громко шмыгнул носом.

— А мама?

— Мама Анна.

— Так, стало быть, ты Савель Савелич?

Парень молчал.

— Куда же нам тебя, Савелий, положить? Или ты нам, может, ещё что расскажешь?

Мальчуган осоловело смотрел на свою кормилицу, веки его отяжелели от сытного обеда, а усталость говорила сама за себя.

— Например, куда машину нашу спрятал.

Мальчишка шумно отрыгнул воздух и закрыл глаза.

— Хорошо, завтра расскажешь… — отступилась Марго. — Обопрись на меня.

Марго подставила плечо. В палатке она связала парню руки и уложила в центре между спальниками, укрыв ватным одеялом.

— Спи… Не бойся, не убьём

В эту ночь им всем было теплее.

***

Утро. Подруги сидели возле костра.

— Что же дальше? — Марина куталась в плед, взгляд её скользил по тёмно-зелёным вершинам сосен, пронзающим розовые облака. Над речкой седым покрывалом расстилался туман, а тишину нарушали лишь потрескивание огня да хлопки искр, словно бы ударяющих в невидимые преграды, расставленные в воздухе.

Не страшила нога и потерянный телефон. Когда с Марго всё разрешилось, дышать стало легче. «Всё остальное не важно… решаемо».

— А дальше надежда только на наш трофей. Думаю, пацан здесь все дорожки знает. Нужно только грамотно с ним поговорить... Это уже по твоей части. Блесни своими психологическими навыками. — Марго сощурилась. — И можешь описать это в своей диссертации.

— Ты на меня совсем не обижаешься?

Взгляд девушки стал серьёзным.

— Я думала. И в этом действительно что-то есть.

— В чём?

— Ну, в этом твоём стрессе. Мне видится, что вот в эти семь дней я прожила больше, чем за всю прежнюю жизнь. Но дело уж точно не в убитой, не обольщайся… которую вы мне, кстати, так и не предъявили.

— В чём же дело?

— В тебе, в нём, — Марго посмотрела в сторону палатки, — во всей этой ситуации. Когда на карту поставлена жизнь… совесть, дружба. Но самое интересное, я поняла, что я себя никогда не знала до конца. Что себя вообще невозможно узнать до конца.

Марго смущённо опустила голову.

Марина задумалась.

— Его лучше не будить, пока сам не проснётся.

— Да там уже что-то копошится. Развязала его вчера. Представила, как сама бы спала со связанными ногами.

— Так он сбежит! — Девушка приложила ладошку к губам, испугавшись своего голоса.

— Не сбежит. Я привязала его за локоть к центральному колышку. Если побежит, то с палаткой вместе. Её-то мы не провороним? — Марго поспешила на шум.

— Ну что, Савелий, завтракать будем?!

Парень приподнялся на локтях. Под ногтями его девушка разглядывала комочки серой глины, а взъерошенные волосы торчали во все стороны, как у домовёнка, и кое-где в уже наметились колтуны, которые распутать невозможно — только выстричь, не иначе.

— Думаешь, я вам за похлёбку продамся? Ду-у-ура, — процедил он сквозь зубы.

— Ого! Что такой суровый? Сдавать мы тебя не собираемся. Верни, что взял… и свободен.

— Печенье ваше.

— Не прикидывайся. Машину верни.

— А вы на этой машине меня со связанными ногами в милицию?

Девушка уселась возле парня, коснулась локтя. Мальчишка отдёрнул руку.

— Слушай. Мы заблудились, понимаешь? И нас наверняка ищут. Потому что нас просто не могут не искать. Нас найдут… И машину найдут.

Девушка опять прикоснулась к его локтю, и на этот раз парень не шевельнулся. Помолчали.

— А что так милиции-то боишься? Натворил чего?

— Ничего я не натворил… в школу не ходил.

— За школу в тюрьму не сажают.

— Этот их дом хуже тюрьмы, знаю я этих детдомовских. Видел. Они с нашими прошлым летом бились.

— А родители-то где?

— На заработки укатили.

— При живых родителях в детдом не могут забрать. Нет такого закона. — Марго сама не верила в то, что говорила, но голос звучал убедительно.

— Давно уехали?

— Два года как.

— Один, что ли, жил?

— С бабулей.

— За что ж так бабулю обидел?

— Её похоронили этой весной. А меня забрать хотели. Я дядьку Прохора уговорил, чтобы на заимку взял. Обещал помогать… капканы там, силки проверять.

— И?..

— Сбежал… Всё одно, в детдом сдадут.

— А тётки, дядьки? Что вообще никого не осталось?

— Не осталось.

— А родители. Вернутся же они.

— Да их ещё прошлый год в Зазёрновке схоронили… отчим Петькин матери его рассказывал.

— Дела... Ну, сбежал, а дальше что? Воровством не напромышляешь, а как зима настанет?

— Машину вашу продам.

— Не вариант.

— Это почему?

— Потому что ты водить не умеешь. И ключики у тебя… тю-тю, — Марго удовлетворённо хмыкнула, — ключики-то у нас.

— Да вы тут долго не протянете. Мишки здесь гуляют. Опять же голодно.

— Молодец, всё рассчитал.

— А водить, так мне отец на тракторе показывал.

— Ты её что, заводил?!

— Заводил… в лесу спрятал. Бампер вам помял… когда назад сдавал…

Парень затравленно посмотрел на девушку. Марго будто не слышала.

— Ну ладно, завтракать вставай. Я тут такую рыбёху поймала, пальчики оближешь.

— Видал. Сноровистая ты… Наши мужики тоже такие делали, только не из осины, из ветлы. У неё ветки мягче.

Марго молчала, будто что-то обдумывая. Откуда-то из тайников памяти, куда складывались свои и чужие мысли — маячки, вынырнула Маринкина фраза: «А какая от тебя польза? Только твоя». Парень свернулся калачиком и снова задремал. Его худое тело напомнило ей маленький шалашик, в детстве такой делали с сестрой двоюродной у её родителей на даче. Прошёл час.

Девушка дотронулась ладошкой до лба Савелия. Парень вскинулся и непонимающе глядел на неё.

— А пойдёшь ко мне жить? Я одна живу.

Савелий недоверчиво уставился на Марго.

— Нет, Брут ещё. Но он смирный. Избалованный, правда.

— Врёшь…

Девушка обняла парня за плечи.

— Клянусь.

— Дом бабкин хочешь заграбастать? Так он старый… ничего не стоит.

— У меня есть дом.

— Лишний рот опять же…

— Работать пойду. В институт.

Парень почесал затылок.

— Подумать надо.

Марго поднялась и направилась к выходу, оглянулась.

— Думай скорее… а то я передумаю.

***

Три года спустя.

В прихожей хлопнула входная дверь. Парень, повесив на плечики стёганую куртку, прошмыгнул в ванную. Марго прислушалась к шуму включенной воды. Савелий не спеша размещал на полке тщательно вымытые ботинки и её — Марго — полусапожки.

— Привет.

Он распахнул дверцу холодильника.

— О-о-о, тортик! У нас гости будут?

— Нет, это мы в гости пойдём. Сегодня у Марины день рождения. Как по физике дела?

— Трояк.

— Что так? Физика. На ней вся наша жизнь держится, — Марго подняла указательный палец, — без физики мы бы все замёрзли… ослепли, оглохли. Нашего института не было бы без физики… и меня.

— Умерли! Ма, ну что ты опять... начинаешь, зато по химии четвёрку получил.

Марго вздрогнула.

Впервые он обратился к ней «Ма». Первый год Савелий вообще никак её не называл. Потом звал Ритой. А этой весной стало проскакивать «Мам Рита».

— Ты что так смотришь? Плакала, что ли?

— Придумал, соринка в глаз попала.

Брут, прошелестев коготками по новому линолеуму, незаметно подобрался к Савелию и, мурлыча, доверчиво потёрся об его ногу.

Горнило

Семеро сидели за одним столом. Немолодая женщина разливала по мискам щи. Дети молчаливо наблюдали за матерью. Та поочерёдно выкладывала на стол деревянные ложки, полотняные искусно вышитые полотенца, казан с кашей, пироги, наливала в чашки густой пахучий отвар из шиповника. Дети притихли: знали, что предстоит серьёзный разговор. Отец ещё с утра предупредил, что за обедом сообщит о важном для них известии. И даже самые маленькие отдалённо догадывались, о чём пойдёт речь. Жар с молодых лет работал в кузнице, перенял дело от отца, а тот — от своего батюшки, уж и не помнил дрегович, с какого колена приклеилось это ремесло к роду его. Но нынче стало совсем тяжело. Обделил Бог сыновьями, один вот только Богша — наследник, опора, свет. Четверо остальных — девчурки — мал мала меньше. Полянка только что и могла помочь матери: старше других и крепче росла девочка. А Жар с Богшей в кузнице с утра до вечера не покладая рук. Так и жили.

Когда трапезу закончили и последняя ложка опустилась на центр стола, заговорил Жар густым зычным басом:

— Ну что? Будем Богшу нашего в Чернигов провожать? Случилось так… без него, стало быть, придётся обходиться.

— Да как же это? Свят, свят… Вон у других по двое, трое… рук полно в доме, а у нас один Богша… — Ведана всплеснула руками.

Муж третьего дня был на сходе в Полоцке, в посаде, знался с посадскими людьми кузнечного дела, вернулся домой понурый. Жена не решалась расспрашивать — сам расскажет, коли захочет, — только у сына тайком пыталась дознаться, но и тому отец не сказывал, о чём на сходе говорили.

— Это ненадолго, месяцев на шесть, а дальше, Бог даст, всё устроится, — смягчился

Жар, спокойно утешая жену. — А вы, девоньки, шли бы во двор. И ты, Поляна, тоже. Матушка тебя кликнет, как занадобишься.

Дети потянулись к выходу, дверь в горницу закрылась, и Жар заговорил снова:

— Неспокойно в Полоцке. Черниговский князь по землям соседским рыскает, половцев на подмогу призывает. Отдал супостатам Рязань на разграбление, скольких в плен увели — не счесть. Сам в Рязани сел. Наш Всеслав войско собирает, того и гляди к нам в Полоцк соседи пожалуют. А Менская волость-то к Чернигову ближе всех остальных. Собирал Всеслав у себя мастеров кузнечного дела. Оружия в войско надобно ещё, но сроки дадены, успеем обернуться.

— Что ж тебе теперь, норму удвоят?— забеспокоилась Ведана.

— У меня в Чернигове сородич проживает… Колояр. Породнился некогда с родом знатным, кузнечных дел мастерами. Он Богшу примет, обучит нашему ремеслу поискуснее, у них много своих придумок разных имеется, я ему весточку отправлю. Колояр помнит мою доброту, был у нас с ним один случай… по молодости, не откажет небось. А норму нет, прежняя норма останется.

— Да как же это? А Богша разве один в Чернигов пойдёт? На дорогах неспокойно. Нешто одного отпустим?

— Не один, с Бориславом и Жданом пойдут. Мы с отцом их ещё вчера всё решили, не печалься. Надо гостинцев собрать, семья у Колояра небольшая… да снеди разной. День на сборы, а послезавтра с утра, пока солнышко не взошло, в дорогу. — Жар поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Нужно коней накормить, сбрую перебрать, проверить подковы. Дорога дальняя предстоит.

Ведана старалась виду не показывать, нарочито энергично за сборы принялась, обнимет дочерей, приласкает, отпустит и снова в кузницу, посмотреть, как отец сына в дорогу собирает. А Богша чувствует печаль матушкину, как свою собственную, с детства это у него: только мать забеспокоится, так и у него на душе неладно. Обнял мать, прижал к груди:

— Не томись, родная, ещё внуков понянчишь. Я оттуда такой меч привезу — никакие вороги не зацепят, а потом мы с батюшкой накуём ещё, нашу Менскую волость не дадим на растерзание.

Мать смахнула непрошеную слезу, ответила:

— Вы там в лесу не ночуйте, коней не жалейте. Быстрее явитесь, быстрее дело завертится.

— Нешто нам самим охота по лесу бродить? Вы тоже тут без меня не тужите, в делах-заботах время оно быстро пройдёт, не оглянетесь, как вернусь.

***

Дорога на удивление оказалась лёгкой, быстрой и гладкой, словно стрела — ни сучка ни задоринки.

— Это, видно, нам Всеслав помогает, — шутил Ждан с товарищами, — заметки расставляет на деревьях, зверьё путает.

Ходили о Полоцком князе Всеславе слухи неоднозначные среди славян. Держался князь особняком от своих соседей, особо ни с кем дружбу не водил, но и не ссорился. В народе называли его колдуном, оборотнем. Сказывали, что рождён он был от волхованьи в сорочке. Дитя, рождённое с плёнкой на голове, легко по жизни идёт, потому что живут в нем добрые духи и охраняют своего хозяина на жизненном пути. Сказывали, что матушка Всеслава эту плёночку высушила и надела сыну на шею ещё во младенчестве. Вот он и стал князем, и никакие вороги к нему не суются. А иные говорили, будто мог Всеслав оборачиваться волком, и тогда дорогу от Киева до берегов Чёрного моря за одну ночь одолевал, мог ворожбой себе коня добыть. А однажды исчез он из осаждённой крепости под видом рыси, будто растворился во тьме. Говорили, что как захватил Всеслав Киев, то, выходя каждое утро на крыльцо, мог из Киева слышать, как звонят колокола в его родном Полоцке. Потому Полоцк слыл на Руси городом, где творилась всякая чертовщина. Бабы судачили меж собою, а мужики только посмеивались в усы.

Но долго ли, коротко ли остановились путники у ворот Черниговского посада.

— Чьи будете, зачем пожаловали? — раздался сердитый голос из смотрового окна.

— Мы к Колояру-кузнецу с посланием из Полоцка, — ответил Богша.

Окошко открылось, в маленьком просвете показалось бородатое лицо дружинника, затем просунулась огромная ручища. Богша отдал послание.

— Ждите здесь!

Дверца захлопнулась.

Путники спешились, привязали коней, а сами расположились около ворот. Через час дружинник окликнул гостей: «Кто Богша из вас, заходи! Остальные назад поворачивайте… восвояси!»

Товарищи обнялись на прощание.

— Да хранят тебя наши Боги в чужом краю… Даст Бог, свидимся.

Почти сто лет прошло с прихода новой веры, но в иных семьях помнили родных богов, передавали сказы, молитвы, обереги по цепочке: дед отцу, а отец сыну.

Товарищи двинулись в обратный путь, а Богша зашагал в новую, неизвестную жизнь.

Нужно сказать, что не был юноша в душе своей воином, никогда не тянуло его к воинским искусствам, рукопашным боям и охоте. Скорее мастером представлялся парень сам себе, мечтал, как выкует он меч, с которым ратника в бою ни один ворог не одолеет. Виделся ему меч тот сияющим, огненным, с золочёной рукоятью, почти что волшебным. Часто видел парень его в своих снах. Может, полянин Колояр поможет выковать такой, что задумал он с самого истока — с того самого момента, как впервые зашёл в кузницу к отцу. О мечте своей Богша никому не сказывал, но словно приросла она к нему, будто в сердце навсегда поселилась.

Терем у Колояра оказался знатный, не чета их с отцом скромному дому. Детей в семье всего двое: Зореслав — старший сын да Алатырка. Алатырке весной только пятнадцать исполнилось.

— Ну что, парень, добро пожаловать в нашу вотчину. Будешь сыну моему братом названым, а дочке — ещё одним защитником, а коль по сердцу придёшься… — Колояр ухмыльнулся в бороду.

Девушка покраснела. Матушка и дети обступили гостя, внимательно разглядывая его самого и его одеяние.

— Вот это Богша, будет жить с нами, — продолжал хозяин семьи. — Он вам теперь как брат… И такая моя воля! Отец его, Жар, меня когда-то от медведя спас. И коли бы не он, не было бы вас сейчас на этом свете.

Зореслав одобряюще смотрел на Богшу, будто это он, а не отец его так отличился, но молчал, ожидая, когда батюшка закончит свою речь. А тот неторопливо продолжал:

— Будет Богша в кузнице мне помогать, ремеслу дальше обучаться, ты-то не помощник в кузнечном деле, — укоризненно обратился он к сыну, — тебе бы всё по лесам да на игрищах упражняться, только и можешь что мечом махать. А чтобы выковать тот меч… Сметка, да умение, да старание, да терпение. Об этом ты думал?

— У каждого своё дело, — легонько заступилась мать, — кому меч ковать, а кому им в бою размахивать. Тут надобно всем заодно думать, чтобы супостата одолеть.

— Да супостаты-то рядом вот с такими, — кивнул он на сына, — наши же славянские земли грабят… Тьфу, мерзость! — сплюнул Колояр, намекая на Черниговского Олега Святославовича. — Им дед, Ярослав Мудрый, что завещал? Жить в мире… А они?!

Славяне за глаза называли Черниговского князя Гориславичем, потому как много горя принёс тот русскому народу. В погоне за властью привлекал Гориславич половцев в войско своё, чтобы захватывать соседские земли. А в награду отдавал супостатам города русские на разграбление. Те жгли храмы безжалостно, уводили в плен побеждённых. С половцами договоры ненадёжны, нарушали их кочевники, не моргнув глазом. Культуры своей у них не было, вооружение слабое, выезжали за счёт хитрости: засады устраивали, нападали неожиданно. Быстрый народ, неприхотливый. Но взять хорошо защищённую крепость половцам всё одно не под силу. Славяне считали, что пустить половца на землю русскую — значит осквернить её, а Черниговский князь в погоне за богатством и властью такой связи не чурался. Потому и не чтил его полянин, и стремления сына к воинским искусствам не одобрял.

Так началась у Богши новая жизнь. С раннего утра до полудня обучал его Колояр своим премудростям, ничего не утаивал. Радовался наставник, что наконец появился рядом старательный, сметливый и увлечённый делом человек. В своём сыне мечтал найти такого ученика, да не вышло. Богша не хотел выходить из кузницы и после четырёх дня, выдумывал разные причины, чтобы остаться. А после работы в кузнице звал Зореслав парня на игрище.

— Я тебе такой захват покажу, что ни одна погибель тебя не возьмёт.

— Не хочется мне этого, — отвечал Богша, — не люблю зря руками махать.

— А нападут на ваш Менск, кто будет твою матушку защищать, сестёр твоих? Так и будешь со своим мечом стоять как истукан. Так меч ещё удержать надобно. А если сюда пожалуют вороги, кто Алатырку охранять станет? — Парень хитро кивал в сторону сестры, надеясь раззадорить юношу.

И тогда Богша сдавался, решил он, что хотя бы немного, но должен обучиться воинскому делу. Ведь и правда, коли половцы придут на родную землю, кто встанет у них на пути? Отец стар, а больше нет защитников в их семье. Так убедил себя Богша, что возьмёт меч в руки не иначе как для защиты. Да и Алатырка над ним всё время насмешничала:

— Тот не мужчина, кто оружие в руках держать не умеет.

На самом деле проделывала она это лишь для того, чтобы обратить на себя внимание названого брата. Богша Алатырке сразу приглянулся: волосы у парня густые, цвета спелого колоса, глаза ясные серо-голубые, и на солнце блестят те глаза как два топаза, взгляд от них девушка не могла оторвать. Чтобы Богша её заметил, стала она разные хитрости выдумывать: забежит в кузницу, пока его нет, то щипцы спрячет, то соль по наковальне рассыплет, а то и вовсе закинет в горнило мокрых еловых веток. Раз парень её за руку изловил во время таких шалостей.

— Ты что тут затеяла?! — прижал он Алатырку к стене.

Девушка потупилась, стала вырываться.

— Я не посмотрю, что ты хозяйская дочь, а ну сметай соль, пока отец твой не увидел.

— Вот ещё! Буду я! — засопела та.

Это было первое их столкновение один на один. А второй раз случилось, когда забрался Богша усталый после трёхчасовых боёв на игрище в густой тальник, чтобы его там не нашёл никто, да и задремал. Разбудила его травинка — то Алатырка по щеке его легонько водила пушистым колоском. Богша возьми да и ухвати её за руку. Алатырка вскрикнула от неожиданности, запнулась о пенёк и повалилась, не удержав равновесие.

— Ты чего? — уперлась девушка взглядом в его руку.

— А ты? — Парень отпустил, отвёл глаза.

Алатырка достала платок и, вытирая сбитое колено, тихо всхлипнула.

— Больно? — Богша сорвал лист подорожника, легонько приложил к ранке.

Девушка отдёрнула ногу, поправила длинную юбку.

— Завтра на этом же месте после рукопашной ждать тебя буду, — призывно прошептала она и, вскочив с места, заспешила прочь.

***

А дела в кузнице двигались спешно. Богша быстро усваивал всё, что показывал ему Колояр, бывало, что и сам высказывал учителю свои мысли и придумки, как и что лучше сделать. Тот нарадоваться не мог на своего ученика, стал уже замышлять, как парня подольше у себя в Чернигове удержать. Поделился Богша с полянином своей мечтой, что хочет выковать меч, такой, чтобы и лёгкий, и острый, и прочный. И чтобы форма у него получилась знатная, такая форма, которой никто ещё не придумал, и чтобы в бою с таким мечом одолеть его никто не смог.

— Ну, — тихо произнёс Колояр, — пошли тогда.

И повёл он юношу в свои закрома, отворил старый сундук и вынул из сундука того ножны из выделанной кожи тура и украшенные медными наконечниками с гравировкой. Отстегнув ремень, достал Колояр меч, и замерло сердце юноши. Точно такой видел он в своих снах.

— Как… Как же это может быть? — прошептал.

— Оставайся! Оставайся со мной. Я всему тебя научу... Но с таким оружием тебя из Чернигова на чужбину никто не выпустит. Если только в ратном бою за наше княжество выступишь.

— Значит нужно научиться, чтобы потом такой меч в Менске сделать, в кузнице у батюшки моего, — отвечал юноша.

Тоска-печаль тотчас омрачила лицо учителя, и рад он был, что при тусклом свете не видит Богша печали той. Ну, да так тому и быть, не вправе я удерживать того, кто сам своей жизнью распорядиться должен.

— Но тут хитрость одна есть, — испытующе поглядел на парня Колояр, — коли сохранишь в тайне секрет тот, ото всех сохранишь, чтобы за тобой он только в нави схоронился.

Юноша вскинулся: слово это запретное, и нельзя его было вслух говорить. Слово «навь» уходило в старую веру, которая канула в прошлое почти как сто лет назад.

— Клянусь, — прошептал Богша.

Старый кузнец между тем вытащил из того же сундука деревянную четырёхликую фигурку Свентовита и ещё Лады-Богородицы, опустился на одно колено и тихо проговорил: «Свет Белый, Свет Родитель, Свентовит Победитель! Славу Тебе речём, ибо ты есть Бог Прави и Яви. Песни тебе поем и требы жжем, ибо ты есть Святость Великая. Ты есть Мир видимый и бытие Яви, береги нас в мире Нави, ибо мир через Тебя мы видим, Правой наполняясь. От того Хвалу тебе Великую поем и славы слагаем, возле огня танцуя, тебя призываем». Поднявшись, Колояр опустил меч в ножны и, спрятав свои секреты в сундук, тихо промолвил: «Коли б не родные боги, не видать было бы этого меча ни мне, ни тебе. Когда их призовёшь, дело-то, оно быстро делается. А особо что касается ратных доспехов. Вот и весь сказ».

Богша всегда под рубахой носил оловянный крестик, матушка ещё в детстве надела ему на шею, но особо не вспоминал юноша о той вещице, срослась она с телом как-то сама собой, и не было особого случая, чтобы в слезах обратился он к ней, — такого случая, когда уже невмочь. А о старой вере отец сказывал ему лишь однажды, но вскользь и шёпотом. Нельзя было об этом говорить, под строжайшим запретом та вера была.

В ту же ночь увидел Богша сон, странный, необычный. Будто зашёл он в кузницу, но не ту, что в Чернигове, а к батюшке своему. А в кузнице той прямо в горниле разные боги стоят. Тут и Христос на кресте, и Дева Мария, и Свентовит, и Лада-Богородица, и ещё разные другие, которых Богша доселе не видывал. Разгорается горнило, а боги стоят себе как вкопанные, ни жара и ни огонь их не берёт. А горнило всё ярче делается. И превратилось то горнило в огромную огненную мельницу. Искры от мельницы так и сыплются во все стороны. И стала она расти — сначала размером с кузницу сделалась, потом как двор, поле, а потом и вовсе на весь посад выросла. Искры от мельницы разлетаются, в воронки закручиваются и снова возвращаются в неё же саму. Смотрит юноша, а мельница уже до неба сделалась, и внутри неё всё, что есть на земле, помещается: и небо, и море, и весь свет. И в свете мельницы этой столько любви и счастья, что невозможно их в себя вместить. А почему ж нельзя, думает Богша сам с собой. А потому, что я-то внутри этой мельницы сам… Так и проснулся.

Сдружился юноша с детьми Колояра, родными они ему сделались. Зореслав обучал товарища боевым искусствам, но на игрище Богша не так преуспел, как в кузнице. Алатырка спозаранку просыпалась. Выйдет Богша на крыльцо, а девушка уж с ковшом воды стоит, чтобы ему на руки полить. Любили они втроём вечерами возле реки у костра сидеть, разные небылицы друг другу рассказывать. Алатырка, бывало, как затянет песню, проникновенно так, протяжно — у Богши от голоса её сердце разрывается. Смотрит парень, как искры от костра летят в разные стороны, и представляется ему горнило, а в нём Боги стоят. А однажды бродили они с Алатыркой по лесу. Девушка прижалась лбом к берёзе, закрыла глаза и страстно зашептала дереву своё желание. Богша не стал им мешать. Алатырка подошла к юноше совсем близко.

— Не уезжай, Богша. Останься с нами. — А на глазах слёзы.

— Я вернусь… Я за тобой обязательно вернусь, слышишь? — Парень вытер слезу с её щеки.

— Не вернёшься, я знаю.

— И откуда ты всё знаешь?

— Чувствую.

Парень обнял Алатырку, гладит по голове.

— Ты себе всё надумываешь.

— Нет! Нет!

Девушка сняла с шеи крестик, протянула Богше. Тот высвободил из-под рубахи свой, оловянный.

— Тогда меняться давай.

— Он тебя защитит… от всех напастей. Меня всегда защищал, — шептала Алатырка, надевая медальон парню на шею.

— Не он тебя защищал, ты сама…

Девушка вскинулась:

— Ты не веришь?! Ещё, наверное, и вашему Перуну требы возжигаешь? — Она понизила голос до шёпота, опасливо оглядываясь вокруг.

— Ты понимаешь, они не люди… не люди.

Девушка удивлённо уставилась на Богшу.

— Ясно, не люди. Боги они… Вернее, Бог.

— Ты не понимаешь, они не такие, как мы думаем.

— Какие же они? — запальчиво прищурилась Алатырка.

— Один он, но большой… Огромный… и он везде. На небе и под землёй… и в тебе тоже.

— Во мне? — недоверчиво проговорила девушка.

— Да, и в тебе, и во мне, и в брате твоём, и в отце, и в матушке — в каждом.

Алатырка помолчала.

— А ты почём знаешь, кто тебе это рассказывал?

— Я сам знаю… Я его видел. — Парень обнял девушку ещё крепче.

Та прижалась к его щеке. Алатырке было сейчас всё равно, что говорил ей Богша про Бога. Девушка вдыхала запах его волос, слушала, как стучит его сердце, и ничего, кроме этого, было ей не нужно сейчас.

— Всё равно не уезжай, — упрямо проговорила она.

***

Так прожили они до весны. Настала пора сеять. Собрал как-то Колояр всю семью за столом.

— Ну что? Будем Богшу домой провожать? — грустно посмотрел он на парня. — Приняли мы его в нашу семью, и стал Богша нам родным. Но получил я вчера весточку от отца его. Жар пишет, что все драговичи должны до начала березня в родной вотчине собраться — указ князя Всеслава. И нарушать княжеские указы никому не дозволено.

Домочадцы растерянно смотрели на главу семьи, молчали.

— Думаю, что мы должны отпустить Богшу. Если Гореславич издаст свой указ — никого из княжества не выпускать, — то много бед можем принести мы их семье тем, что станем его держать. Жар не простит мне этого. Да Богша и сам у нас не останется. — Колояр в упор посмотрел на парня.

— Ты поедешь провожатым, Зореслав! Ты опытный воин, сам назад доберёшься. Не хочу, чтобы знали в округе, что Богшу провожаем, много глаз кругом разных, не навредить бы парню, да и нам всем… Грядёт время тяжкое… Непонятное… Что Гореславыч задумал, одному Богу известно.

— Выйдем, Богша, в кузницу. Надобно нам с тобой с глазу на глаз говорить. — Колояр кивнул парню на дверь.

Когда все слова, все напутствия были сказаны, то вынул Богша меч, который тайком ковал от учителя своего. И ножны сделал сам, и гравировку на медном обрамлении: «Учителю от ученика его — Богши». Подал Колояру свой подарок юноша, обнял учителя. Обнажил кузнец меч, заиграл тот на солнышке. Рассматривает его Колояр, дивится.

— Как же ты успел? Когда?

— Подарок, — ласково произнёс парень. — Сказали же, что с таким оружием меня за ворота никто не выпустит. А я в Менске ещё лучше сделаю.

Так они и простились. Алатырка на удивление ни слезинки не проронила, но знал Богша, что проплакала девушка всю ночь, и подушка её мокра от слёз, и рубашка её.

— Ладно, хватит причитать, — одёрнул муж Ведану, — долгие проводы, лишние слёзы.

Скупо обнял названого сына на прощание, махнул рукой и зашагал в свою сиротскую кузницу.

Девушка дождалась, пока все уйдут.

— Помни меня, Богша. Молиться за тебя буду… твоему большому Богу. — Алатырка прижалась к его груди. — Поцелуй меня на прощанье.

Обнял девушку Богша, обхватил её голову и поцеловал в лоб.

— Не… не так поцелуй. — Алатырка потянулась своими губами, закрыла глаза.

— Не сумею я тогда уйти от тебя, родная, — молвил парень в ответ и послушно нежно приник к её губам.

Когда путники подошли совсем близко к Полоцкому княжеству, остановил Зореслав коня, спешился.

— Дело есть, — испытующе посмотрел он на товарища.

Достал Зореслав из ножен Сварожича, надрезал запястье на левой своей руке. Алые капельки заскользили по белой коже его, затем подал нож товарищу. Богша повторил всё в точности, отдал нож и протянул навстречу другу своё запястье. Капли алой крови стекали по рукавам и того, и другого, и уже нельзя было распознать, где чья кровь.

— Теперь мы братья с тобой… родные, — уверенно произнёс Зореслав.

— Мы и так братья, один народ… Но раз тебе надобно такое подтверждение, чего там… Пусть будет.

Обнялись они на прощание, и каждый двинулся в свою сторону.

***

В семье Богшу встретили радостно, мать не могла наглядеться, а сестрёнки так и висли на нём, все поочерёдно. Только отец как-то меньше вдруг сделался, словно к земле его что-то притянуло.

— Вы, батюшка, не больны ли? Наверное, тяжело одному в кузнеце без меня?

— Да я тут Полянке уже показал, как лучше щипцы держать, девчонка она смышлёная, крепкая, — кивнул отец в сторону дочери.

А та гордо заявила:

— Я и тебе, Богша, теперь смогу подержать, хочешь, покажу?

Но чувствовал парень тревогу какую-то вокруг, только понять не мог, что изменилось. Ну да ничего, скоро всё разъяснится и устроится, будет как прежде. И столько разговоров, рассказов было у них, каждый хотел о своём поведать. Только теперь почувствовал парень, как соскучился, как важна всегда была для него семья, не мог наглядеться на матушку и сестёр. А они подросли, вытянулись сестрёнки, совсем большие стали. Вот вроде совсем немного прошло, а как-то уже всё будто по-другому вокруг. Да это, видно, я сам другим стал, вот и они мне по-другому видятся, думал сам с собой Богша.

— Я теперь знатный меч сделать могу, батюшка, ты ещё такого не видывал. Я Колояру уже подарил, дай только время.

— А времени-то нет у нас совсем, — отвечал отец, — придётся тебе моим мечом сражаться.

Сын непонимающе смотрел на Жара.

— Шутишь, с кем сражаться?

Тот отвёл глаза.

— Да с Олегом… Вернее, с войском его, с половцами… Да и черниговских в бою повстречаешь… куда они денутся? Всеслав войско собирает, так что и тебя не обойдут.

Повисло долгое молчание.

— Коли так дело встало, прятаться не станем. Подневольные мы. Научил меня Зореслав… на свою голову…

***

Рядом с Богшей и Василько, и Ратко — все в кольчугах, а на лицах наносники плотно к шлемам прижаты. Не привычно Богше новое одеяние, словно чужое. Отцовский меч в ножнах будто к земле тянет, нож в чехле за поясом, за спиной колчан со стрелами — матушка всю ночь стрелы те зельем натирала. Конница впереди, а Богша с товарищами в лесу, в засаде засели. Славяне тактику эту любят: заманить супостата в лес да в болото, где самим каждая травинка знакома, а ворогам чужая, а потом сцепиться в рукопашном бою на смерть, чтобы уже не ушёл ворог.

Так вот и защищали свою землю. Но что это? Половцы впереди. Сначала, видно, Гореславич решил чужаков выставить. Тех было видно сразу, у них своё одеяние. Половцы всегда налегке, нет у кочевников с собой ничего лишнего — стрелы, копьё да лошади — быстрый народ, хитрый. Встретились две вражеские конницы, но дреговичи быстро половецких коней к лесу вытеснили, а в лесу конница тяжела для боя, там и лучники на деревьях, и ямы, как для зверья, — загодя заготовлены, под валежником спрятаны. В лесах родных Всеслав как у себя дома, да ещё колдовские свои хитрости у него про запас. А вот и поляне пожаловали, не заставили себя долго ждать. У тех одеяние не как у половцев, другое совсем — тяжёлое. Завязалась кровавая битва, летят головы с одной стороны и с другой. Стон, крик, храп, ржание лошадиное. Дреговичи в своём лесу хозяева, неуютно на чужой земле супостатам, да вас сюда никто и не звал. Выступили тут и Менские из своей засады, рядом с Богшей Ратко, а Василько уже далеко, только меч его звенит да сверкает. Вот один рубеж взяли, другой. Повалил Богша полянина на спину приёмом, который ему Зореслав показывал, отточил он свои умения, довёл до совершенного. И сила вдруг откуда-то у него взялась нечеловеческая, хватка железная, сметка небывалая, как лучше увернуться от вражьего ножа. Поднял Богша свой меч высоко над головой полянина, но потянулась другая рука его сама собой, да и сорвала наносник с вражеского лица… «Брат?!» Поплыл лес перед глазами Богши, и только лицо Зореслава перед ним, глаза его. Плывёт лес, словно в дымке, полыхает горнило… огромное такое, а в горниле том боги стоят. И воткнулся меч Жара в землю рядом с Зореславом, вошёл по самую рукоять. «Брат, — бессильно опустилась голова дреговича, — ты брат мой».

Но что это? Какое странное чувство, незнакомое доселе, и так нестерпимо жжёт под левой лопаткой. То лучник-полянин на дереве стрелы свои одну за одной выпускает. Обратилось тотчас то горнило мельницей огненной, окропила мельница эта весь лес, землю всю, завертелась бешеным веером, разбрасывая свои кровавые искры. Закрутился Богша искоркой в крутую воронку, да и нырнул в самый центр той мельницы.

Вскочил Зореслав, склонился над братом.

— Богша, Богша, да что ж это, братцы… да как же это…

Обхватил голову руками и закричал пронзительно, страшно так закричал, что лес и вся земля эхом ему отозвались. Вытащил полянин из-за пояса рожок и вострубил войску своему об окончании боя. Побросали поляне с дреговичами копья свои, мечи да луки и стали брататься да обниматься. Объединились меж собою и прогнали навсегда проклятых половцев с родной земли, чтобы неповадно было русским князьям на землю свою ворогов пускать.

***

А Богша видел всё… но только с самой высокой выси… с той выси, куда редко кому из людей попадать доводилось. Искра — слеза упала тогда на землю, точно в то место, где настигла Богшу вражеская стрела. И появился в этом месте из земли маленький росток, который превратился со временем в огромное дерево — дуб. Дуб тот и по сей день стоит на земле бывшей Черниговской волости, и никакая молния и время его не берут. Напоминает он славянам о заветах Ярослава Мудрого. Присядет усталый путник отдохнуть под кроной могучего дерева, слушает, как перешёптываются друг с другом на ветру усталые листья. Зайдётся любовью душа, и задумается он всерьёз о жизни своей.

Близнец

Часть 1

Профессор сокрушённо развёл руками. «Ничего не понимаю, надпочечники продолжают функционировать, несмотря ни на что».

— Ты думаешь, прибор не сработал?

— Сработал… Я не про прибор. Я об адреналине говорю. Парень полгода в коме, а надпочечники работают, как у нормального… Мало того, как будто он только что забрался на Памир…

Профессор почесал затылок и, разговаривая уже сам с собой, продолжал:

— Надпочечники работают, как при сильнейшем стрессе.

— Знаешь, я тут подумал, мы не учли показатели крови. Нужно было снимать информацию с идентичного объекта… по генетическим параметрам. Хромосомы, возраст, наконец.

— Но тогда это может быть только близнец, у него мог быть близнец? — сердито пошутил профессор.

— Я ночью смотрел осциллограммы мозга и кровь тоже, генетический материал. И они один в один совпали с моими. Подумал, что взял конверт не с той полки.

Брови профессора вздёрнулись, он посмотрел на сына, глядя в пространство за его спиной, словно что-то вспоминая.

— Ничего такого не припомню… ерунда какая-то.

