Горич и Горыныч

1. Первый вылет

Не вынес Ратмир ожидания и подорвался с кровати затемно. Беспокойные ноги из угла в угол истоптали горницу, но рассвет важного дня будто назло мальчику не хотел приходить. Тогда он по давней привычке выскользнул из окна, не зацепив рубахой резного наличника, приземлился в материн скудный огород и пошёл к Язве.

В стойлах было тихо, под высокими деревянными сводами гнездилась темнота. Горынычи спали, свернувшись клубками, похожие на огромные мокрые валуны. Ратмир почти не слышал их дыхания — ночами они совсем неподвижными становились, лишь малый уголёк внутреннего огня сохраняли где-то в глубине тела. Он подобрал корзинку побольше, набросал в неё всякой снеди, что селяне заготовили с вечера — куриных костей, устричных скорлупок, рыбы, жирных отрезов мяса — и тихонько зашёл в нужное стойло.

Язва не спала — тоже, видать, волновалась. Её тело было уже по-утреннему тёплым, и Ратмир с удовольствием простучал ладонью ласковую дробь вдоль её спинных гребней. Она заурчала в ответ, потом подняла центральную голову — разумную — и мягко боднула его в грудь.

— Справимся, братец, — пророкотала она.

— Справимся, — повторил Ратмир, обнял её поперёк гладкого змеиного лба, поскрёб под рогами.

С каждым днём росла Язва, того и гляди в брачную пору вступит. Зелёная чешуя уж местами матово белела — явно отслаивалась. Скоро последняя линька. У Ратмира тоже уже сломался голос и лезли над губой рыжие усы, и руки у него стали даже чуть длиннее отцовских, но обхватить Язвину голову он уже не мог.

— Ишь, вымахала, невеста, — усмехнулся он.

— А ты как был пичуга, так и остался, — не замедлила с ответом подруга.

Две другие головы у змеицы тоже проснулись и теперь лениво щипали угощение, а мальчик смочил мочало в кадке с водой и принялся начищать длинную чешуйчатую тушу. Привычная работа шла споро. Он справлял её каждое утро, с того самого дня, как впервые обтёр остатки подскорлуповой оболочки с новорождённой малышки. На узкой, точно лодочный киль, груди мочало тихонько зашипело — верный знак того, что внутренний огонь у Язвы раскочегарился как надо.

— Не осрамиться бы, — молвил Ратмир, посерьёзнев. — Все глаза на нас будут. Я думаю, надо бы нам…

— Да!

Подруга понимала его с полуслова. Поупражняться бы им в полётах перед обрядом. Да, по обычаю горние всадники должны совершить первый слёт с Мать-Горы в день вступления в возраст, а дотоль — ни-ни! Но Ратмир — сын вождя. Ратмиру сплоховать никак нельзя.

— А не боишься, сестрица?

— Я уже как-то раз слетала ночью с Горы, это совсем не страшно.

— Без меня? — немного обиделся мальчик.

— Мы — владыки неба. А тебя б отец не отпустил, сам же знаешь, правило.

— Вождём стану — отменю. Все будут летать куда захотят и когда захотят.

— Седлай давай, пока спят все, — поторопила змеица.

Ратмир бросил мочало обратно в кадку и решительно взялся за сбрую. Впервые — за взрослую. Они с Язвой учились седлаться, много раз он лазал вверх и вниз по кожистому крылу. Руки своё дело знали. Но сердце вдруг забилось заполошным зайчонком. Насупившись, Ратмир только быстрее подтягивал ремни.

Потом взобрался, уселся, вдел ноги в кожаные стремена и просунул кончики башмаков под крупные спинные чешуйки — чтобы Язва чувствовала его указания. Они тихо вышли из стойла, прокрались на взлётный круг. Вымощенная крупными камнями площадка вся была исцарапана когтями горынычей.

Ратмир обернулся. За спиной, над каменными домами, кончалась звёздная ночь. Впереди розовела полоска неба над окаёмом. Земли под Мать-Горой тонули в тумане, щетина лесов и тонкие серебристые ленточки рек были совсем как игрушечные.

Язва не стала шуметь и хлопать крыльями над селом. Она нырнула через ограду из низкого горного кустарника — с круга сразу вниз. И пугливого глупого сердца стало совсем не слышно. Ветер ударил мальчику в лицо чугунным кулаком, он мгновенно замёрз и что было мочи вцепился в седельный поручень. Сразу стало ясно, зачем горним всадникам броня из чешуи горынычей. Он заставил себя не кричать и не закрывать глаз. Надо было смотреть, чтобы быть готовым сегодня на обряде. Он сын вождя! У него только одна судьба — быть лучшим из лучших, а иначе и быть незачем.

Мир перевернулся. Верха и низа не стало. Неслись под Язвиным брюхом острые отвесные скалы, над Ратмировой головой неподвижно завис рассвет, а впереди был один только розовый туман. Мальчик знал, что там селение подгоричей, и дорога, и пастбища, и огороды, но совершенно не понимал, далеко ли до них. Не утерпел он и ткнул Язву под чешую. Вредина выдержала ещё несколько бесконечных мгновений и тогда только распахнула крылья. Желудок горича подскочил к горлу, и полёт наконец выровнялся. Подруга понеслась вровень с землей, оставляя позади завихрения тумана. Три длинные шеи резали воздух красивыми волнами, перепонки крыльев пружинисто трепетали, обнимая ветер. Всадник обернулся и увидел, как змеится позади её хвост, и как заслоняет полнеба неприступная громада Мать-Горы, издали похожая на высокий мшистый пень.

Ратмир расхохотался от неописуемого восторга. Если уж он такое падение выдержал, то и на обряде не ударит в грязь лицом! Он испустил победный вопль и сам его едва услышал — так быстро его голос унесло назад. Язва тоже ликовала: правой головой она завизжала особым горынычевым криком, что мог оглушать людей, дробить скалы и кипятить воду, а левой — выдохнула длинную струю огня.

В одном месте над лесом туман залёг глубоко и низко, тёмно-серый, будто из ложбины ещё не ушла ночь. Место так и манило опасностью. Ратмиру страсть как захотелось испробовать себя на прочность.

— Давай туда, туда! — радостно завопил горич.

Голос улетел с ветром, и мальчик, спохватившись, ногой под чешуйку нажал.

— Сдурел? Это же Гиблый Лог! Нельзя!

— Нам и летать нельзя, Язва! Я скоро сам буду запреты налагать. Давай!

Миг поколебавшись, змеица накренилась и завернула в нужную сторону, на лету оглушив и проглотив одинокого филина. Туман накрыл их с головой. Стало влажно, прохладно и не видать ни зги — будто идёшь лицом на развешанные после стирки простыни.

Язва опустилась ещё ниже, поднырнула под полог тумана, и Ратмир увидел глубокий овраг, забросанный валежником. Сюда, верно, стекались все потоки после ураганов и приносили с собой всё, что ветер выдрал из земли. Место выглядело одновременно живым и мёртвым. Иные выворотни в обхват были шире горынычева брюха, и Ратмир поёжился, представив, какой мощи должна была быть та буря, что их корчевала. Но под плотной решёткой коряг и стволов, в тёмной стоячей воде что-то явственно шевелилось. Отец всегда называл болота дохлятниками, но эти бурлели жизнью.

Змеица приземлилась и пошла прямо по валежнику, не касаясь дна. Её ловкие лапы легко находили дорогу, иной раз опираясь на склоны оврага, а иной раз на толстые стволы.

— Там что-то есть, — прошептал Ратмир, глядя вниз между Язвиных шей.

— А ты чего ждал? Это же лес. Тут пруд пруди всякой живности. Пиявки там, головастики, жуки-плавунцы. Может, ужик.

— Язва… а это… это — что?

Грудь у Ратмира будто железным обручем стиснуло, и змеица под ним вздрогнула. Из болота торчал длинный хребет, покрытый мхом и тиной. Ох и здоров был тот зверь! И как бы ни хотелось мальчику отгородиться от правды, у этих высоких гребней мог быть только один хозяин.

— Это кости горыныча, — подтвердила Язва его догадку. — Братец, нехорошо это. Негоже родичу вот так гнить! Да и кто это мог быть? Я не помню, чтобы в последнее время кто-то из нас пропал или погиб…

— Последним был Огонёк. Про которого наставник сказывал, помнишь? Ослушник. Он как раз в Гиблый Лог и улетел. Годов, может, тридцать назад.

Юный горич всегда считал себя храбрецом. Всегда первей других мальчишек лез на самые крутые скалы, всегда первым нырял с них в Срединное Озеро, первым шагнул к кладке горынычей и выбрал себе самое большое яйцо, как следует вмазав другому мальчишке, что протянул руку за его добычей.

Но тут смелость как была, так вся и вышла. Гиблый Лог, священное тёмное место, единственное во всей земле, куда горынычам по древнему завету запрещалось летать. Ратмир всегда считал это придурью взрослых, страшилкой для непослушных змеят. Но теперь стало не до шуток.

— Давай-ка назад, — сказал он торопливо.

Подруга даже и не ответила ничего. Как стояла, так и снялась с места, слегка цепанув кончиком хвоста по воде. Лес и подгорье заливала голубизна утренних сумерек, ещё немного, и до плоской верхушки Мать-Горы доберётся солнце. Горич поддал мысками башмаков, и Язва ускорилась.

Они взмыли вверх почти вровень с отвесным склоном Горы, мало ни чиркая по кронам упрямых кустарников. Потом прокрались через взлётный круг в стойло, где Ратмир расседлал Язву, наскоро обтёр по новой и брезгливо смахнул с её хвоста пару прицепившихся болотных слизняков. Повесив сбрую на место, он привалился спиной к тёплому боку названной сестрицы и с облегчением выдохнул. Оба молчали да перестреливались лукавыми взглядами, крепко держа в сомкнутых зубах общий секрет. Когда же с первыми лучами солнца в стойла спустился дед Вешко, наставник горних всадников, Ратмир сумел встретить его спокойным.

2. Испытание

Скоро всё село забурлило.

За стенами стойла поднималось людское многоголосье. Внутри сновали всадники: будили, кормили и чистили своих горынычей, до блеска натирали полётные брони, сделанные из чешуи последней линьки. На Ратмира никто не глядел прямо — по обычаю считалось, что мальчик спать лёг, да так и не проснулся, а муж ещё на люди не появлялся. Его обтекали будто невидимый камень, усы топорщились от улыбок. Проходя мимо него, некоторые бубнили что-нибудь полезное: “Вот ежели б я копьё на локоть не повесил, точно бы выронил” или “Буду держать рот на замке — не хватало ещё словить осу или муху!” По прощелинам и потолочным балкам лазали вездесущие дети, иные — кто уже побратался — на спинах своих змеят. Сын вождя поглядывал на них свысока. Ещё немного, и он перестанет быть одним из них.

Ратмир снял с вешалки Язвину сбрую, ещё предательски тёплую, непослушными руками примостил ей на спину. Потом взял лук с единственной стрелой и особое копьё. Оно было пятью локтями длиннее, чем копья подгоричей, с ручками как у косы и крюком сбоку от острия. Копьё он приторочил к седлу, а к луку взял одну единственную стрелу, как того требовал обычай. Потом забрался в седло по Язвиному крылу, хлопнул её ласково по шее, и они выбрались на свет.

Горние всадники при их появлении продолжали переговариваться, но будто нечаянно освободили краешек взлётного круга. Везде, куда взор ни кинь, толпились нарядные горичи, от мала до велика. Кто притворялся, что погоду высматривает, кто ковырял ногами камни. А ближе всего стоял отец — Белогор Копьё, важный и бледный, высокий точно ясень, с сединой в рыжих волосах. Ястребиные глаза смотрели чуть мимо сына.

