Играющий Лис

Гори со мной. Повесть о Богине Мечей.

Часть 1. Отлив

Мне двадцать девять лет, я Каруи из племени, которого больше нет, и у меня отобрали всё, кроме роста и веса. Ориат не смог придумать, что делать с человеком, который одной рукой опрокидывает возок с рудой. Ориат придумал: положить меня на палубу, зачитать вслух список того, чем я был, и вывалить на другой берег мира.

Бумага, которую мне сунули за пазуху перед тем, как столкнуть в шлюпку, размокла. Я развернул её тогда, на песке, сидя на коленях. Чернила расплылись, и от всего письма уцелела середина - там, где перечисляли.

Смертный Гнев.

Неправомерная Алчность.

Дальше - серые разводы. Имени моего в письме уже не было. Ни моего, ни того, кто меня судил. Врэкласт, как выяснилось потом, вообще плохо держит имена и очень хорошо держит преступления.

Я сложил письмо и убрал обратно за пазуху. Не знаю зачем. Наверное, потому что это была единственная вещь, которую я привёз с собой.

Берег назывался Сумеречная Отмель. Я узнал название позже, от человека, который умирал у ворот. Пока же я просто видел: узкую полосу чёрного мокрого песка, зажатую между морем и обрывом; ребристые волны, набегающие вяло, как дыхание больного; остовы кораблей, торчащие из воды рёбрами вверх - их было слишком много для случайности; и небо.

Неба над Врэкластом, по сути, нет. Есть серо-лиловый потолок, ровный, без единого разрыва, и свет, который непонятно откуда берётся. Не утро и не вечер. Сумерки, которые никуда не идут. Отсюда и имя.

И ещё я видел людей.

Их было шестеро, они стояли у самой воды, спиной ко мне, и покачивались вместе с прибоем. Я хотел позвать. Я даже набрал воздуха.

Потом ближний повернулся, и я увидел, что у него нет нижней челюсти, а есть только шея, вскрытая до позвонков, и что море вымыло из него всё, что могло вымыть, а остальное оставило ходить.

Так я узнал вторую вещь про Врэкласт: море возвращает тех, кого сюда привезли. Всех. Партию за партией. Изгнанники прибывают на этот берег уже двести лет, и никто из них его толком не покинул, и все они всё ещё здесь, и они всё ещё встают.

Я побежал.

Оружие я нашёл раньше, чем сообразил, что ищу оружие. Ящик, разбитый о камни, из тех, что грузят на палубу вместе с людьми: ржавый топор с обмотанной тряпьём рукоятью, из тех, которыми на кораблях рубят снасти. Металл был выщерблен и в бурых пятнах. Я взвесил его в руке и почувствовал, как что-то внутри становится на место.

Я Каруи. Мы не философы. Дай нам в руки тяжёлое - и мир снова начинает иметь смысл.

Первого я убил у обломков лодки. Он шёл на меня, не торопясь, вытянув руки, и я ударил его по темени, как бьют сваю. Череп сложился внутрь. Он упал и попытался встать, и я ударил ещё раз, поперёк, и тогда он остался лежать.

Мне было плохо. Не от вида - я видел хуже, я и делал хуже. Мне было плохо оттого, как легко это оказалось и как быстро прошло. Никакой чести. Просто работа, которую надо повторять.

Их было много. Они выходили из воды, из-под перевёрнутых лодок, из мокрого песка - прямо из песка, там, где их когда-то присыпало приливом. Поодиночке они были ничем. Втроём - уже задачей. Впятером, когда они брали в кольцо и один заходил со спины - я один раз лёг на песок и всерьёз думал, что уже не встану.

Я встал. У меня была склянка - маленькая стеклянная фляга, найденная в том же ящике, с чем-то мутным и вязким внутри. Я выпил половину, и разорванное плечо стянуло судорогой, и края мяса поползли друг к другу. От боли я взвыл. Потом встал и добил их всех.

Тогда я ещё не знал, что склянка наполняется сама, если убивать достаточно. Врэкласт полон вещей, которые работают именно так: он даёт тебе ровно столько, чтобы ты не остановился.

Человек у ворот форта был ещё жив, когда я до него дошёл.