Андрей достал из папки два больших конверта свой и пациента, подал отцу.

— Даты практически совпадают, вот только место. Алексей родился в первом новосибирском роддоме. К тому же время рождения отличается всего на несколько минут.

Профессор сосредоточился на бумагах.

— Знаешь, сколько людей рождается по всей Земле в одну и ту же минуту?

— Давай попробуем снять информацию с моих надпочечников… Посмотрим, как снизится уровень адреналина. Заодно и прибор ещё раз проверим.

— Да уж, надпочечники. Но это его собственные надпочечники вырабатывают этот адреналин. Это его нейромедиаторы генерируют норадреналин… — задумчиво произнёс профессор. Незаметно для самого, мысли его унеслись в прошлое

— И потом, мы не знаем, где он сейчас, — усмехнулся Андрей, — может, летит с той выси по сей час. Помнишь, как фиксировали такое зацикливание у той девушки из Самары? В коме мозг может многократно прокручивать одни и те же кадры… как вариант, последние.

— В таких случаях его давно не было бы в живых в результате болевого шока… — задумчиво произнёс учёный, продолжая вспоминать их с Аннушкой прошлое.

***

Они познакомились с будущей женой в институте волновой генетики. Общая работа соединила сначала умы, а затем, значительно позже, и их самих. Так бывает, ты выныриваешь из пучины идей, догадок, экспериментов, и вот она перед тобой — та, что всегда была рядом, а ты не замечал… Словно обухом по голове. И в этой общей эйфории, когда догадка манит, дразнит, маячит совсем рядом и вот-вот откроется, вдруг появляется нечто большее — весомое, значимое другое. Они не думали тогда о детях, жили в других измерениях, подолгу задерживались на кафедре, бывало, что допоздна, когда уходила последняя электричка. И ничего не оставалось, как прикорнуть до утра в кресле, Аннушка устраивалась тут же — на маленьком диванчике. Вот тогда-то они и заметили рядом с собой исполнительную молчаливую Лизу, которая задерживалась из-за них дольше обычного. Она смиренно стояла у раковины, тщательно перемывая пробирки, и часами колдовала над стерилизатором.

— Какая у вас зарплата? — спросил её мимоходом Василий, тогда он ещё не дослужился до Василия Петровича. Кандидатская маячила в необозримом будущем, да и тема, в общем, смущала. Слишком уж далека она была от реальности. «Ляжет под сукно, как тысячи других», — часто думал про себя учёный, но менять тему не хотел.

— Сорок пять рублей, — ответила та спокойно, словно это было нормой, чем-то непоправимым.

Василий взглянул на жену, ожидая её решения. Он принимал решения самостоятельно, но никогда не озвучивал, прежде чем не посоветуется с Анной. Та словно угадывала его мысли, и не было случая, чтобы думали они по-разному. В смысле быта, конечно. Наверное, потому, что для обоих быт ничего не значил. Зато на научном поприще между супругами разгорались такие жаркие баталии, хоть разводись. Анна была сильным биологом, требовала, чтобы в совместном проекте учитывались тонкости этой науки. Она не увлекалась так рьяно экспериментами, как Василий, зато всё тщательно проверяла, стараясь исключить неточности, предотвратить неожиданности. Они прекрасно дополняли друг друга, и это благотворно сказывалось на их совместной научной работе.

— А переходите к нам… и обязанностей не столько. Зарплата больше, будете хотя бы спать вовремя ложиться, — обратилась женщина к Лизе, в очередной раз угадав мысли мужа.

— Да не одна я… с сыном. Комната у нас в общежитии. — Женщина поправила непослушную прядь под белым накрахмаленным колпачком. — Если б не комната, разве работала бы за такие деньги?

— А сколько мальчику?

— Скоро два, он у меня в круглосутках. В яслях болел часто, говорят, иммунитет ещё… И спокойный, забираю только на выходные.

Супруги жили в трёхкомнатной квартире за МКАДом, институт в своё время выделил им жильё, как молодой семье. И поскольку дома Анна с Василием бывали редко, то обустройство квартиры постоянно откладывалось, даже штор приличных некогда было купить. Посовещавшись, они предложили Лизе поселиться с мальчиком в одной из комнат, забрать ребёнка из яслей, пока тот не окрепнет. Решено было передать женщине все домашние обязанности — уборку, походы в магазин, приготовление обедов, обустройство комнат. С тех самых пор квартира Светловых приобрела жилой вид. Лизе удалось даже наклеить обои в одной из комнат. Первое, что бросилось ей в глаза, — панели синего цвета в столовой, которых хозяева не замечали. «Этот цвет не располагает к приёму пищи, — были первые её слова, когда Лиза обвела хозяйским взглядом своё новое жилище, — вы, поэтому здесь и не обедаете. Такие стены угнетают самый здоровый аппетит». Несмотря на своё подчинённое положение, она являла собой абсолютное достоинство, казалось, ничто не могло сломить волю этой женщины. Какая судьба скрывалась за её спокойным глубоким взглядом, какое прошлое? Периодически эта мысль посещала хозяина дома, но также быстро улетучивалась, сменяясь следующей— о текущем эксперименте. Первое открытие, что рядом с ним существует совершенно другой мир — простая человеческая жизнь, явилось к Василию только через полтора года, когда, впервые придя домой вовремя, он услышал радостный возглас Андрейки: «Папа, папа пришёл!»— ребёнок выбежал в прихожую и, обхватив ручонками колени вошедшего, радостно уставился на него своими огромными серыми, полупрозрачными глазищами. Василию бросились в глаза несоразмерно широкие шорты, в которых тоненькие ножки мальчика казались хрупкими веточками. Лиза удивлённо смотрела на сына, по её взгляду можно было понять, что такое поведение сына женщину озадачило. Василий неумело подхватил ребёнка за под мышки и, подбросив невысоко, нервно пошарил в кармане. Неожиданно для самого нашлась там волшебная конфетка, видно, жена предусмотрительно подложила. От Анны трудно было что-либо скрыть, казалось, она могла предугадать любую неожиданность. С тех пор они с Аннушкой стали бывать дома чаще, и каждый раз находилась у них для Андрейки какая-нибудь придумка, то птичку — свисток принесут мальчику с работы, то шарик, который тут же улетал под потолок, и достать его можно, только сидя на высоко вытянутой вверх, руке отца. Супруги искренне любили своих домочадцев, а Андрейку особенно. Один раз они даже ездили в Крым, в Феодосию с Лизой и сыном, чтобы показать им море, и себе заодно. Вот только их вовсе не смущало, что в свои сорок они ещё ни разу не видели моря. Малыш однажды сказал, вернувшись из садика: «А Саша с мамой и папой были на море, оно большое-пребольшое… и синее». Так родилась у супругов идея показать Лизе с сыном море. Казалось, все трое взрослых привыкли к тому, что мальчик называет учёного папой. Своих детей у Светловых не случилось, наука заменила им детей, да и не чувствовали они себя ущемлёнными. Так и жили, всех всё устраивало до тех пор, пока не постучалась к ним в дверь беда.

Случилось это весной, Лиза впервые не накрыла завтрак. Выйдя в столовую, Василий Петрович увидел, как Аннушка, стоя в ночной рубашке, старательно намазывает масло на батон, неумело толсто нарезает сыр. И так неуклюже у жены это выходило, что, подойдя к ней, он нетерпеливо произнёс: «Дай я».

Лиза заболела, и случилось это так внезапно и некстати, что тут же обнаружилось бесконечное множество дел, которые, казалось, вершились сами собой — стирка, глажка, готовка, походы в магазин, проводы Андрейки в школу. Супруги делали всё, чтобы скорее поднять женщину на ноги, — определили её в самую престижную клинику. Аннушка впервые за десять лет взяла отпуск, Василий регулярно помогал сыну по физике, а по выходным после посещения больницы они, чтобы отвлечь мальчика, отправлялись в кино или в зоопарк. Работа уже не казалась обоим такой важной и необходимой. Обыкновенные человеческие ценности на время взяли верх. Супруги действовали, не сговариваясь, очень слаженно, словно высокоточный механизм. Казалось, неведомая и неотвратимая сила руководила ими. Болезнь Лизина прогрессировала быстро, и никакие ухищрения — связи, деньги не могли предотвратить неминуемого. Судьба неумолимо толкала их семейную идиллию к новому этапу жизни — порогу. Сначала всё шло не так плохо, Лизу уже перевели в выписную палату, но следом случился новый приступ, после которого женщина уже не оправилась. Сразу после её похорон супруги оформили документы на усыновление. Вот таким невесёлым мыслям предавался сейчас профессор, не слыша, что говорит сын.

«Близнец… близнец… Дурак, жить бок о бок с человеком и ничего о нём не знать… Ведь тебе было так удобно, признайся? Если бы что-то ты вдруг узнал тогда, то пришлось бы менять свою жизнь, в которой тебя всё устраивало. Ты взял ответственность за неё… за ребёнка, когда позвал в свой дом. Хотел быть хорошим? Хорошим… И никакие приборы, никакие эксперименты не оправдают тебя, будь ты хоть самим Энштейном. Так тебе и надо, идиот!»

2 часть

Это был совсем другой мир — зелёный. Ярко-зелёные холмы, сменяя друг друга, громоздились, устремляясь к горизонту и отодвигая его черту всё дальше. Чайки словно в замедленной съёмке с криком кружили в воздухе, должно быть, где-то между холмами затерялась вода. И там на этих холмах его всегда ждал он — белый в яблоках жеребец с длинными стройными ногами. Конь казался столь совершенным, почти сказочным, и Алексей мысленно представлял эту лошадь с огромными белыми крыльями и рогом, уходящим в бесконечность, хотя ничего такого он не видел даже на картинках. Конь всегда ждал его на том берегу, среди холмов. А он — Алексей — застрял на этом. Он не мог перепрыгнуть ту пропасть или только думал, что не мог. Каждый раз, когда он прыгал, картинка мгновенно исчезала, и его тело устремлялось вниз, а сам он парил над пропастью, ожидая конца своего падения. «Попытка не удалась». Это повторялось снова и снова, но каждый раз, подходя к пропасти, гонщик надеялся, что на этот раз всё получится.

***

Своей матери Алексей не видел и никогда не искал. Он воспитывался в детском доме. Когда вырос, то уже понимал, что его дом был не таким уж плохим, во всяком случае, голодным он себя не помнил. Случались моменты, когда нужно было разобраться со старшими, но без этого здесь нельзя. Самое главное — разобраться с самим собой. Это он понял рано. Если с собой всё понятно, то уже не важно, как на тебя смотрят другие. Чтобы тебя уважали, нужно самому себя уважать, а правда, она всё равно отыщется. Никогда ещё не было, чтобы правда потерялась. И тогда всё становилось просто и понятно. Бывало, что делился последним куском со слабыми, но больше, чем считал необходимым, не давал. Пусть сами учатся добывать для себя, когда всё время даёшь, то к этому быстро привыкают, ждут. Несмотря на средний рост, Алексея считали старшим в группе, а затем и в классе. Когда писали сочинение: «Какие черты ты ценишь в человеке?», почти все одноклассники отметили «справедливость» и привели его в пример. А сам он написал, что главное в человеке — это уметь быстро прийти на помощь, и старался следовать этому принципу. Ещё в четвёртом классе Виталий Павлович — их завхоз — в помощники выбрал именно его, звал в гараж то ручку крутануть, то резину помочь поменять у детдомовского грузовичка. Машина была старая, и они с Палычем её постоянно латали. «Что буду делать без тебя? — ворчал завхоз. — Хоть бы смену после себя какую оставил». И эта ранняя страсть к автомобилям сопровождала Алексея всю жизнь, и не так к автомобилям, как к скорости. Поэтому, закончив десятилетку, он пошёл на Московский автомобильный завод, хотя с таким аттестатом вполне мог поступить в хороший ВУЗ. И вот тогда-то всё и началось.

Проработав полгода на поточной линии в сборочном цехе, Алексей перевёлся в службу испытаний. Знаний катастрофически не хватало, и он поступил от завода на вечернее отделение Московского автомеханического института, параллельно участвовал в создании аппаратуры, обеспечивающей сбор данных о характере удара и перегрузках во время пробега. В это же время он получил и права за счёт завода. Молодые кадры руководство ценило, здесь приветствовалось высшее образование, повышение квалификации, ударникам предоставляли комфортабельные комнаты в общежитии, завод оплачивал рабочим качественное питание. Всё свободное время парень проводил на автодроме, упражняясь в мастерстве вождения, и после третьего курса его выдвинули на участие в гоночных соревнованиях. Автомобили, которые предназначались для гонок, гонщики модифицировали сами, проверяли каждый блок и, зная слабые места, укомплектовывали своё детище запасными деталями. Со временем стало понятно, что для создания настоящего спортивного автомобиля необходимо огромное количество нестандартных узлов и специальных частей. И здесь каждый крутился как мог: изготавливали сами, привозили нелегально из Германии, отдельные кузовные детали штамповали из более тонких листов проката, кузов не покрывали антикоррозийным покрытием. Для большей лёгкости на машину не устанавливались некоторые внутренние усилители кузова, двигатель тоже основательно «перетряхивали». В результате вес гоночной машины значительно уменьшался, что давало ей явное преимущество.

Гонки устраивались на асфальтированных и грунтовых кольцевых трассах. Соревнования те были зрелищными, так как гонщики соперничали непосредственно друг с другом, самолюбие двигало молодыми здоровыми и амбициозными, и на время особо никто не обращал внимания. Во время гонок часто происходили касания между автомобилями, а неровности, ямы, спуски и подъёмы только добавляли этим зрелищам драйва. Ошалелые болельщики со слезами на глазах выныривали по обочинам трассы, встречая забрызганные, потрепанные автомобили в самых неожиданных местах. Девушки в резиновых сапогах по колено и накрахмаленных белых платьицах восторженно приветствовали отчаянных победителей. Со временем в этом спорте условия менялись, и в приоритете становились именно скорость и само время. То был самый счастливый период его жизни, когда колесил Алексей по всей России, за рубеж — в Альпы во Францию, в Германию, Италию, но если б спросили, что он там видел, то ответил, не задумываясь: «Дорогу». Дорога и скорость стали неотъемлемой частью его жизни. Но самой желанной сделалась трасса в Якутске на полигоне «Патриот», где уже несколько лет проводились гонки без правил. К этим соревнованиям парень готовился давно и основательно. Он буквально вымолил у Константина Владимировича — своего руководителя — разрешение участвовать в этих гонках, тот долго не соглашался. За время подготовки к ним у Алексея сменились три штурмана, и в результате он принял решение участвовать в них самостоятельно. Решиться подвергнуть такой опасности товарищей парень не мог. У каждого из троих в то время уже была семья. И вот желанный день настал.

Прогнозы, что гонка будет необычной, делали многие, но что она станет столь знаменитой, никто не предполагал. На этот раз организаторам соревнований пришлось использовать всю свободную технику, чтобы то здесь, то там очищать трассу от столкнувшихся и перевёрнутых автомобилей.

Формирование заездов на полигоне происходило быстро, в течение пяти минут двадцать машин выстроилось в несколько линий, и гонщикам осталось только дождаться отмашки флага. На старт в нынешнем сезоне вышло более сорока подготовленных автомобилей. Автомобиль Алексея под номером девять значится во втором заезде. Гонка только началась, а на стартовом вираже уже образовалась мощная пробка. Вырвавшимся вперёд удаётся разогнаться до предельной скорости, снизить которую может заставить только самый крутой вираж. Машины мчатся по пыльной песчаной трассе, поднимая клубы песка и бесцеремонно мешая друг другу, иные заносит под прямым углом к общему потоку, и, становясь препятствием для остальных, они переворачиваются, словно спичечные коробки. Те из них, что встали снова на все четыре колеса и в состоянии двигаться, продолжают этот сумасшедший бег. Глядя на эту картину, невольно начинаешь верить в приметы. Это тринадцатая гонка без правил, и в ней участвуют тринадцать новых участников. Спортсмены разбиты на две группы. Каждой предстоит движение в трёх заездах, и лишь тем, кто уцелеет, будет доступен финальный заезд. Последние два года спортсмены пришли к решению, что командная борьба более эффективна. Они образуют команды, с целью выстроить свою тактику и стратегию, считая, что такая борьба даёт больше шансов на победу. И только двое из второго заезда — девятый и тринадцатый — участвуют в этой гонке индивидуально. Болельщики неистово спорят, вытеснят ли спортсмены-команды индивидуальных участников. Из динамика слышится голос комментатора: «Девятый и тринадцатый идут бок о бок. Посмотрите на этих героев, они словно сговорились, попеременно вырываясь вперёд! Девятый и тринадцатый оторвались, у соперников нет никаких шансов. Да, индивидуальщики и на этот раз не дадут себя обойти. Обратите внимание на нового участника из Москвы! Это Алексей Нелюбов. Он единолично представляет на этих соревнованиях Московский автомобильный завод. Тринадцатый — Сергей Колыванов — соревнуется за Питер. Тринадцатый! Тринадцатый вырвался вперёд! Питер впереди! Давай… давай! Москва, поднажми немного… Но что это?!»

Среди общего рокота Алексей внезапно различает специфический визг резины. Мгновенно возникает понимание: « Это тринадцатый! Не успел снизить скорость на вираже!» Машина соперника резко идёт боковым юзом, и, врезавшись в лежащие на обочине шины, очерчивающие линию трассы, она поднимает веер песчаной пыли, переворачивается и встаёт поперёк трассы. Неистово ударяя по тормозам и уводя руль в противоположную сторону, Алексей пытается увернуться от удара, но с другой стороны неожиданно выныривает автомобиль, идущий следом. «Как… я его не видел?» Песком забит нос… веки под свинцовой тяжестью ресниц опускаются в глубокие фиолетовые ложбинки над щеками, густая горячая струйка стекает по подбородку на шею…

Он очнулся в больничной палате, весь в бинтах и трубках. Константин Владимирович склонился к его уху: «Что чувствуешь?» Но тогда он мог говорить лишь глазами. Моргнул. А сам стал проверять, что же он чувствует? Руку чувствую… левую, грудь… правую руку, а вот ноги… Ног он совсем не чувствовал. После долгих месяцев реабилитации средством передвижения ему уже служил не автомобиль и даже не ноги, а инвалидная коляска. Сложный перелом позвоночника, нижняя часть не действовала.

— Благодари Бога, что жив остался, — повторял Константин Владимирович, — другие в таких случаях не выживают.

Старик позаботился, чтобы крыльцо подъезда общежития, в котором жил Алексей, оборудовали пандусом, настоял, чтобы за прежним сотрудником, несмотря на инвалидность, сохранили место в цехе, чтобы выделили парню комнату, как для семейных, с ванной и туалетом. Первые три месяца он всё свободное время проводил в общежитии, помогая гонщику восстанавливаться физически, готовил еду. Знал, что близких у парня нет, а ребята по цеху все семейные. Сначала Алексей вроде радовался, что вернулся к своим, но со временем эта опека стала его раздражать, в глазах читалось безразличие и даже злость на своего покровителя. А однажды заглянув в общежитие, как обычно в выходной, чтобы вывезти Алексея на прогулку, старик нашёл его лежащим у самого порога комнаты с побитым лицом и початой бутылкой водки.

— Тьфу! — сплюнул. — Ты думал, что весь мир вокруг тебя вертится? На-ка, выкуси! Полежи тут, подумай!

Вернулся он только через день. Мучился. Знал, что тот даже помочиться без него не может, но выдержал паузу. Наставник молча помог снять одежду, помыл, переодел, помог перебраться на кровать, заварил чай. Он не стал разбираться, кто таким сердобольным оказался — пожалел бедняжечку, а приступил сразу к главному.

— Слышь, я тут давеча подумал, может… нам с ручным управлением машину сделать? Она даже легче по весу получится.

Не сразу Константин Владимирович убедил начальство, разрешить сборку гоночного автомобиля с ручным управлением. Годовой план на тот момент уже был утверждён руководством министерства и новых затрат не предусматривал. Обещал начальству, что заниматься автомобилем они будут в нерабочее время. Потом пришлось ждать почти месяц, пока им с Алексеем оформят новые пропуска, чтобы в любое время суток можно было через проходную войти. И когда увесистая папка со всеми справками и разрешениями легла к директору на стол, всё встало на свои места. В глазах у Алексея снова появилась искорка, та самая, что замечал учитель с первого дня их знакомства. У того и другого начался длинный, изматывающий спорами обоих рабочий процесс, но в конце того тоннеля горел свет.

Машина рождалась медленно, болезненно… ещё и потому, что они не имели опыта. Главной преградой стала скорость, не мог автомобиль с ручным управлением развить такой скорости, как тот, что разбился в Якутске. А Алексей, кроме как о Якутской, ни о какой другой трассе слышать не хотел. Подготовка длилась два года, и здесь дело было не только в машине. Сам он неистово готовился к этим соревнованиям: тренажёры, иглоукалывание, массаж, специальное питание. Мужчина буквально изнурял себя тренировками на автодроме. Однажды старик не выдержал.

— Такой ритм тебе не под силу. Ты после этих гонок жить уже не собираешься? — обратился он к своему подопечному. — Есть для тебя в жизни что-то ещё?

— Вот выиграю соревнования, тогда уже буду думать, что там есть.

— Кому-то нужно это передать, об это ты думал? Есть другие ценности — семья, наставничество, любовь, наконец.

— Думал… Раньше… Когда ноги были, — спокойно ответил Алексей, он даже не удивился вопросу.

— Ты так понимаешь, что другие жизнь одними ногами живут?

— Да нет. Просто когда есть ноги, жизнь намного проще становится. — Парень усмехнулся. — Вам не понять. Я когда на ручное пересел, то очень хорошо этот понял.

— Тьфу! — Учитель сокрушённо махнул рукой.

***

На этот раз по злой иронии Алексей снова оказался во втором заезде, но под тринадцатым номером. На старте стояло двадцать автомобилей. Гонщик устремил взор на флаг, толпа ликовала. Среди общего шума он вдруг ясно услышал молодой юношеский голос. Долговязый рыжий подросток — почти мальчишка, весь в веснушках, обнимал по-свойски черноволосую девушку, назидательно объясняя своей подружке. «Гонки на выживание, так называемый контактный автокросс! Дисциплина, в которой официально разрешена контактная борьба. Запрещены только умышленные удары в стоящий автомобиль и в область водительской двери. Участников даже наказывают за пассивную бесконтактную езду, — притянув девушку ближе, парень уверенно положил руку на её бедро, — соревнования проходят на грунтовых трассах летом и на ледяных — зимой». Девушка испуганно рассматривала стоящие на старте машины, вглядывалась в лица гонщиков. Алексей уловил страх, но больше удивление в её глазах. «Да что ты знаешь о гонках, молокосос? — мысленно обратился он к парню и ответил сам себе: — Зато тебе уже точно не придётся так вот запросто касаться этой руки… Нет, всё правильно! Но тогда откуда этот неуют?» В груди тоскливо заныло. Так впервые на двадцать седьмом году жизни его посетило сомнение. В тот момент старик смиренно разговаривал с Николаем, что творит чудеса, а судья взмахнул флагом.

И на этот раз всё случилось быстрее. На пятом вираже Алексей не точно рассчитал скорость, да и трасса на этом участке оказалась более неровной, чем он помнил. Машина прогнулась, сильно прижавшись к дорожному полотну. «Чёрт, не выдержит подвеска», — пронеслась мысль. А мощный двигатель продолжал заставлять автомобиль вращаться, направление движения резко изменилось. «Лишнее усилие рулевого… и конец». Машина словно взбесилась, пытаясь убить своего хозяина. Сильный удар идущего за ним участника, мозг ещё слышит скрежет металла. Тринадцатый послушно соскальзывает в глубокий кювет, переворачиваясь и ударяя о мокрый гравий. Машина скользит по склону всё ниже, цепляясь открытыми дверями за каменные выступы. И вот он совсем близко, белый в яблоках! До него рукой подать. Алексей видит, как дрожат его ноздри, вздымаются бока, из последних сил парень пытается ухватиться руками за седую гриву. Конь увёртывается и с радостным ржанием исчезает за зелёным холмом.

Часть 3

— Андрей Васильевич, вас к главному вызывают. — Кокетливая Танечка подала молодому врачу папку с историями больных.

— Что у нас с Нелюбовым? Как прошла ночь? — звучит заезженный вопрос.

— Пульс нормальный, дыхание ровное, изменений нет, — скороговоркой тараторит дежурная сестра.

В который раз она повторяет лечащему одну и ту же фразу. Полгода больной находится в коме, его кормят через капельницу, методично поддерживая жизнь. Белокурая Танечка искренне удивляется настойчивости их врача, да и больной почему-то не умирает. Андрей знал, почему тот не умирал. Прибор отца. Учёный создал прибор, который на любых расстояниях передавал импульсы от здорового органа к одноимённому повреждённому органу пациента, регенерируя у того новые белковые клетки. Таким образом, они с отцом восстановили Алексею функцию печени, затем почек и даже сердца. Все процессы в организме больного теперь протекают нормально, но мозг! Мозг отказывался реагировать на прибор. Андрей очень надеялся на эту ночь, надеялся, что отец воспользуется его советом.

Несмотря на все просьбы родителей, парень не захотел остаться на кафедре. «Я лучше буду пахать в клинике с синицей в руках, чем ловить за хвост нобелевскую жар-птицу в вашей лаборатории, здесь хотя бы свою пользу понимаешь». Параллельно он изучал аюрведическую медицину, осторожно соединяя её достижения с современными методами лечения. А ещё Андрей с удовольствием писал монографии для студентов, молодой максималист искренне верил, что его исследования всерьёз заинтересуют пытливые умы. Аннушка внутренне посмеивалась над идеалистическими представлениями сына, но вслух всегда одобряла его стремления. Анне было достаточно в семье одного профессора. «Два — это уже перебор», — говорила она покровительственно своим коллегам.

После утренней планёрки молодой доктор энергично направился в реанимацию. Откинув простынь пациента, Андрей медленно ощупывал снизу вверх ноги больного: сначала стопы, затем голени, бёдра. Укол иглой чуть выше колена, нога парня вздрагивает. «Реакция, которую дает совершенно живой позвоночник». Врач с удивлением наблюдает, как мелкие пупырышки вздуваются на правом бедре пациента. «Гусиная кожа — так это, кажется, называется в народе, а у нас — рефлекторная реакция на холод». Доктор удовлетворённо потирает руки, стремительно направляется в ординаторскую. Мимоходом он отдаёт распоряжение: «Татьяна Владимировна, укройте пациента, замёрз!»

— Зинаида Степановна всем выдала вчера верблюжьи одеяла.

— Я о Нелюбове говорю. Идите в реанимацию и укройте больного.

Танечка непонимающе пожимает плечами. «Малахольный какой-то», — бормочет девушка еле слышно. Спустившись на первый этаж, Андрей набирает номер отца.

— Ноги заработали, реакции восстанавливаются… Да. Да! Да… и пульс нормальный. Глаза? Нет, глаза не открывал. Бегу!

Врач мчится через две ступеньки, распахивает дверь реанимации. Испуганная Танечка недоумевающее смотрит то на больного, то на экран осциллографа.

— Пить просит… Больной просит пить, — ошарашенно шепчет девушка.

— Идите. Идите, Татьяна Владимировна, я сам справлюсь.

Танечка осторожно закрывает за собой дверь.

***

Василий Петрович без стука входит в комнату жены.

— Ты знала?!

— Что?

— О чём ты тогда разговаривала с Лизой? Ты последняя видела её перед смертью.

Молчание.

Профессор вплотную приблизился к Анне, у него такой взгляд… убийственный. Таким своего мужа Аннушка не знала. Плечи её опустились, женщина заплакала.

— Что Лиза говорила тебе перед смертью, отвечай! — угрожающе взревел Василий.

— Она просила забрать второго ребёнка… Она знала, что умрёт.

— Почему ты мне ничего не сказала?!

— Но ты собирался в Германию… на симпозиум, я не хотела тебя волновать, — всхлипнула женщина, слёзы потоком полились из её глаз.

— Слезами ты меня не разжалобишь. Не верю! Ни одному твоему слову не верю…

Аннушка зачем-то перешла на шёпот:

— Я узнавала. Я наводила справки. Лиза отказалась от него, ей было не прокормить двоих.

— Но мы-то с тобой! Мы-то! Мы бы их прокормили... Что, боялась испортить себе жизнь? Ты с одним-то кое-как управлялась.

— Ты не прав, Вася. У меня все бумаги есть. Его отправили тогда в новосибирский детдом. Я писала им письма, делала запрос, но они не отвечали.

— Почему мне ничего не сказала? Почему не рассказала, когда я вернулся?

— Мальчик уже большой был, — снова всхлипнула Аннушка. — Никто не знал тогда, как он прижился бы в нашей семье.

— Ты ей обещала? Говори! Обещала Лизе, что заберёшь ребёнка?

— Да.

— Э-э-эх! Ду-ра, — замахнулся Василий, — дура и есть! Тебе только в пробирках детей выращивать.

Анна бессильно опустилась на диван.

— Сыну не говори…

— Да уж как-нибудь без тебя догадался. Слава богу, парень живой.

Дверь распахнулась, на пороге стоял Андрей. В руках он держал бутылку шампанского и торт.

— Вы что тут спорите? Опять? Мир вас не берёт. Вот, — показал он взглядом на свои покупки, губы его расплылись в детской улыбке, — Алексей очнулся.

Часть 4

Гонщик закрыл глаза. Это был совсем другой мир — зелёный. Ярко-зелёные холмы, сменяя друг друга, громоздились, устремляясь к горизонту и отодвигая его черту всё дальше. Чайки словно в замедленной съёмке с криком кружили в воздухе, должно быть, где-то между холмами затерялась вода. И там на этих холмах стоял он — белый в яблоках жеребец с длинными стройными ногами. Конь ждал. «Сейчас. Я сейчас... Ты не веришь?» Алексей разбежался и… прыгнул. Лошадь покорно опустила голову, ища влажными губами его ладонь.

Он и Она (понимание)

Они познакомились по телефону, когда ещё не были мудрыми. Он знал женщин до неё. Мать уже начала переживать, что сын женится на разведёнке, что скажут люди? А Он в свои двадцать семь уже познал первую любовь, пережил предательство и разочарование. Трудно было разобраться, что больше мучило, утрата любимой или уязвлённое самолюбие. Эго мешало полноценно пережить горе, вопило, рвалось, топило в обидах, ведь Он считал себя первым, а ему предпочли столичный вариант. А Она тогда только мечтала о любви. Потом, много позже, Она узнала себя лучше, поняла, как важно любить самой, гораздо важнее, чем принимать любовь, хотя это у всех по-разному. Для иных вполне подходит «стерпится — слюбится». Спустя годы, когда они уже были женаты, Она пыталась уйти от него, представляла, как уйдёт в отместку за его пьянство. Не смогла... Не потому, что к другому, а потому, что от него.

Тогда всё случилось неожиданно, любовь накрыла сумасшествием. Сейчас Она бы не отважилась пережить такое. Сначала Он ей не понравился, не её типаж. Но ей ведь уже двадцать, а серьёзных отношений не случилось. Подруги встречались, выходили замуж. «Подружу немного, а когда встречу настоящую любовь, уйду», — думала. Ей даже не хотелось признаваться, что они вместе. «Это так, знакомый, ничего серьёзного», — оправдывалась, когда их видели в кино или на улице. И была ещё одна причина, почему Она согласилась, — «Жигули». Он долго не мог уговорить её прийти на свидание, заманил предложением научить водить машину. Она давно мечтала водить. У них в семье был автомобиль, но отец не доверял ей машину. В те времена мало у кого был автомобиль, а имеющие его считались хорошо обеспеченными статусными людьми. Поэтому наличие «Жигулей» сыграло свою роль, Она согласилась. Он приехал на белых «Жигулях» в модном наглаженном костюме и стильном галстуке. С тех пор они каждый вечер проводили на автодроме, так постепенно узнавали друг друга, шутили, смеялись, Он учил её маневрировать. И тогда Она остро чувствовала эту разницу в шесть лет. Его можно было назвать бывалым. Парень пошёл работать сразу после окончания школы и гордо носил за плечами жизненный опыт, а Она только училась, и ничего больше. Между ними простиралась бездна. Он — практик чистой воды, знаниями, что дала школа, умело пользовался на все сто, а Она воспитывалась на возвышенном — классике, музыке. В её голове роились грёзы, которые жизнь по какой-то причине не пропускала, жизнь оказалась намного прозаичнее. Только в зрелом возрасте Она открыла для себя истину, вернее, одну из. Оказывается, в астрологии можно нарисовать два гороскопа: от Луны — это «хочу» и от личности — это «могу». И по молодости Она искренне удивлялась, что её «могу» кардинально отличались от «хочу». «Восторженная дама, — говорили о ней даже спустя много лет, удивляясь, как у неё вообще могла появиться семья и двое детей, — ворона белая». Бывало, ездили они вместе на природу, даже ночевали в машине, но как друзья, ничего такого.

Прошло полгода. Как обычно, Он припарковал машину возле её подъезда. Она повернулась к двери, давая понять, что прощание и на этот раз будет коротким, вдруг обернулась. Что заставило её тогда обернуться? Её взгляд остановился на его руках. Сильные мужские руки, слегка покрытые тонким слоем светлых волос, уверенно лежали на руле, это мгновение Она помнит сейчас, словно всё было вчера. В этих руках чувствовалась защита. Что-то щёлкнуло тогда, что-то случилось. Что? В песне говорилось об этом просто: «девушка созрела». Может, и правда? После этого вечера она боялась выйти из дома даже на пять минут, чтобы вынести мусор или пойти в булочную. «Вдруг Он позвонит, а меня дома нет». — «Позвонит ещё раз», — удивлённо наблюдала за ней мать, но все уговоры были напрасны, она никого не хотела слушать. В тот вечер они впервые поцеловались.

Она училась в институте в областном центре, часто оставалась ночевать в общежитии с подругами, могла неделями не возвращаться домой. Нужно отметить, что училась Она как ненормальная — самозабвенно. Ну, любила Она учиться, что тут поделаешь? Редкий случай, его можно занести в Красную книгу. Бывало, соберутся с подружками перед танцами, выпьют немного вина для храбрости, алкоголь действовал на неё мгновенно. Первый признак, что пора остановиться, — руки жирные о штору начинала вытирать. Тогда девчата говорили: «Майсю пора спать». Такое имя ей придумал Валерка — однокурсник. Он говорил: «Ты такая маленькая, беззащитная — чистая Майсю». Так и прилипло к ней это прозвище, хотя на самом деле оно было всего лишь частью её фамилии. Девчонки закрывали её в комнате, чтобы исключить случайных гостей, а сами шли на танцы. А Он ждал, когда Она вернётся, неделями ждал. Иногда сам приезжал за ней к окончанию занятий. Но теперь после института Она мчалась домой, могла днями сидеть и ждать телефонного звонка. Она не показывала своих чувств, стыдилась их, так, во всяком случае, ей казалось. Но Он всё понимал, потому что её глаза блестели. Эти огромные карие бусины говорили без слов. Тот день, когда они поцеловались, Она могла бы сравнить со стихийным бедствием. У неё тогда была одна фобия, досталась ей по наследству. Её отец всю свою жизнь маниакально боялся онкологии, как оказалось, напрасно. Видно, по генам перешёл к ней этот страх. Как-то нашла у себя на ноге небольшой жировик и серьёзно решила, что смертельно больна, что жить ей осталось два понедельника. Ложась спать, представляла в красках, как будет Она счастлива, а потом не страшно и умереть. Фантазия была столь живой, слёзы катились от радости. «Но когда это случится, ой как жаль будет умирать», — шептал голос. Этот голос на самом деле был её внутренним ребёнком, и она тоже поняла это только в зрелом возрасте. Этого своего ребёнка Она держала в строгости, не позволяя ему брать над ней власть, и чем становилась старше, тем строже загоняла его в глубь себя, не позволяя вырываться наружу. Но когда пришло время любви, тот ребёнок, словно ангел, расправил крылья. Она представляла, как возлюбленный принесёт цветы на её могилу и будет безутешно рыдать. Она ведь не знала тогда, что её постигнет самое страшное — пережить его. Но это будет потом, когда у них уже родятся внуки. Она боится приоткрыть эту крышечку, под которую затолкала и утрамбовала свои воспоминания. Они лежат там — на самом дне колодца. Стоит только выпустить этих монстров. Вот и сегодня Она потеряла бдительность, это случилось совсем неожиданно, и всё внутри сжалось… скорчилось. Она и раньше догадывалась, что эта боль другая — не похожая на физическую, даже если ты без кожи. И тогда Она заперла её. Совсем иначе болит, слова не передают. Слова похожи на костыли, они никогда не станут ногами. То, что идёт из души, трудно выразить через речь. Превратить чувства в слова дано только гениям. Вот если бы люди могли общаться без слов, они были бы на много понятливее, они были бы чуткими.

А ещё через несколько недель к ним в дом пришли его родители, чтобы сосватать её. Две мамы и два папы сидели с ними за одним столом, исподтишка изучая друг друга. Сватовство прошло на ура. Когда стали назначать день свадьбы, его мать вдруг сказала: «Может, до лета подождём, тогда Борис со Светланой могут приехать». Его брат с женой жили в Ахтубинске и не могли быть на свадьбе в январе. Он смутился, смешался, вопросительно взглянул на неё.

— При чём тут Борис со Светланой? Сейчас! Будем жениться сейчас!

Точно. Девушка созрела.

Вопрос отпал. Мать удивлённо уставилась на будущую невестку. «Это же неприлично! — сказал её взгляд. — Ты должна быть скромной». Она и сама испугалась своего выпада, не понимая, как вышла из неё та — другая, настоящая. Неловкость повисла в воздухе… как бомба замедленного действия, но ситуацию разрядил отец. Её отец был хорошим руководителем, умел вовремя разрядить обстановку, погасить конфликт.