Ратмир и Язва, ни мига не медля, спорхнули вниз. Сколько раз он видел, как другие мальчишки в ужасе замирали перед самым обрывом, долгие минуты набираясь смелости для прыжка. А он не таков.

Туман над зелёными землями уже растаял, только в Гиблом Логе осталось немного. Змеица и её всадник, не сговариваясь, облетели Мать-Гору с другой стороны и заложили дугу над полями. Как пить дать кто-нибудь да глядит на них украдкой — так пущай видят, что они летают не хуже прочих.

Пища всегда доставалась горичам легко. Мясо приносили безупречные охотники горынычи. Поля возделывали подгоричи. А на испытании каждому полагалось хлебнуть чужой доли. Язве предстояло перепахать для подгоричей поле, а Ратмиру — самому выследить, подстрелить и принести дичь. Да ещё и своими руками её на крюке удержать, пока они будут домой подниматься, а не как обычно — в змеиных лапах.

Они приземлились у самого подножия. Копьё Ратмир прямо под горой и оставил, а лук со стрелой с собою взял. Ткнулся лбом в Язвин лоб, она шепнула ему, что высмотрела косуль к закату от горы. На том и разошлись.

Маленькое стадо он и правда отыскал, где подруга подсказала. Долго пришлось идти за ними, замирать и прятаться, снова идти. Потом подгадал момент, натянул, спустил стрелу — лёгкое и быстрое движение. Случалось, что юноши промахивались, и тогда приходилось идти подбирать стрелу. Бывало и ломали их, и теряли, и тогда — нет ничего позорнее! — испытание на целый год переносили. Но Ратмир долгие часы каждый день упражнялся с луком, и вышел выстрел безупречным. Самый крупный козёл запнулся и упал. Потом поднялся, конечно; звери — твари живучие. Мальчик пошёл за ним, уже не таясь. А когда подранок пал, взвалил тушу на плечи и побрёл к Мать-Горе.

Он выбрал дичь поздоровее, чтоб перед родичами пощеголять, а о том, как тащить будет — не подумал. Он обливался потом, дважды падал, и всякий раз поднимать добычу было тяжелей.

Но подходя к подгорскому селу — всё равно приосанился, насколько позволяли натруженные до боли плечи. Горские вожди издревле женились на подгоренках. Где-то среди румяных крепеньких девчонок, что высматривают его из окон, есть и его будущая невеста. Пусть любуется!

Язва ждала его в тени у крутого подножия. Брюхо её было вымазано в земле, но глаза довольно сверкали. При виде побратима она радостно щёлкнула длинным хвостом. Ратмир и не сомневался, что она тоже со своей работой справится.

Оставалось последнее — поднять добычу на гору. Горич свалил тушу на землю и обтёр лоб. Потом взял копьё и в седло залез. Язва шумно хлопнула крылами, взлетела и взяла разгон издали, чтобы Ратмир, как и полагается, подцепил тушу копьём на лету.

Здесь тоже оплошать нельзя. Иногда с испытания возвращались со сломанным древком, или даже сломанной рукой — так сильно, бывало, дёргало оружие, зацепившись за какой-нибудь корень у земли. И тогда испытание тоже откладывалось на год. Вспомнив давешний совет, Ратмир развернул одну из поперечных ручек копья и уложил её на левый локоть, а правой рукой нажал на древко как на рычаг. Он приметился, преодолевая бьющий в древко ветер, и завёл его наискось к земле, крюком в сторону добычи.

Руки его на копье сковались будто железные, до жжения в каждом мускуле. Древко дёрнуло, едва не вырвав Ратмира из седла — попал! На локоть легла неимоверная тяжесть. Зарычав сквозь стиснутые зубы, Ратмир накренился в противоположную сторону, другой локоть поддел под петлю в луке седла и прижал древко к Язве всей грудью. Везде, где впивалось оно в Ратмирово тело, наростала тупая боль, но он терпел. В таком замке он точно копьё не выронит, он его везде, где мог, заклинил. Надо только унести! Только удержать.

Под непривычным весом Язва едва не чиркнула по земле, и высоту набрала с заметной натугой. Приноровившись, она пролетела прямо над подгорскими пашнями, а потом помчалась к Горе. Ратмиру приходилось несладко, и за собственным рычанием да шумом ветра он не сразу услышал, что копьё трещит. Дурак! Это ж не удочка, оно не такое гибкое.

Ратмир принялся тыкать Язву ногами, веля ей лететь правым боком вверх. Она поняла не сразу, а когда послушалась, горичу стало ещё тяжелей — вес козла ушёл с седла и совсем уж обрушился на его локоть. Ох и синячище там будет!.. Однако, он лишь сильней напряг мышцы. Ну и пусть синячище. Зато копьё повисло ровно вниз.

Ещё немного. Вот уж снова подножие, осталось только взлететь.

Та ещё оказалась задачка. Лететь вдоль земли боком кверху — одно дело, а тем же боком взлетать — совсем иное. Язва стала огибать Гору круговоротом, с каждым витком поднимаясь выше. Она мчала как могла, била крылами быстрее горлицы, выбивалась из сил — но Ратмир всё равно едва выдерживал растущую в зажатых руках боль.

А потом всё закончилось. Язва тяжело опустилась на взлётный круг, и мальчик почувствовал, как вмиг полегчавшее копьё толкнуло его рукоятками вверх — всё, мол, отпусти. Он кое-как вытащил руку из-под луки седла, с трудом разогнул другую и позволил древку соскользнуть на камни. Стрела Ратмира торчала у козла из шеи, а крюк — из-под рёбер.

Мать-Гора огласилась трубным рёвом горынычей и ликующими криками горичей. Никто больше не избегал смотреть на Ратмира, а родители, не стесняясь, бросились его обнимать. Мать тут же надела на него алую мужскую рубаху, которую вышивала всю зиму — прямо поверх его ребяческой. Отец вручил мешочек с заклёпками и застёжками, которые сковал для полётной брони. Если бы Язва уже вылиняла, Ратмир получил бы в подарок готовую броню.

— Ну ты и дал, братец! Ай, хорошо! Такого красавца принесли, добрый пир будет! — звучало со всех сторон.

Счастливый Белогор Копьё дождался краткого затишья в змеином рёве и гаркнул:

— Люди! — Голоса горичей он перекрыл безо всякого труда, и скоро наступила тишина. — Отец-Небо и Мать-Гора нам свидетели! Умер мальчик и родился муж! Мы даём тебе имя. Будешь ты зваться — Ратмир…

— Дурья Башка! — тут же выкрикнул Вешко. — Ещё бы быка приволок на соломинке!

Сквозь смех зазвучали другие имена. Рогач. Могута. Костыль. Птица. Некоторые имена не связаны были с испытанием: Бычок, Заноза, Лучник. Ратмир гордился тем, что некоторые звали его Лучником задолго до сегодняшнего меткого выстрела. А а вождь Белогор ждал. По обычаю взрослое имя предлагали всем людом, а выбор делать предстояло ему.

Наконец, он поднял руку, призывая горичей к тишине.

— Имя тебе — Ратмир Орлиный Коготь.

Юноша — теперь уже по всем законам юноша — выпрямился горделиво и устало.

— Чего нос задираешь, пичуга? — весело съязвила змеица, сама такая же довольная и уставшая. — Будто на своих крыльях тушу тащил.

— Ты язык-то прикуси, — ответил он беззлобно. — А то отдам тебя царю в зверинец, будешь детей пугать.

Ему поднесли хлеб и терпкий холодный квас, на плечи посыпались приветственные хлопки, и он, наконец, расслабился.

На вечернем пиру Ратмир Орлиный Коготь, Белогора Копья сын, полноправный горний всадник сам разделил зажаренную в Язвином огне козлиную тушу и поднёс каждому соплеменнику по кусочку да каждому змею по косточке. Когда отгремело празднование, он отпустил Язву полетать со старшими горынычами. “Небось, Гиблый Лог издали покажут”, — подумал Ратмир и направился в стойла отнести угощение двоим горынычам, которых к пиру не смогли добудиться.

Первая — пожилая змеица — лежала в странной, расхлябанной позе, хвост валялся размотанной бечевой, одно крыло было не подобрано.

— Ты ж так всё тепло растеряешь, — проворчал Ратмир и попытался уложить её как полагается.

Змеица и впрямь была холоднее, чем обычно.

— Что, спит бабка? — спросил проходивший мимо молодой горыныч, вернувшийся после полёта.

— Ага… Гляди, раскидалась как. Совсем остыла. Подсоби-ка, друже.

Горыныч зашёл, и вдвоём они кое-как уложили хвост и крылья старушки в правильный клубок.

— Нужна ещё помощь? — спросил змей, сонно щурясь.

Юноша покачал головой. Оставив угощение в уголке, он отправился ко второму засоне, по пути встретив ещё нескольких змеев, разбредающихся по лежанкам.

Этот и вовсе лежал на спине, раскинув лапы точно кот. Брюхо у него было грязное, местами под чешуёй виднелись тёмные зеленоватые пятна. Наученный прошлым опытом, Ратмир сразу позвал змеицу из соседнего стойла — вместе переворачивать горемыку, а потом ещё и спинной гребень вправлять. Змеица неодобрительно зашипела и обещала попенять нерадивому всаднику, что так плохо ухаживает за своим побратимом.

А потом, наслаждаясь свободой взрослой жизни, Ратмир взял пару одеял, дождался Язву на взлётном круге, и они вместе отправились ночевать в поля. Просто потому что могли.

3. Смерть

В обратный путь Ратмир и Язва полетели поздно поутру. На подлёте к Мать-Горе они увидели, как сорвались с утёса несколько Язвиных собратьев и в красивом падении устремились вниз. Змеица приветствовала их звонким голосом, а Ратмир залюбовался, глядя, как легко и смело несутся они к земле. Небось, соревнуются, кто позже распахнёт крылья, на гордость себе и на радость подгорской малышне.

Горынычи не раскрыли крыльев.

Они врезались в землю вниз головами, все семеро. А следом, едва заметные, упали три человека. Радостный вопль Язвы превратился в крик ужаса и боли. Не спрашивая Ратмира, нырнула она вниз к изуродованным телам, к которым уже бежали с визгом подгорские ребятишки.

Спасать было некого. Семь горынычей, два горича и одна горенка превратились в одно жуткое месиво крови, костей, мяса и чешуи. Юношу мутило; Язва, плача, металась из стороны в сторону вокруг мёртвых сородичей. А потом Ратмиру ещё пуще поплохело.

Потому что в куче тел что-то шевелилось. Горич выпутал из седла неверные ноги, сполз по дрожащему Язвину крылу и подошёл. Из мёртвых змеиных туш сотнями и тысячами выползали жирные слизни.

Ратмира вывернуло наизнанку, гадливый страх вцепился в него липкими коготками, всадник попятился, слепо шаря рукою за спиной и ища названную сестру. На крики уже сбегались подгоричи, хватаясь руками за лица.

Сын вождя нащупал наконец Язву, они спешно взлетели, разогнали зевак и как следует залили огнём всё поле. Слизням — смерть, братьям — погребение.

Село на Горе галдело, чадило чёрным дымом, полнилось криками, плачем, топотом ног и смрадом разложения. Он так сильно бил в нос, что Язва едва не приземлилась мимо круга. Навстречу им тотчас выбежал наставник Вешко.

— Не ходи сюда, Язва! Стой! — рявкнул он, выставив вперёд руки.

— Что случилось? — спросил Ратмир.