Он сидел, привалившись спиной к бочке, и держал руками собственный живот, и ему это плохо помогало. На вид ему было лет пятьдесят. Одежда - остатки хорошей одежды. Он смотрел, как я иду, и, когда я подошёл, попробовал улыбнуться.

— Ты новенький - сказал он. - Свежий.

Я присел на корточки.

— Не трать себя - сказал я.

— Уже потратил. - Он мотнул подбородком в сторону ворот. - Хиллок. Не ходи. Или ходи, мне-то что. - Он закашлялся, и из-под ладоней потекло сильнее. - Слушай. Сделай одну вещь.

Я знал, о чём он попросит, до того, как он попросил. У Каруи есть слово для этого. Оно не переводится на ориатский, потому что ориатцы предпочитают выражение «Бог поручил мне твоё искупление».

— Не хочу вставать - сказал он. - Как они. Не хочу.

— Ты и не встанешь - сказал я. И убил его.

Топор у меня к тому времени уже был. Всё, что я взял с него - ремень и полупустую склянку. Позже, много позже, я узнаю, что взял у него гораздо больше, но об этом рано.

Я поднялся и пошёл к воротам, и вот тогда я впервые увидел Хиллока.

Он сидел на корточках в проёме, между двумя створками, и ждал.

Он был больше меня. Это надо понимать правильно: я - Каруи-мародёр, я ломаю двери плечом, я не помещаюсь в ориатские дверные проёмы. Хиллок был больше. Его руки заканчивались не кистями, а чем-то вроде двух узлов. Кожа на нём была серо-зелёная и в тех же бурых пятнах, что на моём топоре.

И у него из груди торчал меч.

Не так, как торчит забытое в теле железо. Наоборот: рукоятью наружу и чуть вперёд, под левой ключицей, гарда над самой кожей, как будто меч не вогнали в него, а вложили - в ножны из мяса. Хиллок носил его в себе. Он держал его там, где человек держит нож на поясе.

Он поднялся, когда увидел меня. Он поднимался долго, разворачиваясь суставами, и в этом было что-то от разгружаемой телеги.

Позже я прочитаю его письмо изгнания - оно валялось у ворот, приколотое к столбу, и печать на нём была та же, что на моём. Хиллок из Слау. Шесть убийств. Одно детоубийство. Два убийства с надругательством над телом. Двенадцать вымогательств. Четыре изнасилования. Одно - со смертельным исходом.

Смертный Гнев.

Та же строка, что у меня.

Разница между нами укладывалась в две вещи: сколько времени он тут пробыл и с какой стороны ворот мы стояли.

Он убил меня в тот первый раз. Быстро, буднично, без интереса. Он взял меня за плечо, когда я подошёл слишком близко, и ударил другой рукой сверху, и я услышал, как во мне что-то ломается очень глубоко. Я упал. Он даже не стал добивать. Отошёл и снова сел на корточки.

Меча он в тот раз так и не достал. Я не стоил меча.

Я умирал на песке, лицом вверх, глядя в ровное лиловое небо без единого разрыва, и последнее, что я подумал - что моё имя смыло с бумаги, и теперь его не осталось нигде.

А потом я лежал лицом вниз в мокром песке, и прибой заходил мне под рёбра, и во рту была соль и железо.

Я поднялся на четвереньки. Меня стошнило морем.

Топор лежал в шаге от меня. Ржавый, выщербленный, с обмотанной тряпьём рукоятью. Тот самый - я узнал бы его среди тысячи, я на нём уже успел стереть себе ладони до крови.

Я сел. Я ощупал грудь - там, где Хиллок вбил меня в песок. Рёбра были целы.

Далеко впереди, у самой воды, стояли шестеро и покачивались в такт прибою.

Я долго сидел и смотрел на них. Наверное, полчаса. Потом встал, поднял топор и пошёл убивать всё это заново.

Вот так это работает, и я никогда не встречал никого, кто мог бы объяснить почему. Врэкласт не отпускает, но и не заканчивает. Когда ты умираешь - по-настоящему умираешь, с хрустом - море подбирает тебя и кладёт обратно на песок, а берег к этому времени успевает забыть, что ты по нему ходил. Мертвецы, которых ты уложил, снова стоят. Ящик, который ты разбил, снова цел. Человек у ворот снова держит руками живот и снова просит его убить.