— Если не секрет, сколько вы получаете? — обратился он к матери жениха.

— Нормально получаем, я сорок пять, отец пятьдесят пять. Нам хватает, есть машина и огород, всё, как у людей.

— Как же вы живёте? — воцарилось неловкое молчание. — Пока дочь учится, мы будем давать детям по сто пятьдесят рублей в месяц.

— Не надо! Я сам обеспечу свою жену!

И-и-и, как начал обеспечивать, — голос за кадром. Чтобы достойно её обеспечить, нужно было стать её отцом.

Его мать победоносно посмотрела на свата, достойный ответ сына пришёлся ей по душе.

— Как знаете… сами, так сами, — пожал плечами отец.

Много позже, когда Она пришла в их семью и за завтраком зачерпнула сметану столовой ложкой, за столом повисло неловкое молчание.

— У нас сметану ложками не едят, — раздражённо сказала свекровь.

— Значит теперь будут есть, — последовал ответ.

Её отец занимал высокий пост, он всего добился сам. Приехал в Сибирь служить, остался, получил образование, привёз с Украины жену. Свой статус он заработал благодаря уму и честности, в те времена честность была ещё в почёте. Руководство ценило отца, а подчинённые искренне любили его, потому что чувствовали заботу и участие. Первый ребёнок у них с женой родился зимой, и это была Она.

На том и порешили. Когда гости ушли, отец посадил дочь себе на колени и внимательно посмотрел в её глаза.

— Доченька, не выходи за него, он сделает тебя несчастной.

— Папочка, ну что ты? Ты ничего не понял? Если тебе не понравилось, что у него нет высшего образования, так он его получит! Я всё для этого сделаю.

Отец отпустил её.

— Не в том дело.

— А что же тогда, что?!

— У него отец — охранник, а мать… Мать очень хитрая женщина.

Чтобы всё понять, её отцу достаточно было часа, а ей на это потребовалась целая жизнь. Смешно? Поистине, любовь ослепляет. А когда она тотальна…

— Папочка, но я так люблю его, — взмолилась Она.

Отец долго молчал. Мать привычно гремела посудой на кухне.

— А я люблю тебя. — Пауза. — Поэтому мы с мамой даём тебе наше благословение.

Отец так грустно смотрел на неё, как будто она собралась в монастырь. После той свадьбы он прожил всего восемь лет, инфаркт.

Когда мужу исполнилось пятьдесят пять, он сказал: «Знаешь, я теперь старше твоего папы». Он уважал тестя, считал его мудрым и добрым. Его собственный отец пережил своего свата на целую жизнь. Он пережил и своего сына, и свою жену. Правда, вот умирал в полном безумии, но тело старика до последнего момента оставалось крепким, несмотря на голодное детство и тяжёлую юность. В девяносто три года он сломал шейку бедра, которая так и не срослась. Из-за долгого лежания у старика случился отёк лёгких. Если бы не этот перелом, один Бог знает, сколько бы он ещё мучил её своим безумием. В родительской семье свёкор был тринадцатым ребёнком, закончил семь классов церковно-приходской школы и служил в воинской части в чине прапорщика. Образования не хватило, чтобы сделать военную карьеру. Человеком он был незадачливым, зато хорошо исполнял приказы руководства, а дома, наоборот, держал себя, как начальник. Свою жажду власти, если таковая имеется, люди утоляют либо в семье, либо на службе. Жена его быстро приноровилась к своей половинке, легко стала его шеей. Эта женщина искусно демонстрировала приверженность традициям и деликатное общение. По сути, она манипулировала мужем всю жизнь, сумела стать его головой и руками, притом делала это так искусно, что тот не сомневался в своей значимости. О, слава мудрым женщинам! Её можно было бы назвать умницей, если бы не одно «но». Не любила она своего мужа, никогда не любила. Поэтому и могла так виртуозно играть свою роль, но, по сути, та игра была лишена всякого смысла. И Она понимает это только сейчас, глядя с высоты прожитого опыта, но тогда — в начале фигуры были только расставлены на чёрно-белой доске. Такие новенькие, блестящие они и не догадывались, какое сражение им предстоит, чем придётся жертвовать и ради чего. Сражение длиною в жизнь. И зачем было лицедействовать, если итог — фатальность? Наверное, чтобы не просела родовая пирамида — преемственность поколений. Питри — предки. Они уходят на Питри-Локу, которая совсем близко к Земле, древние славяне называли это место священным Ирием. На Питри-Локе много уровней. С верхних уровней на нас — живущих — проливаются благословения в виде талантов и вдохновения, а снизу крадутся проклятия и порчи из-за тех, что творили зло. В Ведах говорится, что помимо людей на Питри-Локу возвращаются птицы и змеи. В советские времена Марк Бернес исполнял песню о журавлях. «Мне кажется порою, что солдаты, с кровавых не пришедшие полей, не в землю нашу полегли когда-то, а превратились в белых журавлей». И Сталин не смог запретить эту песню.

И вот игра началась.

Она до сих пор не понимает, чем для неё обернулась эта игра благословением или проклятием, но точно знает, если снова расставить фигуры, всё повторится в точности. Это как испорченная программа, сколько не нажимай «Begin», прокручивается одно и то же кино, и даже сейчас, когда знаешь итог, знаешь ошибки и последствия, всё равно нажимаешь «Begin». Выходит, эта игра ничему её не научила? Говорят, любовь длится три года, но её любовь отчего-то зациклилась. Она продолжается и теперь, когда его пятый год нет рядом, и умрёт, скорее всего, вместе с ней самой. Господи, как же это было нелепо. Они из разных социальных слоёв, разные сами, разные вкусы, взгляды, с самого начала между ними простиралась бездна. Сначала она думала, что это его мать приворожила её. Но потом — после его смерти, когда Она стала изучать астрологию, — Она нашла ту единственную синастрию, на которой они прожили всю жизнь, как один день. Она думала, что обязательно расскажет ему об этом потом, когда они встретятся, но Он ответил, что эта синастрия называется «Любовь». Он приснился ей, чтобы об этом сказать. Но тогда для чего нужна астрология, если всё предопределено. Может, для того, чтобы мы с этим согласились? Ведь жить осознанно легче, правда?

Он сразу познакомил её со своими друзьями — бывшими одноклассниками, те были уже семейными и с детьми. Они казались практичнее, мудрее и хитрее, наверное, считали её наивной дурочкой, ведь тогда Она ещё не стала собой. Поначалу Она страшно ревновала его, считая очень красивым. Его мать говорила, что в её сыне нет красоты, но есть симпатия. Она просто не знала слова «харизма», она была слишком правильной для таких слов. Свекрови обязательно нужно было увидеть, потрогать и непременно оценить, без оценок жить не получалось. Ох уж эта привычка учительницы — ставить всем и всему оценки. Трудно было даже представить, как эта женщина ощущала то, что витает в воздухе. Свекровь снисходительно и методично учила свою невестку вежливости, говорила: «„Злишься“ — плохое слово, нужно говорить „расстраиваешься“». Свекровь любила, когда семья собиралась в столовой за ужином, и чтобы непременно разливать суп фарфоровым половником, их кухня для таких сборищ оказалась маленькой. Супы она варила жирные, там плавали куски сала. Пироги жарила на сковороде, в них тоже было много жира. А запасы, как же она любила делать запасы. Мука, сахар, лук стояли в мешках в квартире, зато как здорово, когда в буфете заканчивался сахар, а в прихожей у тебя ещё целый мешок. И этот мешок согревает душу лучше всякого тулупа, греет и зимой, и летом. Но в этом новом пространстве невестке часто приходилось его откалывать ножом и вилкой, потому что сахар, находясь в мешке, отсыревал и становился комком.

Но была другая сторона бытия. Он научил её любить рок. В их комнате стояла первоклассная акустическая аппаратура. Вечерами, прижавшись друг к другу, они слушали “Beatles”, “Pink Floyd”, “Deep Purple”, “Donny Summer”, “Boney M”. Они любили вдвоём ездить на протоку, разжечь костёр и слушать музыку. С наступлением вечера звуки гулким эхом отражались от деревьев, синеющих в свете красного заката и от реки. Над зеркальной водой стоял прозрачный туман, и они, как заворожённые, ждали, когда на небе появится первая звезда. А когда становилось сумрачно, и Луна лежала на небе маленьким серпом, то эта звёздочка падала туда словно в чашку, и всё было так романтично. Она до сих пор помнит шторы в их комнате, полотняные зелёные с белыми орнаментами. Господи, как же Она любила эти шторы, их освещала настольная лампа, потому что они не выключали свет по ночам. В этот орнамент её взгляд упирался каждое утро, когда они просыпались. Эти шторы отделяли их двоих от остального мира, когда измождённые, они засыпали. Недавно Она увидела похожий рисунок на обоях в строительном магазине, и остальной день вдруг исчез из её жизни, его будто ластиком стёрли. Он слился с прошлым, Она утонула в нём.

Через девять месяцев у них родилась дочь. Ребёнок практически не спал. Бывало, они баюкали девочку до пяти утра, пока его мать не забирала внучку в свою комнату. И не удивительно, ведь прежде чем уйти в декретный отпуск, Она умудрилась начертить двенадцать листов двадцать четвёртого формата, сдать государственный экзамен, защититься, выйти на работу и с большим уже животом проработать три месяца. Вообще, всё это время с момента замужества можно было бы описать одним словом: «Поскакали!»

Муж редко бывал дома, Он поступил в институт, днём работал, а вечерами учился. Последние месяцы беременности Она проводила с его матерью. Та, приходя с работы, даже не думала выходить из своей роли, плавно перенося обучающий процесс с первоклассников на свою невестку. Как говорить, как готовить, как экономить. Тему экономии свекровь преподавала регулярно. Например, мыло нужно покупать сухое, чтобы оно дольше мылилось, молоко брать непременно в бутылках. Это выгоднее, чем в пакетах, потому что пустую бутылку можно сдать и сэкономить одну копейку. Полиэтиленовые коробки хозяйка не выбрасывала, а использовала для хранения круп. И вся эта всячина надёжно оберегала дом от разных непредвиденных случаев. Когда молодые переехали в собственную комнату, его мать искренне удивлялась невестке: «Как так?! Перед тем, как стряпать, она бежит в магазин за мукой». Сначала его родители настаивали, чтобы молодожёны поселились у них, а через несколько месяцев после рождения ребёнка предложили своим детям снять квартиру. Но позже им всё же пришлось разменять жильё, чтобы отделить молодых. Дети наконец обзавелись собственной комнатой, одной из трёх в квартире на первом этаже. Жильё это приютило сразу три семьи. В кухне под потолком бегали полчища тараканов, а соседи за стенкой самозабвенно гуляли до трёх ночи, потом ещё час скрипели кроватью. Их ложе стояло в аккурат, через стенку, где молодые поставили детскую кроватку. Комната оказалась столь мала, что иначе расставить мебель не получилось. Новые хоромы напоминали вагончик, по одной стене которого поместились шифоньер и письменный стол, а по другой — диван и детская кровать. Третья сторона — не в счёт, там располагалось окно, а четвёртую чуть ли не до самого потолка съел грибок. Его так и не удалось вывести. Зато это их собственная комната, только их, и ничья больше. Теперь можно начинать зарабатывать жильё самостоятельно. На предприятии мужа условием постановки в очередь на жильё являлось владение хоть какой-то, самой маленькой, недвижимостью. Но это гораздо лучше, чем покупать жильё самим, как сейчас. Тогда молодые семьи могли с чего-то начать. По окончании института выпускников обязательно обеспечивали работой, а проработав три — пять лет, молодые специалисты получали жильё, если к тому времени им довелось обзавестись семьёй.

— Вот родит Лида, тогда эти гулянки быстро прекратятся, — шептала Она мужу, когда скрип за стеной стихал и плавно переходил в свистящий храп.

У соседки Она наблюдала большой округлый живот. Как-то утром, стоя на общей кухне у плиты, спросила:

— Вам когда срок поставили?

— Какой срок? — насторожилась Лида.

— Рожать… Когда рожать собираетесь?

Пауза.

— Я не беременная…

Длинная-длинная пауза.

— Ну ты, как всегда, язык — твой враг, — усмехнулся Он вечером, — как теперь оправдываться будешь?

— Да кто ж мог подумать?!

— Да-а-а, повар в детском садике — это тебе не баран чихал. А я думаю, как это она своему Вите такие котлеты стряпает?

— Какие такие?

— Как моя ладонь, да ещё через день.

— Тебе что, мои котлеты не нравятся? — насупилась Она. Ведь старалась изо всех сил.

— Да нравятся, нравятся. Только маленькие они… и быстро кончаются.

— Ну и женился бы на своей Лиде! Котлеты, видите ли, ему маленькие.

Она направилась в ванную… и озадаченно остановилась в дверях, через несколько минут Он услышал истерический смех, подбежал. Они стояли с широко раскрытыми глазами. На змеевике в ванной висели огромные Лидины панталоны салатового цвета, а сверху на этих панталонах по-хозяйски громоздился мужской кирзовый сапог. Витя словно хотел сказать: «Цэ мое! И чтобы ни-ни!»

Он обнял жену, поцеловал.

— Ничего, скоро нам с тобой дадут отдельную квартиру.

— Вот тогда и будем котлеты на своей плите жарить. — Она примирительно прижалась к его плечу.

— Большие?

— Большие.

Потом они переезжали ещё четыре раза, отвоёвывая у жизни новое пространство, они и сами расширялись… в смысле опыта, улыбаюсь. Институт Он так и не окончил. Из-за этого не стал руководителем, хотя мог. Он обладал редким качеством — чувствовать людей и понимать их мотивы. В его лице в мир пришла зрелая светлая душа. А Она постоянно училась, не переставая удивляться этому миру. Она бесстрашно пробовала его на вкус, её увлечениям не было конца. Это, наверное, можно назвать жадностью до жизни. И в этом меж ними огромная разница. Он смотрел на мир устало, словно познал горькую истину — все сюжеты здесь об одном и том же, лишь в разных вариациях. Она же восторженно открывала для себя всё новые грани бытия. Эзотерика, мистика, древние тексты, ведические знания, то, как всё здесь устроено, живо интересовало её. По сути, Она вела двойную жизнь, одна её часть обитала на земле, а другая летала в иных мирах. Она упорно искала корень, перебирая и гуляя по конфессиям, уходила, когда ей это наскучивало, и снова продолжала искать. Он не поспевал за ней. Он чувствовал, что Она не вся его, что есть другая её часть, которая ему не принадлежит. И никогда не будет. Она нечасто видела радость на его лице. Как Он по-настоящему радуется, Она увидела лишь, когда они отдыхали на море. Их каморка оставляла желать лучшего, но это была настоящая свобода… и море. Первый раз через двадцать два года после их свадьбы, когда дети уже выросли, они улетели в Крым. Вот тогда Она видела его по-настоящему счастливым. Он плескался в воде, как ребёнок, а Она запретила себе замечать его пьянство, Она пила вместе с ним. И оказалось, что это не так страшно, они не спились! Наверное, море всё растворило. Они вернулись загорелыми, похудевшими от долгих прогулок и бесконечно счастливыми. Хотя было бы ещё лучше, если бы Она всецело принадлежала ему в то лето. За эти двадцать дней отпуска Она успела «проглотить» около десятка книг. «Ты сюда читать приехала? Я со счёта сбился, — сказал Он в сердцах, открывая банку пива, — тебе налить?» Она уступила, отложила журнал и лениво потянулась к бокалу. Она быстро пьянела и быстро засыпала. А Он выходил во двор поболтать с соседями. Он любил людей, ему нужен был социум. На его поминках его коллеги рассказали ей о совершенно другом человеке, которого Она не знала. И это не потому, что о мёртвых только хорошее или ничего. Она чувствовала, что эти люди говорили искренне и с живым сожалением. Женщины рассказывали, что он всегда звал её девочкой. Он говорил: «Мои девочки», имея в виду её и двух дочек. Он приносил из столовой шоколадки, и их всегда было три. «А ты?» — спрашивала она по привычке. «Я не хочу, — был ответ». Не в настроении, Она могла съязвить: «Ну конечно, для настоящих мужчин есть что-то покрепче», но никогда «спасибо». Удивительно, что такие мелочи Она не могла оценить по достоинству, Она их просто не замечала. Не могла оценить, когда Он надевал ей на ноги шерстяные носки, если в кухне открыто окно, когда варил клюквенный морс, если Она простужалась. Это выглядело цинично, но ему нравилось, когда Она болела. Тогда Он мог чувствовать себя нужным.

В социуме Он быстро выгорел, по злой иронии, как и его отцу, ему не удалось вырасти в статусе из-за недостатка образования. Потенциалы остались не раскрытыми, и Он пил. Стыдно, в России пьянство всегда считали национальной чертой. Все её культурные ценности — литература, история, кинематограф — кричат об этом пороке. Но ведь это страшно, когда люди не удовлетворены жизнью, и не важно, какой её стороной. Это значит, что общество обречено. Когда человек молод и не столкнулся с системой, он полон надежд, сил, желаний. Но чем более система его обуславливает, тем более он понимает, что не свободен. Редко кому удаётся вырваться из её лап и подняться над ней, хотя это бывает с нами каждую ночь. Он рассказывал ей свои сны, а Она — ему.

Дети. У них были дети, рождённые от любви. Две девочки — звёздочки. И они получились такие же разные, как их родители. Одна была похожа на него, а другая — на неё. Как-то семьёй они отдыхали на озере, девчонки тогда уже повзрослели, оформились. Она с дочерьми пошла купаться, а Он наблюдал с берега. «У тебя самая красивая фигура», — восхищённо шепнул Он ей на ухо, когда они вернулись. Да, ей хотелось быть красивой. Она думала, что делает это для себя. Ничего подобного! Когда его не стало, её не волновало, сколько Она весит и какая у неё причёска. Ей почему-то расхотелось наряжаться и нравиться. Казалось, что жизнь кончилась. Жизнь разделилась на «до» и «после». И тогда Она вспомнила фразу своей матери, которую они перевезли к себе, когда та состарилась. Они обустроили бабушке отдельную комнату, поставили большой телевизор, купили новый диван. Они очень старались. «Хорошо тебе, мама?» — спросила Она. Та молчала, а дочь удивлённо смотрела на неё, настойчиво ожидая ответа. «Хорошо мне было с папой», — тихо сказала мать. А папы к тому моменту не было уже двадцать два года. К маме сватались после смерти отца, её считали красивой женщиной. И эта женщина сделала свой выбор — завела собаку. Всякое случалось у отца с матерью, но их совместную жизнь можно уместить в одно слово — искренность. В отношениях родителей Она не могла припомнить фальши. Когда внуки выросли, мать быстро угасла, перестала чувствовать вкус к жизни.

Так случилось, что Она выхаживала их всех: маму, мужа, потом одного за другим его родителей. Все они умерли в их с мужем квартире, и Она видела их последний выдох. Эти десять лет периода Сатурна сделали её другим человеком. Это время можно описать, как борьбу, которая повторялась из раза в раз и заканчивалась похоронным шествием. Почему повторялась? Наверное, чтобы смирить её, научить сострадать, стать милосердной. Теперь Она по-другому относится к смерти — думает о ней без страха, как о великом таинстве. А жизнь? Что тогда жизнь? Дорога. Дорогу осилит идущий, главное, не останавливаться. После его смерти Она уже не отвлекается на быт, и ей ничто не мешает постигать этот мир. Но только сейчас Она понимает, что само постижение имело смысл, когда Он был рядом. Все её увлечения, достижения, радости, горести случились благодаря ему. Она стоит на нём, как на ступеньке. Если бы не было его, Она не написала бы ни одной книги. Чтобы их написать, нужно наполниться. Без него это было бы невозможно. Все наши творческие проекты, дети в том числе — результат двоих. Женщина — лоно, мужчина — семя. Плод рождается и созревает только, когда есть двое. Творение родится в единстве. Наш человек привык разделять, мы живём в дуальности, зреем в ней. И хаос является средой. Но на самом деле никакого хаоса нет. Здесь — на Земле — так всё устроено, что мы последовательно перерабатываем этот хаос, чтобы созреть, — прийти к единству и понять, что только благодаря ему всё здесь продолжается.

На её день рождения, последний день рождения, когда Он был ещё жив, за столом собрались гости. Муж передвигался с трудом. Он надел сшитый ею выходной вельветовый халат, вышел к столу. Он не мог сидеть долго, не было сил. Разлив шампанское, сказал:

— Давайте поднимем бокалы за мою жену, — замолчал, задумавшись о чём-то, воцарилась тишина. — Я всегда хотел стать, как Она… не смог. — Так коротко и странно прозвучал этот тост. Это был итог их жизни, признание. И для неё оно дорогого стоит.

Но сейчас Она понимает, что без него Она никогда не стала бы тем, кем стала. Это был не лёгкий опыт, но чем труднее достаётся, тем дороже мы его ценим.

Какое послание Она оставит дочерям? Что они должны сделать, чего не вышло у неё, и даже несмотря на бесконечное множество книг, которые Она прочитала? Она не научилась пониманию. Тот из двоих, обладающий редким даром понимания, всегда жертва. А второй вырастает благодаря этой жертве, встав на свою вторую половинку, как на ступеньку.

Бабуля

Часть I

Тележка неслась по трассе под уклон в направлении коммунального моста, всё более разгоняясь и набирая скорость. Отпустивший нечаянно ручку этой примитивной конструкции долговязый в веснушках паренёк со страхом наблюдал, как та выкатилась на широкую полосу дороги и, угодив под колёса мчавшегося навстречу грузовика, взлетела вверх. Со скрежетом ударившись о бетонное ограждение и описав в воздухе ещё одну незамысловатую петлю, она с треском плюхнулась в воду, подёрнутую тоненьким прозрачным льдом. Парень присвистнул, остановился. Сдвинув на лоб флисовую кепку, он растерянно произнёс: «Расстроится бабуля…»

***

Из детской слышалась громкая возня вперемежку с жалобным пиликаньем скрипки.

— Сеня, прекрати уже издеваться над бедной девочкой! — раздался из столовой сердитый голос деда.

— Нехай ребёнок играет, в следующую пятницу концерт. — Бабуля поправила чепчик в голубой горошек. — Ты бы лучше заканчивал Фире платье, она только вчера спросила у меня, когда уже можно забрать?

— И что ты ей ответила?

— Завтра сказала. После обеда.

— Платье почти готово, — неопределённо возразил дед, — но завтра никак нельзя.

Ада недружелюбно взглянула на мужа.

— Ты кормишь её обещаниями уже три месяца, где твоя совесть? Мне стыдно поднять глаза. Я уже перестала пользоваться лифтом.

— Ты? Лифтом? При чём тут лифт?

— Я поднимаюсь в квартиру по боковой лестнице, чтобы не встретиться с ней. Как раз в то время, когда она едет в лифте.

— Почему ты знаешь, когда она едет в лифте?

— Я узнаю её по каблукам. У неё совсем бесшумные каблуки.

— Так как же ты узнаёшь, если они бесшумные?

— По звуку лифта.

Исаак озадаченно пожал плечами, доставая из фарфоровой лодочки третий кусок рыбы.

— Помнишь синенькие? — зажмурился он и громко причмокнул языком, изображая удовольствие.

— Не заговаривай мне зубы. Бог сотворил этот мир за семь дней, а ты не можешь отдать Фире платье уже три месяца. То Адам к тебе идёт со своим фраком, то Мойша. Ты думаешь, я не знаю, какие они тебе плюшки в сапогах несут?

— Адочка, ты посмотри на этот мир… и посмотри на это платье… — задумчиво произнёс старик, затем он перевёл взгляд на дверь в детскую. — Мальчик учится второй год, мы заплатили Фире, как за сто девяносто девять платьев, а он «Чижика-пыжика» играть не может. Скоро нам и твои пирожки не помогут.

— Ты за мои пирожки не переживай. А вот платье нужно отправить с Сеней в эту субботу.

Дед почесал маленькую бородку и, ничего не ответив, удалился в свою обитель.

В центре его комнаты уже лет пятьдесят стоял раскроечный стол, а у высокого арочного окна возвышались два набитых ватой одноногих манекена с пышными женскими формами. Те манекены повидали виды в своё время. У Исаака Соломоновича обшивались почтеннейшие люди города — часовщик Аарон Самуилович Бергман, ювелиры Кицисы, оценщик Мойша, дирижёр симфонического оркестра местной филармонии — почтенный Адам Гершомович Штейман и даже доктор по женским болезням — Штерн, у того хотя бы раз побывала каждая, уважающая себя женщина их города. И этот список можно было бы продолжать, но в последние годы уважаемые люди стали один за другим покидать этот мир. «Возраст, — сокрушённо шептал Исаак, и слеза катилась по его щеке, — нам, Адочка, никогда не купить себе место». Она знала, муж говорил о самом дорогом Иерусалимском кладбище. Бабуля заботливо укрыла его пуховым одеялом, в последнее время у мужа особенно мёрзли ноги: «Зачем тебе место? Сейчас оно уже не имеет никакого значения… Спи», — ласково проговорила она.

— Не скажи, место всегда место, — поднял дед скрюченный указательный палец.

— Хорошо, хорошо, всё равно спи. — Ада потушила свет и пошла заводить тесто.

Это стало её постоянным занятием. Как-то раз она настряпала пирогов, и много осталось.

— Ну что же пропадать добру? — вопросительно зажмурилась стряпуха.

Она живо упаковала в дорожную сумку на колёсиках оставшуюся выпечку, закрыв её вышитой накрахмаленной салфеткой, и, захватив с собой складной стульчик с сиденьем из грубой парусины, вышла на улицу. Ада пересекла широкую проезжую дорогу и направилась прямиком к университетской роще. Устроившись в нескольких метрах от входа в монументальное здание, женщина уверенно раскрыла сумку. Аромат жареных пирожков живо распространился вдоль аллеи с аккуратными цветочными клумбами и стоящими по обе стороны коваными скамейками. Сидящие на скамейках студенты, поймав аппетитный запах, заинтересованно уставились на аккуратную старушку, так по-хозяйски устроившуюся у входа в университет, как будто она торговала здесь уже лет десять. В этот момент двери здания распахнулись и на улицу шумно высыпала толпа первокурсников. Не прошло десяти минут, как пирожки были раскуплены, а те, кому не повезло, разочарованно смотрели на хозяйку сумки. «Что ж так мало?!» И в этот момент Адочка поняла, что час её настал. С тех пор каждый вечер после того, как Исаак, посетовав, что место на Иерусалимском кладбище им не достанется, отходил ко сну, она отправлялась на кухню, чтобы поставить на завтра тесто и приготовить несколько разных начинок. Со временем Исаак смастерил ей тележку, дабы можно было на ней уместить не одну, а три сумки, а уже потом, значительно позже у бабули в арсенале появился вместительный контейнер с тремя отделениями, двойным донышком и маленьким чуланчиком, о котором знали только они с мужем. В том чуланчике на самом дне тележки Ада везла домой свою выручку. С учётом пенсии денег им хватало и на еду, и на учёбу внуку. Родители Сени уже давно жили в Казахстане. Они были учёными — астрономами и работали в обсерватории Ассы-Тургень. Супругам интереснее было наблюдать объекты дальнего космоса — планетарные туманности, звёзды. Мальчика воспитывали дедушка с бабушкой, родителей он видел редко. Только раз они привезли сына в те места, где работали, хотели показать ему суровый дикий край, оборудование обсерватории. Но слишком мал был парнишка для таких поездок. Прошло совсем немного времени, и ребёнок запросился назад. — Мне домой надо! — выпалил сын за ужином, пробыв у родителей всего три дня.— А что ты там забыл, дома? — недовольно спросил отец.— Скрипку, — ответил малыш.Так и расстались.Родители прислали ему через месяц дорогой подарок — телескоп на трёх ножках. Но как дед ни уговаривал мальчика взглянуть на звёзды, тот не уговорился. То ли обида на родителей поселилась у парня внутри, то ли безразличие, трудно было понять. Деды особо не расспрашивали, и когда Сене исполнилось двенадцать лет, они решили подарить ему настоящий дорогой инструмент.Исаак торжественно пригласил жену на симфонический концерт. На такой важный случай он надел свой выходной костюм. Пиджак смотрелся мешковато, а брюки почему-то стали длинными, не по росту. Зато на жене её выходное платье смотрелось хорошо. — Адочка, ты выглядишь замечательно, — смущённо произнёс Исаак и выставил вперёд локоть, приглашая жену взять его под руку. После концерта они отправились за кулисы, чтобы договориться с Адамом о скрипке.Вечером за ужином супруги сообщили мальчику, что собираются подарить ему новую скрипку, на что тот ответил, что и эта скрипка вполне ещё ничего. Парень побежал в свою комнату, и через пять минут они услышали из детской незатейливую мелодию «Хавы нагилы».— Хорошо получается. — Исаак удовлетворённо шмыгнул носом и вопросительно посмотрел на жену.— А что же мы ему подарим? — заговорщически спросила Ада.— Компьютер, — донеслось из детской комнаты.— «Вифель костет?» — шептала бабуля, обречённо глядя на мужа.— Тыщ сорок — сорок пять. — Сеня стоял в дверях столовой. Мальчик хитро развёл руками. — Мы, бабуля, немецкий в школе изучаем, а в немецком столько похожих слов.Адочка смутилась совсем как в юности, подумав, что все их разговоры внук давно понимал. Она расхохоталась в голос. Потом сказала: «Мальчик совсем большой стал. Ну, пусть будет компьютер, как думаешь, дед?»— Конечно! Хватит уже Фирочке нас обирать. Платье Сеня ей отнёс… Думаю, что сейчас она в него уже не влезет.— Ты бы его ещё год шил, тогда пожалуй, что в него не влезла бы и её Циля.Дед почесал бороду.***Чтобы правильно выбрать такую дорогую вещь, Сеня посоветовался с Ёсиком, так все в их доме называли Иосифа. Ёсик к тому времени учился уже в восьмом и был единственным евреем в классе. Среди сверстников мальчишка держался обособленно, считая, что доверительные отношения с одноклассниками могут дать лишний повод отпустить непристойную шутку по поводу его национальности. Но те рано поняли, что не стоит ссориться с умным евреем, у которого при случае можно было списать задания по физике и математике. За глаза одноклассники называли Ёсика Энштейном, а обращались к нему «Егор», так решила его мать. Она ещё в первом классе попросила об этом учительницу. Ёсик не отказывал ребятам, он покровительственно нарочито медленно и с достоинством доставал из сумки свою тетрадь, а в метрику его никто не заглядывал. Сеня часами пропадал у Ёсика, ведь тому компьютер купили ещё пять лет назад. Сначала это были фильмы, затем игры-«стрелялки», а потом Ёсик серьёзно заинтересовался программированием, и Сеня тоже пристрастился к этому занятию. Скрипка звучала всё реже, и часто до шестого этажа, где жила Фира Самуиловна, парень просто не добегал. Заскочив на минутку на четвёртый к Иосифу, он там и оставался, позвонив предварительно на шестой и сославшись на насморк. И это сходство интересов, несмотря на разницу в возрасте, со временем превратилась в острую потребность друг в друге, а затем и в настоящую дружбу. Ёсик помог выбрать другу хорошую марку, и Сене даже показалось, что тот расстроился по этому поводу, не звонил уже целых три дня. — Ты думаешь, что у этой машины возможности лучше, чем у твоей? — решил Сеня осторожно прощупать почву и проверить мотив. Ёсик с сожалением посмотрел на друга. Скривился.— Ты рассуждаешь, как ребёнок. Просто мы теперь будем видеться не так часто, как раньше. — Если ты об этом, то можешь не беспокоиться. Я тут такую штуку нашёл, с ума сойти. Без тебя не разобраться, помнишь, ты показывал мне, как взламывать ключи?Ёсик приложил палец к губам.— Ц-ц-ц, ты чего орёшь? Здесь всюду уши. — Он перешёл на шёпот. — Одна твоя Фира уши греет почём зря. А чего её Циля стоит?— Ты это брось. У них дед репрессированный… И ещё там кто-то… в войну отличился.— А почему у них такая квартира, ты не задавался вопросом? Да ещё на двоих.— Фира — тётка добрая, зря ты на неё набираешь… Ладно, хватит. Пойдём я тебе кое-что покажу. Бабули нет дома, она свихнулась на своих пирожках, а дедушка пошёл к Берштейнам. Мальчики спустились на второй этаж. Ёсик внимательно осматривал новый компьютер, бережно поглаживая серебристый корпус монитора.— Систему сам устанавливал?— Ну, ты даёшь. Они сейчас уже всем напичканы, всё есть, а скачать платно можно что угодно… и бесплатно, кстати, тоже…— Давай не умничай, Ломоносов нашёлся, показывай, что хотел.Пальцы мальчика уверенно побежали по клавишам.Ёсик ахнул.— Да это же базы «Хоум-банка»… Ничего себе деньжищи! — А у этого, ты посмотри сколько.— Это стоматолог. Знаешь клинику на Вятской? К нему моя мама ходила.— И?..— В другую пошла, дорого берёт.— Ну вот и деньги. А этот, ты только посмотри.— Это директор пластикового завода.— Какого завода?— Ну того, что за городом, у них очистные недавно реконструировали.— Чего это они так расщедрились?— Французы помогли, они им какой-то крутой заказ скинули… чтобы у себя не гадить.— Вот сволочи.— Ты про французов?— Про наших! За деньги мать родную продадут… не то что Родину.— А вот ты, если бы у тебя много было, куда бы дел?— Я об этом не думал… Да мне много не надо. Матери, наверное, отдал бы.— Нет. Я не о том, вот если бы так много, что уже не знаешь куда.— Говорю же, не думал. Деньги — это не свобода. В любом случае. Когда их нет, не знаешь где взять, а когда много, не знаешь куда деть.— Деть-то куда, всегда найти можно… — задумался Сеня.— Это всё трёп. Я вот думаю, у них же должна быть служба безопасности. Ну, должны же они хоть как-то отслеживать, кто по их базам шуршит.— А вот у этого, ты только посмотри! Капе-ец!— А это директор благотворительного фонда, его недавно открыли.— Откуда ты их всех знаешь?! Ёсик! Я тебя недооценивал, — рассмеялся Семён.— Новости просматриваю. Периодически. Есть у нас такие в классе… Осведомлённые. Новости, друг, стыдно не знать. Как жить, если не знаешь, что у тебя под носом делается?— Ну а это тебе как? — кивнул мальчишка на экран. — Это тоже новости, только те, что у них в тумбочке.— Да-а-а, дела.— По-моему, они должны делиться, ты как думаешь?— Делиться с кем?— Со всеми… с нами, например. Это же форменное безобразие, у них всё, а у нас ничего. Думаю, что этот банк сам по уши увяз, если у него такие клиенты.— Ладно, закрывай давай, разумничался.Сеня выключил компьютер.Прошло три дня, ребята не встречались. Находка ошеломила обоих. Ёсик позвонил первым.— Что у тебя там? Всё тихо?— Да нормально, а что должно быть? Я тут подумал... Есть у тебя какая-нибудь старая просроченная карта?— Я сейчас спущусь к тебе. Не нужно об этом по телефону.Через несколько минут Иосиф постучал в дверь девятнадцатой квартиры. Мальчики закрылись в детской.— Что ты задумал? Зачем тебе карта, да ещё просроченная.— Я придумал, как устроить на просроченную карту отток денег… Ма-аленькими суммами, почти незаметно будет.— Но она тогда должна быть именно «Хоум-банковская».— Необязательно, у них у всех есть общий интерфейс, по которому они смотрят кредитные истории клиентов друг друга. Когда проверяют платёжеспособность, они снабжают друг друга информацией. Уже есть такая программа. Всё есть в общем поле, всё! Только запаролено. А раз есть замок, то есть и ключ.— Вот, недавно подобрал в «Курортном». Это «Урса-банк», несколько месяцев назад была ещё действующей, кто-то до урны не донёс. — Иосиф подал другу карту.— Зачем подобрал? — поинтересовался тот.— Сам не знаю… подобрал, и всё. — Ты тут ни при чём. Я не собираюсь тебя втягивать в это. Дело это добровольное.— Знаешь, я хотел тебе сказать… тогда с ключами… Это был только спортивный интерес, ничего больше.— Да не волнуйся ты. Это же всё с моего компа, ты тут ни при чём.— Знаешь, я всё же чувствую ответственность, что я навёл тебя на такие эксперименты.— Это мой личный выбор. Говорю же, ты ни при чём. Я только попробую. Хочешь, через три дня бросим её с моста. Обещаю.— Да уж за три дня незаметно много не наворуешь.— Ну, зачем так, наворуешь — не наворуешь. Делиться надо!— Делиться с кем?— Тем, у кого есть, делиться с теми, у кого нет.— А ты не думал, что у них просто разные задачи.— Какие ещё задачи? — фыркнул Семён.— Ну… у кого фонды создавать, заводы, очистные строить, а у кого-то пирожки стряпать, — прищурился Ёсик, и даже какая-то издёвка послышалась в его голосе.— Ну, ты это… поосторожнее, чтобы пирожки стряпать, тоже деньги нужны. Твои эти директора те самые пирожки за обе щёки лопают.— Они не пирожки лопают, они в Капитолии ужинают. Вот ты был в Капитолии?— Не был! И не хочу… мне бабулины пирожки в самый раз… Тогда тем более в общем алгоритме этой Вселенной такое незаметное перетекание ничего не изменит.— Демагогия. Всё равно держи в курсе, вдруг помощь понадобится?— Сам справлюсь.— Я не об этом… если вдруг увязнешь.— Будь спок, не увязну.Иосиф обнял друга, посмотрел прямо и серьёзно.— Это не шутки. Ты заигрался, сам не заметишь, как увязнешь. — Он помолчал. — Но раз тебе нужно получить этот опыт, я мешать не стану. Просто если будет туго, не молчи.Так они и расстались.Часть IIСекретарша набрала номер руководителя.— Владимир Борисович, детский дом номер пять приглашает вас завтра на встречу с детьми. Получена телефонограмма. — Они задолбали. Очистные работают, вчера приёмка была. Да и роза ветров в другую сторону. Что опять придумали, не знают, как с нас денег вытянуть?— Владимир Борисович, это благодарственное письмо. Они благодарят вас за обустройство компьютерного класса для их детей.— Какого ещё класса? Это какая-то ошибка, я им ничего не обустраивал!— Адрес правильный — наш, имя-отчество ваши.— Валя, пошли к ним Абрамцева, я завтра буду весь день занят, у меня через три дня встреча с французами, какой может быть детский дом?! Обнаглели все!***

На входе взъерошенный Абрамцев чуть не споткнулся о красную дорожку, которая лежала волнами и попахивала нафталином. «Лет семь не доставали, — подумал он и пригладил непослушный чуб вправо, потом остановился на несколько мгновений возле зеркала и пригладил волосы влево». Но чуб всё равно топорщился вверх. Мужчина обречённо махнул рукой и пошёл за директрисой, которая на этот раз широко улыбалась. Абрамцев думал, что эта женщина вообще не умеет улыбаться, по её навету в местной газетёнке «За правду» регулярно появлялись грозные обличительные статьи по поводу их завода, который загрязняет атмосферу и мешает нормально развиваться бедным сиротам. Поэтому когда директор в очередной раз послал его в «Снегири» — район, который располагался на окраине в промышленной зоне, заместитель по общим вопросам решил, что вышла очередная статья. «Как это я её пропустил?» — думал он, пока их заводской «уазик» то и дело буксовал, разбрасывая во все стороны комья чёрной липкой грязи. Детский дом «Колокольчик» располагался в пригородной зоне к северу от «Снегирей». Абрамцева не раз посещала мысль, что если бы власти могли, они бы вообще стёрли с лица земли это учреждение, которое напоминало всем о неблагополучии общества и к тому же требовало вливаний из бюджета.