— Мор. Горынычи мрут. Какой-то слизень, я отродясь такого не видал. Гнездится под чешуёй, плодится там, что твой кролик. Пол дня — и их уж там тысячи. Пожирают тушу изнутри, оставляют только пустую скорлупку. И быстро, мальчик мой, как же быстро…

Орлиный Коготь хмуро молчал.

— Помнишь, Ласточка и Проныра вчера на пир не явились? Померли ночью… А дальше… — у старика задрожал подбородок, он сердито растёр лицо но не заплакал. — А дальше эти слизни расползлись, пока все спали. Мы, конечно, все стойла прожгли, и змеиным огнём, и обычным. Но… Горынычи все сонные, точно как Проныра с Ласточкой. У многих уж и пятна на пузе видно. Некоторые не захотели смерти ждать, и…

— Я видел, — оборвал Ратмир, не желая слышать. — Мы видели их внизу. Мы погребли их.

Наставник сжал губы, шумно вдохнул носом и медленно закивал.

— Это хорошо. Это хорошо, Ратмирка. Добро.

Мимо них со стоном пронеслись ещё двое змеев со всадниками в сёдлах и ринулись с обрыва. Юноша горестно обернулся к поникшей Язве.

— Лети следом, сестрица. Будь там с ними. К слизням не подходи только.

Она ткнулась в побратима широким лбом и повиновалась, ни слова не ответив.

— Добро, добро. Язва твоя единственная в стойлах не ночевала. Может, она и выживет.

— А люди что? Людей эта гнусь тоже берёт?

— Нет. Люди просто… от горя бросаются, — ответил Вешко и спешно отвернулся.

Ратмир Орлиный Коготь подобрал своё раздавленное сердце, склепал его в железные тиски и быстро зашагал в стойла.

Весь день он наравне с другими горичами безостановочно чем-то занимался. Прожигали глубокие щели в каменной кладке, где мог ещё спрятаться убийственный слизень. Утешали сирых и вдовых. Провожали в последний полёт всадников, решивших встретить кончину с крылатыми побратимами. Отмывали стойла от сажи и слизи. Готовили еду, топили печи, мыли горшки — и это казалось надругательством над царящей в селе смертью. Делать было что, а спасать уже было некого. Жуткий слизень забрался даже в яйца, отчего женщины и змеицы заливались чёрным плачем.

Иногда возвращалась Язва и облетала плоскую макушку Мать-Горы, но Ратмир запретил ей приземляться, как запретил и приземляться рядом с растущим у подножия костром костей. Каждый раз юноша всматривался в её живот из-под козырька ладони — искал тёмные пятна.

— Не бойся, брат, я осторожна, — всякий раз говорила она.

А на вечерней заре собрались за молчаливой тризной, ютясь на опустевших общинных лавках. Кушанья почти все стояли непочатые.

— Вот что, други, — заговорил наконец серый лицом Белогор Копьё. — Без горынычей нам тут не выжить. Растить хлеба тут негде, подымать их с подгорья некому. Держать обет перед подгоричами — тоже…

Об этом Ратмир и думать забыл, но отец был прав. Был меж воинами горичами и землепашцами подгоричами давний обет — одни других кормят, а те их защищают. На хлебосольные земли под Горой много было охочих — всех горние всадники погнали. А теперь уж не смогут.

— А что ж делать-то, батюшка вождь? — спросил кто-то.

— Ты и сам знаешь. Все вы знаете, только сказать страшно. — Отец оглядел соплеменников, задержался на Ратмире. — Мы покинем Мать-Гору. Мой сын — наш последний горний всадник. Он — наше спасение. Спустимся на Язве по одному. Заживём как подгоричи.

— Да я скорее сдохну, чем в грязи буду ковыряться! — вскочил задира Нежата Зубец.

Вождь вперил в него красные глаза и молчал, пока Нежата не сел на место.

— Вдругорядь подумай, прежде, чем слово молвить, — тихо сказал Белогор. — Всякое дело почётно. Ты вот себя над пекарями да пахарями высшим мнил, а где ты теперь? В одной седьмице от голодной смерти, и жизнь твоя на их милости. Так что собирай свой скарб, а гонор здесь оставь. А ты, сын, — повернулся он к Орлиному Когтю, — ступай ночевать там, где в прошлый раз ночевал. Пусть твоя Язва отоспится как следует. На вас теперь вся надежда.

Встал юноша, молча поклонился и ушёл. Сидеть меж скорбящих сородичей было невыносимо, и они с Язвой поспешили скрыться так скоро, как могли. Ратмир только домой забежал за пожитками.

Всю ночь они спали урывками и молчали, боясь сказать друг другу то, что знали оба.

Рано поутру всадник и змеица вернулись на Мать-Гору. Сородичи все были одеты, женщины прижимали к себе детишек, у мужчин были мешки, орудия, большие тюки. Целую гору снеди навалили на взлётном круге для Язвы — ей предстрояло трудиться как никогда в жизни.

Но сперва они всем народом затянули пронзительную прощальную песню, глядя, как змеица заливает огнём последние оставшиеся тела горынычей. У Ратмира жгло глаза, но он держался. Взрослая жизнь началась у него так, как ни у одного горича доселе, и быть ему вождём совсем не того племени, в котором родился.

Первым дом покинул Белогор Копьё. За ним его жена, Ратмир, меньшие братишки и и сестрёнки. Следом Язва стала спускать вниз детишек и стариков, а Белогор меж тем уже жал предплечье подгорскому старосте и о чём-то с ним тихо переговаривался.

Ратмир караулил на лужке, что подруга выбрала для посадки — подавал ей еду и питьё, помогал сгружать тюки и вытаскивать из седла седоков. Он вёл себя как образцовый вожак, в котором их племя нуждалось. Подбадривал, направлял, поторапливал кого надо было. Но разум его плавал в густом киселе, руки-ноги работали сами. Раз только вздрогнул от громкого треска — это отец обломил покороче своё копьё.

— Воином был, воином и останусь, и обетов наших мы не предадим! — громко провозгласил Белогор.

Подгоричи согласно кивали, прикладывали руки к сердцам. А горские мужики вслед за вождём укорачивали оружие, только на сей раз пилами да топорами. Ратмир же своё копьё не тронул.

К полудню дело было сделано. Язва лежала на траве, обессилев, и купалась в солнечных лучах. Орлиный Коготь от того же солнца прятался под её крылом, и перевязанный хайратником лоб был мокрым от пота.

— Ну, сын… — услышал он и поднялся навстречу Белогору. Тот взял его за плечи, мягко сжал. — Без тебя бы мы не справились. Я горжусь тобой, мальчик мой… Ну, чего притих?

А у Ратмира будто челюсти свело. Принимать благодарности было стыдно и трудно.

— Да ладно, я это… Любой бы помог, — буркнул он.

— А я знаю, чего он притих.

Юноша обернулся на голос. Заложив руки за пояс, к ним вразвалку подходил молодой горний всадник. Сын вождя вспомнил имя — Ждан Лис. Всего пятью годами старше Ратмира. Его побратим-горыныч сбросился со скалы одним из первых.

— Он со своей Язвой летал вниз ночью перед испытанием. Я не спал и видел их.

Змеица тотчас вскинула голову и зашипела, но Ратмир успокаивающе положил на неё руку.

— А знаешь, батюшка-вождь, куда летал наш герой-избавитель? Это я тоже видел.

— Ждан, не надо, — хрипло молвил юноша.

— Отчего же? — голос Лиса был холоден от злобы.

— Я сам расскажу.

Вокруг собиралась маленькая толпа — верно, Ждан всех позвал. Хитёр, недаром Лисом нарекли — дождался сперва, пока Язва свою работу выполнит…

Ратмир поднял взгляд. На отца, который миг назад и мечтать не мог о лучшем сыне. На горичей, которые думали, что будущий вождь спас их от неминуемой гибели. На мать, которая ничего не знала, но была белее снега. Вздохнул и заговорил — отпираться было бессмысленно, так хоть признается как мужчина. Он старался говорить громко и чётко, чтобы все слышали, но голос то и дело норовил совсем упасть:

— Мы летали ночью перед испытанием. Спустились к земле. Потом полетели… в Гиблый Лог. Нашли там кости горыныча. Улетели сразу, но принесли на хвосте слизней.

При этих словах кто-то охнул и выругался. Глаза Ждана Лиса горели ненавистью.

— Их я смахнул на пол, когда чистил Язву перед испытанием. Это мы… я. Это я виноват. Я велел ей лететь в Лог, она была против. Это я виноват. — На этих словах его решимость иссякла, и он закончил жалобно и тихо: — Я не хотел, чтобы так всё… Я не знал…

Повисло молчание, и тяжелей того молчания Ратмир в жизни не слыхал. Щёки его пылали, он опустил очи долу, но чувствовал взгляды загривком.

— Не он, а мы, — пророкотала Язва, и у юноши защипало в глазах.

— Это правда? — глухо спросил отец.

И Ратмир ответил:

— Правда.

Он думал, что полегчает, если с кем-то поделиться их тайной. Но стало только тоскливее. Он сцепил руки за спиной и пальцем нашёл Язвин бок. Подруга, кажется, мелко подрагивала.

Вождь молчал долго.

— Что же ты наделал, — молвил он наконец, и Ратмир понял, что всё кончено.

Стиснув зубы, он выпрямился и уставился вдаль.

— Ты не сын нашего народа, — продолжал Белогор. — Ты попрал заветы Горы и тем принёс нам смерть. Мы отрекаемся от тебя и даём тебе имя. Будешь ты зваться — Ратмир Смерть. С этим именем и иди в мир.

Оба племени — горичи и подгоричи, повернулись к ним с Язвой спинами и молча пошли прочь.

В голове у него бушевал ураган мыслей. “Нет-нет-нет-нет-нет, я же не нарочно, не нарочно. Если бы я знал, нипочём бы не полетел туда! Я же ваш последний всадник, как же так! Я же ваш сын!” А вслух только и вырвалось:

— Мама…

Будто вторя ему, змеица жалобно урчала, но никто не обернулся. Только сплюнул под ноги Ждан Лис, да хныкала Ратмирова молодшая сестрёнка.

— Ну и не надо! — крикнул юноша, а потом одними губами прошептал: — Ратмир Смерть…

Вот тебе и взрослое имя.

Он приторочил к седлу копьё и лук со стрелами, взял кулёк со своими пожитками и залез названной сестре на спину.

— Давай… куда-нибудь, — проговорил он мёртвым голосом.

Язва тяжело взлетела и устремилась за недостижимый окоём.

4. Что, если

Несколько дней их мотало по свету точно осеннюю листву. Они не думали, куда лететь, не думали, где спать, не думали, чем жить. Язва ловила дичь, разводила для побратима костры, а он как заведённый соскабливал грязь и пыль с её пуза. Они мало разговаривали, боясь растревожить тонкую плёнку поверх страшной раны на душе.

Ратмир кипел от злости и обиды и бросал, бросал дрова в костёр мыслей, чтобы взметнулось высокое пламя и затмило вину.

Сколько всего хорошего они с сестрой сделали для горичей, но только одной ошибки хватило, чтобы все от них отвернулись. Ну да, он летал в Гиблый Лог. Но разве он первый мальчишка на свете, кто нарушал запреты? Разве не пробирался отец к матери до их женитьбы, за что потом был выпорот? И ничего, сейчас за столом рассказывает, и все смеются.