Я убивал его больше сотни раз. Я знаю его последние слова наизусть. «Ты новенький. Свежий». Он ни разу не сказал ничего другого. Ни разу не узнал меня.

Первое время я пытался с ним говорить. Спрашивал, сколько раз мы уже это делали. Он смотрел на меня, как смотрят на человека, который заговорил слишком сложно для умирающего, и снова просил не дать ему встать.

Потом я перестал спрашивать и стал просто делать, о чём он просит.

Я назвал это отливом.

Не потому, что это точное слово. Просто больше всего это похоже на то, как вода уходит с отмели: только что здесь было море, а теперь голый ил, и всё, что было в воде, лежит на виду и не движется.

Отлив забирал не только берег. Он забирал и меня - куда-то, где нет ни снов, ни счёта. Не сон. Во сне ты хотя бы ворочаешься. Здесь между «Хиллок ударил» и «я лежу лицом в песок» не было вообще ничего - ни темноты, ни времени, ни меня. Просто стык.

Но между этими двумя я где-то был, и берег за это время успевал обновиться. Я проверил. Однажды я не пошёл умирать: сел у воды и просто сидел, считая волны, пока не сбился, а потом сидел без счёта. Хотел посмотреть, обновится ли берег сам по себе. Не обновился. Утопленники, которых я перебил утром, так и валялись до самого вечера, и вечер не наступил, потому что здесь нет вечера. Берег держал всё, что я с ним сделал, ровно столько, сколько я на него смотрел.

Отлив приходил только тогда, когда я уходил.

Я нашёл, как уходить, не умирая. Надо было войти в воду и позволить прибою утащить себя за линию, где вода перестаёт быть зелёной и становится просто чёрной. Там что-то есть - не дно и не течение, а вроде провала. Я задерживал дыхание, отпускал себя, и следующее, что было - песок, соль, железо и топор в шаге от меня.

Я делал это тысячу раз. Может, больше.

Я пробовал считать. Первое, что я придумал - камень у воды, плоский серый валун размером с быка, единственная примета на всей отмели, которую нельзя спутать ни с чем. Я стал ставить на нём зарубки. Три ряда по десять - тридцать заходов. На тридцать первом я вылез из воды, дошёл до камня и увидел чистый серый бок без единой царапины.

Я стоял и смотрел на него, кажется, очень долго.

Потом достал нож - короткий, с того же изгнанника у ворот - и провёл им по внутренней стороне левого предплечья.

Порез остался.

Через отлив - остался.

Так я узнал третью вещь про Врэкласт: он переписывает всё, кроме тебя. Ты - единственное, что он не откатывает. Всё, что с тобой случилось, остаётся на тебе, даже когда мир делает вид, что ничего не было.

Я вёл счёт на руках. Потом на предплечьях. Потом выше.

К тому дню, о котором я собираюсь рассказать, у меня не осталось чистой кожи от запястий до плеч.

Сначала берег был опасен.

Я знаю, что в это трудно поверить - потом. Потом я пробегал его насквозь, не поднимая топора. Но первые сорок или пятьдесят отливов Сумеречная Отмель была смертельной, и я честно её боялся.

Утопленники неповоротливы, но их много, и они не устают. У меня было тело, которое устаёт. Каждый бой я платил чем-нибудь: содранной кожей, вывернутым плечом, укусом в бедро, который потом две ходки гноился, потому что фляги не всегда хватало. Я научился не подпускать их к спине. Научился бить не по головам, а по коленям - упавший встаёт вдвое дольше, чем идёт. Научился считать не врагов, а шаги до следующего свободного места.

Хиллок убивал меня раз за разом. Я приходил к воротам вымотанным, с пустой флягой, и он разбирал меня, как разбирают телегу на дрова.

Потом я догадался не драться по дороге.

Это было первое настоящее открытие. Утопленники не давали мне ничего, кроме опустевшей фляги, а фляга нужна была там, у ворот. И я стал проходить берег мимо: держаться у обрыва, где песок суше и шаг твёрже, обходить стоящих по дуге, не отвечать на укус. Я приходил к Хиллоку целым - и в первый же такой заход впервые увидел, как он достаёт меч.