В украшенном шарами актовом зале перед Абрамцевым в линейку в два ряда выстроились детишки — мальчики и девочки разных возрастов. Они были вполне себе неплохо одеты, но глаза. У детей были совсем взрослые глаза и почему-то очень грустные. До того момента заместитель по общим вопросам общался со злобной директрисой только в её кабинете, и расставались они очень не очень. Порой Абрамцеву казалось, что ещё немного, и эта фурия выцарапает ему глаза. Но сегодня перед ним была совершенно другая женщина, её можно было бы назвать расслабленной. Директриса что-то говорила в микрофон, губы её, то складывались в трубочку, то растягивались в слащавой улыбке, а он, не слыша ничего, всматривался в лица детей. Все звуки вдруг исчезли, и Абрамцев неожиданно для себя представил двух своих оболтусов, которые частенько оставляли на тарелках недоеденный обед, и жена регулярно смывала остатки в безупречно чистый унитаз. Затем мужчина сконфуженно, как в анабиозе, принимал из рук тоненькой и очень маленькой девочки огромный букет. Девчушка оказалось почти что пушинкой в его руках, и он инстинктивно взял ребёнка на руки, а та в ответ доверчиво прильнула к его плечу. Затем Абрамцева пригласили в компьютерный класс, который «Колокольчик» получил в подарок якобы от их завода. Дети постепенно разговорились и приглашали его и коллектив завода к себе на спектакль, который они готовили к предстоящему Новому году. Абрамцев что-то отвечал, часто невпопад, улыбался некстати и всё время приглаживал непослушный чуб. Ему хотелось исчезнуть, убежать, не думать, стереть из своей памяти этот постыдный факт. И это чувство было вовсе не от того, что их завод и в планах не имел обустраивать для детей какой-то там компьютерный класс. Сам факт существования вот этого учреждения не давал ему покоя, как будто это он сам устроил так, чтобы в его городе и в тысячи других городов страны в отдалении от благополучия и сытости имели место такие вот «Колокольчики». И ведь никакой душ и даже сауна до конца дней не смоет это жуткое липкое чувство. Что-то было растревожено, разбужено, задето нечаянно и, главное, в самый неподходящий момент, когда его собственная жизнь начала вроде бы налаживаться, появился какой-никакой достаток. «Что же это? Что? Ах… проклятая совесть, кто только придумал эту муку и, главное, зачем, зачем…»

В этот вечер Абрамцев отвесил за ужином своему оболтусу смачный подзатыльник, когда тот с полупустой тарелкой отправился в уборную, чтобы смыть её содержимое. «Ты с цепи сорвался?» — недовольно осадила жена. И всегда смирный, тихий Абрамцев неожиданно для самого себя так жахнул кулаком по столу, что стены задрожали. «Если я ещё хотя бы раз увижу это безобразие, то никакой зарплаты тебе не видать! Поняла?!» А на следующее утро он положил директору заявление о переводе сорока процентов от своей месячной премии за сентябрь в пользу детского дома «Колокольчик».

— Ты дурак? — Директор нервно смял бумагу и картинно подбросил вверх. — У тебя совсем мозги высохли, придумал!

Но зам спокойно вытащил чистый лист из начатой пачки бумаги и написал новое заявление.

— Сегодня на телевидении будет репортаж. И это означает, что отношения с «Колокольчиком» нам уже никогда не разорвать, мы обречены. — Он решил схитрить. — Мы можем придумать благотворительный фонд и взять над ними шефство. Это будет очень кстати, ведь тебе баллотироваться через полгода.

Директор почесал затылок. «Отлегло», — заметил про себя зам.

— Ну, ты жук. А я тебя не знаю, наверняка какой-то скелет в шкафу. — Он опять почесал затылок. — Как думаешь, кто всё же устроил им этот класс? И почему выбрали нас? Ерунда какая-то.

— Об этом я ещё не успел подумать. Всю ночь не спал. Не знаю даже...

— Может, это хитрый ход? Подставить хотят?

— А мы им по ушам, по ушам. — Абрамцев взмахнул новым заявлением, изображая удар. — А заявление ты всё же возьми… не с твоего ведь кармана.

Директор прищурился:

— Дурное дело не хитрое, разлагаешь мне тут народ, понимаешь. — Но заявление подписал. — Надо это дело обмозговать. Ладно, потом, у меня французы сегодня, подумаем ещё. С Марией Дмитриевной нужно посоветоваться, как сделать, чтобы этот фонд нам налоги уменьшил… С Димой юристом поговори… А мы им по ушам, по ушам!

Директор достал из бара початую бутылку с коньяком.

— Тебе налить?

— Нет, я в бухгалтерию. Будь! — Абрамцев дружески улыбнулся и, махнув заявлением, вышел.

Часть III

Деньги на карту капали совсем маленькими капельками, но каждый день и от каждого толстосума. В целом выходило неплохо. Неудавшийся скрипач раз в неделю снимал приличные суммы. Мальчишка разработал схему, чтобы не пользоваться дважды одним и тем же банкоматом, «подремонтировал» программную часть банка и устроил всё так, что тот воспринимал карту, как действующую. Деньги он держал, как по классике — в смывном бачке, и вскорости их накопилось достаточно, чтобы нужно было уже что-то решать. Вариант приобретения необходимых в доме вещей, например, чайник у бабули прохудился — на ладан дышит, Сеня отбросил сразу же. Старики сразу заподозрят неладное, а их он в это впутывать не хотел. Старики — святое. Вот тогда юному хакеру и пришла мысль, что деньги нужно просто перенаправить в то место, где в них нуждаются. И он выложил Ёсику свой план. В тот день они пропустили занятия и вместо школы отправились на железнодорожный вокзал. Но там, чтобы купить билет, нужны были документы, которых у мальчиков, конечно же, не было, да и какие документы могли у них тогда быть?

— Остаётся такси, — заговорщически предложил Ёсик, — Но придётся раскошелиться, давай две тысячи. Нужно дождаться поезда.

— Зачем?

— Они всегда сбегаются на поезд. — Ёсик аккуратно положил деньги в солидный кожаный бумажник.

— Кто они?

— Таксисты. Кто вперёд хапнет себе клиента, тот в шоколаде. Вот мы на это и поставим, только ты молчи, я сам.

Сеня кивнул на бумажник.

— Где такой взял?

— У брата попросил на денёк, чтобы перед девчонками похвастать.

— Так ты знал? Знал, что мы на такси поедем?

— Я вообще не верю, что мы туда доберёмся.

— Зачем тогда согласился?

— Хотел посмотреть, что из этой затеи выйдет.

Ёсик подошёл к мужчине среднего роста, раскрыл бумажник.

— До Октябрьска не подбросите?

— А ты что? Родители где?

— Родители в Октябрьске. — Ёсик достал вторую купюру.

— Садись. Врёшь, поди.

— Дяденька мы вам ещё дадим, если вы нас после обеда обратно привезёте.

— И куда же это вы намылились?

— К бабушке, пирожки везём и горшочек масла.

Таксист криво усмехнулся, показал на заднюю дверь. Ёсик обратил внимание, что задние стёкла в машине тонированы.

По пути таксист всё же попытался расспросить у ребят, куда те направлялись, видать, совесть мучила мужика.

Ёсик сказал, что родители хотят купить ему компьютер, и они решили сравнить цены и поискать хорошую марку в Октябрьске. «Ну что ж, почти что правда», — подумал про себя скрипач.

— Может, что по акции попадётся, — продолжал фантазировать Ёсик.

И Сеня видел, что совесть у мужика постепенно совсем успокоилась. «Ну и ладно, мы же не убивать кого-нибудь едем», — подумал.

— А я вот дочке купил недавно, «Леново» называется.

Так и проговорили всю дорогу.

Магазинчик мальчики нарочно выбрали поскромнее — не центральный, заказали доставку на адрес детского дома «Колокольчик», приложили к товару запечатанный конверт с письмом от директора пластикового завода. Благо, в магазине документов с тебя не спрашивают. Сеня был очень доволен собой, потирал руки.

— Ты же говорил: «С моста», — дразнился Ёсик. — Что, понравилось? Чувствуешь себя благодетелем? Этаким властелином мира.

— Кончай издеваться. Ну, хочешь, завтра пойдём и скинем её с моста?

— Хочу, давай пойдём… А ты вообще ничего такого не замечал?

— А что я должен был замечать?

— Ну, за тобой никто не следит? Я уверен, что их служба безопасности тебя пасёт.

— Ты это нарочно придумал?

Ёсик посерьезнел:

— Нет, не нарочно, я правда считаю, что пока не попались, нужно с этим делом заканчивать.

— Не попался.

— Не попались. Раз я в этом участвую, то такой же преступник, как и ты.

Сеня помолчал.

— Ладно тебе. Где твой таксист?

— Так, у нас тобой ещё целый час. А пошли в кафе, мороженое поедим. Должно же нам что-то компенсировать такое напряжение.

— А пошли!

***

Но с моста они её так и не сбросили. «Ещё немного и тогда…» — каждый день думал Сеня. С той фееричной акции прошло уже полтора месяца, и за это время денег накопилось столько, что хватило бы ещё на три детских дома. А в это самое время на входах в отделения, где стояли банкоматы «Урса-банка», были установлены видеокамеры. С подачи банка камеры глазели и с фонарей улиц, на которых располагались пункты приёма и выдачи денег. После очередного снятия с карты у банкомата, её обслужившего, подолгу стоял серебристый “Peugeot”, оборудованный «прослушками» и напичканный всякой всячиной, а в машине сидели двое экипированных до зубов, серьёзных молодых людей.

Вторую акцию Сеня замыслил провернуть с домом престарелых «Надежда». Но здесь было сложнее, ведь старикам компьютеры были не нужны. И мальчишка начал искать в интернете, где можно приобрести хорошее медицинское оборудование, правда, скрипач в нём ровным счётом ничего не понимал.

— Может, им поставить что-то для лечения зубов, — тоскливо предложил он Ёсику.

— Да у них и зубов-то поди уже не осталось, раз они в доме престарелых.

— Вон у моих… есть зубы.

— Так они же не в доме престарелых. И вообще, я что-то не наблюдаю прежнего энтузиазма в твоих глазах.

Скрипач молчал. Он прислонился к столу, положил голову себе на руку и в этот момент напоминал старого, бездомного пса, которого выгнали хозяева.

— Да, точно. Деньги — это не свобода. Когда их много, не знаешь, куда деть, — размышлял он вслух будто сам с собой.

— Особенно, когда это преступные деньги.

— Ладно, завтра идём на мост.

— А деньги-то куда денем?

— Не знаю… Давай детскому дому новые кровати купим.

— Давай! Давай! Раздавакался.

— Да не злись ты, я что-нибудь придумаю.

Но ничего придумывать не пришлось. Этим же вечером в квартиру к дедам ворвались два огромных бугая. Открыла бабуля… да так и осталась стоять у порога с открытым ртом. Те перевернули вверх дном всю квартиру, распороли дедушкину пуховую перину и любимое одеяло. Вся квартира была в пуху, словно в снегу, хотя настоящая зима ещё не настала. На полу валялись растрёпанные книги, а под столом одиноко распластался бабушкин Танах. Сеня, наблюдая всю эту картину, начал тихонечко продвигаться к бачку. Но тот, который был больше, вдруг ухватил мальчишку за шиворот и бросил на диван.

— Потом покакаешь! — взревел детина и грозно двинулся к туалету.

«Всё! — проговорил внутренне Сеня. — Всё кончено!». Бугай с удовольствием расколотил бачок, выругался, схватил подростка и стал трясти.

— Говори, где деньги, змеёныш!

Дедушка взял телефонную трубку, но детина, сверкнув маленькими заплывшими глазками, тут же перерезал спиралевидный шнур.

— Ну, попадись ты мне ещё, — повертел детина перед Сениным носом огромным кулаком, затем перевёл взгляд на деда. — Вякнете, убьём!

Напоследок громилы спустили с лестницы бабушкину тележку с контейнером. Сеня ошалело слушал, как её колёса с визгом ударялись о гранитную плитку стен и пола. А на следующий день дедушка прикрутил колёса обратно.

Вот так и закончилась эта история. Сеня никак не мог взять в толк, куда же девались деньги? Он не верил глазам, бачок действительно оказался пустым, и даже не мог себе представить, что было бы, если бы эти витязи нашли там деньги. Тогда точно, милиции было бы не избежать, хотя кто знает… Но самое интересное, что карта волшебным образом тоже куда-то исчезла. Сеня одно время думал, что это Ёсик её потихоньку ликвидировал, но тот божился, что не брал.

Часть IV

Бабуля уверенно катила тележку к университету. И на этот раз у неё было всего три начинки. Она после того погрома стала почему-то быстро уставать. Распродав пирожки, Ада уже собиралась незаметно положить выручку в заветный чуланчик, как увидела, что по аллее прямо на неё катятся на роликах три подростка. Тормознув у дверей в здание, парни обернулись к старушке.

— А пирожки? Неужели все уже раскупили?

Бабуля растерянно развела руками.

— Ну, тогда давайте мы вам поможем вашу повозку до дома докатить.

Парень картинно раскланялся и ловко перехватил у неё ручку. Не успела Ада опомниться, как мальчишки были уже далеко, а через минуту все трое и вовсе скрылись за поворотом.

15 лет спустя.

Это был торжественный день. Коллеги поздравляли молодого аспиранта с днём бракосочетания. Молодожёны были молоды и красивы, но главное, они были счастливы. Молодые загодя заказали ужин в недорогом ресторанчике всего на двадцать персон. На ужин они пригласили родителей невесты, Иосифа и коллег. Родители жениха задерживались и обещали приехать только через неделю. Этот день был не рабочим и с утра новобрачные отправились навестить стариков. Дедушка почти не ходил, и Ада тоже передвигалась с трудом, но на такой случай она накрыла стол и надела своё выходное платье.

— Слава богу, дождались, — проговорила бабуля, подкатывая дедушку в кресле к накрытому столу.

— Сколько же времени, Ада? Я проголодался. — Дед улыбнулся в усы и зачерпнул вилкой кусочек рыбки. — Налей-ка мне, дорогая… и себе.

В замке щёлкнул ключ, и на пороге старики увидели своего Сеню. Он держал под руку красивую кареглазую девушку, глаза влюблённых светились счастьем.

— Ну, что я тебе говорил, — удовлетворённо хмыкнул дед и посмотрел на жену, — у мальчика мой вкус.

И всем вдруг стало так легко, как будто они знали невесту сто лет. Обед удался на славу, правда бабуля быстро устала. Сеня уложил в кровать деда, укрыл ему ноги пуховым одеялом. Невеста принялась мыть посуду.

— Бабуля, тебя проводить? Приляжешь?

— Да, милый. Оленька, вы позволите? — обратилась Ада к невесте.

— Конечно, конечно, может быть, вам помочь?

— Сами справимся, — заверил её жених, бережно обнял бабулю и увлёк в комнату.

— Я хотела с тобой поговорить.

— ?

— Где вы собираетесь жить?

— Квартиру сняли на Приозёрской. Да ты не волнуйся, бабуля, у нас всё есть, мы и вам с дедом будем помогать.

— Сеня, ты очень богатый человек. — Ада многозначительно помолчала. — Ты знаешь об этом?

— Ну конечно, я богатый. Вон у меня какие деды, у меня теперь есть Оля, я самый богатый человек в мире.

— Я не об этом. Ты богат, Сеня. Ты очень богат.

Внук удивлённо посмотрел на неё и пытался понять, но бабуля его была в совершенно здравом уме и ясной памяти.

— Продолжай.

— В нашей реке слева от самой середины коммунального моста утонула моя тележка.

Сеня рассмеялся.

— Не смейся! Реку не чистили, я всё это время очень внимательно следила за прессой.

— И?..

— Там в чуланчике лежат старинные золотые монеты. Я тогда выменяла их у Кицисов. И карта… но, должно быть, карта уже не действует, — грустно сказала бабуля.

Воцарилось молчание.

— Дедушка знает?

— Боже упаси. — Ада невинно улыбнулась и закрыла глаза.

Через пять минут она уже спала.

Потомок королей

Анна

26 июня 2002 год

Мальчик родился синенький. «Пуповина вокруг шеи», — констатировал Павел Петрович, легонько стукнув младенца по ягодичке. Маленькое тельце импульсивно задвигалось, и пространство наполнилось шипящими и свистящими звуками. Они напоминали шуршание… возню старьёвщика, который, шамкая беззубым ртом, перебирает ветошь в скрипучей тележке. «Ну же, ну… ты уже здесь, — уговаривал доктор, — кричи». Больше Анна ничего не слышала, она потеряла сознание. Молодые акушерки переглянулись, за глаза здесь старика называли «Петром и Павлом». В его апостольских руках выживал каждый, кому посчастливилось родиться в их смену. «Девочки, подключите мамочку к аппарату!» — скомандовал старик, обтирая влажное тельце салфеткой. А биологический отец заходил тем временем на двадцатый круг вокруг здания, яростно стряхивая локтями мокрые кусты акаций, стоящие вдоль кованой изгороди больничного двора. Согласно договору, мать не имела права прикасаться к ребёнку и тем более кормить его. Она получила две третьих от суммы за вынашивание, и остаток ей полагался только после того, как Джеймс и Моника вместе с младенцем пересекут воздушную границу ненавистной им страны. Анна выставила этой странной паре одно-единственное условие — родить в России и именно здесь — в Загорске. В Англии мальчика ждали дородная молочница и всё, что может понадобиться в таких случаях. Моника покорно сидела в машине, нервно перебирая старинные нефритовые чётки — реликвию, перешедшую ей от прапрабабки по отцу. Отец утверждал, что мать той самой бабки была ведуньей, а сама она произошла из древнего знатного рода, говорил, будто самые знатные особы консультировались у неё. В семейных архивах Моника прочла, что Матильда держала в секрете средство для продления молодости. И было в этом что-то мистическое, женщина прожила сто четырнадцать лет, и на последних портретах ей никто не давал более пятидесяти. Месяц назад Монике исполнилось сорок три, надежды совсем не осталось, и они с Джеймсом решились найти суррогатную мать. На России остановились не случайно, в глазах русских женщин читались сердечность и добродушие, да и легче найти в этой стране ту, что решится на этот шаг. Генетические родители не разрешили Анне ультразвуковое исследование, Джеймс убедил жену, что процедуры подобного рода отрицательно влияют на плод. Поэтому супруги не могли предположить пол будущего ребёнка. А имена они приготовили задолго до рождения малыша: Матильда на случай, если родится девочка, и Питер, так звали отца Моники. Свой генетический материал супруги законсервировали прежде. Это случилось после того, как Монике в четвёртый раз не удалось выносить ребёнка, тогда Джеймс посоветовал жене успокоиться и немного отдохнуть. Следующие две беременности опять не удалось сохранить. В результате судьба привела супругов в Россию. «Это всё она! Матильда! Отец рассказывал, что она носила в себе русские корни. Несколько раз пыталась бежать, а прапрадед её возвращал, один раз даже закрыл в подземелье. Матильда хотела, чтобы её ребёнок родился непременно в России, жила на чемоданах, хотя в те времена человечество не знало, что есть чемодан. На чужой земле она не чувствовала себя свободной», — в слезах откровенничала Моника после очередного выкидыша, размазывая тушь по лицу. Джеймс утешал жену, думая про себя, что когда-нибудь эта одержимость ребёнком приведёт её к нервному срыву. Тогда он и решил схитрить, просто не видел другого выхода. «Так давай исполним желание твоей прапрабабули — найдём в России суррогатную мать, и она выносит нам ребёнка, пусть родится в Загорске», — сам он считал все эти россказни полным бредом— предубеждением. Моника затравленно посмотрела ему в глаза: «Ты действительно считаешь, что мы должны исполнить её желание?»

«Ну конечно, пусть твоя Матильда уже успокоится… и упокоится с миром, — Джеймс притянул любимую к себе и бережно обнял, горячо зашептал: — Какая разница, где родится малыш, он всё равно ни о чём не узнает, мы зарегистрируем его у себя и забудем об этой стране и этой женщине… Ты — моя единственная… Знаешь, что означает твоё имя?»

— Что?

— Единственная… моя единственная. — Муж нежно погладил её по волосам.

Так у Моники появилась надежда.

***

— Павел Петрович, мамочка отказывается кормить, — раздался в дверях ординаторской голос Лены.

— Я сейчас подойду.

Старик знал эту историю, он заверил родителей, что кормление они организуют без участия матери, и как только младенец будет готов, его передадут законным родителям. Бумаги подписали обе стороны, и формально здесь всё вершилось по закону, но не учитывались такие мелочи, как мораль и простые человеческие чувства. Доктор не перечил руководству, на его попечении жила внучка — студентка медицинского колледжа, Павел Петрович дорожил своим местом. В настоящий момент в своих руках он держал только два козыря — ночная смена и верных ему людей. Слава богу, камеры в палатах не устанавливались, больница дотировалась государством и на такие излишества не претендовала. Доктор присел на край кровати. Женщина лежала на боку, отвернувшись к стене. Она никак не среагировала на его лёгкое прикосновение. «Спит», — подумал врач и тут же заметил, что глаза Анны открыты. Он положил руку на её плечо.

— Я вас уверяю, что об этом никто не узнает. Видите ли, первое впечатление — получить защиту от родной матери, очень важно для младенца. Эта информация записывается на подкорку, и её не вытравишь никаким воспитанием. Такому человеку впоследствии не поможет ни один психолог. Сразу после рождения младенцу необходимо получить импульс, что всё хорошо и он под защитой. Это как глоток воздуха, который входит при первом вдохе. И это зависит сейчас от нас с вами… Если мы этого не сделаем, его счастье будет повреждено.

Анна удивлённо смотрела на доктора. Она повернулась всем телом и, морщась от боли, ощупала свою грудь.

— Вот, видите, всё творится согласно природе. — Он поднял глаза вверх. — И я не понимаю, почему мы это должны нарушать.

Доктор погладил женщину по голове, развёл руками, медленно поднялся и направился к выходу, стараясь удерживать спину ровной. В дверях старик обернулся и одобрительно кивнул ей.

— Леночка, несите мальчика в двадцать седьмую. Сколько раз пациентка принимала пищу?

— Павел Петрович, она совсем ничего не ест, целый день пролежала лицом к стене, Таня даже не заметила, чтобы она ходила в туалет, — доверительно зашептала Лена.

Доктор вернулся в палату.

— А вот отказываться от пищи вас никто не уполномочивал. — Мужчина достал из кармана маленький ровный огурчик, обтёр полотенцем и протянул Анне. — Сейчас вас покормят, а через полчаса принесут вашего мальчика. Оставьте все свои мысли, не думайте, что будет потом... Сейчас есть только вы и он, понимаете? Вы и он.

Женщина покорно взяла огурец, она дрожала.

— Нет вкуса… совсем нет вкуса.

Доктор пощупал пульс, положил руку на её лоб.

— Да вы вся горите, милочка.

Видана

1223 год

— Матушка, матушка. — Видана обхватила сзади мать за плечи, прижалась мокрой щекой к спине. — Побегу к роднику, Всеслав завтра уходит.

— Первый раз, что ли, такое? Запричитала, ещё нет ничего, а ты уже прощаешься. Принеси-ка лучше воды. О брате бы родном так печалилась…

Мать недолюбливала Всеслава. Её дочь достойна лучшего жениха, вон Любомир чем не жених? Работящий, покладистый, а статный какой, и отец его — плотник, без работы не останутся.

— Да только утром две кадушки наполнила, — насупилась дочь. — Его, кроме матушки, и проводить некому… Пойду!

Видана непокорно глядела в упор своими огромными серыми глазищами.

Дочери весной исполнилось пятнадцать. Коса у девушки льняная ниже пояса в ладонь толщиной, кожа нежная, белая с лёгким румянцем, брови крыльями вразлёт, тонкий стан, словно мастер искусный выточил фигурку из камня. Мать невольно залюбовалась дочерью, а глаза говорили: «Ну чего только ты в нём нашла? Будто приворожила тебя старая Улиха».

— Она не Улиха! Не Улиха! Она добрая! — огрызнулась девушка и, махнув рукой, направилась в терем.

Аглая вздрогнула, поёжилась. Не раз замечала, что дочь читает её мысли, отмахивалась от своих догадок. «Потому и защищаешь, что свой свояка видит». А вслух сказала только:

— Иди уже, Илюше пирогов отнесёшь заодно.

— И как я сразу не догадалась, — обрадовалась Видана, — они же с утра там ничего не ели, верно, проголодались.

Девушка, захватив короб, кинулась к печке. Постелив салфетку на дно корзинки, принялась укладывать румяные пироги. «Всеславу отдельно положу, пусть горячего поест».

***

К устью притока Днепра — реки Трубеж — подходили дружины русских князей, на время прекративших свои распри, дабы объединиться против общего врага — сильного кочевого народа, неожиданно объявившегося возле границ их земель— в половецких степях. А между тем в чуждом руссам народе закалилась испытанная в многочисленных боях мощная армия под предводительством хитрого расчётливого Тимуджина. Тот без особых усилий разгромил на родных землях своих соперников и объединил под своим началом все монгольские племена, потому соплеменники провозгласили его великим Ханом, который впоследствии нарёк себя Чингисханом. К тому времени Тимуджин создал себе надёжную опору — одну из лучших армий мира, хорошо обученную и беспрекословно подчиняющуюся своему предводителю. В его народе мальчиков с детства учили убивать. Любимой игрой монгольских отпрысков были состязания в стрельбе из лука. В арсенале взрослых воинов луки со стрелами — непревзойдённое оружие степной войны. Монголы отлично владели и копьями с железным крюком на конце, которым они виртуозно сбрасывали вражеского всадника на землю, добивая кто кривой саблей, а кто топориком. Единоначалие — главное достоинство монгольской армии и ещё беспрекословное подчинение. Такое послушание иноземных воинов врагу не давало никаких шансов. Дружинники руссов подчинялись каждый своему князю. А те не всегда ладили меж собой, потому не было у русских князей той сплочённости, что у монголов. Под своим началом Чингисхан собрал сто тридцать тысяч всадников, и не существовало в те времена силы, ему равной. За пятнадцать лет этот великий военачальник покорил многочисленные народы и присоединил к своему ханству обширные территории. Где бы ни прошла монгольская орда, за ней оставались лишь выжженная земля, смерть и разорение. Вороги беспощадно убивали жителей, а умельцев-ремесленников уводили в рабство. Захватив часть провинций Китая и государство Хорезмшахов, Чингисхан отправился к западу от Каспийского моря. Сокрушив войска Грузии и Алании, он подошёл к половецкой земле. Половецкие ханы в страхе кинулись к русским князьям просить о помощи, те тогда были уже с ними в родстве. Собрав совет, русские князья решили выступить первыми, дабы не подпустить врага к своим границам. Узнав о таком решении, Чингисхан направил к руссам послов с тем, чтобы убедить не помогать половцам. Взамен он благосклонно пообещал не трогать русские земли. Но князья, поддавшись на уговоры хитрых соседей, перебили монгольских послов, чем страшно разгневали Чингисхана. Теперь столкновения с монгольской ордой славянам не избежать, не миновать кровопролития. Беда неминуемо нависла над южными землями руссов. Русские дружины в то время не имели единого командования, и в самый ответственный момент разделились на несколько противостоящих сторон, каждая из которых выступала сама по себе. Черниговские, Смоленские и Киевские дружины расположились вдоль реки Калки в станах, стоявших далеко друг от друга. Между тем Галицкий и Волынский князья, не предупредив остальных, двинулись в атаку на разведывательный отряд монголов. Легко одержав первую победу, руссы с воодушевлением продолжали преследовать врага, оттесняя к противоположному берегу реки. Монголы же намеренно отступали, заманивая славян в ловушку.

Увлекаемые всё дальше от своих земель, Галицкий и Волынский князья внезапно столкнулись с основными силами врага, который, воспользовавшись своей хитростью, мгновенно перешёл в наступление. Отдельные дружины русичей вступали в бой не разом, а по очереди, тут же становясь лёгкой добычей для вражеских всадников, успешно чередовавших стрельбу из луков и таранные удары тяжёлой конницей. Сами же князья бились с врагом на смерть. Половцы и волынские воины отступили обратно к реке, где к ним присоединились галичане и черниговцы. Киевский князь не поддержал братьев по крови, он разбил свой лагерь значительно выше по течению реки. Когда руссы перешли в наступление, монгольский хан бросил в бой новые силы. Не выдержав напора монгольской конницы, половцы обратились в бегство, чем внесли сумятицу в полки Мстислава Черниговского. И опять враг умело воспользовался своим положением и перевесом в силах. Чингисхан разделил свои войска на две части, воины одной атаковали лагерь Киевского князя, а с другой стороны монгольские воины поразили полки Мстислава Луцкого и Олега Курского. Остатки русских ратей монголы преследовали до самого Днепра. Вражеские всадники таки вторглись в пределы Черниговской волости, но, пограбив пограничные города, развернулись и направились прямиком к Волге. И там его армию сокрушили Булгары. Чингисхан не ожидал такого исхода и решил приостановить наступление, чтобы разузнать от пленных о хитростях незнакомого ему, славянского народа и как следует подготовиться к нашествию на Русь, выступить позже, но со всем умением.

***

Всадник соскочил с седла, привычно окинул взором окружающее пространство и направился в терем. В тот момент девушка вернулась в дом, чтобы забрать крынку с отваром. Братья ждали сестру в подполе, куда велела спрятаться им мать. Видана резко повернулась на шорох холщовой занавески, и её взгляд упёрся в чёрные, как омут, сверкающие зрачки монгольского воина. Девушка испуганно попятилась к печи, пытаясь нащупать рукой ухват. Враг среагировал мгновенно. Он выбросил вперёд аркан, накинув петлю Видане на плечи, и грубая бичева тотчас впилась в нежную кожу рук чуть выше локтей. За верёвку воин потянул пленницу на себя. Всё произошло столь стремительно, что девушка не успела опомниться. Резко дёрнув свободный конец бечёвки, мужчина сноровисто сбил пленницу с ног и, сделав ещё несколько оборотов вокруг её груди, ловким движением подхватил на руки и закинул себе за плечо. Содрогаясь всем телом и отчаянно отбиваясь ногами, Видана силилась укусить супостата. Тщетно. Бросив свою добычу поперёк спины маститого жеребца и крепко привязав её к седлу, монгол принялся разбрасывать вокруг горящие палицы. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что языки пламени охватили крышу терема, воин удовлетворённо хмыкнул, вскочил в седло и, хлёстко ударив плетью жеребца, помчался к следующему двору. Монгол с первого взгляда оценил красоту славянской девушки. Довольно присвистнув, он дёрнул за уздцы коня и по-хозяйски потрепал льняную девичью косу, прокричал на своём наречии: «Хороша добыча, хан будет доволен!».

***

Монгольский стан расположился за лесом. Место напоминало пчелиный улей. Здесь было много людей: воинов и пленных. Неприхотливые к походным условиям, кочевники спали прямо под открытым небом, их кибитки со скарбом стояли тут же — рядом с юртами сотников и шатрами старших военачальников. Пленных рассортировали по их достоинству, девушек согнали в большой шатёр. Видана внимательно рассмотрела вражеский стан, заметила, что шатёр тот охраняют лучники. Вокруг плотным кольцом расположились кибитки непонятного назначения. Девушка понимала, что в одиночку ей не убежать, потому начала незаметно присматриваться к своим соседкам, таким как сама, пленницам. В шатре прислуживали китаянки, их визгливая речь слышалась повсюду. Захваченным девушкам помогли помыться, после чего предложили еду. Славянка не притронулась к своей пиале, сделав несколько глотков воды, она бессильно опустилась на жёсткую циновку и, поджав под себя ноги и накрыв ладонью крестик под льняной рубахой, закрыла глаза. Перед её внутренним взором тотчас возник образ матушки, братьев, Всеслава. Отогнав внезапное наваждение и сдерживая слёзы, Видана обратилась к Ладе-Богородице: «Не оставь мня, матушка владычица, не дай погибнуть в чужой сторонушке, Ладушка — заступница, защити от поругания, не дай супостатам проклятым на растерзание нашу родную землю, помоги вернуться в родимые края».

Прошло три дня.

Девушек явно готовили на показ, переодели в наряды атласные, шелка, накидки парчовые, браслетами украсили их запястья, ожерельями огрузили шеи лебединые. Видана не пожелала одеваться в монгольские одежды. Получив десять плёток, девушка не покорилась, до крови укусила заморскую настоятельницу.

— Оставьте эту дикую кошку! — скомандовала та. — Попортим личико, не сносить нам головы. Вот останется в нашем гареме, тогда поглядим, чья возьмёт, на коленях приползёт защиты просить, а нет... недолго ей тут оставаться.

Но не сбылись слова старой ведьмы, так окрестила славянка про себя настоятельницу. После просмотра Видану перевезли в шатёр главного военачальника, тот годился девушке в отцы. Он отправил русскую красавицу в дальние земли, где располагалась резиденция хана, ещё более могущественного. А тот отослал её в шатёр своему сыну — лучшему воину, командиру огромного войска, который ходил на совет к самому Чингисхану. Увидев белокурую красавицу, Джэбэ сразу влюбился в неё, но не стал брать силой, решил дождаться часа, когда сама она попросит его любви. Был Джэбэ благороден, отважен и красив, а ещё он думал, что истинный воин не должен брать женщину силой. Проходили месяцы, Видана привыкла понемногу к чужой речи, даже начинала понимать её, уже не вызывали в ней неприятия монгольские одежды, её-то платье совсем прохудилось. Лишь в снах видела она своего Всеслава, но его образ теперь приходил к ней словно в дымке. Бывало, проснётся девушка, и вся подушка мокра от слёз, силится вспомнить милого друга, но нет, нет тех видений, что раньше. Каждый день молилась она Ладе-Богородице, просила о возвращении на родную землю к матушке, прислушивалась не идёт ли русская дружина на монголов проклятых.

Случилось это весной. Не пришёл Джэбэ к своей пленнице, не было его и на другой день, и на третий, а ещё через неделю привезли воина в шатёр на носилках, раненого, умирающего. Рана была столь серьёзной, глубокой, что никакие лекари не могли излечить Джэбэ, вот и решил он напоследок увидеть свою избранницу, чтобы сказать ей перед смертью о своей любви. Девушка отворачивалась от воина, не хотела знаться с врагом своего отечества, но, завидев его слабым и беззащитным, подошла к его лежанке. Пересилило тогда в ней женское — чувство сострадания к умирающему, обезличенному — просто, как к человеку. Откинув полог покрывала, славянка уверенными движениями разрезала покрытые жёлтой дурно пахнущей влагой простыни, освободила грудь Джэбэ. Затем она обтёрла салфеткой место вокруг широкого пореза, уходящего вглубь, и принялась нашёптывать одной только ей известные заговоры бабки Улихи — той самой, которую матушка её так боялась. Девушка водила пальцами вокруг раны болящего, изредка окропляя место пореза своим дыханием, а сама всё приговаривала. Джэбэ уснул и проспал три дня. За это время пленница в сопровождении охранников, собрала трав, корений разных, а когда раненый очнулся, обработала рану приготовленным настоем из трав и велела напоить воина отваром, который сама же и приготовила. Жар отпустил раненого, и только слабость сковывала члены его. И так было каждый день, пока воин самостоятельно не сел на своём ложе. А дальше уж всё пошло без её помощи. Весть об этом чуде дошла до самого Чингисхана, который и не думал увидеть Джэбэ у себя на совете. Но когда воин крепким и здоровым предстал перед великим военачальником, тот не поверил своим глазам. Лишь лёгкая бледность осветляла лицо мужчины, отличая от того — прежнего отважного Джэбэ, которого знал верховный предводитель. Так Видана оказалась в шатре самого Чингисхана. Тот приказал окружить славянку множественными слугами и, когда пленница освоится, доставить её в свою резиденцию.