Да, вышло прескверно. Но разве намерения не важнее последствий? Люди могут совершать ошибки, но ежели изгонять из рода всякого, кто по молодости ошибался, никакого рода не останется. Они же помогли всем спуститься с Горы, сделали всё возможное, чтобы загладить свою вину. Что же за родители бросают своих детей из-за беззлобного проступка, хоть даже и принёс он беду…

Язва с каждым днём всё сильней кручинилась. Ратмир хотя бы знал, что его родня обживается на новом месте. А змеице в память достались только кости да слизни. Юноша пытался по первости её подбодрить, но их обычные тычки да подколки не помогали, а по-иному он и не умел. Иногда от тоски он затягивал песню:

— Эй да Горонька-Горушка, родила ты мне братика, а братишка-т бескрыленький, да одна голова всего…

Язва подпевала:

— Братик мой ты малёхонький, подарил ты мне разуму, ну а я тебе — небушко, ну а я тебе — синее...

Раз подпела, два подпела, на третий только вздохнула, а на четвёртый не пошевелилась даже.

— Что же мы, — сказал, не выдержав, Ратмир, когда они в очередной раз устраивались бок о бок на ночь, — так и будем кочевать?

— А какая разница. Всё равно я бездомная и бездольная.

— Ну будет тебе, мы же есть друг у друга, я тебя не брошу.

— Бросишь. Найдёшь себе рано или поздно девицу, женишься, детёнышей заделаешь, и стану я тебе не нужна.

— Вот и не брошу. Выстрою тебе красивое стойло и будешь жить с нами.

Он и сам слышал, как глупо и пусто это прозвучало.

— А дальше-то что, Ратмир? А? У меня всё одно будущего нет. Умру от старости, и поминай как звали.

Он тяжело вздохнул, не найдя ответа. В ту ночь кошмары навалились на него с особенной жадностью. Во сне его кормили на пиру слизнями, потом Ждан Лис и Володарь Зубец раздирали его надвое точно спелый персик, а мать с отцом отворачивались с отвращением. Потом его посадили в пустой и влажный остов несчастного ослушника Огонька, как в клетку, и отправили к Туру-царю в зверинец. “Смотрите, люди! — кричал нарядный скоморох, на котором была та самая красная рубаха, что сшила Ратмиру мать. — Удивительное чудовище — Ратмир Смерть, убийца змеев горынычей!”

Юноша проснулся в поту и со стоном уронил лицо в мокрую от росы траву. Потом сел и уставился в одну точку. Сердце его бешено заколотилось.

— Язва… А что если… Эй, проснись!

Змеицу с каждым утром было всё труднее поднимать, она будто не желала просыпаться.

— Да вставай же! А что если нам к царю полететь в зверинец? А?

— Правильно, — наконец отозвалась она. — Пусть надо мной ещё и зеваки потешаются. Чего терять-то.

— Ты не поняла! Зверинец! Помнишь, к подгоричам купцы заезжали?

— Ну.

— Баранки гну, Язва! Купцы сказывали, что было в царском зверинце змеиное яйцо, и что вылупился из него самец! Помнишь? Батюшка ещё в толк не мог взять, как вообще яйцо Гору покинуло.

Чешуя змеицы затрепетала и встала торчком.

— Ты прав, прав, братишка. Прав! Что если он до сих пор живёт там?

— Конечно, живёт! Куда ему деться? Всё ещё можно исправить, Язва. Мы вернёмся домой с кладкой яиц! Станем на самом деле спасителями. И я буду вождём.

— И дадут тебе имя — Ратмир Яйца.

Не так уж и смешно вышло, но Ратмир хохотал как в первый раз — до того рад был, что подруга снова начала шутить.

— Ничего, сестрёнка! Заживём. Мы ещё всем им покажем. Вернёмся с яйцами, стану Ратмиром Жизнь, и тебе тоже второе имя дадут.

— Горынычам не дают вторых имён вообще-то.

— А тебе дадут. Давай-ка схарчим кого-нибудь, и в дорогу.

На том и порешили. Ожившая змеица поймала кабанчика, окорок для верного друга зажарила, остальное сама съела, напились воды из ручья — и взяли путь на север, в стольный град Плесков, где царь Тур Гостомыслович престол держал.

Чем дальше улетали они из подгорских земель, тем больше людей пугали. Попервой им махали руками, что-то кричали вслед. Потом стали головы чесать. А потом и вовсе с криками в стороны рассыпались — в этих краях горних всадников, должно быть, и вовсе в глаза никто не видел.

Ратмир одновременно гордился и злился — приятно, когда тебя боятся, но и по общению людскому он истосковался.

— Ты уж не обижайся, сестрёнка, — попросил он Язву раз повечеру, — только переночуй сегодня где-нибудь в стороночке, а я к людям на постой попрошусь. Мочи нет, как охота поспать на лавке да поесть каши из печи.

Язва против ожиданий и впрямь не обиделась.

— Что ж я, не понимаю что ли. Попадись нам хорошие стойла, я б тоже туда спать отправилась…

— Спасибо. Ты это… покатайся что ли по земле пока. Вон, гляди, шкура едва держится.

— Не учи меня линять, дурень мясистый.

Ратмир хмыкнул и принялся пересобирать кулёк, чтоб взять с собой на ночёвку.

— Рявкни маленько, комары замучили.

— Может, тебе ещё и пирогов напечь? Ладно… — Язва тихонько визгнула левой головой, и комариное жужжание оборвалось. — А ты как людям назовёшься?

Юноша замер и призадумался. Ратмиром, понятное дело, нельзя — домашнее имя не для чужого уха. Орлиным Когтем? Тоже вроде как нельзя. Как нарекли, так и отрекли, по законам рода это имя ему больше не принадлежит. Смертью назваться — кто его тогда на порог пустит? Придумать себе новое имя что ли?

— Не знаю, — честно ответил он. — Решу на месте.

Язва выспрашивать дальше не стала. Ссадила его недалече от какой-то деревеньки и скрылась за холмами. Ратмир прошёлся немного пешком, почёсывая обкусанные лодыжки, и постучался на первое же подворье.

— Эй, хозяева!

Из избы вышел, вытирая руки, высокий худой мужик с чёрной бородойю

— Пусти на ночь, мил человек. А я с утра воды в дом натаскаю. Или дров наколю.

— Проходи, — прогудел низким голосом хозяин. — Звать как?

И Ратмир сказал:

— Коготь.

Имя казалось неудобным, словно прошлогодние портки — вроде и свои, а на выросшую ногу не садятся.

Мужик представился в ответ и гостеприимно отворил калитку. И впервые за долгое время Ратмир поел за столом из плошки, попил из чарки, в бане начисто отмылся.

— Ох, славно… Вот спасибо вам, хозяева, — молвил он, вернувшись в избу и расчёсывая мокрые кудри пятернёй. — Истосковался по баньке…

— А ты, Коготочек, откуда путь держишь, что так прямо истосковался? — спросила улыбчивая хозяйка и погладила его по волосам по-матерински.

— Да с самой Горы, — рассеянно ответил Ратмир.

— С горы? Это с какой, Двузубки?

— Как это с какой? — удивился юноша. — С Мать-Горы же…

А потом сообразил, что Язвиным быстрым лётом так далеко от дома выбрался, что о доме его тут и не слыхал никто.

— Ой! — подал голос один из хозяйских ребятишек. — Это не с той ли, где чудища огнедышащие гнездятся?

— И вовсе они не чудища, а друзья нам верные! — обиделся за горынычей Ратмир.

— Расскажи, расскажи! — малышня заголосила в пять глоток, и отец жахнул по столу кулаком.

— А ну цыц! Не приставайте с гостю. Захочет, сам расскажет.

— Да нечего рассказывать… Нет больше там никакого гнездовья, вымерло всё. И никто там больше не живёт.

Благодушное настроение с горича точно ледяной водой смыло, и хозяйка ещё раз его погладила.

— Ничего, сынок, ничего. Пока сам жив, всё образуется. На-ка, поешь ещё.

И благодарный Ратмир наелся до отвала, а потом лёг спать на полатях, бок о бок с детьми, которым, смягчившись, долго рассказывал шёпотом байки из жизни змеев горынычей. О Язве только умолчал, и что сам он всадник — не признался.

А наутро, справив обещанную работу, ушёл за холмы. Названная сестрица встретила его во всей красе и блеске взрослого ящера, лёжа рядом с грудой сброшенной шкуры. Новая чешуя была глубокого малахитового цвета с лазурными отблесками, если под углом смотреть, и юноша искренне залюбовался.

Путешествие пришлось отложить — Ратмир первым делом уселся мастерить полётную броню. Всё ли он верно делал, подсказать было некому. Но в этот труд он вложил всё усердие, какое только нашлось. Он корпел над работой долгими часами, подрезал, подгонял, трижды переделывал. Пока одним ясным утром не встретил Язву одетым как горний всадник, а она его — с полным брюхом ночных птиц и полным сердцем надежды. Отбив дробь по её спинным гребням, горич залез в седло.

До Плескова оставался один дневной перелёт.

5. Сговорились

Язва с Ратмиром много спорили, как им к царю попасть. Порешили над Плесковом кругом облететь во всём величии и славе горних всадников, потом приземлиться прямо под царскими хоромами, а говорить — любезно да приветливо. Так они точно всем понравятся.

Стольный град стоял на острой стрелке реки Плесны, по которой на расписных ладьях купцы с самого моря ходили, везя под царские стены торг, а с ним и богатство. Здания там попадались в два, а то и три жилья высотой. В царском тереме, кажется, и вовсе четыре, насколько удалось издали углядеть. Местным, небось, казалось, что они высоко строят. Но горича такими смешными высотами было не удивить. Они-то с подругой — неба владыки, что им четыре жилья.

Змеица огласила небо трудным кличем и, чуть накренившись, принялась кончиком крыла чертить широкий круг над столицей, точно плясунья сапожком. По улицам забегали люди, похожие сверху на растревоженных муравьишек. Ратмир величественно махал им рукой, хоть и не был уверен, что они замечают на горыныче седока.

Описав полное кольцо, Язва повернула в центр за высокий частокол, снизилась над вымощенным белым камнем двором.

Заместо привета в них полетели стрелы.

— Эй! Да мы же подобру пришли! — закричал им сверху Ратмир, но ветер разметал его слова по небу.

С Язвиного туловища стрелы соскакивали вкось, не оставляя и царапинки, но горич всё равно поворотил её прочь от Плескова. Он-то не весь в броне — а ну как подстрелили бы в лицо.

— А давай я их пожгу просто? Или оглушу? — предлагала Язва, когда они достаточно отлетели и сели на зелёном луге.

— Не пойдёт… Никакому уговору с царём тогда не бывать.

— Тогда давай ночью прокрадёмся?

— Ну, прокрадёмся, и что? В опочивальню к царю пойдём? Скажем: “Поздорову тебе, светлый государе, у тебя есть то, что нам нужней всего на свете, но мы сразу решили тебя разозлить”. Так что ли?

— Да ну тебя, не так же прям… — Язва дёрнула змеиной мордой, а две другие полуразумно закивали.

— И потом, ночью тоже караулят.

— Ну и думай сам тогда.

И Ратмир стал думать.

— Вот что, сестрица. Отвези-ка меня под городские стены. Вон на тот холмик, пожалуй, чтоб тебя издаля видно было. И сиди жди меня. Ежели кто к тебе придёт, привечай с миром. Скажи, что ты здесь… э-э… о дружбе и союзе договариваться. А всадник твой к царю пошёл. И не пугай никого, поняла? Детишек покатай, коли попросят. Песню спой. Ну да не мне тебя учить.

И пошёл пешим ходом к царю.

Красивого шествия по Плескову в сверкающей малахитово-лазурной броне не вышло. Язва подняла большой переполох, и вслед за ней выслали конный отряд, ощеренный, казалось, всем, что отыскалось в оружейной. Ратмира вершники встретили на полпути, и он загодя остановился, показав открытые руки. Стальные острия и наконечники смотрели на него, как осиные жала.