— Какую награду ты хочешь за спасение моего лучшего воина? — спросил верховный военачальник.

Он мгновенно оценил её красоту, а во взгляде прочёл ум, смелость и непокорность. Славянка не опустила глаз, как это делали монгольские женщины.

Бородатый коротышка неопределённого возраста на чистом славянском наречии передал девушке вопрос своего хозяина.

— Я хочу снова оказаться в том стане, куда привезли меня в первый раз, когда разлучили с моей матушкой.

— Тот стан уже далеко. Моё войско продвинулось на запад! — гордо ответил предводитель.

— Всего на один день, — взмолилась девушка, умоляюще глядя в глаза Чингисхана. — Хочу прикоснуться к родной земле, даже если это будет другое место.

Воцарилось молчание.

Военачальник одними глазами подал знак слуге, что находился у входа, и медленно проговорил, глядя на девушку:

— Собирайся. — Его спокойный взгляд не выдал чувств этого человека, лицо монгола напоминало каменного истукана, лишённого всякого выражения.

Шаман

Острые верхушки елей лениво проступали сквозь тягучий утренний туман. Тайга словно притаилась, настороженно взирая на белые склоны Саян, уступая место возле них топким, покрытым мхами болотам. Деревья будто перешёптывались, отправляя с эхом свои послания лежащему справа от высокого склона озеру. Звуки леса отражались от тёмных туманных холмов и направлялись к тому самому озеру с водой мраморного цвета. Казалось, что воды озера поют, отвечая елям на их призыв. И эта неспешная беседа великанов проникала в чуткое ухо лежащего на циновках человека.

Приоткрыв один глаз, Мерген незаметно наблюдал за отцом. Тот шептал нараспев свои заклинания, отрешённо перебирая деревянные фигурки и выбирая подходящего идола. Его бубен лежал тут же наготове, а из-за широкого пояса призывно торчала орба. Селение тувинцев утопало в густом холодном тумане, изредка показывая облакам верхушки юрт, из которых нехотя поднимался голубой дымок. Бросив быстрый взгляд на сына, Менгиот, не проронив ни слова, показал на выход из юрты. И это означало: «Иди за мной».

В ответ Мерген ещё глубже зарылся в жёсткую медвежью шкуру. Воздух в юрте совсем остыл, юноша не хотел вылезать из нагретого убежища. Прошло немного времени, парень внимательно прислушивался к шевелению за порогом, дожидаясь, когда затрещат первые искры и раздастся пение отца, но шаман молчал.

«Что там ещё?» Вчера он тщательно приготовил всё для быстрого разжигания. «Камни, наверное, отсырели», — подумал молодой тувинец и быстро вышел наружу. Их с отцом юрта находилась на самом краю селения, столь далеко от других, что сородичи не могли слышать, как призывает шаман по утрам своих духов, дабы вымолить дождь или, наоборот, заставить его остановиться. Тувинцы считали, что таёжный мир населяют не только птицы и звери, но множественные духи. Всё здесь принадлежит им, люди на этой земле только гости. Жители этих мест одухотворяли землю — её леса, озёра, перевалы, горы. Созерцая природу и будучи в согласии с ней, в этом народе понимали язык камня, воды и ветра. Тувинцы верили, что прожить на земле человеку возможно, лишь будучи в согласии с духами.

Деревянных фигурок отца Мерген боялся с детства, они казались жуткими. Был здесь и одноногий козёл с ветвистыми рогами, похожими на оленьи, и лохматый коротышка с четырьмя руками, словно бегущий в своём демоническом танце. Две расставленные в разные стороны руки этого уродца держали изогнутый кинжал и маленький топорик, а две другие, опущенные вниз, — трезубец и кривую саблю. Мергену порой казалось, что выпученные глаза этой куклы светятся по ночам. И тогда, дрожа всем телом, он с головой зарывался в спасительную медвежью шкуру. Больше всего мальчика страшил змей с человеческой головой. Голова та была обыкновенным черепом, скалившимся двумя рядами широких прогнивших зубов. Рядом со змеем неизменно висела нетопырь, покачиваясь и шурша сухими перепончатыми крыльями, а за ней располагались жаба с человеческими ногами и маленький человек с петушиными лапами и лисьим хвостом. Но был среди этой братии всегда спасающий, добрый старичок, которого Мерген умолял, чтобы тот наслал на него быстрый сон до самого утра, до того самого момента, когда за стенами юрты начинают шептаться великаны. Старичка мальчик называл Серке. Отец редко брал в руки фигурку Серке, считая её бесполезной. Он не разрешал сыну прикасаться к своим куклам. Идолы служили для вызывания духов нижнего мира и, если их коснётся рука непосвящённого, могли потерять свою силу. Они слушались только хозяина, его — могущественного Менгиота. Молодой тувинец знал, что существует верхний мир — десятый и что в этих местах есть источник священной воды — Аржаан, соединяющий в своей чистоте силы верхнего и нижнего миров. В тайне он всегда мечтал найти тот источник. В его народе верили, что тому, кто найдёт Аржаан, источник дарует вечную молодость, силу и покровительство духов верхнего мира. Когда мальчик спрашивал об этом отца, тот злился. Селяне Менгиота побаивались, ведь чёрный шаман призывает силы подземного мира. Разъярённый шаман вполне способен убить человека. Если колдун делает плохо какому-то человеку, то тёмные силы увлекают шамана за собой и откупиться от них невозможно. Для общения с духами верхнего мира помыслы человека должны быть чисты. Каким-то особым чувством Мерген понимал эти истины и не хотел перенимать науку у отца. С детских лет он помогал в приготовлении ритуалов, но сам не принимал участия в магии чёрного шамана.

В груди парня непривычно сдавило, будто камень кто-то положил. Юноша нашёл отца лежащим навзничь с неестественно раскинутыми руками. Рядом с телом валялась шаманская шапка, обшитая чёрными пушистыми хвостами и разноцветными лоскутками. Фигурка змея словно отползла чуть поодаль и устрашающе таращилась на молодого тувинца бездонными дырами пустых глазниц. Юноша наклонился к отцу, приложил ухо к его груди, взял за запястье. Тот не подавал признаков жизни. Парень заплакал. Ещё немного, и к юрте потянутся люди. Тувинцы часто приходили по утрам к отцу со своими нуждами, кто с чем. В полном оцепенении Мерген принялся разжигать огонь, он делал это каждое утро. Утро всегда начиналось с воздаяния духам. Когда пламя достигло должной высоты, молодой тувинец вошёл в юрту. Ноги его сделались совсем чужими, будто неведомая сила овладела всем телом, она двигала его руками и думала его головой. Взяв щипцы, юноша одного за другим сложил в мешок отцовских идолов и вышел к костру, пытаясь отыскать глазами фигурку змея. Изваяния не было на прежнем месте. Окинув цепким взглядом пространство вокруг и не найдя что искал, молодой шаман медленно перевёл взгляд на лежащего человека. Змей победоносно скалился на своего нового хозяина, по-хозяйски расположившись на животе у отца. Юноша потянулся щипцами к черепу и молниеносным движением забросил фигурку в огонь, пламя затрещало. Крепко перевязав мешок с идолами, Мерген отправил вслед за змеем и его. В нижних слоях пламени раздался громкий щелчок, и большое чёрное облако, будто вырвавшись из огня, взвилось вверх. Оно медленно поползло в сторону от кострища и, подхваченное ветром, заскользило к изумрудному озеру. Юноша бросился в юрту. Взяв фигурку Серке, он неистово прижал её к груди и взмолился, чтобы это был сон, чтобы ни один человек сегодня не пришёл к их юрте и чтобы ему никогда не пришлось надевать на себя ненавистную шаманскую шапку. Спрятав Серке у себя на груди, Мерген направился к костру, опустился на колени, обхватив голову руками, и снова заплакал. Он взывал к небесам всем своим существом, всем сердцем. Неожиданно пошёл дождь, сильный, неистовый. Порыв ветра лихо подхватил шапку и, шелестя разноцветными лоскутами, понёс её в сторону горного перевала. Не чувствуя холода, юноша безразлично наблюдал эту картину, струи воды стекали по его волосам, забирались под одежды. Сколько времени просидел он так? Костёр потух и сквозь сизые дождевые потоки парень разглядел осунувшееся лицо женщины. Она стояла с другой стороны потухшего костра и внимательно смотрела на него. Женщина эта напомнила парню мать, которая умерла в его раннем детстве. Она медленно подошла и, взяв тувинца за руку, отвела в юрту. Женщина помогла снять парню мокрые одежды, растёрла оленьим жиром его плечи и спину, напоила терпким отваром и укрыла оленьими шкурами. Тепло медленно растеклось по молодому телу. Постепенно разомлев и внемля размеренному шуму дождя, юноша уснул.

Всё, что было потом, он помнил смутно. Как хоронили отца, как приходили к нему соседи с просьбами остановить дождь, который лил беспрестанно. Всё было как в тумане, он сейчас сам даже не смог бы отыскать могилу чёрного шамана, он только знал, что в юрте его поселилась та женщина, которая позаботилась о нём в тот день, когда это случилось. Должно быть, она видела, как парень бросил в костёр злосчастных идолов. И теперь именно она разжигала по утрам и вечерам костёр, но бубен отца молчал. А женщина терпеливо ждала, когда новый шаман возьмёт в руки свой инструмент. Тувинцы не торопились, и не торопили его. Они вообще жили размеренной жизнью, говорили мало, и всю их жизнь можно было бы назвать одной длинной медитацией. Сколько дней прошло таким образом, Мерген не считал, но, выйдя однажды к костру, он увидел перед входом в его жилище своих сородичей, казалось, что в это утро они собрались здесь все. Эти люди молчаливо смотрели на него, ожидая, когда их новый шаман возьмёт в руки бубен. И тогда тувинец сообщил им, что духи покинули его, и он должен отправиться к источнику, чтобы вымолить их покровительство, только после этого он сможет совершить ритуал. Среди сородичей пробежал недовольный ропот, ведь никто не знал, где находится Аржаан, и не ведал, можно ли вообще добраться до него. Люди не могли принять тот факт, что им придётся так долго обходиться без помощи духов. Постепенно тувинцы разошлись по своим делам, а к вечеру один за другим снова потянулись к юрте шамана. Каждый принёс что-то для Мергена, чтобы облегчить его дорогу, а несколько человек вызвались сопровождать его. Через пару дней группа из четырёх человек, навьючив всё необходимое на спины северных оленей, отправилась в путь.

В этих местах нельзя было обойтись без оленей. Дорога к источнику лежала через тайгу, реки, горные перевалы, которые можно преодолеть лишь верхом на оленях. Жизнь тувинцев всецело зависела от этих дружелюбных животных. Люди двигались вслед за оленями. Зимой они кочевали ближе к немногочисленным посёлкам, а летом уходили на прохладные горные пастбища, чтобы спасаться от мошкары. Тувинцы питались оленьим молоком, укрывались оленьими шкурами, а в морозы перевозили на оленях всё своё имущество.

Дорогой путники почти не разговаривали, им достаточно было взгляда, чтобы понять друг друга. Люди, не опасаясь, пили из любого источника, принимали пищу, разложив её прямо на мягких мхах, полной грудью вдыхали пронзительный горный воздух. Пока двигались по пустынной лесотундре, погода благоволила им, но впереди предстояли переходы через горы, покрытые снегами и полная неизвестность. Маленькие скальные ручейки чередовались с полноводными горными потоками, первозданные участки тайги — с каменистыми перевалами, а плато, покрытые мхами, неожиданно оборачивались топью, по которой пробраться можно было лишь по узким тропам, двигаясь друг за другом и след в след. Мерген с удивлением наблюдал своих соплеменников, все они были значительно старше его, самому старому более шестидесяти, в группе его звали Адыг-Дулуш — медведь. Они не выказывали усталости, пока самый старший не объявлял очередной привал. После нескольких изнурительных дней пути старик велел, наконец, разбить лагерь на заветренной стороне горного склона. Солнце давно опустилось за гору. И здесь, возле большой горы, путники собирались дать себе сутки отдыха. Когда все приготовления к ночлегу закончились и четверо крестом расселись вокруг огня, Адыг-Дулуш достал из-за пазухи мешочек, извлёк оттуда небольшую оленью косточку и, приложив к губам, закрыл глаза. Пространство вокруг наполнилось звенящими протяжными звуками. Их можно было назвать нежными. Мерген расслабился и тоже закрыл глаза. Сначала перед глазами сгустилась темнота, затем в этой непроглядной тьме появились белые точки, их мелькание напоминало крупный зернистый град. Точки увеличивались в размерах, колыхались, и в такт этим колыханиям раскачивалось его тело. Неожиданно парень ощутил на своём плече осторожное прикосновение, это сосед справа протягивал юноше бубен, тот самый, который остался в юрте. Мерген нехотя поднялся и принял инструмент, тут же лежала отцовская орба. Первый удар прозвучал глухо и осторожно, словно крался сквозь неизведанное. Молодой шаман держал бубен неумело, наверное, со стороны это выглядело смешно, но старый тувинец подсказал жестом, что нужно закрыть глаза. Взглянув на небо, усыпанное множеством звёзд, юноша мысленно попросил помощи у Серке, ощутив фигурку на своей груди, и через несколько мгновений почувствовал блаженное спокойствие… и радость. Всё прежнее показалось вдруг таким отдалённым… прошлым. Второй удар прозвучал более длинно, протяжно, отразился от склона и ушёл вверх, оставляя за собой шуршащий гул, переходящий в шёпот. Затем последовали удары ещё и ещё. Неожиданно из его гортани вырвался сдавленный свист, но вслед этому неумелому выражению счастья последовал властный гортанный звук, соединяющий в себе множество звуков. Это пение, поддержанное ударами орбы и поддержкой от Адыг-Дулуша, наполнило окружающее пространство звенящей раскатистой силой — силой единения материи и звука. Так могла звучать только истинная тишина. Тело шамана совершало давно забытые плавные наклоны: вверх — вниз, вверх — вниз. Оно танцевало само, без участия ума и страха, а душа постепенно сливалась с этой горой, звёздами, небом, ветром. Перед внутренним взором юноши появилась седая дымка, из которой медленно проступил женский силуэт. Женщина была огромного роста. «Хозяйка горы». Мерген понимал каким-то особым чувством, что разбудил её своим пением.

— Что ты тут ищешь? — обратилась к нему женщина.

— Аржаан. Ты знаешь, где он? Покажи мне дорогу.

— Ты найдёшь… нечто большее… и не сразу.

Видение исчезло.

Когда юноша очнулся, костёр уже погас, а тувинцы, прикрывшись оленьими шкурами, крепко спали. На востоке брезжил рассвет, хотя в лагерь его отблеск ещё не проник. Шаман чувствовал кожей, как сворачивалась ночь. Она ретировалась словно зверь, почуявший охотника. В пространство, наполненное благой тишиной, незаметно прокрадывались шумы утра. Но он-то их чувствовал, он всё теперь чувствовал… по-иному.

Питер

По возвращении на родину супруги сразу зарегистрировали мальчика. Они назвали сына, как и хотела Моника, — Питер. Это были счастливые времена. Родители наслаждались полнотой жизни, с восторгом отмечали каждое новое проявление ребёнка: как пополз, как впервые уселся, держась за мамин палец, как смешно запел, вместо того, чтобы сказать у-у-у, как другие дети. Моника чувствовала себя абсолютно счастливой. Наклоняясь над кроваткой, она наблюдала вполне осознанный взгляд ребёнка и удивлялась, почему он отказывается говорить. Бывало, из детской комнаты вдруг слышался протяжный звук, как у взрослого человека, он вызывал у женщины оцепенение. В такие моменты ей казалось, что время замедляется, останавливается и течёт в обратную сторону. Стряхивая охватившее её наваждение, Моника бросалась к сыну, но малыш словно не видел её. Взгляд мальчика, устремлённый в пространство, казался женщине далёким и чужим. Как-то Моника сказала мужу: «Питера нужно показать доктору. Ребёнку девять месяцев, а он не сказал ни „папа“, ни „мама“. Он не кряхтит, не плачет, у него даже не болит живот».

— Что ж тут особенного, значит всё хорошо… Это же хорошо, когда не болит.

— Я хотела проверить, сколько времени он выдержит без кормления.

— И?..

— Это я не выдержала… накормила сама.

Нужно сказать, что супругам пришлось сразу по приезде отказаться от молочницы. Новорождённый не принял грудь чужой женщины. Родители перепробовали не одну молочницу и получили тот же результат. Ребёнок не плакал и не просил есть. Сколько смесей и молочных продуктов перебрала Моника, прежде чем остановилась на козьем молоке, не сосчитать, но и его мальчик пил неохотно. Успокаивало, что ребёнок исправно набирал вес и не показывал отклонений в рефлексах. Доктора отмечали, что все показатели выше нормы. «Всё идёт как надо», — улыбался каждый раз педиатр и советовал родителям не беспокоиться. Но они беспокоились, они перепроверяли снова и снова, показывая сына разным специалистам. Каково же было их удивление, когда в два года ребёнок вдруг чётко и ясно заговорил целыми предложениями, демонстрируя родителям идеальное произношение. Это произошло во время завтрака. Сидя за общим столом на высоком детском стульчике, малыш спокойно обратился к матери: «Мама, не клади мне в кашу сахар, я не люблю сладкую кашу». Моника поперхнулась, в недоумении посмотрела на мужа, затем на сына. Она радостно схватила ребёнка, прижала к груди и в ритме вальса закружилась по комнате.

— Вот видишь, я же тебе говорил, что не стоит переживать, — стараясь казаться спокойным, выдавил из себя Джеймс, но в его взгляде жена прочла растерянность.

А дальше больше, Питер не переставал удивлять родителей. Когда Моника сообщила сыну, что в следующие выходные они снова отправятся в зоопарк, мальчик ответил:

— Давай не пойдём в зоопарк, лучше просто так погуляем.

— Тебе не нравится зоопарк? — удивилась женщина. — В прошлый раз ты не хотел уходить, целый час стоял у клетки с косулями.

— Они не рады, что их посадили в клетку. Они хотят домой.

— Это их дом. Оленей в зоопарке кормят, ухаживают. Им ничего не угрожает.

— Если бы нас посадили в вольер и кормили… — только сказал мальчик.

Когда Питеру исполнилось пять лет, они всей семьёй отправились к друзьям за город. У тех было шестеро детей, и Моника с Джеймсом решили, что пора приобщать ребёнка к социуму, ведь скоро в школу. Питер прекрасно вписался в компанию разновозрастных детей, по всему было видно, что мальчик доволен. Когда Моника спросила, понравилось ли ему, ответ её удивил:

— А почему мы такие бедные?

— Это мы бедные?! Отчего ты так решил?

— У них и река, и лес. Их так много. А у нас только этот дом. У нас даже собаки нет, — грустно сказал мальчик.

Вскоре после того разговора супруги купили небольшую виллу за городом и завели кошку.

***

Питер учился хорошо, в третьем классе он сдал экстерном экзамены по курсу начальной школы и поступил в средний класс. В классе мальчик сблизился с Марией. Та выглядела старше, но её не смущала разница в возрасте и росте.

— Тебе нравится Мария? — поинтересовалась Моника.

— Да.

— Мне тоже она нравится. Красивая девочка, серьёзная... И учится хорошо.

— Она умеет молчать, — только ответил сын.

Так повелось, что дети понимали друг друга без слов. После занятий они выбирали самую длинную дорогу домой и возвращались значительно позже положенного. У этой парочки были свои, не понятные другим, игры. Им нравилось угадывать, что думает другой. Питер с Марией вышли на эту игру случайно. Однажды мальчик забыл дома циркуль. Когда начался урок, Мария передала ему эту вещицу с последней парты. А на перемене спросила: «Почему ты не сдал тетрадь?» Она знала, что тетрадь у него в сумке, хотя он сегодня не доставал из портфеля этой тетради.

Питер и Мария шагали вдоль кованой изгороди, обходя городской парк в четвёртый раз.

— Ну, что я сейчас придумал? — спрашивал мальчик.

— Дельфины… Дельфины играют. Их четверо и они плывут к берегу.

— А сейчас?

— А сейчас моя очередь…

— Розовый шар… Поднялся выше вон того дерева. Уменьшается... Уменьшается, — Питер зажмурился, — лопнул!

— Ты играешь так ещё с кем-нибудь? — спросила девочка.

— Только с тобой.

— А с мамой? — Она внимательно посмотрела ему в глаза. — Мама у тебя такая добрая, она тебя очень любит.

— Она не моя мама.

— ???

— Моя мать далеко.

— Тебя что, из приюта взяли?

— Нет. Я вообще родился не здесь.

— Где же ты родился?

— Не знаю. Знаю, что далеко отсюда.

— А твои родители знают, что ты знаешь.

— Нет… Тогда бы они сразу отвели меня к врачу.

— А как ты это знаешь? Как у тебя это получается?

— Я представляю огромное поле… как круг. И оно проходит через меня. И дуга от него соединяет вот здесь и здесь. — Мальчик показал в центр груди и коснулся другой рукой затылка. — Эта дуга сначала серая, красная, розовая, белая. И когда она белая, я всё вижу.

— Что всё?

— Ну, всё… как всё было. Это получается только, когда звучит музыка.

— Ты можешь её повторить?

— Не могу. Она сама начинается. Когда она начинается, я должен просто не двигаться.

— И давно это у тебя?

— С самого начала.

— Здорово.

— А ты можешь увидеть, что захочешь?

— Не знаю. Не пробовал. Просто смотрю… как кино.

— И бывает, что грустное?

— Страшно бывает, я тогда открываю глаза, чтобы не смотреть.

— А как ты понимаешь, что я загадала?

— Я вижу это вот здесь. — Питер показал на точку чуть выше пупка, просто знаю, и всё. Это, наверное, у всех по-разному.

— Почему?

— Потому что мы разные, — улыбнулся мальчик, — у каждого свой способ.

***

По окончании средней школы, когда пришло время выбирать специализацию, Джеймс с Моникой уговаривали сына остановиться на программировании, но Питер выбрал биологию.

— Почему биология? Ты решил посвятить себя медицине?

— Я хочу понять, почему мы все думаем, как мы думаем… Как сделать так, чтобы управлять временем.

— При чём тут время и биология?! — раздражённо возразил отец.

Джеймсу казалось, что будущее за искусственным интеллектом, он сам отдал половину жизни этой сфере.

— Потому что времени не существует. Мозг живёт одновременно во всех временах. Мы сами себя ограничили, не думаем теми частями, которые знают другие времена.

— Значит, ты хочешь заняться генетикой, — догадалась Моника.

— Генетика только часть. Я хочу изучать мозг.

На самом деле, подростка живо интересовал тот факт, как ему удаётся проникать в прошлое, и что нужно сделать, чтобы этим управлять. Он не мог объяснить своим родителям, что знает их тайну, не мог рассказать о том, что проник в недра своей сущности и своей неосознанной памяти. Сначала он смотрел как будто бы фильм о незнакомом ему человеке, и с каждым новым откровением в нём укреплялась уверенность, что этот человек и есть он сам. Он находил между ним и собой общее — мотивы, поступки, привычки, даже движения этого человека казались порой его собственными. Мальчик дал ему имя — Олаф. Потом был Олаф второй, Олаф третий, четвёртый, пятый. И все эти, казалось бы, разные люди на самом деле суть одно и то же. Постепенно сложилась общая картина — путь. Круг замкнулся. Но тогда почему эти отделы мозга не работают у других, почему закрыта эта способность? Ведь тогда можно было бы избежать стольких ошибок. А я только исключение — испорченная программа. Но в природе не бывает ошибок. Я просто чего-то не знаю. Если бы только можно было поделиться своими переживаниями с матерью? Но не с Моникой, а с той, которая далеко, она бы, наверное, меня поняла. Она лежит, скорчившись на кровати, и там ещё штукатурка свисает с потолка. Он всегда боялся, что пласт штукатурки оторвётся, упадёт и напугает её. Если бы он только мог проникнуть в её жизнь, узнать, жива ли она. Он знает и мать своей матери, и её отца, и ещё много-много раньше, кто они… и те, которые были до них. И он почему-то совершенно уверен, что это его видение передалось именно через материнскую линию.

Находка

Тувинцы передвигались медленно. За три недели пути они оставили позади себя четыре горных перевала и около десятка стремительных нешироких речушек, текущих с горных склонов и сверкающих на солнце бриллиантами неистовых кристально чистых брызг. Путники преодолели множество прятавшихся среди тайги топей, коварно стерегущих и беспощадно проглатывающих неосторожную жертву — нечаянно попавшего к ним, зверька или человека, а ещё километры тайги, всё реже предлагающей людям и животным поляны с бархатистыми седыми мхами. Люди устали, они всё чаще устраивали привалы, отгоняя сомнение, крадущееся по пятам. Сомнение это сдерживала лишь вера — вера в то, что Аржаан всё спишет. Ни один из них не решался предложить повернуть обратно. Запасов еды осталось на десять дней пути. Переходы их становились всё короче, а привалы — длиннее. Бубен молчал, а завёрнутая в ветхую рогожку орба терпеливо ожидала своего часа. Молодой тувинец знал, что стоит ему принять решение повернуть назад, и возражений не будет. Во время очередного привала, который Адыг-Дулуш объявил после всего лишь полудня пути, юноша, взглянув с надеждой на переполненный до краёв, появляющийся из туманной дымки диск луны, обратился к своим собратьям:

— Здесь мы дождёмся убывающей луны… и с рассветом отправимся обратно.

Вздох последовал в ответ.

— А завтра я проверю ещё вон ту сопку. — Тувинец показал рукой на участок горной цепи на востоке, давая понять, что пойдёт туда сам, и одновременно соображая, что до сопки не более трёхсот метров, уточнил: — Один.

Тувинцы молчали.

— Нужно как следует накормить оленей, — продолжал он словно сам с собой.

Шаман не мог смириться с тем, что придётся вернуться, так и не встретившись с источником, и пытался убедить себя в правильности своего решения.

Парень прикинул, что до сопки сможет добраться самостоятельно, если же ему это не удастся, то откажется и от этой затеи. Со временем оптимизма у него поубавилось, а спасительным маячком служила только деревянная фигурка Серке, периодически дающая о себе знать. Сегодня Серке проявлял себя по-особенному, обжигая кожу на груди и настойчиво напоминая хозяину о своём присутствии.

С этой мыслью нужно переночевать… Если природа соблаговолит его намерению, и утром не будет дождя, он дождётся, когда рассеется туман, и двинется в путь.

На рассвете, взяв с собой всё необходимое, Мерген отправился по направлению к сопке. За плечами в такт его осторожным шагам покачивалась почти пустая торба, а в правой руке он держал крепкую, хорошо обструганную палку для проверки плотности почвы. В этих местах ничему нельзя доверять, потерять бдительность равносильно погибели. Солнце поднималось, медленно озаряя белоснежные верхушки холмов, их цвет постепенно менялся с серого на голубой, затем белый, а в некоторых местах — обжигающий золотистый. Еды юноша не взял намеренно, надеясь вернуться до наступления темноты. Еда расслабляет, мешает сосредоточиться. По его подсчётам, до сопки оставалось совсем немного, на пути неожиданно возник участок леса. Верхушки елей словно пронзали безупречно чистый небосвод, деревья казались необыкновенно высокими для этих мест. Лес, словно приглашая войти, приветствовал своего гостя настороженной звенящей тишиной. «Это в ушах звенит», — подумал человек, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Сейчас он слышал стук своего сердца, как орбы о бубен, и ещё приглушённый звон где-то в районе темени. Взгляд тувинца остановился на странных ёлках, которые почему-то выросли кустом и глазели на незваного гостя сверху своими голубовато-зелёными ягодами, вернее, их гроздьями.

«Вау… Да это можжевельник… Но как такое может быть?» Куст вымахал выше дерева. Юноша остановился, пытаясь разглядеть пространство вокруг, насколько позволяла густая тягучая чаща. Левая рука его внезапно коснулась чего-то живого. «Прохладное пористое… пахучее». Предмет словно вырос из-под земли и напоминал огромный гриб, ростом до пояса высокого человека. Мерген инстинктивно одёрнул руку, повернулся. Шляпа этого великана, отливающая бурым маслянистым цветом, слегка наклонилась, а серовато-коричневая нога с чёрными ворсинками и сантиметров шестьдесят в окружности, казалось, намертво вросла в пухлую подушку из сизого ветвистого мха, да и тот природа не обделила ростом. Гриб словно окаменел. Ноги тувинца по колено провалились в мягкий, слегка покалывающий кончиками веток ковёр. Из складок этого ковра на юношу смотрели блестящие пурпурные ягоды, величиной с его торбу. А запах! Запах проникал в самую душу, заставляя его естество откликаться всполохами радости в ответ. Постепенно цвета окружающего мира стали сочными, яркими, а запахи ещё более обострились. Как заворожённый, юноша стоял среди первозданного, не тронутого человеком великолепия природы, чутко различая каждую ноту бесконечной гаммы его струящихся ароматов. Небывалым счастьем наполнилось сердце, а тело — силой. Казалось, сейчас ему подвластно всё: и эта чаща, и топи, реки и сопка в его власти. Сколько он простоял в этом состоянии присутствия, внимая проникающей животворящей идиллии, трудно сказать, но неожиданно его сознание чётко известило о том, что пора возвращаться и что сопка ему уже не нужна. Нехотя стряхнув блаженное оцепенение, Мерген повернул назад. Обратный путь он преодолел вдвое быстрее прежнего, так, по крайней мере, ему показалось. Когда вернулся в лагерь, тувинцы спали. Спустившись совсем низко, почти к их лицам, над лагерем сияла переполненная Луна. До рассвета юноша не мог заснуть, казалось, сон безвозвратно вытрет всё пережитое, которое ни за что не хотелось отпускать. Завтра… Он пойдёт туда завтра, возьмёт с собой бубен… и орбу. «Ты найдёшь нечто большее», — вспомнились слова хозяйки горы. Может быть, он встретит там духов из верхнего мира, и для этого совсем не обязательно искать Аржаан? Мерген не торопился рассказывать соплеменникам о своей находке. Он решил убедиться ещё раз, что это не сон. Но это действительно не могло быть сном, ведь теперь он чувствовал себя, как в детстве, когда сознание было ещё чистым… и ещё силу, сил в нём было сейчас хоть отбавляй… вот только что с ней делать, он не знал.

Соплеменники мгновенно отметили эту перемену, но не задали ни одного вопроса, не хотели мешать своему шаману.

С рассветом следующего дня юноша снова отправился к сопке. Теперь он почти мгновенно преодолел ту часть пути, что вчера виделась ему длинной. Казалось, от одной только мысли об этом необыкновенном месте, от одного намерения с ним соединиться, он тут же окажется там, проникнет в его тайны и растворится в этой ясной звенящей чистоте. Мерген уходил всё дальше, но ничего подобного на этот раз с ним не происходило. Бечёвка, привязанная к бубну и перекинутая через плечо, всё сильнее натирала кожу. В месте соприкосновения рубахи с верёвкой саднило. Орба, ударяющая по бедру в такт походке, вдруг стала помехой. Юноша раздражённо уложил свой реквизит возле большого каменного валуна. «Его трудно не заметить, подберу на обратном пути», — подумал. И так же внезапно, как в прошлый раз, перед его взором открылось огромное болото, пугающее торчащими ветвями уходящих в трясину, давно мёртвых деревьев. Метрах в десяти тувинец услышал шелестящий шорох, похожий на то, как звучит шевеление чего-то живого в топкой болотистой жиже. Сфокусировав взгляд в направлении звука, шаман ясно различил на поверхности трясины кончики человеческих пальцев и каким-то не ведомым доселе чувством понял, что в воде стоит человек, и человек этот жив. Трясина скрыла под собой всё до макушки, всё, что некогда принадлежало этому существу, но шаман чувствовал его. Неожиданно для себя юноша усилием воли поднял со дна огромный пласт торфа в том месте, где обнаружил затонувшего человека. Тотчас из земли вырвался наружу фонтан, выворачивая словно наизнанку комья липкой грязи. Этот пласт живо взвился вверх, выбросив наружу человеческое существо. То была женщина. Её черты скрывала липкая серо-зелёная глина, одежды пропитались грязью и отяжелели. Подхватив тело, словно пушинку, Мерген бросился к валуну, удивляясь, насколько легка оказалась его ноша. Уложив утопленницу вверх лицом, он сделал всё необходимое, чтобы привести её в чувство. Прокашлявшись, женщина непонимающе смотрела на своего спасителя. «Всё будет хорошо, ты в безопасности, — произнёс юноша, осознавая, что речь его непонятна незнакомке, — как же ты здесь оказалась?» И тут же его сознанию открылась картина преследования. Женщину гнали четверо конных всадников, и только трясина остановила их, трясина оказалась её спасением. «Таким уж спасением?» — «Чудом,— ответил внутренний голос». — «Ты найдёшь нечто большее», — опять вспомнились слова хозяйки горы. Женщина закрыла глаза. Обернув свою находку в оленью шкуру, шаман отправился в лагерь. Усталости он не чувствовал, его сознание заполнило одно-единственное желание — поскорее вернуться и отогреть беглянку. Женщина так замёрзла, что это могло обернуться для неё настоящей бедой. «Теперь всё позади», — ободряюще шептал он, чётко осознавая, что со временем для общения им двоим не нужны будут слова. По крайнеё мере, ему. То, что с момента встречи с растениями-гигантами к нему пришло яснознание, он поймёт значительно позже. Его жизнь после того момента вообще разделилась на «до» и «после», но в данный момент Мерген этого не понимал, все его мысли были о ней — женщине. «А бубен?» Бубен и орба остались лежать под каменным валуном, но так ли это теперь важно?

Встреча

Анна решительно ударила металлическим кольцом о дубовую дверь. Ради этой встречи далеко не молодая женщина пересекла океан и преодолела тысячи километров пути, намерение её было твёрдым. За ухоженной живой изгородью гостья не могла разглядеть очертания жилища, видимо, оно располагалось далеко от входа. Но изгородь не заброшена, кустарник аккуратно пострижен, и дорожка к воротам заасфальтирована. Она предусмотрительно не отпустила машину и, как только услышала шаги за изгородью, позвонила водителю, сообщить, чтоб её не ждал.

— Что вам угодно, мадам? — раздался за дверью женский голос.

«Как она меня увидела? Видимо, здесь установлены камеры».

— Я Анна Томилина, мне назначено, — ответила женщина на английском.

Анна выучила этот язык, хорошо его понимала, но вот произношение… С произношением возникли проблемы.

Дверь открылась, и гостья увидела перед собой аккуратную женщину в белом переднике, даже немного похожую на неё саму, но взгляд. Взгляд этой женщины выдавал смирение и усталость, а она, Анна, ощущала в себе совершенно другие силы. Женщина пригласила жестом идти за ней и повела гостью через богатый разнообразием растений, ухоженный сад, аллею с цветочными изысками и фонтаном в греческом стиле. Наконец, они подошли к дому. «Строение в стиле модерн, в Англии этот стиль называют модерн-стайл. И хотя он вышел из моды, его продолжают копировать и сейчас». Двухэтажное здание серого цвета с множеством архитектурных форм, башенками и черепичной крышей. Как оказалось, внутреннее убранство этого жилища безупречно гармонировало с его внешним видом, но подробно рассматривать эту задумку дизайнера не представлялось возможным, ибо цель её визита была в другом.

— Вас уже ждут.

Женщину ввели в просторный светлый зал и, указав на винтовую лестницу, оставили одну.

Анна поднялась. Навстречу ей вышел худощавый, подтянутый мужчина средних лет.

«Да, это он, Питер Босуорт — автор, наделавший шуму в научном мире своими статьями о возможностях человеческого мозга». К этому времени Босуорт издал ещё и книгу, ставшую столь популярной среди обычных читателей, что о нём заговорили не только в научной среде. Труды этого человека, который опирался лишь на собственный опыт, вызвали живой интерес, как со стороны прессы, так и обычных обывателей, но одновременно яростные нападки и споры со стороны его поклонников и оппонентов. Идеи этого человека были до нелепости фантастичны, он попытался опровергнуть утверждение академической науки о том, что способности человеческого мозга не наследуются, и у талантливых родителей может вполне себе родиться совершенно бездарный ребёнок. Вот только Анну эти вопросы мало интересовали, так как она активно занималась переводами древних текстов, а не человеческими мозгами. И в Англию эту женщину привела история, в которой Босуорт описал место на Земле, где наблюдался небывалый рост растений. Всего один абзац в его книге заставил эту женщину пересечь океан.

Справившись с охватившим его волнением, Питер пригласил гостью пройти в свой кабинет. Он украдкой рассматривал её черты: густые каштановые волосы, стянутые в тугой пучок и уложенные вокруг темени, изящные запястья, тонкие пальцы, шею, на которой пульсировала маленькая голубая венка. В глаза ей учёный старался не смотреть, ибо собственные глаза выдали бы его сразу.

— Рассказывайте вашу историю, — сдавленным голосом произнёс он.

Женщину смутило столь скромное поведение хозяина положения, и, оправившись от охватившего её возбуждения, она заговорила:

— Меня зовут Анна… Анна Владимировна Томилина. Я хочу вам поведать одну тайну. — По лицу женщины пробежала светлая, еле заметная улыбка. Немного помолчав, она продолжала: — Видите ли, я давно занимаюсь переводами, вернее, расшифровкой древних ведических текстов. Поэтому мой рассказ покажется вам совершенно фантастическим… по меньшей мере, странным, таким же маловероятным, как и ваши исследования с точки зрения обычного человека.

Женщина неожиданно смутилась, её напугал внимательный взгляд собеседника, устремлённый на её руки. Вернее, собеседником его назвать было нельзя, скорее, наблюдателем. Собеседником была она сама, всё более застревающая в своём собственном монологе.

— Да… Так вот… Наша планета при своём перемещении во времени периодически может попадать под воздействие отрицательных энергий. И это губительно для человечества. — Женщина замолчала, ожидая ответной реакции.

Питер кивнул:

— Станем называть эти энергии тёмной материей. — Анна опять посмотрела на учёного.

— Продолжайте, вы пока не сказали мне ничего нового.

Анна уверенно тряхнула головой.

— Так вот… Земля периодически попадает в такие зоны, в которых тёмным энергиям легко удаётся захватить власть над её обитателями — людьми. — Женщина опять выжидающе посмотрела на учёного.

— Вы это уже сказали, — ободрил её мужчина.

— В такие моменты человеку трудно удержаться, и у него наблюдается проявление агрессии. Люди становятся жадными, жестокими, алчными, не могут устоять перед низменными инстинктами. И это время может составлять от нескольких сотен до нескольких тысяч сотен лет. Такие времена наши предки называли ночами Сварога.

Питер заинтересованно смотрел ей в глаза.

— Тёмные силы охотно используют это время, чтобы захватить цивилизацию с невысоким уровнем развития для того, чтобы использовать планету в своих целях. Они выкачивают ресурсы на захваченных Землях и, опустошив их до основания, оставляют их безжизненными вместе с их обитателями. Если планете удаётся уцелеть после таких манипуляций, оставшиеся в живых опускаются на первобытный уровень развития.

— Да… где-то я уже встречал эту теорию.

— Это не теория! — резко оборвала его женщина. — Это перевод достоверного источника. — Она сама испугалась своей выходки.

— Предвидя наступление ночи Сварога на нашей планете, Светлые Иерархи решили не допустить такого исхода. Они поместили в недра Земли источник силы, который должен был служить противовесом отрицательного эволюционного перекоса в развитии людей.

Женщина достала из сумки блокнот и, отыскав нужную страницу, начала читать:

— «Подпитывал Расу заветный источник, что сохранился в урочищах древних. Предвидели темень на Мидгарде Боги, и Расы потомкам помочь порешили». Выходы источника на поверхность не постоянны. Они периодически исчезают в одном месте, чтобы появиться в другом, а затем они снова могут проявить себя в тех же широтах. — Анна перевернула страницу. — «В глубинах он тёмных накапливал силу, в разных местах на поверхность являясь».

— То есть источник находится под землёй, я правильно понял.

— Совершенно верно, в местах выхода на поверхность источник ускоряет эволюционное развитие человека. И если человек попадает в такое место, то у него могут открыться необычные способности — ясновидение, яснознание. Он начинает понимать язык животных, птиц, язык природы, одним словом. Когда-то люди владели такими способностями, но постепенно утратили. И причиной как раз и явились те самые времена — ночи Сварога. Выходы источника хранились предками в тайне от непосвящённых. В таких местах с человека снималось действие тёмных энергий, и он мог проявить во всей полноте заложенные в нём генетические способности.

— Но тогда мы бы все стали богами, — усмехнулся Питер, — почему же этого не произошло?

— После того как представители Антлани воспользовались дарами источника, использовав их во вред Земле, Светлые Иерархи поместили на планете генератор, блокирующий раскрытие в человеке его возможностей до тех пор, пока он не достигнет соответствующего уровня сознания.

— И как же этот уровень определить?

— Такой человек должен приобрести дополнительно к своему физическому телу ещё шесть тел сущности. Установка блокирующего генератора была вынужденной мерой. Действия представителей цивилизации Атлантиды чуть не привели к гибели Земли. Поэтому генератор не даёт человеку в полную силу использовать свой генетический потенциал. — Женщина помолчала. — Поэтому мы и не можем проявить способности, которые в нас скрыты. Мы как бы спим. А в зоне выхода сил источника на человека не действует блокирующий генератор. По сути, источник может раскрыть потенциал каждого. Наши предки считали, что среди людей есть спящие боги, но такие люди ничем не отличаются от обычных, так как находятся в спящем состоянии. И только источник может выявить, кто является таковым.

Анна перелистывала страницы блокнота:

— «В Богах раскрывает сокрытые силы, людей наделяет согласно их мыслей». Получается, что некоторые люди имеют такие возможности, при раскрытии которых они могут достичь высочайшего уровня эволюции, — продолжала Анна. Скорее всего, волхвы и использовали выходы источника из земли для того, чтобы выявить людей с таким потенциалом. Но такие места они держали в тайне.

— Но при чём здесь моя теория?

— В ведических текстах указаны знаки, по которым можно определить выходы источника. В таких местах наблюдается небывалый рост растений. — Женщина снова обратилась к своему блокноту: — «Растение каждое рядом с источником свойство меняло и рост изначальный. Грибы поднимались в аршин над землёю, но каменной плотью они наделялись. Ковыль-трава поднималась до пяди, а ягоды комы росли, как деревья». Понимаете, в местах выхода источника жизни наблюдается аномальный рост растений.

Вы описываете в своей статье ваши видения, когда вы попали… вернее, тот, кто был раньше вами… будто он попал в такое место, где росли огромные грибы и можжевельник, как дерево.

— Да, было такое место, я думаю, что это ваш Алтай, Саяны, скорее всего.

— А какие там были места? Вы можете указать какие-то ориентиры?

Учёный задумался.

— Кажется, я теперь понимаю, почему у меня проявилась эта способность. — У Босуорта даже не возникло сомнений в истинности того, о чём говорила Анна. — А я-то считал, что она может проявиться у каждого, достаточно лишь катализатора. Я уже год работаю над созданием такого катализатора… И вы знаете, у некоторых моих пациентов кое-что получается… А выходит, он просто попал в место выхода источника.

— Кто он?!

Учёный словно разглядывал пространство за её спиной.

— Олаф…

— Он жив? Он может показать это место?

— Он давно умер… Чтобы вы понимали, мне нужно рассказать вам очень многое… И в определённой последовательности. Он — мой предок, во мне течёт его кровь. Я вижу их в своих видениях.

— Скажите, как вы это делаете? Регрессивный гипноз?

— Не совсем. Мне удаётся замкнуть узкий конец хвостатого тела мозга на сеть его зеркальных нейронов.

Анна непонимающе смотрела на учёного.

— В нашем мозге есть отделы, которые отвечают за память. Очень глубинную память… И если их разбудить, то мы можем вспомнить себя в прошлом, по крайней мере я так считал до сегодняшнего дня.

— Почему же вы изменили своё мнение?

— Потому что Олаф попал именно в такое место… К вашему источнику… И похоже, что он и оказался тем самым спящим богом. А я получил кое-какие способности по генам, потому что они потом родили мальчика.

— Кто они?

— Тот человек, попавший в место источника, был шаманом. И он спас из болота женщину. Она стала впоследствии его женой.

— Но это как раз и доказывает, что сверхспособности наследуются! — радостно воскликнула Анна.

— Академической науке требуются совсем другие доказательства, — грустно ответил учёный. — Но не это главное.

— Что же тогда?

— Главное, что вы здесь.

Анна непонимающе смотрела на него. Её вдруг поразила смертельная бледность на лице Босуорта.

— На первый раз слишком много впечатлений. Мне нужно вам ещё многое рассказать, но сейчас у меня на это совершенно нет… — Учёный рассеянно замолчал.

— Нет времени?

— Нет сил, — мучительно выдавил он. — Давайте продолжим завтра, если вы не возражаете. Эльза покажет вам вашу спальню.

Он медленно поднялся и, покачиваясь, вышел из кабинета.

***

На следующее утро они встретились за длинным добротным столом. Эльза разливала чай, а Питер оценивающе осматривал стол, он впервые в жизни переживал о бытовых мелочах, словно ожидал в гости саму королеву Англии.

— Эльза, узнайте, ничего ли не нужно нашей гостье. — Голос его дрожал.

Женщина внимательно посмотрела на него.

— Вы не здоровы, месье?

— Нет, Эльза, я счастлив. На сегодня вы можете быть свободны. Съездите в город, навестите вашу сестру.

Эльза благодарно посмотрела на него и, закончив накрывать к завтраку, удалилась.

Анна явилась к столу ровно в назначенный час.

— Устраивайтесь, — дружески улыбнулся Босуорт, — нам предстоит долгая беседа. Вы не торопитесь?

Анна покачала головой.

— Угощайтесь, будьте как дома.

После нескольких чашек чая Питер начал свой рассказ:

— Эта способность проявилась у меня в детстве, я даже не помню, с какого возраста. Думаю, что она сопровождала меня всю сознательную жизнь… и даже в утробе. — Он улыбнулся. — Шучу.

Мужчина хотел, чтобы его гостья расслабилась и почувствовала себя непринуждённо.

Он бегло рассказал ей о своих предках, начиная от самого давнего колена, кто чем занимался, как уходили, что творили. Разные там были личности, пока не встретились совершенно особенные. И тут он подробно описал историю о том, как юноша чудесным образом спас из болота молодую женщину, описал всё в мельчайших подробностях.

— Он и спас её потому, что прежде побывал у источника, — догадалась Анна. — А кто её преследовал?

— Думаю, что это были монгольские воины, по крайней мере, их одеяние свидетельствует об этом.

— Почему же она от них убегала?

— Она была их пленницей. Впоследствии у них родился ребёнок — Олаф.

— Его так назвали?

— Нет, это я его так назвал. Я так понял, что я — суть их продолжение.

— А ваши родители, они разве не знали о ваших способностях?

— Если бы они узнали, им было бы тяжело. — Питер замолчал. — Они носили в себе другую тайну.

— Они, наверное, гордились вашими талантами?

— А у вас есть дети?

Женщина смутилась.

— Я любила одного человека. После него уже не думала о детях… Наукой занялась. — Она замолчала. — А где ваши родители сейчас?

Питер задумался.

— Их нет в живых… Да, это были вовсе и не мои родители. Моя мать считала, что произошла из знатного рода, её прапрабабушка владела секретами долголетия, но я всегда знал, что не имею к этому роду никакого отношения.

Женщина заинтересованно взглянула на Босуорта.

— Я родился в России… В Загорске… Двадцать шестого июня две тысячи второго года. — Учёный, не мигая, смотрел на Анну.

Повисло тягостное молчание.

Женщина побледнела, её лицо напоминало сейчас маску. А учёный внимательно наблюдал за её реакцией.

— Кто был моим отцом, Анна?

— Я ничего не понимаю… Моника… Джеймс…

— Именно вы были моей генетической матерью, в этом не может быть никакого сомнения. Вспомните, вы дали мне свежий огурчик. Он был таким вкусным.

— Выходит, — женщина закашлялась, — выходит, я сама была беременна?! — Расскажите мне… — Он крепко сжал её кисть. — Кто мой отец? Расскажи…

Женщина заплакала.

— Мой преподаватель. Он ничего не знал. Да я и сама не знала.

— Почему ты согласилась на это?

— Мне тогда было всё равно. Он уехал в Тибет, возглавил экспедицию на Кайлас, искал там Шамбалу... — Взгляд её затуманился. — Он ничего о тебе не знал… я и сама не знала. Но ты не подумай плохого, он удивительный человек… Совершенно необыкновенный.

Питер нежно погладил её руку.

— Он жив?

— Не знаю, я бросила тогда университет, переехала в другой город. Все следы потерялись. — Щёки её горели. Казалось, неестественный блеск её глаз лучиком отражался от радужного тонкостенного графина из богемского стекла. И сейчас Анна выглядела лет на десять моложе своего возраста. Посторонний вполне мог принять этих двоих за влюблённых супругов.

— Я нашёл тебя, и всё остальное не имеет значения.

— Но твой дар…

Учёный задумался.

— Мои дары я получил от предков, они — награда за их деяния. И задачи — тоже от предков. И одна из них уже решена… Я нашёл тебя.

Дозорный

Хронос

Центральная панель замигала. Пространство наполнилось мелодичными звонами, заскрипела и откинулась дверка с надписью «Бетельгейзе».

— Чёрт! — Игорь кинулся к металлическому постамату, подкатывая тележку с корзиной к открывшейся ячейке.

В корзину вывалилась увесистая металлическая конструкция неправильной формы, сквозь окошко её иллюминатора он разглядел почерневшую спираль.

— Третий раз уже за этот месяц, — почесал затылок Дозорный и раздражённо выругался. — Почему горят нити? Что-то не так с этой партией, я же писал им. Как только появился этот новый сплав, звёзды гаснут втрое быстрее, а Бетельгейзе словно взбесилась против этих новых спиралей. Говорил же, вольфрам надёжнее. Пусть не экономично, не так ярко, зато долго. — Он открыл ящик с комплектующими.

— Нет! Нет нужного калибра. Лимит для Бетельгейзе исчерпан. — Игорь отыскал кнопку связи с восьмым уровнем.

В динамике раздался недовольный вздох.

— Бетельгейзе накрылась. Я не смогу уложиться в лимит, у меня нет нужной спирали.

— А почему ты не позаботился? Сколько раз говорил тебе, всегда должно быть в запасе две-три штуки.

— А потому что по каждой из этих монстров план три раза в месяц.

— Возражения не принимаются! — проревел голос. — Тебе добавляется два земных года.

— Но я не знаю, как с ней быть. Говорю же, нет комплектующих!

— Поставка ожидается только завтра. Отправь им контейнер с пылевым облаком.

— Да уж сам как-нибудь догадался.

— Что-то ещё?

— Конец связи, — с досадой процедил Игорь.

Но в голове никак не укладывались эти два года. «Это же вопиющая несправедливость, — он открыл свой журнал, чёрным по белому: заказ на спирали десятого калибра из обогащённого вольфрама. — Может, вольфрам закончился у них? И кто только выдумал этот новый сплав? Из ко-о-опия. Его даже в таблице-то нет! И работы теперь буран… не успеваю ловить».

Он приложил микрофон к губам, отчётливо громко проговорил номер, чтобы открыть массивную бетонную дверь, направился к лифту. Нажав кнопку восьмого уровня, вошёл внутрь. Кабина пошла вверх, но на восьмом уровне дверь лифта осталась неподвижной, на панели красным загорелась надпись «Ваш код доступа». Парень сжал кулаки.

— Пусти, слышишь!

Лифт медленно пошёл вниз. Игорь повторил запрос, судорожно давя кнопку восьмого уровня. Система замерла на несколько мгновений, потом раздался свистящий скрежет, и Дозорный ощутил обратное движение, натянутые тросы отвратительно заскрипели. Остановка, створки кабины распахнулись, и настойчивый пассажир увидел в узком проёме открытых дверей… чёрную разверзшуюся бездну, пустоту, глухую, вязкую, словно копошащуюся густую тягучую массу.

«Ну и пусть, — возникла мысль и ещё безразличие, — мне терять нечего».

Он шагнул… и через мгновение стоял перед воротами с надписью «Хронос». Дозорный заинтересованно хмыкнул, и в следующее мгновение плавающие двери широко разъехались перед ним. На этой территории мастер по ремонту звёзд оказался впервые. В центре совершенно пустого пространства без единой стены на троне восседал Старик огромного роста, раз в семь больше своего гостя. Игорь со страхом посмотрел себе под ноги. Пришла мысль, что под ногами нет пола, как, собственно, и стен, но тотчас он ощутил стопами твёрдую основу. «Уф! На месте! Это уже кое-что». Дозорный вздохнул, и взгляд его медленно заскользил от пояса сидящего вверх. У Старика просматривалась густая седая борода неопределённой длины. Чтобы не запутать её волосы, скрученные в толстый тугой жгут, владелец бороды намотал на дощечку, как провод наматывают на переноску. Плотно сомкнутые веки старца нависали над впалыми щеками, и пушистые седые ресницы, как опахала, доставали почти до их середины. Такие же густые с седой опушкой усы таили в себе тонкую полоску синеватых губ. Но когда взгляд Дозорного добрался до лба сидящего, испещрённого глубокими горизонтальными морщинами, плечи Игоря передёрнуло судорогой. По центру этого лба зияла вертикальная бездонная дыра — лишь присмотревшись, парень понял, что это глаз. Глаз старца казался абсолютно неподвижным, но Игорь был уверен, что он жив и существует как бы отдельно от своего владельца. Этот чёрный, устремлённый в вечность глаз смотрел на пришельца, не мигая. Инстинктивно парень потянулся рукой к своему собственному лбу, и в тот самый момент в его голове раздался повелительный голос: «Для этого нужно закрыть глаза… энергия потечёт внутрь, и откроется видение». Дозорный закрыл глаза и как бы изнутри ощутил по центру собственного лба маленькую узкую щель — глазок жёлтого цвета. Дозорный устремился своим третьим глазом по направлению лба Старика и обмер. Там, словно в воздухе, покоились огромного размера часы, на их циферблате синего цвета двигались с десяток стрелок: минутная, часовая, дневная, месячная, годовая, вековая и тысячная. Все они передвигались с разной скоростью, быстрее остальных, конечно же, вертелась секундная. А сами стрелки располагались на фоне бесконечного множества точек. Те, словно маленькие мушки, роились вокруг и внутри циферблата, создавая ощущение хаоса.

«Какова суть точек?» — возник мысленный вопрос. И как по велению волшебной палочки, одна из них вдруг начала разворачиваться, увеличиваясь в радиусе, пока не превратилась в маленькие часики. «Это твоя», — насмешливо произнёс Старик. Дозорный наблюдал вложенные друг в друга окружности, раскрывающиеся из точечного центра в спираль. И главное, что были они все до одной разного цвета, но самая яркая — коралловая — выделялась особенно.

— Что значит моя?

— Твоя сансара.

— А эта? Коралловая?

— Тридцать шестой круг.

Парень задумался. Когда внутреннее напряжение достигло предела, сдавленно прошептал:

— Не помню, ничего не помню. Я собственно… — И Дозорный умолк.

— Два года списать нельзя. Это подобно проклятью: что сказано — то сделано, но вот просить ты можешь.

Игорь вопросительно взглянул на Старика.

— У тебя есть задел — время, сэкономленное на ремонтах. Когда ремонтируется излучатель, время под куполом замедляется на величину константы. Разница между установленной константой и фактическим временем ремонта и есть твой задел. Я хочу у тебя его выкупить. Не люблю быть должным.

— У меня нет желаний, — мысленно ответил вошедший.

— Не может быть. Сам же говоришь «не помню». Можно и повспоминать. — Старик приподнял правое веко, и вертикальная ложбинка, проходящая по центру его лба, тотчас сомкнулась, словно её и не было.

— О каком излучателе идёт речь?

— Ну Бетельгейзе. Это же обычный излучатель с определённой длиной волны, который воздействует на обитателей — тех, что под куполом.

— Зачем это вам? Для чего? Кажется, я понимаю. — Страшная догадка мелькнула в голове.

— Сейчас речь не об этом. Ты будешь забирать своё время?

— А сколько его у меня?

— Двадцать минут.

— Двадцать минут?! — возмутился Дозорный.— Так мало?!

— По земным меркам у тебя всего двадцать минут, — равнодушно произнёс Хронос.

Игорь овладел собой.

— На тридцать шестой круг, пожалуйста. Ну, скажем, лет пятьдесят. Вполне зрелый возраст.

— На тридцать шестом круге ты прожил двадцать четыре года. Хочешь взглянуть на свои тлеющие останки? Но даже их я не могу тебе предъявить.

— Это почему?

— Ваш танкер подорвался на мине, когда тебе от роду было двадцать четыре с половиной. Охотское море, сорок четвёртый градус северной широты, сто сорок шестой восточной, квадрат пятнадцать на семьдесят четыре, глубина десять метров.

— Тогда… за три часа до отплытия, — отчеканил Игорь и закрыл глаза, мысленно записывая координаты.

— И мы квиты?— победоносно проговорил Хронос. — Получай!

Правое веко его медленно опустилось, и парень мгновенно считал в открывающемся бездонном проёме морщинистого лба три восьмёрки — код доступа на восьмой уровень.

В следующее мгновение он уже мчался к лифту — прочь из этого пахнущего древностью и тленом места.

Встреча первая

По правде говоря, Дозорный рассчитывал, что сейчас твердь закружится под его ногами, как в детской сказке, и окажется он… но ничего такого не произошло. Просто окружающее пространство постепенно приобретало знакомые земные очертания. Сначала проступили стены и висящие на них картины… в японском стиле. Затем Дозорный ощутил приятный аромат, в комнате пахло зелёным чаем «ходзича» с нотками жасмина и ещё какой-то удивительно знакомой травы. Озираясь по сторонам, он разглядывал комнату. Из мебели здесь обнаружился лишь низкий диванчик, затаившийся в углу. Окон тоже не нашёл. «А может, окна задрапированы тканью, вон в том проёме — между диваном и лестницей, ведущей вверх?» В центре этого помещения на полу лежал роскошный шёлковый с орнаментами ковёр, и на нём, поджав под себя ноги, расположились двое: молодая девушка подросткового телосложения и мужчина средних лет. На подтянутом жилистом теле японца ярко и презентабельно смотрелся дорогой атласный халат. Его волосы, собранные в пучок на затылке, блестели каждой своей прядкой, чётко и витиевато обрамляя контуры высокого жёлтого лба. Дозорный хорошо рассмотрел голову мужчины, так как стоял за его спиной и совсем близко. Кожа девушки казалась много светлее, на её бледном лице особо выделялись пухлые рельефные губы цвета спелого мака. И запах… очень знакомый запах женских духов. От этого запаха Игорь совершенно ошалел, и словно какой-то выключатель сработал у него внутри. По поводу девушки у Дозорного не осталось сомнений, перед ним была его Изуми. Она мимолётом взглянула в сторону вошедшего и, сказав что-то мужчине на родном языке, легко проскользнула в проём стены. Через минуту они стояли в хорошо знакомом им месте — в саду под раскидистыми ветвями старой сакуры.

— Зачем вернулся? — Девушка застенчиво наклонила голову. Говорила она полушёпотом. — Ты что, всё понял?

— Понял что? — Игорь старательно изображал спокойствие, а внутри всё рвалось. Казалось, сердце выскочит сейчас из груди и шаром раскалённой молнии ударится в статую, склонившуюся над водой в чаше фонтана.

— Что я тебе не рассказала, — Изуми с удовольствием поглаживала свой плоский маленький животик, — у нас будет сын.

И слово «сын» получилось у неё так комично — мягко и тягуче.

Девушка залилась краской, глаза её блестели, а губы горели алым, неестественно выделяясь на припудренных щеках.

Игорь коснулся руки, которая поглаживала живот, прильнул к губам любимой. Он не мог ничего объяснить, только в висках стучало жгучими минутами проклятое время. Девушка, не понимая его волнения, искренне удивилась.

— Я не ожидала, что тебя это так взволнует. Многие наши женщины рожают от русских моряков, это теперь не осуждается… особенно в простых семьях.

Парень овладел собой.

— Ты рассказала отцу? Уверена, что он тебя не осудит?

— Я скажу… чуть позже.

— Почему ты уверена, что будет сын?

Тысячи мыслей роились в его голове, отчаяние, совсем не похожее на то равнодушие, с каким он шагнул в пучину из двери лифта: «Не то! Не то… всё не то… не об этом нужно сейчас…»

— Изуми, любимая. Я люблю тебя, — ведь он ей этого так и не сказал на том самом тридцать шестом круге, — и что бы ни случилось, ты должна знать. Я никого так ещё не любил.

Девушка ласково сказала:

— Я знаю… знаю. Но что же может случиться? Следующее прибытие только через месяц. За это время я всё улажу и тогда обязательно познакомлю тебя с отцом. — Она держала его руку. — Ты дрожишь? Что-то всё же случилось. Что?

— Изуми… случилось! Случилось то, что у нас с тобой совсем не осталось времени, но всё равно ты должна знать. Сорок четвёртый градус северной широты, сто сорок шестой восточной, квадрат пятнадцать на семьдесят четыре, глубина десять метров. Передай отцу, он знает, что делать.

Ветки сакуры сделались совсем прозрачными, Игорь смотрел на лицо любимой в светлой мучнистой дымке, а солнечный диск поднимался… но не на востоке, а на западе. Какое странное солнце — люминесцентное. Через мгновение он уже стоял в своей комнате, а на полу валялись пять металлических чудовищ. Постамат скалился беззубым ртом, откинутые дверки его висели на петлях, обнажив пустые чёрные ячейки — дыры.

— И как же вы мне все надоели! — Дозорный обхватил голову руками, его затошнило.

Он выдвинул ящик с просроченными комплектующими, в свете нового времени они были уже не актуальны, отыскал спираль из обогащённого вольфрама с биркой «десятый калибр» и, водрузив на рабочий стол Бетельгейзе, щёлкнул крышкой иллюминатора. «Горит? И пусть горит на здоровье. На чьё здоровье? На их… когда эти монстры тиранят миллионы, чтобы те становились послушными овечками. А наш МРЗК (малый разведывательный корабль) через три часа подорвётся в нейтральных водах. Это мы всегда думали, что они нейтральные. На самом деле они вполне даже чьи-то. А ребята сейчас идут по назначенному курсу, Серёга, Андрей... и я».

Игорь с несвойственным ему остервенением втолкнул Бетельгейзе в ячейку и уже держал в руках Пегаса.

— А тебя, друг, что не устраивало под нашим грешным куполом?

Он взял следующую устаревшую спираль седьмого калибра и водрузил так называемую звезду на рабочий стол.

— А вот эта спиралька тех самых времён, когда Тесла открывал независимые источники энергии. Что он там у нас открыл, этот гений? И как ему вообще удалось дожить до такого почтенного возраста? Наверное, у них там опять что-то не сработало. А может, время пришло, и Старик ему это позволил.

Игорь взял следующую конструкцию — Регул.

— О-о-о! Привет, маленький львёнок! Давненько не виделись. Тебе мы поставим вот это. — И Дозорный достал вольфрамовую спираль двенадцатого калибра времён Энштейна. — Может, ещё один Энштейн родится.

Он раздражённо зарядил Регула и втолкнул конструкцию в соответствующую ячейку постамата, удовлетворённо потирая ладони друг о друга.

— А вы двое, — Игорь озадаченно посмотрел на Альдебаран и Вегу, — вы отправитесь на свои места, как есть, — и зарядил ещё две ячейки неотремонтированным железом.

Он не спешил рапортовать на восьмой уровень об окончании работ. «Пусть поспит дедушка. Времени у него достаточно. Суммарный лимит по пяти звёздам — это у-у-у! Это ж надо, терпеть такую муку… каждый день, не хотел бы я быть на его месте». Дозорный прильнул к желанному окуляру, но теперь смотрел в отверстие иначе — закрыв оба свои глаза и зорко глядя тем, что вертикальный — жёлтенький. Через некоторое время он уже рассматривал «Нью-Йорк таймс» со свежими новостями, где сообщалось, что в разных точках планеты сделано одновременно сразу несколько открытий: в области генетики и парапсихологии. Злорадно рассмеявшись, Дозорный отчаянно мчался по широкой трассе в хорошо нашпигованной удобствами «ауди». Машину вёл мужчина примерно лет сорока, а на заднем сиденье мирно спала пятилетняя девочка. Она прижимала к себе тряпичного медведя с пуговицами вместо глаз. Ещё минут десять, и «ауди» будет тащить юзом по встречной полосе из-за того, что водитель на крутом вираже не справится с управлением. А навстречу ей почти с той же скоростью несётся огромная фура, под завязку гружённая морожеными тушами. И время между этими вышедшими навстречу друг другу смертниками неумолимо сокращается. Оставив окуляр активным, Дозорный подскочил к лифту и заказал восьмой уровень. Двери кабины захлопнулись. Выставив на запрос три восьмёрки, он шагнул к воротам с надписью «Хронос». Старик крепко спал, сидя на своём троне, а часы тикали, часы жили своей собственной жизнью. Отмотав с дощечки тугой жгут бороды спящего, Дозорный завязал его морским узлом на секундной стрелке и крепко закрепил её на циферблате. Все остальные стражи времени немедленно остановились. Задиристо козырнув Хроносу, мастер по ремонту звёзд тем же путём вернулся на свой уровень. Окуляр призывно светился ему навстречу, приглашая закончить задуманное. Игорь закрыл глаза, вернулся на трассу. Подхватив гружёную фуру, как пушинку, он оттащил её на несколько мгновений в соседнее измерение, а между тем «ауди», совершив пару оборотов по окружности радиусом, равным ширине дороги, благополучно вернулась на свою полосу. В следующее мгновение фура была уже на своём месте, её водитель успел лишь закрыть и открыть глаза.

С чувством исполненного долга Дозорный вошёл в лифт. «Сейчас… сейчас отвяжу стрелку, а тогда уже отрапортую об окончании работ». Добравшись до восьмого уровня, он уже приготовился отчеканить заветные три восьмёрки, но что-то пошло не так. Световое табло, что несколько минут назад требовало код доступа, зияло на пассажира чёрной дырой, а двери кабины не собирались его выпускать. «Я и не сомневался, что добром это не закончится», — парень равнодушно пожал плечами.

Наказание

Трое сидели за столом. Стол тот был до нелепости странным — ступенчатым, трёхуровневым. Его, Игоря, место значилось на первом этаже. На втором расселись сразу несколько существ, их трудно было как-то обозначить. Прозрачные, словно из жидкого стекла, постоянно меняющие форму сущности напоминали осьминогов. Землянин сначала рассматривал их отдельно друг от друга, но постепенно пришло понимание, что все они — суть одно. Глаз у этого создания, сколько Игорь ни вглядывался, так и не обнаружил. А на третьем этаже, ровно напротив, но значительно выше, восседал мужчина. Черты его лица необыкновенной красоты говорили о совершенстве. Ещё на Земле Игорь понял одну истину: что снаружи — то внутри. Но одновременно с этим пониманием оглушила страшная догадка: этот красавец только форма, выписанная именно для него, землянина. То было существо другого, какого-то совсем далёкого мира, которое умеет принимать любые формы в зависимости от уровня тех, с кем контактирует. Контакт осуществлялся мыслеформами, причём тот, что расположился на втором этаже стола, являлся декодером и служил лишь для преобразования сигналов, идущих от высшего существа. Если передать эту беседу на простом человеческом языке, то суть её такова:

— Вы нарушили все законы мира, который оказал вам доверие.

— Я поступил по велению сердца, — последовал ответ.

Но, похоже, беседа эта имела лишь содержательный характер и предполагала своей целью оповестить землянина о дальнейшей его судьбе. Его пригласили отнюдь не для назидания, иначе все трое сидели бы за обычным столом.

— Вы отправитесь в карцер, на Меркурий, и пробудете там тысячу земных лет.

— Почему на Меркурий?

— Мир, в котором вы пребывали, не предназначен для образования кармы, но вы её создали. Созданная вами карма предполагает последствия именно такого качества.

— А что будет со мной потом?

— Вы вернётесь на Землю, но у вас есть выбор. На какой круг вы желаете вернуться?

— На тридцать шестой.

— Это не разумно. После пребывания на тридцать шестом круге вы заполнили свою матрицу ещё на шестьдесят четыре процента.

— Я не понимаю, о чём вы.

— О том, как если бы вы со своим «высоким» сознанием оказались вдруг в каменном веке. Однако выбор за вами.

— Может, я вообще не вернусь с этого вашего Меркурия.

— В таком качестве, как сейчас, не вернётесь.

— И я не буду помнить, кто я, на тридцать шестом круге?

Раздался шелест, существо второго этажа заволновалось, задвигалось, окрасилось в ярко-розовый, почти коралловый цвет и расплылось мелкими капельками по столу.

— Вы не будете помнить Меркурия и всего того, откуда вы следуете сейчас.

— Тогда на тридцать шестой, пожалуйста.

«Ну и хорошо, — подумал он, — лучше не знать. Мы с Изуми всегда любили смотреть на звёзды».

— Можно последний вопрос?

— Попробуйте.

— Хотел спросить, как я туда к вам попал?

— Вы обесточили систему, которая предназначалась для взрыва миллионного населённого пункта. По своему уровню вы не дотягивали до мира, куда вас допустили, но так перебрали по количеству спасённых жизней, что система одобрила вашу кандидатуру... Не досмотрели, бывает такое.

Существо на втором этаже вспыхнуло и сжалось до серо-коричневой точки.

— У вас есть вопросы по существу?

Дозорный почесал затылок.

— У матросов нет вопросов. А всё-таки… я рад, что мы так преуспели в генетике, железо сработало.

— Ваша цивилизация вряд ли сумеет воспользоваться этими открытиями себе во благо.

Через мгновение на третьем этаже ярким плазменным шаром загорелось люминесцентное солнце, вспышка была столь яркой, что Дозорный инстинктивно зажмурился.

Встреча вторая

Они сидели в узком проёме между двумя огромными залами. Игорь внимательно разглядывал упитанного низенького в камзоле и с намечающейся лысиной человека средних лет. Тот погладил свою, с редкой порослью, макушку и смущённо произнёс, словно извиняясь:

— Забыл парик. Однако же всё произошло так быстро.

— Мы на Меркурии?

— Отнюдь. Не знаю, куда направляетесь вы, но мне предстоит работа со звёздами.

— Да что вы говорите! — Дозорный осклабился. — Вы инженер?

— Нет, я ремонтировал оргáны. — Собеседник гордо, даже немного свысока посмотрел на Игоря и многозначительно добавил:— Я даже исполнял свои собственные сочинения, чтобы показать, на что способен этот великий инструмент. Я выступил в главной ратуше, если вы понимаете.

От волнения лицо его залоснилось и сделалось пунцовым.

— Поздравляю, коллега. — Дозорный склонился в лёгком поклоне, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

— Что, позвольте?

— Да, да, именно коллега. Сейчас всё объясню. Если вам не возбраняется, назовите свой год рождения.

— Одна тысяча восемьсот шестьдесят шестой, а ваш?

— И за что же вам такая честь выпала, со звёздами работать? — снова поинтересовался Дозорный.

— Я отказался от Нобелевской в пользу Фонда поддержания редких музыкальных инструментов, оргáнов в том числе, созданных великими мастерами. Вы знаете, их ведь не так много на земле.

— Вы так богаты? И деньги вам не нужны?

— Просто я один. У меня нет родителей, нет детей. Только моя музыка. Я, знаете ли, всегда мечтал создать что-то великое, чтобы оставить миру. — Он задумался и рассеянно посмотрел в пространство за спиной своего собеседника. Видно, что мысли его витали где-то очень далеко.

— Понятно, мне до вас расти и расти, — серьёзно заметил Дозорный. — И вы полагаете, что работа со звёздами как-то этому поспособствует?

Собеседник пожал плечами.

— Как вы думаете, зачем они организовали нашу с вами встречу?

— Я об этом вообще не думаю, — недоумённо произнёс тот, — я думаю о звёздах.

— И что же вам о них сказали, позвольте спросить?

— Сказали, что я достоин. Что обязательно справлюсь… А действительно, зачем?

— Вас ещё не инструктировали по поводу ваших обязанностей?

— Нет. А вы разве не инструктор?

— Увы, я тот, кто только что оттуда. Кажется, я понял и вынужден вас предостеречь.

Между собеседниками повисло долгое молчание. Новенький ждал, а Игорь судорожно соображал, как преподнести этому идеалисту существующую реальность, чтобы не слишком шарахнуть по лысине. «Так ведь и убить можно».

— Что от вас требуется конкретно, вам ещё расскажут. А я должен рассказать о том, чего вы ни в коем случае делать не должны. Иначе мы с вами встретимся опять… на Меркурии. Закройте глаза.

Новенький удивлённо посмотрел на Дозорного.

— Да, да. Закройте, пожалуйста, глаза, я должен кое-что выяснить.

Тот послушно опустил веки. И лоб мужчины остался гладким и ровным.

— Понятно. Что-нибудь видели?

— Да. Музыка… Это что-то, похожее на «Пассакалию» Генделя. Знаете такое произведение?

Толстенький смешно наморщил нос и стал ещё смешнее выписывать голосом замысловатые трели. Он раскачивался всем телом с закрытыми глазами, и голова его рисовала в воздухе горизонтальные восьмёрки.

— Понятно.

«Но этого не может быть», — недоумевал Дозорный.

— Успокойтесь! Пожалуйста, успокойтесь! Постарайтесь остановить мысли. Задержите дыхание и сосредоточьтесь на нём. Думайте только о вашем дыхании. Ну же! И кстати, как ваше имя? Я не знаю, как к вам обращаться.

— Фобиус.

— Ну давайте попробуем, Фобиус. Забудьте о своей музыке на какое-то время. И-и-и.

Тот задышал.

— А теперь снова закройте глаза. Что вы видите?

На лбу новенького проступила вертикальная морщина, края её широко раздвинулись, и Дозорный увидел внутри совершенно чистое лазоревое небо.

— Что вы видите?

— Я вам сейчас исполню… Послушайте, вот.

Дозорный закрыл глаза и уже видел Фобиуса, одетого в чёрный фрак и сидящего за огромным инструментом. Его лысина была закрыта роскошным париком цвета сухой соломы. Но зрелище это ничуть не рассмешило Игоря, так как его внимание привлёк не сам исполнитель, а звук. Совершенно не земная музыка, и он был абсолютно уверен, что такой ещё не слышал… ни на тридцать шестом круге, ни на каком другом. Ком подступил к горлу.

— Это ваши сочинения?

Новенький открыл глаза.

— Странные ощущения. Да, это пока только намётки, но я уже на пути, уже начал писать партитуру. Знаете, вот именно теперь оно у меня как-то по-особенному получилось. Может, всё дело в том, как именно закрыть глаза?