— Кто таков! С чем явился! — крикнул ему головной.

— Звать меня Коготь, из рода горичей что на Мать-Горе. Явился с миром и словом к царю Туру Гостомысловичу. Со мной моя названная сестра, Язва из рода змеев горынычей. Она вон, на пригорке сидит. Она хорошая, вы её не бойтесь!

Молвил и чуть не лопнул со стыда, так неловко вышло.

Всадники, впрочем, не осмеяли. Но и расслабиться — не расслабились. Часть отряда направилась в сторону Язвы, часть — Ратмира к Плескову проводить взялась. Горич изо всех сил старался держаться так, будто ему почёт оказали, но ему ох как неуютно было: не то гостя приветили, не то татя под стражу взяли.

Провели его через весь стольный град, за сосновый частокол, на широкий двор, дали умыться и воды испить, дважды проверили, не укрыл ли он где оружия под бронёй. А после завели в хоромы с высокими сводами, все резные да расписные, а у дальней стены посерёдке — престол, да так густо изукрашенный, что на нём и пятнышка свободного не было. Место, впрочем, казалось на диво спокойным. Откуда-то тянуло запахом незнакомых Ратмиру яств, в солнечном луче плавали пылинки, у престола и у дверей стояли плечистые витязи, а на широкой лавке у стены сидели мужья в летах, поглядывали на юношу да тихонько басовито переговаривались. Все как один разодетые точно петухи. Будь Ратмир в одной только красной материнской рубахе, постеснялся бы своей бедноты. Но Язвина чешуя ни с какими нарядами в сравнение не шла.

Сторожа остановили юношу в десятке шагов от пустого престола.

— А царь где? — спросил он, но в ответ получил только косой взгляд.

Жди, мол.

Ждать царя пришлось ровно столько, чтоб Ратмир себя обругал за ребяческое нетерпение, снова разволновался и чуть было не спросил ещё раз. А потом распахнулась дверь с противоположной стороны царских хором, все с лавок повставали и согнулись в поклоне, и вошёл сам Тур Гостомыслович со свитой.

При виде царя у Ратмира невольно вскинулись брови. Он ждал величавого, раскатистого да широкоплечего, но стати царь оказался почти мальчишеской — горичу по плечо. Лицо живое, всё изрытое морщинами, длинный волос с проседью, движения точно у кота, что заприметил мышь — вроде и спокойный, но сразу видно, что в любой миг готов с места рвануть.

Не запутавшись в длинном одеянии, царь легко взошёл на помост и уселся на престоле, взметнув ленивые пылинки. Миг-другой он сверлил Ратмира внимательными глазами с прищуром, затем спросил:

— Ну, сказывай. Кто таков, с чем ко мне явился?

Спохватившись, юноша отвесил поклон — вполовину меньше, чем царёвы свитские.

— Поздорову тебе, Тур Гостомыслович. Звать меня Коготь сын Копья, вождя горичей что с Мать-Горы. Явился с миром. Прости уж, что подруга моя твоих людей распугала. Я её там на холмах оставил.

Один из бородатых мужей склонился было к царёву уху, но тот зыркнул на него искоса и отмахнулся точно от мошки. Качнул головой смешливо и протянул:

— Да-а, наделал ты шума, Коготь Копьевич.

В чужих устах да на чужой лад имя звучало ещё чудней. Ратмир поёжился и продолжил:

— Мы прилетели предложить тебе союз. Военный союз.

— Это противу кого же? — спросил царь так быстро, что горич растерялся.

— Да нет… Ну… мало ли… Ежели кто нападёт на Плесков, горние всадники верхом на змеях горынычах на подмогу примчатся и в тот же миг битву переломят.

— М-м. А вот ты скажи, Копьевич, долго ли ты от Мать-Горы до Плескова летел? Ежели, как ты говоришь, кто нападёт — как быстро ты сможешь привести подмогу? А быстро долетит птица? Или гонец конный? Далековато вы, чтобы к битве успеть.

Юноша набрал воздуха, думая, что ответить. Совсем не так представлял он себе переговоры. Думал, встретят его с восхищением, сядут они с царём за стол друг против друга как равные. А вышло совсем не так.

— Ладно, не тушуйся. Я просто так предложениями союзов не разбрасываюсь. Скажи-ка теперь, что ты хочешь взамен?

Тут-то и ушло у Ратмира сердце в пятки. Вот он, самый важный миг!

— Правда ли сказывают, что есть у тебя, царь-батюшка, змей горыныч в зверинце?

— Есть.

— Мужеска пола?

— Верно. А что тебе до него?

— А взамен я хочу Язву мою с твоим горынычем свести.

— Почему с ним? Али дома не с кем? — мгновенно спросил Тур-царь, подавшись вперёд. — А чего это ты, Коготь Копьевич с лица сошёл? И впрямь, что ли, не с кем? Ха! Ну тогда это совсем другой разговор выходит.

Ратмир вздохнул и решил начистоту говорить.

— Всё ты верно понял, Тур Гостомыслович. Погибли горынычи. Моя Язва — последняя. Надо её с твоим горынычем свести, иначе совсем вымрет род. Но если спасём, век тебе братьями верными будем, и по первому зову на помощь придём.

— Не-ет, не братьями. Вы под мою руку встанете, и ничего больше господин Плесков вам не будет должен. И не на помощь — на службу по первому зову явитесь.

— Мы — вольные люди! — Вскинулся Ратмир. — Никогда над нами господ не было!

— А теперь будут. Или так, или уходи с чем пришёл, вождич.

Маленький царь откинулся на спинку престола и миролюбиво улыбнулся. Юноша молчал, глотая готовые сорваться с уст возражения, упрёки, угрозы и мольбы.

Ответить было нечего. Невыгодные условия. Невыгодные и совсем непочётные. Но всё это вина Ратмира, и если придётся отвечать за неё позором… значит, он ответит.

— Согласен, — выдавил он наконец.

Царь хлопнул в ладоши.

— Вот и сговорились! Ну пойдём теперь в трапезную, откушаем вместе. Скрепим уговор. А после ступай возьми своего зверя.

— Не зверь она, сестра моя названная, — возразил Ратмир, чтобы хоть что-то возразить. — Пошли гонца к ней, она сама прилетит. Она никого не тронет, обещаю.

— Ишь, какая умница. Ну пускай, пускай.

Язва явилась на царский двор в разгар трапезы, опередив посланных за нею всадников. Едва заслышав её клич, Ратмир поднялся из-за стола, высунулся в окно и замахал ей. Она уселась посреди двора, распугав людей и голубей, потом на задние лапы встала и средней головой дотянулась до окна, отчего царёвы свитские с криками посвскакивали с мест и в стены повжимались. Царь вздрогнул, но остался сидеть. А горич погладил её по широкому лбу и стал шептать ей на ухо:

— Я не привык без тебя… Но всё хорошо. Есть уговор. Паршивый, но есть. Царь дюже хваткий оказался… — Юноша повысил голос и обернулся к столу. — Ты поздоровайся с царём, что ли.

Язва заглянула Ратмиру через плечо и пророкотала:

— Утра доброго, Тур Гостомыслович.

Придворные только пуще заохали, а Тур, сверкнув очами, вцепился узкими костистыми пальцами в край стола.

— И тебе поздорову, Язва из горынычей, — ответил он, переводя острый взор с неё на горича и обратно. — Нет, ну какая умница!

— А как же, царь-батюшка! — удивился Ратмир. — Что змеица, это ж не значит, что невежливая.

Оглядев до смертушки перепуганных царёвых свитских, Язва хмыкнула и скрылась из оконного проёма. “И то верно, будет с них”, — подумал юноша.

— Царь-батюшка, — молвил он, — за хлеб-соль тебе спасибо, а только нельзя ли сразу твоего горыныча увидеть? Чего время попусту тратить.

— Трапеза с твоим государем — это не пустая трата времени, это ты усеки сразу. Ничего, впрочем. Обвыкнетесь. Беду твою я понимаю, но посиди ещё, уважь меня.

Ратмир сел, кипя от нетерпения, следом расселись остальные. Юноша и знать не знал, кто они такие. Может, советники, может, родственники царёвы. Большой мир был непонятен и непривычен, но он притворялся, что удивляться нечему.

— Интересные у вас обычаи, Коготь Копьевич, — неторопливо заговорил Тур, вернувшись к кушаньям. — Совсем, что ли, подарков не дарите?

— Да нет, как же, дарим, конечно!

— А так что мне не привёз ничего? У нас вот принято с посольствами подарки отправлять. В знак доброй воли.

— Да я как-то… Не до того было, снялся да полетел. Непросто сейчас моим родичам без горынычей, спешил я.

— И всё же странно. От моей милости сама жизнь ваша зависит, вы хоть думали, как меня задабривать будете?

— На горыныче много даров не утащишь, — нашёлся Ратмир.

Царь слизнул с губы кусочек и указал на горича двузубой вилочкой.

— Может. Но чтобы ни единой вещичкой себя не обременить? Что-то ты темнишь. Или всё выкладывай, или я передумаю.

Горич втянул воздух через гневно раздутые ноздри. “Ах так? А мы тогда сожжём тут всё”, — метнулась в голове непрошеная горделивая мысль… Нет, негоже так ссориться. Но и робеть точно дитя малое — тоже сыну вождя не по чести…

— Дозволь с тобой с глазу на глаз переговорить, государь, — ответил он, подумав.

Тур шевельнул пальцами, и трапезная опустела. Только сторожа у дверей остались.

— Говори.

— Мы сами по своей воле к тебе прилетели. Не отправлял меня отец, и от всех горичей я не говорю — не вождь я. Но я подумал, что если вернёмся домой с успехом, нас простят. Ведь… ведь это мы с Язвой виноваты… Мы летали в запретное место и оттуда заразу принесли. Эта зараза горынычей и убила. Я не говорю за всех горичей, да. Но дай хоть попробовать, государе! Клянусь, я зубы переломаю, а с родичами договорюсь! Да и поймут они, я уверен. За спасение горынычей они на всё согласятся. А если не получится… Тогда мы с Язвой сами тебе служить будем, а я стану для тебя горних всадников обучать.

— Если ты можешь обучать для меня всадников, на что мне твоя родня, коли они без единого горыныча остались? — лукаво улыбнулся Тур.

— Ну нет, так не пойдёт! Не будет тогда никакого уговора, и служить я тебе не стану. Без Язвы у тебя будет столько же яиц, сколько у нас — без твоего горыныча.

— Да ладно, ладно. Что ж я изверг какой? Проверял я тебя. Роду твоему мы поможем. А ты уж постарайся, донести до них, что они теперь — мои люди. Ладно, ступай. Проводить гостя к Зауру!

6. Неразумный

Зверинцев Ратмир отродясь не видел, потому и знать не знал, какие они бывают.

Царя Тура Гостомысловича зверинец оказался широким садом, где свободно бродили олени и лани, прыгали пушистые зайцы, важно расхаживали дивные птицы с огромными синими хвостами, коим горич и имени-то не знал. Были и просторные клетки, где жили огромные коты мало ни с медведя ростом. Одни полосатые, другие волосатые, и зубищи такие, каким Ратмирова шея на один укус. Был и пруд, где жило длинное приземистое чудище, похожее одновременно на ящерицу, на горыныча и на полено. А в одной из клеток сидел кряжистый уродливый мужик, на удивление волосатый, руки длинные, ноги короткие, лицо — страхота одна. Поймав взгляд Ратмира, он отбросил недоеденное яблоко, развернулся и показал голый зад.

— А он тут за что? — спросил юноша проводника. — За срамное поведение?