— Нет. Всё дело в том, что вы уже не на Земле.

— Что, позвольте?

— Смотрите, сейчас я вам тоже кое-что покажу. Я закрою глаза, и вы сделаете то же самое. Правда, это будет не… Как вы его там назвали? Это будет немного другой оргáн. В вашем времени такого, наверное, ещё не существовало. Ну, поехали!

Фобиус исполнил всё в точности, а Игорь уже перебирал пальцами струны. Он держал в руках обыкновенную шестиструнную гитару. И как же давно это было. Нотной грамоты он никогда не знал, но пальцы послушно скользили за его хриплым голосом: «У не-е-ей такая маленькая грудь! И губы… губы алые, как маки. Уходит капитан в далёкий путь, и любит девушку. Из Нагасаки».

— Весьма… Весьма интересно. Это что же, ваше собственное изобретение?

— Давайте оставим музыку. На время. Я должен вам сказать нечто важное. Во-первых, не открывайте двери своей мастерской. Вы будете работать в мастерской. И даже не вздумайте приближаться к лифту. Во-вторых, в вашей мастерской есть прибор, это небольшой окуляр, вмонтированный в кафедру на рабочем столе. Так вот, никогда не смотрите в него с закрытыми глазами. Это очень важно. Всё остальное вам покажут и расскажут на месте. Учитывая ваш цвет, вы не сможете удержаться от искушения.

— А какой у меня цвет?

— У вашего цвета совсем другая длина волны, и Боже вас упаси… Прощайте!

— Стойте! Стойте! Я потерял мысль, она вертелась у меня в голове. — Фобиус задумался. — Вы мне так и не сказали год вашего рождения.

Игорь усмехнулся:

— Две тысячи триста восемьдесят шестой.

— Вы шутите?

— Ничуть. Понимаете, здесь нет времени. Здесь всё существует одновременно. Это под куполом оно так работает. И глаз там таких нет у нас, — он резко ткнул себя в лоб, — чтобы вот так взять и сыграть, как вы сейчас… по-особенному. Вы там всё лучше поймёте.

Музыкант замолчал.

— А как там у вас? В две тысяча… и так далее.

— У нас? — Дозорный погрустнел.— Оргáнов почти не осталось, потому как играть на них некому. А остальное, как и у вас: войны… деньги. Таких динозавров, которые от Нобелевской отказываются, вряд ли встретишь, если только в сумасшедшем доме.

Воцарилось молчание. Игорь посмотрел вверх.

— Прощайте же окончательно. — И он дружески пожал Фобиусу руку.

Меркурий, жажда: уровень первый

С гор опять подул сухой горячий ветер. Воздух раскалился до шестидесяти градусов.

«До колодца ещё далеко», — подумал Стив и осушил свою фляжку до дна.

К тому моменту в ней оставалось всего несколько капель. Его задача — приносить в селение воду, но так как единственным сосудом для этих целей являлась именно та самая маленькая фляжка объёмом в пол-литра, то приходил он всегда пустым. И это продолжалось бесконечно, он потерял счёт, в который раз возвращался к соплеменникам с пустой тарой. Но они не роптали. Каждый понимал, что как только спутник — хранителя фляжки здесь называли спутником — вернётся хотя бы с несколькими каплями воды, то эстафета перейдёт к следующему. А тот, кто всё же сумеет доставить воду, исчезнет из их жизни навсегда. Каждый десятый раз, когда Стив возвращался пустым, в селении кто-то умирал от жажды. И тем не менее численность так называемой Горловки не уменьшалась. Откуда-то появлялись всё новые и новые люди. Бывало, что спутник не возвращался вообще — можно было только догадываться, куда он исчез. Новые спутники никогда не находили тела исчезнувших хранителей фляжки, но пустая фляжка продолжала появляться вновь. «Наконец-то, вот он — колодец! Неужели нашёл?» Но что это: раскалённые волны ветра разгладились — и картинка исчезла. «Мираж. Проклятый мираж». Стив упал лицом вниз, вонзая сухие пальцы в горячий песок. До селения оставалось всего лишь несколько километров. Случалось иногда, что на пути попадались маленькие оазисы, он называл их «Божья милость», совершенно внезапно, как спасение от неминуемой гибели. Но на этот раз не срослось. Значит, снова кто-то умрёт, то был поход, кратный десяти.

Это случилось в День Отдохновения — так назывался праздник, который праздновался в Горловке один раз в году, когда амфора — та, что возвышалась рядом с жертвенником, до верха наполнялась солоноватой водой. Вода появлялась в ней чудесным образом, никто никогда не видел, как это происходит. Это как если бы вдруг начала мироточить икона. Нужно отметить, что дождей в этих местах не случалось. Даже самые древние жители деревни не могли припомнить здесь ни одного дождя. И хотя они проживали в этом месте по двести, а кто и по триста лет, жители Горловки не старились. Они сохраняли тот самый возраст, в котором и появились. Амфора возвышалась метров примерно на десять, и, чтобы взобраться на неё, нужно было очень постараться. Иные, так и не достигнув горлышка, скатывались вниз. Но были и те, не так давно прибывшие и не так сильно изнурённые жаждой, что добирались до самого верха, и им удавалось сделать несколько глотков.

Стив, вернувшись из очередной ходки, лежал лицом вниз на своей циновке. Над его головой ветер размахивал узкой ветошью, которая служила навесом. Он соорудил его специально, чтобы обмануть свой ум, убеждая этого монстра, будто тряпка спасает от жары. Раскалённая фляжка всё еще была привязана к его поясу и нестерпимо жгла живот, но отвязывать её было лень. Незаметно для себя Стив уснул. Ему снилась девушка, худенькая, с раскосыми глазами. На её бледном лице пылали пухлые чувственные губы. Девушка выглядела очень печальной. Она сидела на большом валуне, а у её ног плескалось огромное количество воды. «Интересно, где эта планета, что хранит столько воды, и как им всем повезло, что у них есть вода», — подумал Стив во сне. Он вскочил на ноги, какая-то сила вдруг подняла его, словно наполнив свежестью и верой. Верой во что? Парень сорвал дырявую ветошь со своего навеса, разорвал на две равные части и обвязал каждую ногу до щиколотки, бережно укрывая стопы. Получилось подобие мягких ботинок. Он направился прямиком к амфоре. Люди стояли плотным кольцом вокруг этого недосягаемого источника, наблюдая, как редкие смельчаки пытаются взобраться наверх. Иные надеялись попытать счастья и успеть до наступления темноты. Стив обхватил руками шероховатую поверхность сосуда, упёрся стопами в небольшие неровности на его стенках. Медные обветренные плечи мужчины прижались к горячей поверхности амфоры, и он даже услышал колыхание воды внутри огромного сосуда. «Нет! Это ты, мой монстр? — так он называл изворотливый ум, — пытаешься меня надуть? Дудки, у тебя ничего не выйдет. Замолчи, я сказал!» Парень глубоко вдохнул и принялся медленно выпускать воздух маленькими порциями, а предплечья его и ладони крепко обнимали стенки амфоры. «На этот раз тебе не удастся меня одурачить». Стив упорно удерживал в уме образ девушки с алыми губами и старался коснуться стопами прохладных волн. Откуда-то ему было понятно, что вода в том месте, где находилась девушка, прохладная и солёная. Так незаметно для себя он добрался до самой вершины. Обхватив плотнее ногами узкое вверху горлышко амфоры и вцепившись левой рукой в изогнутый его край, Стив сделал последний рывок — подтянулся и упёрся ногами изо всех сил. Тряпки, что он навертел вокруг щиколоток, изорвались в клочья и раскачивались под порывами сухого ветра, ударяя о стенки сосуда. И вот, победитель уже перегнулся через край и, наклоняясь над поверхностью желанной влаги, принялся правой рукой отвязывать фляжку. Пальцы затекли и совсем не слушались. Наконец дело было сделано, его реквизит до верха наполнился водой. Плотно закрутив крышку, Стив бросил фляжку вниз. Толпа задвигалась, зашумела, как пчелиный рой.

— Стойте! Стойте! — закричал спутник. — Моё право! Мой глоток первый!

Но куда там, люди, толкаясь и пиная друг друга, пытались завладеть желанной жидкостью. Тогда Стив отпустил руки и свалился в самый центр толпы. Раздались визг, крики, недовольное урчание. Двое зрелых мужчин, растолкав остальных, отчаянно бились за фляжку. Встав между ними, парень громко сказал:

— В очередь! Все! Иначе никто не получит ни глотка! Женщины впереди.

Через мгновение жаждущие выстроились перед ним в очередь, и конца её не было видно.

Стив отвернул маленькую крышечку и, осторожно наполнив наполовину, подал колпачок старухе с трясущимися руками, на которых вспучились синие толстые вены. Напоив около двух третьих человек, он демонстративно перевернул фляжку вверх дном, чтобы показать, что та пуста.

В толпе недовольно зароптали, давая понять, что нужно совершить ещё один подъём. Парень повернулся на север, указывая на большое чёрное облако. Тьма воцарилась почти мгновенно. Люди расползались по своим укрытиям наугад, чтобы успеть зарыться в горячий песок, который остынет к утру до пятнадцати градусов. Стив вдруг подумал, что ему не досталось ни капли, но странно, пить совсем не хотелось.

Меркурий, борьба: уровень второй

Двое ехали по пустынной местности. Вокруг не просматривалось жилищ и построек, говорящих о присутствии цивилизации, пейзаж выглядел очень странно. «Местность буквально изрыта», — по обеим сторонам дороги Стив наблюдал гигантские глубокие карьеры. Внутренняя их поверхность по мере углубления напоминала древние амфитеатры. Поражали гладкие и ровные ступени этого, якобы созданного природой рельефа. Стив представил, как из глубины вырытых огромными машинами ям по гладким узким дорожкам, словно по спирали, вверх поднимается грузовик, нагруженный сыпучей породой. А местами — то по одной, то по другой стороне от дороги — высились скалы. Поверхность камня выглядела столь ровной, словно гигантский нож разрезал твердь, как масло, и срез этот был похож на торт со слоями разных цветов: ярко-оранжевого, жёлтого, красного, голубого. Водитель грузовика молчал.

— Куда мы едем? — поинтересовался Стив.

Он пытался быть дружелюбным. К горлу подступала тошнота, голова кружилась, а главное, он никак не мог вспомнить вчерашний день. Вертелись в уме обрывки картинок: пустыня, песок, толпа незнакомых людей — и ещё… очень хотелось пить. Водитель подал Стиву фляжку, тот подержал её в руках. «Что-то это мне напоминает», — но вспоминать не было сил, голова раскалывалась. Он жадно припал к узкому горлышку. «Вода!» Живительная прохлада тотчас разлилась по всему телу, и думать совсем расхотелось.

— Это ячейка Z. Здесь не так давно добывали руду.

— Мы что, на Земле?

— Я же вам объяснил, — равнодушно ответил водитель, — ячейка Z. После добычи остаются насыпи — отработанная порода, и почва внутри начинает гореть.

Стиву вспомнилось вдруг, как горит в амбаре зерно и его пропускают через сушилку, чтобы не пропало. Он кивнул.

— И тогда это работает как вулкан. Чтобы не разгорелось, насыпь нужно разровнять. Там внутри жарко, вам выдадут спецодежду, работать будете в скафандрах. Остальное узнаете на месте.

Вскоре машина подъехала к небольшому сарайчику.

— Выходи! — скомандовал проводник.

Стив спрыгнул с высокой ступеньки грузовика, осмотрелся. Вокруг, кроме этой самой лачуги, построек, похожих на жилище человека, он не приметил. А рядом с времянкой стояло два огромных экскаватора. «У-у-у, мощь какая», — удивился Стив, глядя на эти сверхмашины, и направился прямиком к домику, дверь которого была приоткрыта.

В предбаннике, чуть в стороне от входа, сразу заметил две пары мужских сапог из неизвестного ему материала. И ещё там были две металлические кабинки, их двери тоже не закрывались на замок. Он распахнул одну. На обычном гвозде висел массивный комбинезон с множеством замков и кнопок, сшитый из прорезиненной эластичной ткани. «Это уже радует, значит буду не один», — подумал он.

— О, новый напарник? А я думаю, куда это Курт подевался. Новенький, что ли?

— Новенький… готовенький, — пробурчал Стив и нехотя подал мужчине руку, тот почему-то сразу ему не понравился. — Стив.

— А я Людвиг. Людвиг Краузе — знаменитый воин.

— Что? — насмешливо отозвался гость.

— Знаменитый воин, — довольно ответил напарник. — Людвиг значит «знаменитый воин».

— А-а-а… — Стив скривился, потому что образ стоящего перед ним человека совсем не соответствовал его имени. Перед ним стоял мужчина маленького роста с кривыми ножками, сутулый. Его бесцветные глаза с белёсыми ресницами не смотрели на собеседника, а всё время убегали взглядом куда-то в сторону. Рыжие волосы коротышки, редкие и засаленные, неопрятно свисали до самых плеч. Но самое неприятное состояло в том, что от напарника исходил отвратительный запах — пота и ещё чего-то, Стив никак не мог разобрать.

— Здесь можно будет хотя бы мыться? — вяло поинтересовался он у Людвига.

Тот развёл руками:

— Только после смены, если силы останутся.

— Это уже интересно. Ну тогда давай… выкладывай всё по порядку, знаменитый воин.

Стив вошёл в комнату без приглашения и уселся на обыкновенную деревянную лавку возле маленького квадратного столика, стоящего на одной ноге, идущей из его центра. По обе стены этого жилища располагались деревянные нары, застеленные циновками, а в углу стоял двустворчатый шкаф для одежды. Ещё парень обратил внимание на тумбочку, завалившуюся на один бок и стоящую на трёх ножках, четвёртая отсутствовала. «Сломалась, — равнодушно подумал Стив, — а может, кто-то вышиб по неосторожности… или в сердцах».

— А это что за шедевр? — кивнул он в сторону тумбочки.

— Там у нас посуда хранится.

Стив выжидающе смотрел на своего напарника. Тот бухнулся на такую же лавку, стоящую с другой стороны ничем не застеленного стола, и назидательно заговорил:

— Вулканы опасны, в любой момент может начаться извержение. Если разгребать их экскаватором, то можно и без комбинезона, там кабина герметичная. Но встречаются такие места, где экскаватор не проходит, тогда только в комбинезоне — не иначе.

— Комбинезон от жары защищает?

— Не только. Там есть защитный шлем, от вредных газов. Внутри этой насыпи образуется удушающий газ, как в печи.

— В какой ещё печи?

— В газовой, — ехидно проговорил Людвиг.

«Так вот чем от него так скверно воняет», — догадался Стив.

— По сколько часов смены?

— Если открыт вход в насыпь, то пока не разбросаем.

— А если за двадцать четыре часа не разбросаем?

— Значит, сорок восемь будем работать… Да не трусь ты, — ободряюще успокоил Людвиг, — привыкнешь.

— А давно ты здесь?

— Не знаю, я не считал. Здесь времени не замечаешь.

— А еда. Как тут кормят?

— Привозят раз в неделю. Тот же самый, что тебя привёз.

***

И потянулись будни, бесконечные — без дней и ночей. Еду возили не слишком разнообразную, зато воды вдоволь — пей, сколько хочешь. Купались в маленьком озерце с мутной тёплой водой. Оно выглядело как искусственный водоём, и воду в нём меняли тоже раз в неделю, потому как к концу этого срока её оставалось меньше, чем в ванной, и она уже была чёрной от грязи. Самым тяжёлым занятием Стив считал работу в комбинезоне, когда приходилось рассыпать породу лопатой — огромные насыпи, в которых экскаватор вяз, как в глине. Во-первых, комбинезон, несмотря на тонкий материал, был достаточно тяжёлым из-за множества молний и кнопок. Во-вторых, он не вентилировался, чтобы не пропускать тех самых газов, и фильтров под его прокладкой Стив тоже не обнаружил. Поэтому одежда эта представляла собой ту же самую, только маленькую, пустыню. Со своим напарником он не общался. Сначала пытался считать дни, месяцы, но потом оставил это занятие, потому как понял, что нет в нём никакого смысла. Примерно раз в полгода им привозили по бутылке напитка, очень похожего на пиво, и в тот день они уже не работали. Стив считал этот день праздничным. Выпив каждый свою пайку, они засыпали тем странным неглубоким и прерывистым сном, в котором ничего не снится. Время он решил высчитывать праздниками: так вполне можно вычислить, сколько прошло лет. А погода в этих местах не менялась, здесь всегда господствовало одно время года — что-то среднее между летом и осенью. Солнце поднималось на востоке, а по ночам луна светила так ярко, что вполне могла сойти за солнце. И это радовало, потому что часто приходилось работать по ночам.

Случилось это в аккурат на праздник. Им отгрузили продукты и вручили по две бутылки пива на каждого.

— Что это они так расщедрились? — посмотрел Стив на напарника, настроение у него было приподнятое.

— Наверное, завтра предстоит рекордная работа, — пожал тот плечами, раскупоривая бутылку.

Людвиг жадно припал к её горлышку и, выпив сразу половину, слегка захмелел.

Однако беседа всё равно не клеилась. Стив растянулся на нарах, идти в душ не хотелось, потому как воду в озере давно не меняли. Он саркастически называл про себя это корыто душем. Через полчаса напарник его, приняв изрядную дозу пойла, храпел, растянувшись на своих нарах. Сон постепенно пришёл и к Стиву, но неожиданно он услышал странную речь. Лежащий на спине Людвиг энергично размахивал руками, словно что-то загребая, и отчаянно ругался: «Проходи, проходи, не задерживайся, недоноски хреновы. Мало мы вас под Киевом душили. Да не всех… Проходи, кому говорю!» После этой тирады с противоположного конца комнаты снова раздался оглушительный храп. Стив вскочил, сел на нарах и внимательно наблюдал за напарником. Тирады с его нар повторялись в строгой периодичности. Не выдержав очередной выходки, Стив подошёл к лежащему и широкой ладонью закрыл ему рот. Тот испуганно вскочил и непонимающе уставился на напарника. Стив угрожающе смотрел Людвигу в глаза.

— Это кого вы под Киевом душили? Куда это проходи? И кто это недоноски?!

Коротышка затряс головой, высморкался в рукав и постепенно пришёл в себя. Он весь вдруг как-то съёжился и сделался совсем маленьким, похожим на слабого тщедушного старикашку.

— Да сон я вижу всё время, один и тот же… каждую ночь. Только закрою глаза, и опять эти печки.

— Какие печки?

— Да газовые. Вон Курт, ему больше повезло. Он их изобретал, когда у Шультце работал, их много было в бункере — физиков этих, чертежи там всякие, а мне загонять приходилось... живых, недоносков этих…

— Ах ты, гнида фашистская! Я тебя сразу раскусил! — Стив что есть силы схватил Людвига за грудки и так тряхнул, что глаза у того закатились. — Вот как шмотну тебя сейчас, мокрое место останется, сволочь недобитая!

Немец не сопротивлялся, ноги у него подогнулись, тело безвольно обвисло и пустым мешком болталось в крепких руках Стива. Парень брезгливо поморщился, ослабил хватку.

— Мараться о тебя неохота. Таких, как ты, мы в сорок пятом всех до одного замочили! И добили, а за печки эти ты у меня ещё ответишь! — Он с ненавистью посмотрел на трясущегося Людвига.

— Да я и сам себе не рад, — обречённо забормотал тот. — Сны эти. Извели совсем. Каждую ночь, каждую ночь. Думал, выпью и засну как следует, а тут… опять.

Стив вышел на улицу. В этот день он ночевал в предбаннике на полу и твёрдо решил, что обязательно прикончит эту сволочь. Вот только всё нужно как следует подготовить и обдумать. Ночь прошла в раздумьях, и утром руки его дрожали. Стив зашёл в комнату и протянул напарнику свою неоткрытую вторую бутылку. Тот непонимающе заморгал в ответ.

— Пей, недоносок, это твоё последнее желание. Я сам за тебя его придумал.

— Ты это… не имеешь права! Тебе никто таких полномочий не давал! — выкрикнул довольно бодро Людвиг, но вдруг остановился и замолчал. Плечи его сдвинулись, опущенная голова лежала почти на груди. — Хотя…

И он обречённо потянулся за бутылкой. Стив вышел в предбанник, надел комбинезон. Воздух разогрелся, на улице было довольно жарко. «Видно, насыпь раскалилась докрасна, она здесь — совсем рядом. Откуда взялась? Три дня назад её ещё не было». Он снял комбинезон напарника и стал внимательно его рассматривать, чтобы убедиться, что все молнии целы и кнопки закрыты. Затем так же тщательно изучил его шлем. «Одинаковые костюмы, — кивнул утвердительно и постучал в дверь. — Выходи, пора на работу!» Людвиг натянул спецодежду, и они, вооружившись лопатами, направились к насыпи, которая пыхтела метрах в ста от их каморки. Двигались на значительном расстоянии друг от друга: Стиву не хотелось приближаться к напарнику, а тот не возражал. Вид у немца был столь безразличным, казалось, он не среагирует, даже если сейчас вдруг проснётся вулкан. Вскоре работа закипела, прошло два часа. В висок Стива настойчиво стучала мысль: «Сейчас! Вот сейчас, ещё немного… пусть поближе подойдёт. Ещё чуть-чуть». Когда напряжение достигло максимума, он отчаянно бросил свою лопату и сзади навалился на Людвига. Тот не сопротивлялся, словно ожидал расправы. И неизвестно, кто из них больше мучился в тот момент ожиданием. Стиву показалось, что напарник даже обрадовался такому исходу. «Сейчас только стоит нажать зелёную, — взгляд его упёрся в кнопку на шлеме Людвига, — и крышка откинется. Страшные ожоги, удушье, совсем как в его любимой печи. Вот тут тебе и придёт конец, фашист проклятый». Он ещё раз взглянул в иллюминатор шлема напарника и увидел… абсолютно детские глаза, в них не было страха, даже волнения… скорее, какая-то поспешность. Они горели нетерпением и словно говорили: «Давай уже». Нежданно возникла мысль: «Но этот немец — всего лишь форма. Яйцо с зародышем, и, если разбить скорлупу, цыплёнок не вызреет. Всё бессмысленно… бессмысленно. Может, его сны и есть самое страшное для него наказание? Не скафандр этот, не шлем, не нары. Это было бы слишком просто! Всё имеет свой вес».

Стив опустил руки. Он схватил лопату Людвига и раздражённо сунул древко ему в ладонь.

— Не я тебя сюда засунул, не мне и прекращать твои муки! Мучайся дальше, фашист проклятый. — И вонзил остриё своей лопаты в мягкую разогретую породу.

Гнев утих.

Меркурий, нелюбовь: уровень третий

То был самый обычный день, может быть, сотый, а может, тысячный. Стив дни не считал. Их считало Солнце. По утрам оно неумолимо проникало лучами сквозь радужную вуаль, вот и теперь… мужчина зажмурился. Жена в столовой негромко гремела посудой, а Стив никак не мог вспомнить, что было вчера. Напрягая память изо всех сил, он в конце концов оставил это бесполезное занятие. «В душ! Немедленно в душ». Стив вскочил, потянулся и направился в ванную.

— Мне нужно с тобой поговорить, — встретила его жена, снимая с плиты турку.

Пахло дорогим, только что сваренным кофе. Лота обожала кофе. И эти утренние часы выходного дня, когда, сидя вдвоём, можно спокойно поделиться сокровенным или просто поболтать ни о чём. Такое утреннее единение она ценила особенно.

Стив опустился в кресло и нажал кнопку пульта. С экрана замигали чьи-то лица, кадры беспорядочно сменяли друг друга.

— Землетрясение в Японии, ты слышала уже? — Он намеренно игнорировал её слова.

Лота подошла, нагнулась к мужу и, обхватив маленькими прохладными ладошками его лицо, тихо произнесла, чеканя каждое слово:

— Милый, мне нужно рассказать тебе кое-что. Очень важное… для нас.

— Ну говори. — Он повёл носом, жадно втягивая в себя воздух. — Ты что, сырники испекла?

Жена разлила кофе, поставила на стол молочник с подогретыми сливками и вазочку с джемом.

— Выключи телевизор. Садись уже! Остынет.

Стив щёлкнул пультом и привычно плюхнулся на своё место за столом, безразлично посмотрел на жену:

— Ну?

— Я проверила тест… уже два раза. У нас намечается прибавление семейства. — Она сказала это совсем обыденно, словно о том, что ей нужно съездить к подруге. Сама же внимательно наблюдала реакцию мужа.

— Да… мы хотели, — тот растерялся, — хотели… Но это же не значит, что…

Стив замолчал, на его лице отобразилась отчаянная мыслительная работа.

— Ты говорил мне, что между детьми и так будет слишком большая разница.

— Я говорил тебе, что, может быть, в следующем году. — Он сделал ударение на «может быть».

— Стив! Но эта беременность! Я её так ждала. Столько времени прошло, я уже думала, что ничего не получится.

Муж притянул Лоту к себе и дружески похлопал по плечу:

— Сможешь, я уверен. Сможем… вернее. Что там нужно делать в таких случаях? — Он отвернулся. — Сейчас никак нельзя, милая. У меня намечается длительная командировка, я не смогу забирать Марка из школы… и вообще!

— Что? Что вообще?!

— То, что в этом году мы не сможем позволить себе второго ребёнка. Давай отложим этот разговор.

— Почему мы должны его отложить? У нас выходной! Ты так поздно приходишь, мы не говорили уже бог знает сколько.

— У меня сегодня конфиденциальная встреча, только начальство. Будут компаньоны из-за границы.

Женщина развела руками:

— Но мы же планировали поехать на выставку! Марк ждёт. Ты обещал.

— В следующий выходной обязательно. Сходите без меня, возьми с собой… Марту там или Петру, я не знаю. Съездите за город к твоей матери. Не мне тебя учить.

Он раздражённо махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

Жена растерянно смотрела на сына, тот стоял в дверном проёме, внимательно наблюдая за перепалкой родителей.

Через полчаса Стив уже сидел в уютном Chevrolet, довольно рассматривая своё отражение в боковом зеркале. Он неторопливо набрал знакомый номер.

— Линда! Ты собралась? Да. Встречаемся у входа на наш мост, я заказал столик на двоих.

Эта связь длилась около полугода. Не сказать, чтобы Стив был влюблён, катилось всё словно по накатанной — всё, как у всех. Линда считала себя свободной женщиной, была легка на подъём, а главное, ничего от него не требовала: не докучала звонками, не устраивала сцен, всегда была готова исполнить любое его желание. С этой женщиной не стыдно показаться на вечеринке, Стив не раз ловил многозначительные взгляды в её сторону, и это льстило его мужскому самолюбию, но вот чувства. Он давно не испытывал ничего такого, когда хочется стать лучше, стать кем-то. Такого… чтобы бабочки в животе. «В наше время чувства — дефицит, — успокаивал он себя, — можно подумать, у других они в избытке. Вон, Роберт, тот просто ненавидит свою, запилила. Лота хотя бы вид делает... ещё беременность эта».

День прошёл как обычно — ни плохо, ни хорошо. Мужчина постарался как можно тише повернуть ключ в замочной скважине, не греметь дверями. Не зажигая света, он проскользнул в столовую, бросил одежду на кресло возле телевизора и растянулся на узком диванчике, укрывшись пледом. «Разложить бы надо, — подумал, зевая, — шуму наделаю. Сойдёт». Стены постепенно становились прозрачными, и вот уже эта хрупкая вожделенная граница, когда не понимаешь, здесь ты ещё или уже там, когда сон окутывает и увлекает в неведомое. Неожиданно он почувствовал, словно кто-то навалился ему на грудь, тяжёлый и большой. Отогнав наваждение, мужчина мгновенно уселся на краю дивана и жадно втянул в себя воздух… побольше… но не дышалось. Стив налил воды и принялся пить большими жадными глотками. Стакан вдруг выпал из его рук, словно его выбил кто-то, и громко покатился по полу, а воздух никак не хотел поступать в лёгкие. «Лота сейчас проснётся», — пронеслась мысль, но в следующее мгновение он уже не думал о жене, приступ удушья не давал думать. Мужчина завалился на левый бок и, шумно сползая с дивана, судорожно пытался ухватиться руками за невидимую опору. «Как глупо всё… нелепо». Лота стояла в дверном проёме, не в силах шелохнуться, её ноги сделались словно ватные, она не могла вымолвить ни единого слова.

***

— Дорогой, я сварила нам кофе. — Лота будила мужа, щекоча по щеке мягкой травинкой. Пушистый букетик степного ковыля стоял в вазочке на туалетном столике.

Несколько лет назад они отдыхали всей семьёй на море. «Эта травка напоминает мне о счастливых временах, — обмолвилась однажды жена. — Интересно, будет у нас с тобой когда-нибудь ещё такое лето?»

И снова это был один из сотен или даже тысяч дней, похожих друг на друга как две капли воды. Но Стиву казалось, что этот день особенный, ведь ему предстояла поездка с Линдой на побережье океана. Пусть всего на несколько дней, и тем не менее. Он ещё месяц назад забронировал им комфортабельный отель и приобрёл билеты в мягкий вагон.

— Я тебе не успел сказать, дорогая, у меня конференция в столице, сегодня в три часа поезд, — сообщил он обыденно. — Вернусь шестнадцатого. Справитесь тут без меня?

Жена задумчиво смотрела в окно, прижимая левую руку к животу. Она вдруг резко повернулась и вышла.

— Ну что опять начинается! Каждый раз одно и то же! — раздражённо бросил Стив в пустоту. — Должен же я как-то зарабатывать! Ты слышишь? Ответь мне!

— Не кричи. Ребёнка разбудишь, ему только через час вставать. — Лота устало посмотрела на мужа. — Я соберу тебе чемодан.

Если бы она закричала, топала ногами или ударила его, Стиву было бы легче. Но такая покорность. Обречённость почти. И ещё она взяла манеру молчать. Как же он ненавидел это её молчание, оно говорило красноречивее всяких слов.

— Я уже собрался сам, не заботься обо мне, — раздражённо возразил муж. — Скажи Марку, что через выходные возьму его с собой на охоту.

Глаза Лоты сделались совсем прозрачными.

— Возьми и меня. Застрели… вместо кабана.

— Не болтай глупости. — Он подошёл сзади, рука инстинктивно потянулась к её плечу, замерла на полпути. Вдруг поднялось откуда-то из самых глубин… такое знакомое, беззащитное, как тогда — много лет назад, словно из другой жизни. Стив уже хотел… Уф! Отпустило. — Неделя пролетит быстро, сама не заметишь.

Он направился к выходу, у двери обернулся к жене. Его язык изрекал помимо воли.

— В следующем месяце свожу вас с Марком на океан. Собирай потихонечку вещи. В воскресенье съездим за покупками. У тебя, кажется, нет хорошего летнего платья.

— Старое подойдёт, — произнесла жена одними губами.

Но Стив понимал, она не верит ни одному его слову. Он с досадой пожал плечами:

— Как хочешь.

***

Линда сидела за стойкой бара.

— Два мартини, пожалуйста. — Стив отсчитал за аперитив и щедро накинул на чаевые.

— По-моему, тебе уже хватит, — женщина смотрела призывно, развязно, с лёгким прищуром, — а то у нас с тобой опять ничего не получится.

Она картинно повела плечом и игриво наморщила припудренный носик.

А бармен наливал в широкий бокал на тонкой ножке кремовое шампанское.

Стив щёлкнул пальцами:

— Эй, дружище, я же сказал, мартини… два, ты что, глухой?

— Это вам презент во-о-он с того столика. — Парень кивнул в дальний угол бара. — Вернее, вашей супруге.

Слово «супруге» обидно резануло слух. Обидно было вовсе не постороннее внимание к Линде, он даже глазом не повёл, чтобы лицезреть её очередного минутного обожателя. Хлёстко ударило по самолюбию «супруге». Время будто остановилось. Стив внимательно разглядывал Линду, словно видел эту женщину впервые. Безупречная кожа… персик, любовница была моложе Лоты на семь лет, чёткий овал лица. Грива медно-золотистых волос и на этом фоне ярко-изумрудные глаза. А белки — такие бывают только у детей — чистые и слегка поголубённые. Рельефные щиколотки и коленки сидящей рядом любовницы выглядели столь безупречно, как если бы их нарисовала нейросеть. Но странно, вся Линда в совокупности не пробуждала даже отдалённо того чувства, что испытывал он когда-то к Лоте. И даже несмотря на все несовершенства жены — на её мальчишескую фигурку с первым размером груди, — было в образе Лоты что-то до дрожи родное, словно его собственная часть — неуловимое и стойкое. Стив осушил свой бокал.

— Я жду тебя в номере… Линда, — бросил он мимоходом и направился к выходу.

Женщина удивлённо посмотрела ему вслед, — приревновал, что ли?

Она нехотя допила свой аперитив и, кокетливо кивнув бармену, поспешила вслед за возлюбленным.

— Милый, что-то случилось?

Молчание.

— Какая муха тебя укусила? Я даже не видела, кто мог послать это несчастное шампанское.

— Дело не в этом. Линда, я уезжаю. — Стив принялся укладывать чемодан.

— Но у нас ещё целых три дня, ты хотел вернуться шестнадцатого.

Он подошёл к женщине вплотную и посмотрел ей в глаза:

— Я не люблю тебя, Линда... Прости меня. Я не должен был так с тобой.

— Но я ничего не требую.

— Вот и я думаю, почему. Мы больше не будем встречаться.

— Она что, беременная?

— Ты всё неправильно понимаешь.

— Что ж тогда, что? Ты вчера ещё был другим, мы хотели съездить на водопады. Что могло произойти за одну ночь?

— Сам не знаю. Это произошло много раньше. Ты можешь остаться. Твой билет. — Он подал женщине билеты на обратный путь и щедро отсчитал купюры. — Море, солнце, отель — всё в твоём распоряжении. Ты свободна, Линда, и… никаких обязательств.

Женщина смотрела испуганно, ничего не понимая.

— Ах да, совсем забыл. — Стив достал из нагрудного кармана куртки велюровую коробочку. — Это я для тебя покупал. Носи. В память обо мне.

Женщина открыла футляр. На изумрудном бархате, отливая контрастным жёлтым, дорого светился янтарный браслет.

— Ты специально выбирал украшение жёлтого цвета?! — Линда была вне себя от гнева. — Ты всё продумал с самого начала!

— Опять мимо. Тогда я вообще не думал о цвете. Камень так блестел на солнце, и мне показалось… Прощай, Линда! И не звони мне больше.

***

За десять минут до регистрации Стиву повезло взять последний авиабилет до родного города. Ему казалось, что эта воздушная машина летит столь медленно, словно она зависла в воздухе. Полёт длился вечно. Мужчина буквально на ходу вскочил в маршрутный автобус, не покидало ощущение, будто что-то безвозвратно утеряно, ускользает, что он может пропустить самое важное, ценное. «Ох уж этот жуткий лифт — тренажёр моего терпения… медленный такой, ползёт как улитка». Перепрыгивая через несколько ступенек, Стив взобрался на седьмой этаж и, стоя у дверей собственной квартиры, никак не мог попасть ключом в замочную скважину. Лота сняла дверную цепочку и стояла в пороге, удивлённо разглядывая мужа.

— Ты была у доктора? Говори! Ты уже была у доктора?!

Жена, взяв его за руку, потянула на себя, приглашая войти.

— Я не понимаю, о чём ты? Мы с Марком ждали тебя только через три дня.

— Я спрашиваю тебя! — Он крепко сжал жену за кисти. — Ты что, уже всё сделала?

— Ах, ты об этом, — Лота перевела взгляд на свой живот, — я не буду этого делать. Можешь уходить, если тебе не нравится.

Стив облегчённо выдохнул:

— Лота, мы не должны убивать нашего ребёнка и… нам нужно поговорить…

— У тебя появилось свободное время? — В её глазах Стив прочёл столько невысказанной тоски.

— Я идиот, Лота. Я изменял тебе, но я… никогда не любил ту женщину.

— Я знаю.

— Я буду вам помогать, буду возить и забирать Марка из школы. Я вас не оставлю, слышишь, Лота?

Женщина молчала.

— Только мне нужно разобраться в себе, мы должны побыть врозь. Я знаю, ты не можешь простить меня. — Он замолчал. — Я и сам себя не прощаю.

Женщина смотрела так спокойно, словно её глазами взирали сами небеса.

— Конечно, я тоже думаю, что нам нужно пожить врозь. Жизнь — мудрая штука, всё расставит.

— Прости меня, Лота. Если сможешь.

Земля

Легко перепрыгнув через изгородь, Игорь скользнул в сад и стоял на их с Изуми месте. Услышав условный свист, девушка выбежала во двор, направилась к сакуре.

— У вас что, задерживается отплытие? — улыбнулась она.

— С чего ты взяла?

— Ты был час назад, даже проник в дом. — Она заговорщически посмотрела парню в глаза. — Хорошо, что отец ничего не заметил.

Игорь вскинул голову.

— Разыгрываешь? — Он прижал девушку к стволу, приник к её губам.

Изуми прильнула к парню всем телом и, обвив тонкими предплечьями его шею, страстно отвечала на ласки возлюбленного.

— Ты ещё сказал о каком-то квадрате, велел отцу передать.

Игорь привык к её странным шуткам и, подыгрывая японке, прищурился, сохраняя серьёзное выражение лица.

— Ну ты сказал, чтобы я передала отцу: «Сорок четвёртый градус северной широты, сто сорок шестой восточной, квадрат пятнадцать на семьдесят четыре, глубина десять метров».

— Откуда знаешь?! — Парень встряхнул девушку за плечи. — Это направляющие нашего курса, через пять часов судно будет в том самом квадрате.

Изуми пожала плечами:

— Ты был очень взволнован, я подумала, что это моё известие тебя так взволновало. — Она скользнула взглядом по своей тонкой талии.