— Да ни за что, — развеселился тот. — Это зверь такой, обезьяна называется. И не он, а она.

А в самой большой клетке под раскидистым высоким клёном спал горыныч. Крупный, чешуя немного тусклая, но Ратмир научит их, как её начищать. Двери в решётке всадник не увидел, но толстые прутья с подпалинами стояли так широко, что меж них легко мог пройти взрослый муж. Горич зашёл к горынычу, а Язва остановилась рядом. Проводник же к клетке и приблизиться не смел.

— Придётся тебя разбудить, братец Заур, — обратился к нему юноша, пробуя на вкус иноземное имя, которым Тур решил назвать змея. — Ты не пожалеешь! Я тебе такую радость принёс, какой у тебя в жизни вообще и не должно было быть.

Он привычно отбил ласковую дробь по прохладной чешуе спящего змея, отчего тот сонно зарокотал и пошевелился, ощутимо теплея под рукой. Язвин хвост захлестал по утоптанной дорожке и посёк траву у обочины.

— Заур, — позвала она и подкрепила коротким свистом левой головы.

Горыныч тут же вскочил, точно напружиненный, едва не опрокинув Ратмира. Правая голова зачадила чёрным дымом с короткими проблесками пламени, левая странно завизжала, а средняя закрутилась по сторонам, пока не остановилась, наконец, на Язве.

— Заур, — повторила змеица. — Моё имя — Язва.

В три глотки закричал горыныч, и крик тот не был похож ни на людской, ни на звериный. А потом заметался по клетке, то отскакивая от Язвы, то бьясь в прутья напротив неё.

— Ну, ну, будет тебе, братец, — молвила она. — Где у тебя тут выход?

Ответом был ещё один нечленораздельный вопль.

— Чего это с ним? — спросил Ратмир, просачиваясь через прутья подальше от странно ведущего себя Заура.

— Да распереживался поди. Представь, был бы ты единственным человеком на всём белом свете, и никогда никого не видел, на тебя похожего. И тут вдруг появляется перед тобой писаная красавица с блестящими лапами и по имени тебя величает! У тебя б тоже поди всё разумение из головы бы повыветрилось.

— Скажешь тоже, красавица, — хохотнул Ратмир, но в груди у него чёрной кошкой заскреблась тревога.

Он обошёл клетку вдоль борта, ища выход. Может, стоит выпустить его крылья размять. Горынычи всегда были спокойнее после хорошего полёта. Бедолага всё не унимался, ему бы не помешало.

— Заур, ну успокойся, право, — сказал юноша, уже немного раздражаясь. — Давай поговорим хоть?

— Ты совсем глупенький? — ответил ему звонкий голос за спиной.

Горич с сестрой обернулись и увидели девицу с пшеничными волосами, заплетёнными в сложные косы. Живенькая, тонкая, глаза со смешинкою, синие как озёрная глубь, а одета — самому царю на зависть. В руках она держала ведро с мясными обрезками и костями, а на Язву смотрела с дружелюбным любопытством.

— Ничего я не… Сама ты… э-э… — слова прилипли к языку Ратмира, и точно как Язва молвила, всё разумение-то у него из головы и выветрилось.

Красавица прыснула, и от её улыбки у юноши меж рёбер завязался тугой узел.

— Иди лучше вон с курами разговаривай. Ну-ка, посторонись.

Красавица решительно отодвинула его и прошла между прутьев.

— Заур! — позвала она. — Ну-ну, малыш. Ну ты что… Тише, тише. Вот так. Заурушка, маленький… А кому вкусненького?

От её голоса горыныч немного успокоился. Всё ещё кидая на Язву ошалелые взгляды, он принялся хватать угощение, иногда неловко натыкаясь головой на голову.

— Да-а, удивили мы его — мало не покажется! — умильно проворковала Язва, явно гордясь.

Девушка развернулась на пятках, шитый золотом подол сарафана хлопнул от резкого движения.

— Так это правда? — требовательно ткнула она пальцем в Ратмира. — Она у тебя говорящая?

Тревога горича пробилась наверх сквозь пелену очарования.

— А он у тебя — нет?

— Ну да… Он же просто животное.

— Что значит, “просто животное”? — возмутилась Язва. — Мы, горынычи, поумнее некоторых будем!

— Я впервые вижу другого горыныча, и я всегда думала, что они такие же глупые, как и другие звери…

— Сама ты глупая! — зарычала змеица.

— Да ты знаешь, с кем ты говоришь? Царевна перед тобой!

— А перед тобой — владычица неба!

— Да тихо ты, Язва! — гаркнул Ратмир, а потом повернулся к девушке: — Как же ты с ним разговариваешь, коли он немой да глупый?

— Так же, как и с остальными зверьми. Ласковый голос да лакомство, больше им ничего не надо.

— Царевна… Э-э…

— Лада Туровна.

— Лада Туровна, что-то с твоим Зауром нехорошо. Змеи горынычи — не глупее людей, я никогда не слышал, чтобы горыныч говорить не умел.

Язва стихла. Её спинной гребень топорщился, она протянула шею к прутьям и вглядывалась в занятого мясом сородича.

— Братец… Да у него же ни искринки мысли в глазах нету. — Голос её стал непривычно тих. — Он и правда неразумный.

— А он летает нормально? Может, ему полетать просто?

— Он не летает, — ответила Лада. — Мы боялись, что он просто улетит, и никогда не выпускали его.

Язва издала стон, полный жалости.

— Как же так! Он же для неба создан! Для дружбы, для радости. Как же так?

— Язва… мы же не знали… — Лада, кажется, была подавлена не меньше. — А не полетать ли ему с тобой? С тобой-то он никуда не денется, ты поможешь ему найти дом…

— Да какой же это дом, царевна? Это темница.

— Ну так давай выпустим полетать! Мне его жалко, правда, и всегда жалко было. Эй! — она поманила рукой, и откуда ни возьмись возник человек с услужливым лицом. — Хочу крышу с клетки снять, распорядись.

Скоро в зверинце точно муравьи засуетились деловитые мужички с топорами да пилами. Заур беспокоился, боязливо мычал, пыхал дымом из ноздрей, и Лада Туровна пела ему:

— Бай-баю, Заурушка, спи-поспи. Утречком покормлю тебя, спи-поспи. Засыпай камушком, да вставай пёрышком. Ай, Заурушка, бай-баю…

Когда слова пошли по второму кругу, Язва подхватила, и левая голосистая голова добавляла к пению высокие змеиные лады, недоступные людскому горлу.

Справив работу куда скорее, чем Ратмир ожидал, мужички разошлись.

— Ну давай, — подтолкнул он Язву. — Покажи ему.

Змеица переменила голос, отчего её сородич встрепенулся и внимательно посмотрел на неё, и на сей раз все три головы действовали заедино. А она раскинула крылья, широкой тенью накрыв клетки по сторонам от себя, взмахнула, оттолкнулась и взмыла в зенит — могучая и прекрасная. Шесть пар змеиных глаз проследили за ней, вытянулись вверх три длинные шеи.

Одной только звериной натуре повинуясь, расправил Заур крылья, оттолкнулся… и упал. Язва свистнула, призывая его с высоты небес. Он прыгнул сызнова — и упал. Тонкий и жалобный писк вырвался из его левой пасти. И сколько ни пытались они втроём — Ратмир, царевна и Язва — помочь ему взлететь, ничего не вышло.

Так и ушли ни с чем, пообещав вернуться завтра.

— Оно и понятно, — рассуждал потом горич, когда они, налетавшись, уселись отдохнуть на берегу Плесны. — Мышцы у него слабые. Он же не летал никогда, а кормят его — будь здоров. Такие крылья такую тушу не подымут. Ну… Ладно, и без полётов ведь можно, да?

Горынычи, когда женихались, сперва кружились в небе крыло к крылу. Но всё остальное происходило уже на земле.

— Не могу я так, — печально ответила Язва. — Не буду.

— Да ты из ума что ли выжила? Почему? Это же последняя наша надежда! Другой — нет и не будет. Это — гибель, понимаешь? Гибель. Окончательная. Ты умрёшь, и ничего не остается.

Долго молчала змеица, понурившись.

— Потому что он неразумный. Как животное.

— Ну и что?

— А ты смог бы с этой… обезьяной?

Юношу передёрнуло, и он смолчал.

7. Дар братания

Так и осел Ратмир в Плескове на царской службе. Не царёва вина, что Заур Язве не приглянулся. Своё слово Тур Гостомыслович выполнил, и ничего больше Ратмиру не оставалось, как держать своё. Начал с того, чтоб научить змея летать. Как жить, когда Заур взлетит, он не знал, и думать не хотел. Но пока — было чем заняться.

Дни крутились как спицы в колесе — один от другого не отличить. Только Заур становился всё спокойнее и подпрыгивал всё выше. Да и царевна Лада в зверинец наведывалась всё чаще. Однажды, когда горич натирал змею спинные гребни, она протянула ладонь и сказала:

— Дай. Сама хочу.

Юноша отдал ей мочало. Через несколько дней она неплохо приноровилась, а Ратмир заново учился говорить, пока не перестало, наконец, сжиматься горло от нестерпимой синевы в её глазах.

— Ври да не завирайся, — смеялся он, а она фыркала и отвечала:

— Правда! Иногда я от этих нянек прячусь, чтобы самой одеться.

— А они э-э… везде прямо за тобой ходят? И по нужде?

— Была б их воля, и там бы за меня всё делали, — ответила она со смешком, а потом погрустнела. — Эх… Я как Заур. Есть крылья, а летать не могу, и вся моя жизнь — клетка. Ежели б могла, я бы улетела далеко-далеко, пока батюшка не сосватал меня какому-нибудь чужестранцу. Всё бы отдала, чтобы убраться из дома.

— А я бы всё отдал, чтобы вернуться домой…

— Расскажи мне про свою Гору, как там?

— Красиво, Лада… На вершину попасть можно только на спине горыныча. А на склонах растёт чабрец, и пахнет так, что голова кружится. А там наверху — наше селение. А в самой середине — озеро. Такое холодное, что в нём даже горынычи мёрзнут, но я привык.

Он рассказывал, и рассказывал, и рассказывал, а следом она — о столичных укладах, царской жизни, глупых правилах, заморских диковинах, что приплывали с купцами по Плесне.

И с каждым днём мрачнела, глядя на них, Язва. Ну хоть не бросила она их — и то ладно. Заботилась о сородиче, словно о младенце — разговаривала с ним без устали, только ответа не ждала.

На змее это явно хорошо сказывалось: он стал совсем спокойным, огнём больше не плевался и давал Ладе как следует его чистить и натруженные мышцы натирать. Скоро он заблестел не хуже Язвы. И наконец — взлетел.

Ратмир и Лада с замиранием сердца проводили его глазами в небо — удастся ли Язве его вернуть? К их удивлению, зверь вернулся сам, и сразу потянулся за угощением к царевне.

— Не понимаю я, — призналась горичу змеица вечером того же дня. — Вот прям чувствую, что теплится где-то в нём разум, а только докричаться не могу до него. Уж как я только ни пробовала, на все лады, и по-людски, и по-змеиному, а он вроде хочет понять, да всё никак…

— Как та обезьяна?

— Пожалуй, нет… Скорее, как дитё малое. Чего смотришь? Ничем это не лучше. С дитём я тоже не буду.

— Да я понимаю, понимаю… — ответил Ратмир и понял, что уже даже не досадует.

Новая жизнь и дни в зверинце с Ладой ему даже нравились.

— Ну-ка, ну-ка! — навострилась Язва, взглянув на него внимательно. — Чего это ты вдруг зарумянился, пичуга? Уж ты бы с этой царевной бы не отказался род продолжить, а?

— Чего-о? Вовсе и нет! Думай, что говоришь, ящерица!

Язва сощурилась, но против обыкновения больше дразниться не стала.

Когда стало понятно, что Заур не стремиться на волю, Тур-царь повелел начинать учить всадников. Смастерили змею седло как у Язвы, а потом царь прислал десяток крепких молодцев — будущих всадников.

— Ой, не знаю, — засомневался Ратмир. — У одного горыныча только один всадник. Выберите одного кого-нибудь.

— Государь повелел всем научиться, — пожал плечами их старшой.

— Ну… ладно. Бери седло.

И горич показал плесковчанину как приладить седло к неровной, гребнистой спине. Язва смирно вытерпела несколько попыток, пока Ратмир не счёл, что можно пробовать на Зауре.

Царский горыныч, однако, нового человека не принял. Забился в угол клетки и давай дымом исходиться — совсем по-старому. И как ни уговаривал горич, как ни пела ему Язва, ничего не вышло. Только почём зря разбередили его маленький мутный разум, так, что он и Ратмира за прутья впускать отказался. И только Лада Туровна сумела к нему войти и успокоить бедняжку. Пальцы её выстукивали дробь по спинным гребням так ловко, будто она была урождённой горенкой, и Ратмир невольно загордился такой ученицей.

— Лада… — тихо молвил он. — А что, ежели тебе попробовать? Кажется, он тебе больше всех доверяет.

Девушка замурлыкала колыбельную и долго не снимала руки со спины горыныча.

— Не сегодня, — сказала она наконец.

Заур принял седло спустя ещё седьмицу, и всадницей его стала Лада. Ратмир долго объяснял ей, куда и как совать ноги, как подавать знаки, но совершенно позабыл, что Заур-то никаким знакам не обучен. От первого же тычка под чешую он пискнул и неловко дёрнулся. Оно и понятно — там его ещё никто никогда не трогал.

Спустя множество попыток стало ясно, что объяснять ему общение тычками бесполезно. И уж если из царевны настоящей горней всадницы не вышло, то и во всей этой затее толку не было. Других-то змей и близко не подпускал.

— Что ж он такой непослушный, — пожаловалась как-то девушка. — На осле ездить и то надёжней, он хоть какие-то увещевания понимает… Вот ты как добился, чтоб Язва твоя так тебя слушалась? Ай! Волос прищёмил.

Язва кружила над Плесковом, а Заур летал за ней следом как за утиной мамкой. Ратмир и Лада ждали внизу, в зверинце. Двое лучших мастеров, один — бронник, другой — кожевник, примеряли на девушку броню, сшитую по примеру полётной брони горича, но из воловьей кожи. Заурову шкуру царские люди сберечь не догадались.

— Мы с Язвой другое дело. Вот тут наплеч подтянуть надобно, ветром сорвёт. Волосы убрать надо будет, иначе потом не расчешешь. Лучше в косу и под плат, да завязать потуже… Ты пойми, горыныч — не кобыла, а друг верный. Потому она меня и слушает.

Царевна недовольно хмурилась. Не привыкла поди, чтоб кто-то по её указке не ходил. А тем паче не привыкла, чтоб какого-то паренька с какой-то горы слушались больше, чем её.

— Мы росли вместе, — продолжал юноша, — на крови братались. Мы вместе летаем как люди за руку ходят. Может, один другого и направляет когда, но идут-то всё равно вместе. У нас даже песня есть: Эй да Горонька-Горушка, родила ты мне братика, а братишка-т бескрыленький, да одна голова всего.

— Бескрыленький, ишь ты, — хихикнула Лада. — Будто это горынычи у вас — люди, а люди — зверушки домашние.

Ратмир поневоле улыбнулся в ответ. Своенравная, конечно, была девица, но легка на веселье — уж чего не отнять.

— А дальше как поётся? Научи, хочу Зауру спеть.

— Братик мой ты малёхонький, подарил ты… — начал было Ратмир и замолк.

— Ну, а дальше-то, дальше? — поторопила царевна.

А у Ратмира отчего-то вдруг волосы на загривке торчком встали.

— Снимай-ка броню, Лада, — молвил он хриплым, будто чужим голосом. — А вы двое, ступайте покамест. Исправьте, что я сказал.

Старая песня, которую он сотни раз пел и тысячи раз слышал, будто дыхание старой жизни принесла, подтолкнула его в спину как ветерок. Горич выпрямился и почувствовал себя выше. Сердце отстукивало плясовую. Дальше-то пелось: “подарил ты мне разуму, ну а я тебе — небушко”.

Подарил ты мне разуму.

— Пусть нож принесут, — отрывисто сказал Ратмир.

Отдавать приказы внезапно стало так легко, будто и не был он бездомным изгоем уж которую луну. И царевна — какая ни была своенравная — ничего не возразила; так разительна оказалась перемена в гориче. Махнула только рукой стоявшим как всегда поодаль сторожам. А юноша засунул два пальца в рот и свистнул. Высокий звук взметнулся в небо, долетел до парящих под облаками горынычей.

— Звал, братец? — спросила Язва, спустившись.

Следом спустился Заур и привычно устроился в своей клетке.

— Звал, сестрица. Прижми-ка этого неразумного к земле покрепче, да нипочём не отпускай. Хвостом хвост обвей, шеями — шеи. Лапами держи лапы. А ты, Лада, бери нож и режь себе руку.

Обе воззрились на него с недоумением.

— Верь мне и делай как я говорю, — сказал он обеим.

Царевна склонила голову набок, колеблясь, но Язва медлить не стала. Одним прыжком перемахнула через прутья и пригвоздила сородича к земле. Тот заверещал и задёргался.

— Быстрее, — спокойно сказал Ратмир. — Она долго не удержит. Режь руку, потом проткни ему перепонку меж пальцев, где потоньше. Давай, сама должна.

Лада стиснула губы в тонкую красную ниточку и чикнула ножом по нежной ладони.

— Теперь его.

Юноша сел сверху на лапу Зауру, помогая Язве держать. Левая голова горыныча скулила, правая смолила горячим дымом. Ратмир закашлялся, но не отпускал, радуясь, что огромный зверь своей истинной могуты не ведает.

— Здесь, — показал он.

Лада проткнула перепонку, и из-под зелёной кожи выступила тёмно-багровая густая кровь.

— Занеси руку и капни своей кровью на его кровь.

Заур отчаянно вырывался и скрёб когтями по земле, и несколько капель упали мимо.

А потом их кровь смешалась.

Порыв тёплого свежего ветра окатил зверинец, взметнул царевнины золотые косы, закружился воронкой между ней и Зауром и утих, оставив после себя звенящую тишину. Горыныч обмяк и замер. Осторожно слез с его лапы Ратмир, а следом отодвинулась и Язва. Заур глубоко вздохнул, уставился на девушку всеми шестью глазами и вымолвил:

— Ла… да…

Все четверо переглядывались словно незнакомцы, признавшие друг в дружке давно потерянную родню. Из очей Заура, ставших такими ясными, потекли слёзы. Следом разревелась царевна и бросилась побратиму на шею, которую не могла объять руками.

— Я помню, Лада. — Голос змея рокотал низко и тихо, как дальний гром. — Всё помню. Будто видел сон и пробудился.

— Идём, брат, — мягко вымолвила Язва и толкнула Ратмира лбом. — Им надо побыть вдвоём.

8. Снова смерть

В сердце Ратмира вернулась надежда.

Заур и Язва устроили брачную пляску на следующий же день, оглашая небо над Плесковом красивым змеиным пением на два голоса, а потом скрылись где-то за холмами на целых три дня. Змеи всегда так делали, и горич совсем не волновался, хоть и замаялся успокаивать сперва царевну, а потом и царя.

А когда они вернулись медленным и торжественным полётом, Ратмир без промедления засобирался в обратный путь. Об этом с Туром Гостомысловичем он загодя договорился. Они с Язвой рассудили, что ей будет надёжней отложить яйца на Горе или подгорье, чем везти их с собой.

Одна только мысль грызла юношу точно предчувствие голода — Лада Туровна. Синие её глаза. Смех, от которого становилось тепло. Гнев, от которого становилось страшно. Имя этому чувству Ратмир, конечно, знал. Но признаваться себе не хотелось. Да и… Кто она, а кто он. Вот, может, вернётся он однажды вождём во главе крыла всадников, и тогда можно будет просить её руки у царя. “Размечтался, дурень…” — костерил он себя. Когда подрастут новые змеи, Ладе и Ратмиру уже будет вёсен под тридцать — тридцать пять, какое уж сватовство в таких преклонных годах…

Так и улетел ночью, не попрощавшись.

Домой они мчали так, будто ветры хлестали им в спину. Ратмир всё пытался не думать о Горе как о доме; казалось, свыкся он с жизнью в Плескове, примирился с каждодневной работой в зверинце… Ан нет, только забрезжила надежда, все старые чувства вернулись, будто и не уходили вовсе.

День за ночью, ночь за днём, и вот уж показалась под самым краешком неба Мать-Гора, издали похожая на спиленную сосну. Она всё росла и росла, пока Ратмир не начал различать маковки деревьев и крыши подгорских изб, которых у подножия изрядно прибавилось.

Ещё он увидел вдали к востоку вытоптанные поля и большой лагерь с шатрами, а над самым высоким шатром реял незнакомый стяг. Неужто новые соседи у них появились? Язва тоже заметила. Не сговариваясь, единой мыслью повернули они на восток и стали по дуге приближаться к лагерю.

Ратмир всё ещё не имел права говорить от имени горичей. Но кто его остановит? Он верхом на змее. А когда он вернётся в род, новые соседи уже будут считать его почти вождём, и кто ему тогда что скажет?

А подлетев поближе, юноша понял: не поселение это.

Войско.

Невеликое, но на беззащитных подгоричей с лихвою хватит. Не стоило и удивляться. Как говаривали, змей летит быстро, молва летит быстрее. Ратмир сам при всём честном народе Туру-царю сознался, что горынычи вымерли. И раньше — когда оставался на постой к людям попросился. Вот и явились охотнички до хлебородной подгорской земли.

В прежние дни, когда крыло горних всадников облетало земли дозором, этих охотничков загодя приметили бы. Но подгоричам с земли их было не видать.

— Ну я им сейчас покажу, — процедил он сквозь зубы и поддал мысками Язве под чешую.

Она послала вперёд звонкий змеиный клич и устремилась прямо к лагерю. Смуглые и черновласые ратники забегали, похватались за луки, и змеица гаркнула на них левой головой. Тут у Ратмира с Язвой просчёт вышел: птичек да зверушек Язва своим криком глушила до полусмерти, но люди покрепче оказались. Кто-то вскрикнул, кто-то согнулся, иные зажимали уши. Но все остались стоять на ногах, а один даже бросил им навстречу короткое копьецо. В ответ Ратмир, не задумываясь, выпростал своё копьё и метко поддел его крюком под подбородок. Напрягся, принял рывок на мышцы и полетел дальше; и Язва мимолётом сбила хвостом несколько шатров. А когда приземлились посерёдке, юноша увидел, что на крюке осталась вырванная челюсть.

— Кто здесь верховодит? — зычно спросил он.

Из шатра вышли несколько воинов. Ратмир уставился на того, что одет был побогаче, и поднял высоко в воздух свою добычу, отчего челюсть соскользнула с крюка с противным звуком упала на вытоптанную траву. Где-то позади выл её хозяин. Горич не боялся. Крик змеиный они выдержали, но супротив огня им выставить нечего.

— Моё имя — Копьё, и я защитник этих земель. Забирайте свои жизни и уходите. А нет — смерть вам.