«Всё это очень странно», — Игорь на мгновение задумался. Изуми — шутница, но как она узнала координаты квадрата, который им следовало проверить?

— Я подумала, что это неправильный курс. — Девушка вновь потянулась к Игорю алыми губами.

— Видимо… Изуми! Помнишь, ты меня угощала… чаем?

Она лукаво посмотрела ему в глаза.

— Да, после него ты совсем ошалел.

— Подожди! Я серьёзно! А есть такой чай, чтобы заснуть… ну хотя бы на полчаса-час?

Девушка утвердительно кивнула и показала в сторону куста с яркими синими цветами.

— Видишь тот куст. Всего один шарик. Раскрывается, не оставляя в чашке цвета и даже запаха. Пушкой не разбудишь.

— Мне в последнее время качка совсем не даёт уснуть, — попытался он объяснить свою нелепую просьбу.

— Подожди, я сейчас.

Через минуту японка вернулась с маленькой коробочкой.

— Здесь три шарика.

— Пора, любимая… всё, у нас совсем не осталось времени. — Игорь обнял её за плечи и бросил, направляясь к выходу: — До отплытия всего один час.

— Помни про нашего сына.

Он обернулся и удивлённо смотрел на молодую хрупкую фигурку в шёлковом платье до колена, словно пытаясь запомнить её облик. Девушка показалась ему облаком, скользящим по сумеречному вечернему небу в свете заходящего солнца.

— Почему ты думаешь, что будет сын? — прошептал он, уже перепрыгивая через ограду.

Изуми что-то говорила в ответ, но её слов Игорь разобрать уже не мог.

***

На верхней палубе патрульного судна «Угломер» по «Большому сбору» построился личный состав, свободный от вахт, для проведения церемонии опускания венков близ места боевой славы — гибели подводной лодки «Л-19» в проливе Лаперуза. По громкой кабельной связи корабельный офицер торжественно вещал о подвиге русских моряков.

Что стало с «Л-19», сказать с точностью никто до сих пор не мог. В донесениях японского флота и авиации не было данных об атаках подводных лодок в районе, где находилась советская субмарина.

Скорее всего, наши подводники подорвались на мине и навсегда остались на дне огромного пролива, а «Л-19» завершила скорбный список из более чем ста советских субмарин, не вернувшихся домой в годы войны. Шестьдесят четыре её моряка до сих пор считаются пропавшими без вести. Но Игоря сейчас мало интересовал тот факт, из-за чего именно когда-то — очень давно затонула советская подлодка. Более всего его занимала мысль, что их «Угломер» двигается по направлению страшного квадрата. И каким-то шестым чувством он понимал, что должен отвести судно с того злосчастного места, о котором ему сообщила Изуми. Похоже, что её отец не предпринял никаких шагов, и теперь это только дело его, Игоря, которому надлежит защитить товарищей от чего-то неотвратимого, страшного. С того самого момента, как он побывал в саду японской девушки, эта мысль сделалась неотвязной и никак не давала ему покоя. И потому он рассчитал всё до единой минуты. Через сорок минут на дежурство заступит следующая вахта — с двенадцати дня до шести вечера. У их вахтенного офицера в аккурат минут через десять начнётся обеденное время. Русский матрос решительно устремился по направлению к нижней палубе — на камбуз. «Всё правильно». Навстречу ему гордо шествовал краснощёкий толстяк Жора, бережно держа в обеих руках поднос с обедом для вахтенного начальника. «Слава Тебе, Господи», — Игорь еле заметно перекрестился.

— А что это у тебя, Жорик, под салфеткой? — Матрос попытался сорвать белоснежную тряпицу с горки печенья, лежащего на овальном блюде.

— Ну, ну, — грозно парировал кок, — потише! Не твоего ума дело. Вашему обед только через час положен.

— Да наш-то приболел, ему бы компот из брусники, вот я к вам, чтобы сообщить эту скорбную весть.

— У-у-у, дерёвня неотёсанная, — кок поднял вверх указательный палец, удерживая жестом фокусника поднос на одной руке, — компотов из брусники не бывает! Из брусники можно сварить исключительно морс, да будет тебе известно. К тому же запасы этого деликатеса на корабле закончились.

Жорик радостно почесал тем же пальцем затылок и загадочно произнёс:

— Не совсем… есть немного, но только для исключительных случаев. — Давая понять, что делится с Игорем великой тайной.

— Иди, иди, куда шёл. — Матрос, как жонглёр, размахивает обеими руками перед носом главного повара и незаметно опускает шарик Изуми в стакан с чаем, предвкушая, как через час вахтенный будет крепко спать в рулевой рубке.

А дальше уже его, Игоря, дело. И теперь осталась самая важная, самая ответственная часть по осуществлению плана «Чёрный квадрат» — так он его окрестил, следуя от своей Изуми по направлению порта.

***

И всё срослось. Ровно в назначенный час Игорь стоял, прислушиваясь, у заветной двери. Тихо. Повернув ручку, заглянул внутрь. Как и представлялось ему, вахтенный офицер крепко спал, присев на угол выступа в стене, хотя перед пультом сиротливо пустовало просторное кожаное кресло. В этом важном помещении Игорь находился впервые, и оно подействовало почти магически, вызывая ощущение чего-то неведомого, сакрального и одновременно опасного. Парень устремился к панели центрального пульта. «И сколько же здесь всего, — сердце его словно сорвалось в бездну, Игорь потрогал тельняшку у самого горла, — а джойстик совсем маленький, я не таким его себе представлял». Матрос потрогал полукруглый руль, и тот легко повернулся, отвечая движению его ладони. Под рулём узкая шкала с делениями длиной в четверть круга и видимым углом в девяносто градусов. А справа от джойстика три торчащие вверх металлические ручки, похожие на те, что переключают скорость в автомобилях. «Это, верно, для каждого двигателя своя ручка», — догадался матрос. Подобные торчащие вверх ручки он увидел и на вспомогательных пультах в левой и правой частях рубки. На экране компьютера, расположенного над столом слева от центрального джойстика, Игорь считал координаты курса. Повернув главную рукоятку вправо, он наблюдал, как изменяется на экране угол, указывая отклонение от намеченного курса. Ручки двигателей тотчас автоматически заработали, и стрелки на их шкалах мгновенно изменили свои положения. «Остаётся надеяться, что в соседних квадратах всё благополучно». Матрос бросил быстрый взгляд на спящего вахтенного офицера и поспешил покинуть неуютное до тошноты место, назидательно разговаривая сам с собой. «Так тебе и надо! Нужно было учиться, когда мама с папой над душой стояли и дневником с тройками перед носом твоим трясли». Мгновенно промелькнуло в памяти незадачливое детство, бурная юность, скорее, он их прокрутил, как мультипликационное кино, пропуская через лабиринты своей прозрачной памяти и ощущая всей кожей, а сердце всё никак не хотело возвращаться на своё место. Закрыв двери рубки, Игорь опрометью бросился к каюте, где отдыхали ребята из его смены. До подъёма оставалось два часа, руки его мелко тряслись, и дрожь эту нельзя было унять никакими уговорами. О том, чтобы заснуть, не могло быть и речи. И он стал думать об Изуми, представляя лицо девушки и мысленно лаская её грудь. Мечтал, как познакомится с её отцом и вскоре после этого обязательно женится, как будет учить своего сына кататься на велосипеде. Неожиданно пространство пронзил громкий воющий сигнал. «Тревога!» И одновременно с этим дребезжащим и пугающим звуком он ощутил удар, не сравнимый ни с чем, не знакомый ранее и очень сильный. Вскочив с кроватей, его товарищи поправляли наскоро одетую форму. Один за другим они выбежали на палубу, откуда слышался сигнал. Навстречу Игорю со словами: «Твою мать!» бежал взлохмаченный боцман.

— Что?! Что случилось? — Его собственный голос моментально утонул в скопище многочисленных шумов: какого-то непонятного треска, воды, ветра. На палубе царили хаос и паника.

Тот махнул рукой, Игорь расслышал только одно слово: «Столкновение!»

А в это время в рулевой рубке на экране радара отобразилась баржа, гружённая цистернами со сжатым газом. Опознавательные огни на этом препятствии, возникшем на пути «Угломера», были благополучно отключены, и тот протаранил её своим носовым бульбом в самый центр. Практически сразу на корабле разыгрался пожар, цистерны вспыхнули, и огонь мгновенно перекинулся на палубу «Угломера», газ сделал своё чёрное дело. Корабль сгорел за считаные минуты, как свеча, даже не успев полностью погрузиться в морские пучины. «Уже под водой сердце отсчитывало последние редкие удары, обволакивая смертельным холодом, а ум равнодушно изрёк: фатальность… фатальность здесь правит бал… и не уйти от судьбы». Последние секунды в угасающем сознании растянулись в вечность и, как по щелчку, в его нулевой точке возник мост — спасительная синергия. А на той стороне подсознание рисовало картинки, и пазл сложился в безжалостный ответ. «Три восьмёрки… Обманул Старик… Обманул! А знаешь, я когда-нибудь обязательно остановлю твоё проклятое время! Обещаю тебе! Потому что я… не сдаюсь!»

Геля

Сверкнул разверзшийся тоннель,

Душа к извечному истоку устремилась,

Скорей домой — в священную купель,

Пред Духом чистым пламенем явилась.

Геля летела над Землёй. Случалось, она опускалась на ветви могучих молчаливых деревьев, слушая, как в их листве щебечут счастливые птицы. То было прощание… с Землёй. Геля возвращалась домой — к своему источнику. Это место совсем недалеко от Земли, только там нет форм и очень светло, там не бывает ночей, потому что всегда утро. Ещё вчера она равнодушно взирала на весы, на которых взвешивали её багаж. Те качнулись, щедро наклоняясь до самой земли одной из чаш — той, что до верху нагружена драгоценными разностями. Но все эти богатства ей теперь ни к чему. Тяжелы алмазы, их предстоит оставить на этой стороне. Пусть служат Миру, может, кто-то подберёт? Но есть ещё одно место, куда хочется заглянуть напоследок — море. Там, на берегу, на огромном валуне сидит девушка с раскосыми глазами, сплетя хрупкие пальцы на округлом животе, и печально смотрит вдаль. Губы у девушки пурпурнее самого спелого мака. И главное, она верит в их с Гелей свидание, нет, не в раю, а здесь — на Земле. Геля щедро обнимает японку своим светом, ласковым теплом и шепчет на ухо о счастье скорого материнства. Геля поёт песню о вечной любви, незаметно оставляя свою искорку в ладони будущей матери. Это прощание не тяготит, оно благословением проливается на всё вокруг — набегающую волну, парящую в вышине птицу, выброшенную на берег изумрудную водоросль. Само море слушает песнь любви, ласково касаясь своей волной стоп той, что сидит на валуне.

Всё… с Землёй покончено. Пора.

Геля устремляется к облакам, постепенно набирая высоту. Ей не тяжело, потому что она легче пуха, легче самого воздуха. Тоннель манит предвечным светом, скорой желанной встречей, ведь за ним сам Гелиос. Она летит сквозь лучистую лимонную дымку, и пространство постепенно становится прозрачным, бесцветным, а затем… белым. И там есть всё, потому что белый вмещает в себя все цвета. А скорость! Если бы она была телесна, то вполне могла сказать, что от такой скорости захватывает дух, но у Гели нет тела, и скорости она не чувствует. Тоннель расширяется, увлекая в иные пространства — дали. И вот, наконец! Она распадается на мелкие кванты света, постепенно становясь самим светом, расплываясь в нём и играя каждой искоркой, перекатываясь и переливаясь в его волнах. Вот счастье! Но другое. Это не то счастье, которое заставляет искать следующее и следующее, потому что оно абсолютно, как сам Гелиос.

— Ты пришла.

— Я дома… я в целом! И я — целое...

— С прибытием.

Ей предстоит отдых, долгий, заслуженный, и если она захочет, то бесконечный — погружение в вечную блаженную истому, беззаботность пребывания в его любви. Первый разбор полётов она выдержала достойно, и теперь всё зависит только от неё самой. Так может длиться бесконечно долго… и даже вечность, но что-то не даёт отдаться моменту — полному слиянию. Круги от её прибытия не могут сровняться с простирающейся повсеместно мерцающей гладью.

— Отдайся… Что тебя держит?

— Скоро роды.

— Ты уверена?

— Я знаю.

— Но ты отдала столько ценного, вернувшись на тридцать шестой. Зачем?

— Я не могла иначе… я нагоню, верю.

— Ты забываешь, кто его отец.

— Парень мечтает о бессмертии, что в том плохого?

— Когда-то оно так и было.

— Люди были богами?

— На Земле жили боги. Это было очень давно. Но сейчас… Сейчас они просто люди… Смертны.

— Пусть! Вот только… если опять затянет за купол...

Геле видится, как волна света расходится, образуя ущелье — пропасть, словно кто-то телесный бессильно разводит в стороны огромными руками.

— Не смогу помочь, там не моя епархия.

— Всё равно. — Она снова ныряет в его бесконечный свет, играя и обнимая, то расширяясь, то сжимаясь, мерцая всеми гранями и окрашивая своим мерцанием его бесконечную гладь.

— Я не забуду тебя и скоро вернусь. Всего один день.

— Здесь один день, а там целая жизнь.

— Нельзя медлить… пора…

***

Женщина изо всех сил упёрлась ладошками в шершавые поручни, напрягая мышцы живота. Её согнутые в коленях ноги покрылись капельками холодного пота, а по щеке скользнула обжигающая слеза, защипала солью.

— Схватка пошла. Тужься!

Из груди роженицы вырывался сдавленный стон.

— Кричи!

— Не могу… — шепчет роженица. — Стыдно…

— Стыдно ей, — акушерка смотрит насмешливо,— стыдно кого? Меня, что ли? Тут у нас одна мамочка, перед тем как сюда взобраться, залезла обеими ногами в судно и давай подпрыгивать. Вот за эту самую ручку держалась. Такого грохоту наделала, я думала, на втором этаже всех младенцев в детском перебудит. А она! Стыдно, видите ли, ей.

Роженица слабо улыбнулась, закрыла глаза.

— У тебя такое имя красивое — фонтан, а ты капельками… Где мощь? Покажи фонтан.

Веки лежащей на столе мелко задрожали, схватка отпустила, дав на время расслабиться. Но эти промежутки отдыха становились всё короче. Подступила тошнота.

— Пить…

— Нельзя тебе сейчас, милая, — акушерка положила роженице на лоб влажную холодную салфетку, — потерпи немного.

И опять с новой силой.

— Можешь, можешь! — над японкой склонилось пухленькое личико с ямочками и очень добрыми глазами. — Я знаю. Кричи же! Ну!

Изуми закричала.

Примечание: Гелиос — Дух, Геля — Душа.

Послесловие

Он родится снова. В Японии. И в зрелом возрасте, как учёный-генетик, будет работать над вопросами продления человеческой жизни. А затем он родится, чтобы постичь символизм и мистицизм, чтобы заглянуть за грань видимого. И так постепенно, маленькими шажками то с той, то с другой стороны он будет двигаться, приближаясь к уровню эталона. Ведь когда-то люди были Богами, и значит… Они обязательно вспомнят свою истинную природу.

Как я остался советским

Предисловие

Главный герой рассказа со мной одной крови, слава Всевышнему, живущий и поныне, и дай Бог ему долгих лет. В молодые годы с ним произошла курьёзная история, и мне хочется вам о ней рассказать. С одной стороны, она типична, но смешная, на мой взгляд… хотя, главному персонажу смеяться тогда не хотелось, а вернее… он перепугался на смерть.

Зачем я об этом пишу? Ведь история совсем не в моём вкусе и даже слог и стиль не мои. Мне бы о возвышенном. Улыбаюсь. Наверное, чтобы внукам осталась хотя бы маленькая частичка того времени, в котором мы были по-настоящему счастливы. Эта тема, когда люди вспоминают, как было хорошо, сейчас заезжена, и оттого потускнела. Обидно за неё, но ведь это правда – счастливое детство, счастливые отец и мать… сестрёнка, счастливые люди вокруг. И с нами не нужно было воевать. Чтобы нас победить, нужно было просто сделать нас несчастными, и для этого вовсе не обязательно палить из пушек. И как же всё это с нами произошло? Один Бог только знает. Но перейдём к делу.

Я выбрала форму изложения от первого лица, так я смогу приблизиться к своему герою и лучше его понять. Фамилии и имена в этой истории вымышленные, но всё остальное – правда.

Рассказчик

Тогда я был ещё молодым, даже институт не успел закончить. Учился на четвёртом курсе на факультете промышленного и гражданского строительства. Учился я хорошо, но много и часто пропускал. Вокруг столько соблазнов. Учёба, да ещё в строительном, не давала насладиться жизнью сполна. Мозгами Бог меня не обидел. Это и понятно, родители мои – добропорядочные успешные интеллигентные люди, почему я не должен быть умным? На третьем курсе я женился… по любви, и к тому времени моя Лена носила под грудью нашего первого сына. Мы тихо мирно жили под одной крышей с моими родителями в благоустроенной трёхкомнатной квартире, собирались по выходным за большим столом, чтобы обсудить наши планы и перспективы. Надо сказать, что я всегда был отчаянным жизнелюбом, а в то время особенно. Я с восторгом и открытой душой без разбора пробовал на вкус всё, что мне предлагала жизнь. Особой моей страстью с самого детства стали друзья - одноклассники, однокурсники, одноклассники однокурсников и просто ребята с нашего двора. Прежние наши дворы очень отличались от нынешних. Те дворы шумели, бурлили, словно весенние ульи, все друг друга знали, и в компаниях можно было встретить мальчишек и девчонок старшего, среднего и младшего возраста, а порой, дошколят. Бывало, что мы по три-четыре часа гоняли шайбу на залитых льдом, спортплощадках, такие заливались в каждом дворе. Мы возвращались домой мокрые до трусов и очень счастливые. Родители наши не боялись за нас и не водили нас за ручку в школу, кроме как первого сентября и в первый класс. Дружить я умею… и всегда умел… бескорыстно – по-настоящему. Наверное потому, что я ценю дружбу и считаю её главным клеем того времени и того общества. Я искренне люблю своих друзей, нам всегда есть о чём поговорить и что решить сообща всем нашим мужским нерушимым братством. И, в общем, и целом всё шло у меня хорошо, как, собственно, и у всех. И тут приключилась эта оказия - попадаю я в вытрезвитель.

А дело было так. Мы отмечали одно семейное событие. Я, Лена и её сестра Наташа с мужем. Жёны ради такого случая наготовили нам всего вкусного и поставили на стол пол-литра водочки и шампанское, в Лениной рюмке, конечно же, только сок. Отлично посидели, но мы со свояком никак не хотели прощаться и давай у жён своих денег просить, чтобы в магазин сбегать. А они упёрлись… никак не хотят давать, не уговариваются. Вышли мы с Серёгой покурить. А через два дома от нас моя сестрица жила и она, как сердобольная девушка, дала нам со свояком двадцать пять рублей. Домой с этим богатством мы, конечно же, не пошли, дабы не сердить своих благоверных, а купили красного портвейна… много, и пошли в «Ладу» досиживать, было у нас в городе такое кафе недалеко от дома. Набрали там закусок разных, сидим, за жизнь беседуем. И сразу друзей к нам привалило, как они увидели наш обильный стол, и Серёгины бывшие сослуживцы, и всякие не очень знакомые, я сейчас уже и не помню, кто там был. Когда мы вышли, я давай свояку приёмы разные показывать, я тогда борьбой занимался. Кувыркались мы с ним на газоне, увлеклись, а какая-то женщина за нами с балкона наблюдала и подумала, что мы всерьёз. Вызвала милицию. Привезли нас в отделение и меня забрали, а свояка – нет, потому что он молчал, а я доказывал всем, что я трезвый. Завели меня в камеру, окошечко там маленькое, как у нас в студенческой столовой раздача, значит, и говорят: «Раздевайся, сейчас врач тебя освидетельствует, что нет на теле ушибов и синяков, и отпустим тебя». Я им поверил, а лейтенантик этот подождал, пока я до трусов разденусь, взял мою одежду и закрыл дверь… с другой стороны. Вот так они меня, что называется, «обули».

А время для такого курьёза не подходящее… от слова совсем. Тогда в нашем обществе ещё приветствовался плакатный посыл. На предприятиях и в соцучреждениях стены пестрели разными идеологическими лозунгами, в том числе, против пьянства: «В наш здоровый светлый быт алкоголю путь закрыт» или «Напился, ругался, сломал деревцо – стыдно смотреть людям в лицо». С плаката на тебя бесстрастно взирали строгие глаза мужчины с высоким открытым лбом, и правой рукой он яко бы отодвигал от себя предлагаемую рюмку. А под этим товарищем чёрным по белому зияла категоричная надпись: «Пьянству нет!». И если в последующие годы пьянство превратилось в обычную банальную историю, отделаться от которой можно простым штрафом, то во времена моей молодости такие вещи карались исключением из комсомола, института и навешиванием долгоиграющих ярлыков, говорящих о твоей неблагонадёжности. Нужно сказать, что вытрезвители в нашей стране были ликвидированы в две тысяча одиннадцатом году в результате реформ структур МВД и сохранились в статусе медучреждений лишь в нескольких регионах нашей многострадальной Родины. Сейчас, если на лавочке найдёт себе пристанище пьяный и заснёт там, то он пролежит долго, пока какая-нибудь сердобольная бабушка не захочет проверить, жив ли он. А его сограждане будут весь день сновать мимо, ведь они очень спешат жить, словно не замечая, что там что-то лежит в то время, как должно сидеть.

Проснулся я утром на деревянной скамейке, и мысль моя судорожно заработала. Первое, что пришло на ум, документы из МВД обязательно попадут в деканат. Исключат из комсомола затем автоматом из института и тут уж мне прямая дорога в армию, а Лена беременная. Под ложечкой противно заныло, и к горлу подступила тошнота. О родителях я даже не подумал, когда мы молоды, о родителях думаем в последнюю очередь. Мы понимаем о них, когда тех уже нет с нами, так уж мы в большинстве своём устроены. Мы безудержно гоняемся за жизнью, но когда она бросает нам вызов, мы не готовы. Нас резко и больно останавливают, а сделать уже ничего нельзя. Вот тогда-то я и ощутил это всем нутром, всей своей кожей. Я вспомнил, что в третьем подъезде нашего дома живёт замначальника милиции Шелехов - майор, и направился из этого унылого места прямо к нему.

- Майор Шелехов принимает?

- Да, пройдите. Третья дверь направо.

Я вхожу в светлый просторный кабинет, спрашиваю.

- Вы меня не помните? Мы с вами в одном доме живём, вы в третьем подъезде, а мы во втором. Я Денис.

Тот напряжённо вглядывается в моё лицо, словно что-то вспоминая:

- Да, да. Припоминаю… Денис значит. Что же у тебя случилось, Денис? У тебя ко мне какое-то дело?

-Да, - и я начинаю давить на жалость. Объясняю ситуацию. Так мол, и так, из института исключат, из комсомола тоже. В армию заберут, жена беременная, вся жизнь наперекосяк, - войдите в положение, помогите по-соседски.

- Что ж я могу сделать?

- Распорядитесь, чтобы документы не отправляли в деканат. Я обещаю… обещаю , что больше такого не повториться, клянусь!

- Выйди, - отчётливо проговорил мужчина, - жди за дверью.

Я выдохнул с облегчением и стоял за дверью, стараясь понять, что дальше. Дверь в кабинет осталась слегка приоткрытой, и я слышал всё, что там происходило. Майор снял телефонную трубку, набрал номер.

- У вас там на Привалова есть что ни будь?Да! Вчера привод был. Да! Немедленно отправьте бумаги в институт… строительный… Срочно! Промышленное и гражданское строительство.

Я оцепенел. Струйки холодного пота щекотно текли с моего лба, пространство расплывалось перед глазами, а ноги… Они будто существовали сами по себе - отдельно от всего тела. Я опрометью бросился из этого ужасного места и сегодня уже во второй раз почувствовал бесконечное непроходимое одиночество, безысходность, не жалость к себе нет, а отсутствие всякой поддержки и понимания. Я резко поворачивал руль отцовского Москвича, и в который раз колесил вокруг нашего маленького городка, а в виске стучало: «Подожди… Нет, мы ещё повоюем». Я понял, Шелехов этот принадлежал к совершенно особой касте нашего общества, по крайней мере, к той её части, что наверху – «сливки» называется. Мне пришла мысль, что «сливки» от слова «сливать», но эта догадка осенила мою горячую голову много позже, потому что тогда я отчаянно искал выход из ситуации - «… или пропал». «Пан» мне вообще не светило, поскольку просто так в паны не попадают. Для этого нужно было очень постараться, постараться так, чтобы и в паны и не наступить ненароком в какое ни будь непотребство. Это высший пилотаж и не мой вариант. «Пока документы придут, всё равно пройдёт время, и это единственное, что у меня осталось». И я начал судорожно сдавать зачёты и экзамены. Досрочно. В этой летней сессии нужно было выдержать пять экзаменов, получив предварительно четыре зачёта. Я учился как ненормальный, жена и родители не понимали, что со мной происходит. Пропусков у меня накопилось достаточно, и получить все допуски при такой посещаемости, конечно же, сложно – почти невозможно. Лена моя догадывалась, но я не хотел волновать жену. И вот, перед тем, как мне нужно сдавать уже последний - пятый экзамен, меня, наконец, вычислили и послали в деканат.

- Привалов?

- Да.

- А вы не допущены. Идите к Петру Георгиевичу, вас там ждут.

Ну, это было хотя бы что-то. Четыре экзамена и четыре зачёта… досрочно – это круто.

- Вы отстранены от сессии до тех пор, пока не принесёте решение собрания. Если вас оставят в комсомоле, мы тут будем уже решать, что с вами делать дальше. Я поплёлся домой. Первый этап моей эпопеи закончился, и хотя, я очень выложился, понимал, что это только начало всех моих мытарств.

- Сдал? – воодушевлённо спросила жена.

- Сдал, - выдохнул я. Но вид у меня был побитой собаки.

Лена обняла меня.

- Ну, тогда это дело нужно отпраздновать, - сказала она и ободряюще улыбнулась, – я торт купила.

Тогда мы ходили с ней изредка в кафе на наше пособие по беременности и мою стипендию.

На втором этапе мне пришлось выдержать три комсомольских собрания: бюро группы, бюро курса и бюро института. Я всё честно рассказал ребятам, ничего не утаивая. На курсе меня уважали, надо сказать, что к тому времени нас не так много и осталось. Институт сложный, много чертежей, да и дисциплины не простые – начертательная геометрия, сопромат. К третьему курсу многих отчислили, учились самые стойкие и упорные. Понимаете, в то время ничего нельзя было купить, в смысле экзаменов. Нужно было достойно учиться и соображать, поэтому из стен ВУЗов выходили ребята, которые, проработав три-пять лет, становились ценными для общества, настоящими специалистами. Мои товарищи, это слово сейчас часто произносят с иронией, даже издёвкой, но это были настоящие товарищи – честные, порядочные и понимающие люди, решили, что мне нужно обязательно закончить институт, и вынесли вердикт: «взять на поруки», тогда это так называлось. В бюро курса приняли то же решение. А вот на собрании бюро института я увидел совсем другую публику. Комсомольский секретарь - председатель комсомольского бюро института взошёл на трибуну и сказал высокопарную речь. «Как ты мог вообще?! Ты – комсомолец, налить в стакан и выпить спиртное?!» потом было ещё много всяких подобных высказываний, он говорил языком плаката. «Да таким, как ты, вообще нечего делать в комсомоле! Мне стыдно…». И пошло всё в том же ключе. На этом собрании приняли другое решение – исключить меня из комсомола.

Следующим пунктом моих похождений значилось явиться на разговор с комсомольским секретарём института. Должность эта выборная. Иван Иванович Дорохов, в то время уже партийный, коммунист, освобождённый от всех других дел, занимался исключительно идеологической работой, профессия у него такая – секретарь комсомола института, и полагался ему свой отдельный кабинет в этом учреждении. Сразу после того постыдного последнего собрания я направился именно туда. Меня встретил строгий подтянутый мужчина лет тридцати пяти, солидный и при галстуке. Такие потом после перестройки становились успешными бизнесменами. У них особая чуйка – схватывать веяние времени и быстро переодеваться в другую одежду – мимикрировать. И тут была проверенная схема - они начинали обычно с секретарей комсомола, потом вступали в партию и там становились партийными секретарями, а когда подул ветер с другой стороны, переделывались в бизнесменов, благодаря своим разносторонним полезным связям. Глядя на Дорохова, я понял, что это мой последний шанс... и заговорил с ним на его языке – языке плаката. Я изо всех сил состроил хорошую мину при плохой игре и начал. «Как же я мог!! Как только посмел! Я готов биться головой об стену, что никогда… никогда не посрамлю великое звание комсомольца! Я учёбой… дисциплиной… докажу, что я достоин! Простите меня, пожалуйста, и оставьте в комсомоле!». Вы не поверите, это подействовало! Подействовало! До какой же степени люди были зомбированы всей этой чепухой. Я не верил своим ушам. Иван Иванович сказал, что он рад, что я такой ярый и такой настоящий комсомолец, что он думает, что это случайный факт в моей биографии, и он… оставляет меня в комсомоле.

Я вышел на улицу, лил сильный дождь. По тротуару стекали струи воды, а дождевые капли ударяли в лужи, превращаясь в огромные пузыри. На тротуаре стояли представители Бюро комсомола института, те, которые всего час назад позорили меня и, наслаждаясь своей временной властью, с удовольствием вынесли мне суровый вердикт. Под порывами ветра они жались друг к другу, не решаясь перепрыгнуть через глубокую широкую лужу, что натекла вровень с высоким бордюром. Я по-хозяйски распахнул дверку отцовского Москвича, в машине меня преданно ждали друзья – Пётр Ковалевский и Ерофеич, чтобы отпраздновать нашу победу. В то время мало у кого были машины, наличие в семье автомобиля считалась роскошью. Я картинно козырнул моим недавним судьям и с удовольствием нажал педаль газа. В тот момент, мои обманутые оппоненты, наверное, пожалели, что оставили меня в комсомоле. Но увы, «selyavi». И на этот раз она меня пощадила.

На следующий день я пошёл к нашему декану.

- Что пришёл, - грубо спросил тот, не глядя в мою сторону.

- Судьбу свою узнать.

Путеева у нас на курсе уважали, он был порядочным человеком, говорю «был», потому что его уже нет в живых, строгим и понимающим.

Я сказал, что в Бюро института решили оставить меня в комсомоле. Он помолчал и не поворачиваясь ко мне проговорил.

- Ладно… учись дальше.

Наш декан говорил мало и по делу, он никогда не спешил, и мы не видели, чтобы этот человек когда-нибудь улыбался.

После этого я быстро сдал последний экзамен и первым в нашей группе закрыл летнюю сессию. Когда я поинтересовался у секретаря, почему мне не выплатили стипендию за май, у неё от такой наглости очки сползли набок, девушка совсем растерялась. Но в следующем году я учился на стипендию, а на пятом курсе даже повышенную получал. Надо сказать, что это был наш с Леной единственный источник дохода. Родители, конечно, помогали, и всё же, молодой семье всегда нужны деньги.

По иронии судьбы меня на работе выбрали секретарём комсомольской организации. Я не хотел, но заставили. Наш начальник участка разглядел во мне жилку волевого руководителя. Вся моя комсомольская работа заключалась в том, что я исправно собирал членские взносы. Потому что это была серьёзная жизнь, и в ней нужно было не играть, а строить. Строить дома. Я всегда любил свою профессию, она даёт человеку возможность увидеть плоды своего труда в виде реальных материальных объектов. В домах живут реальные люди, они любят друг друга, рожают детей, в домах этих твориться великое таинство – жизнь.

В моей жизни было много интересного и не только… страшного иногда. Но именно тогда – после того случая, я благополучно закончил институт, без единой тройки, и двадцать пять лет отработал прорабом на строительстве родного города. Мы строили всё – химический комбинат, школы, сады, жильё, весь соцкультбыт отстроили. Я привык к жёсткой дисциплине и хорошо понимал, что если не заработать прибыли, то и премию мои ребята не получат. На моём участке все это понимали. Потом настали времена, когда наша строительная структура начала сворачиваться, она умирала медленно и мучительно. Постепенно город отстроили, новых объектов становилось всё меньше, и такая мощная строительная машина стала не нужна. К коллективу я привыкаю трудно, потому тянул до последнего, покуда нам совсем не перестали платить. Около полугода, это был конец девяностых, зарплатунам выплачивали мороженной рыбой – терпугом. Благо, на дворе стояла зима, и у нас на балконе столбиками возвышались брикеты мороженной рыбы. Я до сих пор не переношу запаха терпуга. Так вот вынужденно мне пришлось осваивать другую профессию, семью кормить нужно было, и от этого никуда не деться. К тому времени мы жили уже отдельно от моих родителей, и нас было четверо – полноценная семья. Новая моя работа - это тоже строительная отрасль, но другая – водопровод и канализация. Она не сложнее чем строительство, но проблема состояла в том, что коммунальщикам в те времена платили совсем мало, да и люди стали другими. Моему удивлению не было предела. Рабочие – коммунальщики совсем не хотели трудиться. Из-за маленькой зарплаты в аварийной службе работали одни сплошные алкоголики, вернее сказать, они совсем не работали. Поняв, что разговаривать по душам с таким народом бесполезно, я путём проб и ошибок выработал с ними своюсобственную тактику общения. Первый раз предупреждал на словах, второй раз – лишал премии, а на третий – категорически увольнял. Другие мастера ничего не могли поделать со своими подчинёнными, в сердцах пугали их: «Вот отправлю тебя у к Привалову, будешь знать». И это действовало магически, меня боялись. Зато я знал, что мои ребята надёжные и проверенные - не подведут. В нашей службе пьющие люди не задерживались.

Сейчас я на пенсии. Оказывается, работа прорабом в строительстве, по трудовому законодательству, считается вредной, поэтому пенсию мне назначили рано. Но я работаю до сих пор, скучно без работы, особенно зимой. А не закончи я тогда институт, кто знает, что было бы? Я ведь по сути своей не боец, а скорее, руководитель - руководитель среднего звена на линии, к власти никогда не рвался.

Когда вся эта история закончилась, я конечно же, рассказал обо всём Лене. Жена ответила, что догадывалась, видела, как я переживал. На самом деле, у меня по жизни выпадало не так много козырей. И после моих замечательных родителей,второй свой счастливый билет я вытащил, когда женился на Лене. Я часто думаю, почему это называют браком? На самом деле, это фильтр, через который видны все огрехи двоих. Он как Солнце, высветит и вычистит пороки обоих – выжжет их. И если ты выстоишь, то к концу жизни под лопатками слегка зачешется, намекая на твою божественную суть. Улыбаюсь: «Ёжик, а может, ты просто давно не мылся?»

Мы с Леной учились вместе, она пришла в наш класс, когда я учился уже в шестом. А в девятом и десятом мы сидели с ней за одной партой, на выпускном вечере договорились, что будем дружить. В молодые годы ей пришлось много от меня вытерпеть в связи с моей непреодолимой тягой «хороводиться» с друзьями и моими к ним бесконечными походами. Наши сыновья выросли достойными членами общества, получили высшее образование, но в их воспитании я мало принимал участия. Мальчики любят Лену, они, конечно, любят и меня, но к матери относятся с особой нежностью. Я в основном, работал, а когда приходил навеселе, жена никогда не говорила детям обо мне плохо.

- Папа опять устал? – спрашивали мальчики.

- Да, устал… ему нужно отдохнуть. Играйте тихо, не шумите.

И это называется «не предательство». Многие жёны ругают отцов при детях, не думая, что роняют в их глазах его авторитет. Лена - мудрая женщина. Она обижалась на меня по-своему – по-особенному. Она могла днями молчать, а я ненавидел её молчание, мне всегда хотелось скорее прекратить эту пытку. Я старался изо всех сил: наводил мосты, зарабатывал баллы, а потом неизменно отправлялся в нашу мужскую компанию, и всё повторялось сначала. Сейчас мои воскресные походы в гараж стали иными. Я там делаю замечательные мясные консервы, пальчики оближешь. Когда мои ребята проезжают мимо и видят около гаража мою машину, то заезжают на огонёк. Мы вместе пьём кофе и говорим за жизнь. И так продолжается в течение всего дня, день открытых дверей называется. С Леной мы примирились: у меня уже нет того непреодолимого желания бежать встречаться с друзьями, а она перестала на меня за это обижаться, но для этого нужно было прожить целую жизнь. Мы с Ленойвместе сорок один год, мальчики наши уехали и живут в столице, приезжают только в отпуск. А мы с женой очень любим рыбачить и собирать грибы.

Моя сестрица говорит, что у человека есть два пути. Первый, когда ты исполняешь все свои желания, чтобы потом тебе этого уже не так сильно хотелось или не хотелось вообще. Но, естественно, что тебе за это прилетит, вернётся по деяниям твоим, ведь бумеранга никто не отменял. А есть другой путь – познания и обретения мудрости через изучение и стремление к истине. А по мне так, всё гораздо проще. Живи по совести, делай, что должно, и будет что будет. А будет всё хорошо.

Послесловие

Мой персонаж – один из миллионов тех, что жили в то счастливое время. Сейчас их уже не так много осталось, потому что у них ничтожная выживаемость в нашем безумном мире. Мы, в широком смысле слова, живём в век всего не натурального. Остаётся надеяться только на кровь, что мы передали нашим детям и внукам. Эта кровь таит в себе волевой непобедимый Дух, и я не перестаю надеяться, что когда-нибудь он РВАНЁТ.