Богатый воин глянул за спину на одного из своих спутников — постарше и совсем неприглядного на вид. Старшой еле заметно кивнул. “Ну давай, посмотрим, что ты мне скажешь”, — азартно подумал Ратмир.

И вдруг его будто толкнуло что-то. По нижнему краю зрения замаячила прямая красная палочка. Он потянулся рукой потрогать — кончик у неё оказался твёрд и востёр. И в тот же миг шею пронзила боль. Он хотел что-то сказать; вместо слов наружу вырвался мокрый кашель, и кровь закапала в подставленную руку. Ничего не понимая, юноша обернулся.

Позади сидел на земле воин без челюсти. Очи его горели злобным огнём, а в руках был лук. И он уже накладывал на тетиву вторую стрелу.

Всадник застучал по загривку Язвы. Та глянула на него средней головой, и глаза её округлились в ужасе. Заревев, она взмыла в воздух и принялась беспорядочно поливать огнём шатры, и людей, и их низкорослых мохнатых лошадок.

Ратмира резко встряхнуло, и он понял, что ранен; от шеи в плечо и спину разливалась боль. Он не стал вырывать стрелу, вместо того просунул руку под петлю в луке седла и принялся направлять Язву ногами. Вон там лучник. И ещё один. И тут — многовато их. А вон несколько пытаются ускакать. Названная сестра слушалась его указок и сеяла огненную погибель. Тёмной стремительной тучей носилась она над лагерем. И так была быстра, что её всаднику раз даже почудилось, будто в глазах двоится, и он видит тень её тени.

Скоро Ратмиру стало казаться, что он плывёт. Его мотало ветром будто течением, ноги казались холодными, и он перестал понимать, доходят ли до сестры его тычки. Он велел ей поворачивать к дому. Шум крови в ушах заглушал отдалённое многоголосье. И пахло странно — трескучим дымом да жареным мясом. Наверное, готовят пир в честь его победы.

“Как хорошо вернуться домой…” — подумал он и блаженно смежил веки.

Срединное Озеро что на Мать-Горе никогда не прогревалось. Даже в самые жаркие летние дни. Бывало, заплывёшь на глубину, ложишься на воду, руки-ноги в стороны раскидываешь, и спину твою примораживает горная вода, а лицо припекает горячее солнышко. Кругом, куда ни глянь, — Отец-Небо. И лик у него синий-синий.

Когда Ратмир очнулся, перед ним по-прежнему была нестерпимая синева. Он проморгался и понял, что нет другой такой лазури во всём белом свете.

— Лада? — просипел он безголосо.

Шея была туго обмотана, в руках и ногах гнездилась тягучая, прохладная слабость.

— Молчи уж, подстрелок.

— Откуда ты?

— Молчи, говорю.

— Я умер?

— Да молчи же ты, кому сказано!

— Лада…

Царевна вздохнула и возвела очи горе. Ратмир проследил за её взглядом. Сверху был бревенчатый потолок с подгорскими расписными петухами по перекладинам.

— Не хотел меня батюшка отпускать. А я взяла да и улетела. Ну как он меня удержит, правда? За твоим хвостом мы с Зауром крались. Помнишь, раз дождь был — чуть из виду не упустили тебя, представляешь? А потом… прилетаем, а ты там… один, бой держишь…

— Не один.

— Молчи!

— С сестрою…

— Ну хорошо, хорошо. Вдвоём. Ну мы и помогли.

Значит, не привиделось ему. Не тень Язвиной тени то была, а Заур. Перед глазами у юноши заплясали медленные огоньки, а по краям зрения стало смыкаться кольцо непроглядной черноты, и он заторопился. Голоса так и не было, и он зашептал:

— Я соврал тебе, Лада.

Девица посмотрела на него и на сей раз не велела молчать.

— Моё настоящее имя… Смерть. Ратмир Смерть. И я тебя люблю.

Когда он очнулся в следующий раз, Лады с ним уже не было. Зато в ногах у Ратмира сидел его меньшой братишка. Сын вождя улыбнулся ему. Мальчонка подорвался с места, умчался куда-то, и скоро светлицу заполонили люди. Они входили и выходили, толкаясь плечами в дверях. Мама и отец, братья и сёстры, подгорские задорные девчонки. Где-то среди них должна была быть его будущая невеста… А вот и староста подгоричей, стиснул легонько его плечо.

А была ли вообще царевна?

— Ратмир Смерть, — ползал по потолочным перекрытиям многоголосый шепоток. — Смерть, Смерть, сыночек, братик, Ратмир Смерть…

Потом зашёл рыхлый приземистый мужик, которого Ратмир не сразу узнал, и все расступились. Третьяк Туесок. Справный хозяин своему дому, но тихоня каких поискать.

— Я это… — заговорил Туесок, прочистил горло и начал снова, хоть и немногим громче: — Я принимаю тебя снова в род. И нарекаю тебя — Ратмир Смерть. Потому что ты принёс смерть нашим врагам раньше, чем они принесли её нам.

— Я не понимаю… — вырвалось у юноши.

Он вопросительно глянул на отца, скромно стоявшего в сторонке. Белогор Копьё открыл было рот, но, покачав головой, закрыл. И приглашающе махнул рукой Третьяку. Тот приосанился, снова сник, и снова приосанился.

— Ну… Горичи это… выбрали меня вождём.

— А…

— А батюшка твой — воевода. Порешили, значит, что… Другое время настало, и вождь другой нужон.

Перед глазами у Ратмира поплыло, он вдруг неодолимо захотел спать. Меж спин горичей и подгоричей мелькула сложно заплетённая золотая коса. Или это ему померещилось?

Очнувшись на третий раз, горич не увидел в светлице никого. Сквозь окошко на потолок попадал лунный свет, стрекотали сверчки — подгорский звук, ставший привычным за время его изгнания.

Что же, он не сын вождя больше? И не быть ему самому вождём? Столько он выстрадал, так расстарался, и снова он никто? Очи обожгло обидой. Держал-держал её Ратмир, не выпускал… А потом плюнул на всё да и разрыдался.

Всю свою прежнюю жизнь выплакал, выдавил из глаз. Гордость свою оплакал, и вину, и жгучий стыд, и горе, что сородичам принёс, и даже прощение пришлось оплакивать, потому что казалось, будто быть вождём он заслуживал, а быть прощённым — нет, хотя горичи порешили наоборот. В конце оплакал синеокую царевну. А после утёр лицо рукавом и глубоко вздохнул.

— И всё, — прошептал он сам себе. — Последний раз поплакал, и будет.

За окном послышался шумный выдох и голос Язвы:

— Вот и молодец.

9. Жизнь

Когда подгорская знахарка позволила ему вставать, он первым делом пошёл по домам горичей. Их даже издали было легко узнать, не видя родовых узоров на наличниках и коньках — они уютно желтели свежесрубленным брусом и пахли смолой.

Ратмир стучался по очереди в каждый горский дом, искал бывших всадников, кланялся в пояс и просил прощения. Иные прощали легко, иные через силу.

Никто не отказал. Даже Ждан Лис. Насупился, но хлопнул Ратмира по плечу.

А когда с этим — самым важным делом — было покончено, юноша постучал в отчий дом. Там приняли его без шума. Могучий Белогор Копьё осторожно обнял его широкими как поленья руками и долго стоял с ним у порога, бессознательно покачиваясь. Не висела на нём больше обязанность приговаривать и миловать, и Ратмир чувствовал, как отец обмякает. Потом к спине его прильнула мать. А следом и малыши — облепили их ноги и принялись галдеть. Ратмир сам не плакал, а только улыбался, и рубаха мокла под отцовской щекой.

Ну и что, что он не сын вождя. Просто быть сыном оказалось достаточно.

А после Ратмир долго сидел на завалинке у прогретой солнцем стены. Селение было мирным, будто сказочным. Поля уже стояли убранные, с деревьев в садах собирали поздние яблоки. Тут и там видел юноша коренастых степных коней, пойманных после битвы.

Раз на окоёме мелькнули две крылатые тени, и уголок его рта пополз вверх. Бдят горынычи! Как знать, в каких ещё скудных на землю и щедрых на воинов краях прослышали о гибели змеев горынычей. Значит, и расслабляться нечего. И Ратмир тоже скоро в седло сядет и будет дозор нести.

Но главное, коли Заур не улетел, значит, и Лада — тоже.

Когда горняя всадница вернулась из облёта, они молча взялись за руки и, не сговариваясь, пошли сперва на поклон к родителям, а потом к Третьяку Туеску и его жене — дородной улыбчивой подгоренке. И никто им не возразил ни слова. А Тур Гостомыслович… Что поделать, придётся ещё к нему слетать и перед ним тоже ответ держать. От этой мысли стало немного боязно, но юноша твёрдо решил, что не струсит и полетит.

Быстро справили пир, простой и радостный, где Ратмир почти ничего не ел, с трудом прихлёбывая терпкий морс через раненное горло, зато уж Лада ела за двоих, и щёки её блестели от сочных кушаний. Она смотрела на него, то и дело заливалась смехом, а рот вытирала рукавом. Ох и ругали бы её за такое царёвы мамки-няньки! После пира их всей толпой проводили в пустую избу и оставили двоих.

Через две луны Язва перестала подниматься в небо. Ещё через луну — забралась по склону Горы, взяв с собой только Ратмира.

— Точно наверху хочешь? — спросил он с сомнением.

— Хочу, братец. Хочу вернуть на Гору жизнь.

Вскоре их нагнала Лада на Зауре, и змеица не стала возражать.

Сперва они прокалили каменные стойла — не столько чтобы согреть, сколько чтоб очистить. Ратмир сам вымел последние остатки пепла и грязи, промыл озёрной водой полы и стены. Потом Язва забралась в своё старое стойло и свернулась клубком, тяжёлая и грузная. А Заур с Ладой принялись корчевать разросшийся на улицах бурьян.

Ратмир чувствовал, что это место не умерло вместе с горынычами. Оно просто ждало. Несколько дней, пока названная сестра спала беспробудным сном, Ратмир на Зауре возвращался в подгорье, и потом снова на Гору, а в последний раз простился с родителями — легко, как прощаются до завтра — забрал вещи, и они с Ладой остались жить наверху.

А наутро Язва снесла одиннадцать яиц.

Зауру в тот день пришлось изрядно потрудиться — змеица-мать порядком изголодалась, и он одну за другой таскал ей туши пойманных зверей и рыб, а пока она ела, поднимал на Гору всех, кому того хотелось. И на этот раз подгоричей оказалось ничуть не меньше, чем горичей. Один подгорский мальчонка с не по летам суровыми глазами подошёл прямо к Язве и тоненько спросил:

— Отдашь одно мне, мать?

Змеица заворчала, и Ратмир понял, что она смеётся.

— Выбирай, маленький всадник.

А когда улеглась шумиха, все насмотрелись и наговорились, и в озере накупались, а кто-то и проведал свои прежние дома, Ратмир нашёл сидящего в дальнем углу змеиных стойл старого деда Вешко. Юноша сел рядом, скользнув взором по мослатым пальцам наставника, покорёженным долгими годами.

— Я хочу быть наставником горних всадников.

— От ты, дурья башка, — ругнулся Вешко по привычке. — Тебя самого наставлять ещё и наставлять…

— А ты наставь. Научи, как быть наставником.

— Я думал, ты захочешь встать во главе крыла.

— Я тоже когда-то так думал. А сейчас мне кажется, Ждану Лису это больше подойдёт.

— Ну… Приходи завтра с рассветом на взлётный круг.

Ратмир улыбнулся, улёгся устало прямо на пол и умиротворённо вздохнул.

— Завтра.

Завтра начиналась жизнь.