Это происходит, когда его продавишь. Он выдерживает какое-то количество, а потом что-то в нём решает, что пора работать всерьёз: он заводит руку к собственной груди, берётся за рукоять под левой ключицей и вынимает меч из себя. Вынимает медленно, с натугой, как вытягивают из ножен присохший клинок. И на этом Хиллок кончается, а начинается кто-то, кто умеет фехтовать.

Меня он тогда разрубил почти надвое.

Я запомнил движение. Оно всегда было одно и то же - и рука шла к груди всегда одинаково, и всегда с одинаковой задержкой.

Свалил я его на третий заход. Не дал достать: успел раньше, чем он завёл руку.

Он лежал в проёме, и рукоять всё так же торчала у него из груди. За воротами, в сотне шагов, был форт: Дозор Львиного Глаза, дым над стеной, живые голоса. Я слышал их. Я мог войти.

Я не вошёл.

Я сел рядом с ним, взялся за рукоять и вытащил меч. Он вышел легко, почти сам - из мяса, которое давно приняло его форму. Обычная железка, ржавая по кромке, с щербиной у гарды. Ничего в ней не было. Я подержал её, покидал с руки на руку и бросил на песок.

У меня был топор, и топор был лучше.

Я до сих пор не знаю, почему я тогда не вошёл в ворота. Всё, что я могу сказать: за воротами меня ждало то, чего я не знал, а на берегу - то, что я уже умел. Я выбрал уметь.

Может, это и есть настоящее моё преступление. Не то, что вписано у меня в размытое письмо.

Лук я снял с мертвеца.

Не с утопленника - те не носят оружия. С настоящего трупа: он лежал под обрывом на середине берега, и, судя по всему, лежал давно, дольше всех отливов. Отмель его не обновляла. Он был из тех вещей, которые здесь просто есть.

Лук был короткий, охотничий, с плечами из чего-то тёмного и гибкого. Тетива - целая, хотя должна была сгнить. Рядом - колчан, в нём девять стрел.

Я поднял его и попробовал натянуть.

И не смог.

Это было унизительно так, как я не ожидал. Я - человек, который ломает дверь плечом. Я вырываю створки ворот. А тетива не шла: не потому что тугая - она была смешная - а потому что рука не так собиралась. Пальцы не ложились. Плечо шло вперёд вместо того, чтобы уходить назад. Глаз ловил цель и терял. Тело умело бить, но не умело целиться; в нём было всё, кроме одной вещи - и этой вещи в нём просто не было предусмотрено.

Каруи не стреляют. Каруи подходят.

Я пробовал восемь раз за восемь ходок. Стрела уходила в песок в четырёх шагах. Потом я плюнул и стал носить лук за спиной просто так, как носят чужую вещь, которую жалко бросить.

А потом в большом ящике на середине берега оказался амулет.

Ящик был из тех, что стоят посреди отмели с самого начала: тяжёлый, окованный, и в нём всегда что-нибудь лежит - обычно дрянь. Я сбивал с него замок сотню раз и сотню раз находил в нём тряпьё, монеты и какие-то камешки. В этот раз там лежал амулет: серая гладкая капля на шнурке, тёплая на ощупь, хотя лежала в холодном.

Я надел его - просто из упрямства, потому что в тот заход мне надоело всё.

И тело изменилось.

Не сильно. Но так, как меняется вода, если в неё капнуть чего-то другого. Я вдруг стал ловить движение краем глаза раньше, чем оно доходило до головы. Ступни стали ставиться точнее. И когда я снял со спины лук - просто чтобы проверить - рука собралась сама.

Тетива пошла назад до скулы, как будто всегда туда ходила.

Первый выстрел ушёл в горло стоящему у воды с двадцати шагов, и он лёг, не успев повернуться.

Я стоял и смотрел на собственные пальцы. Мне было двадцать девять лет - ровно столько же, сколько в тот день, когда меня выгрузили на этот песок, потому что здесь не стареют, - я был Каруи, и я только что убил на расстоянии.

Следующие двадцать или тридцать ходок были почти весёлыми.

Я расстреливал берег. Это оказалось совсем другой работой, чем рубить: не тяжёлой, а точной, и в ней был свой азарт. Я снимал их по одному от воды к обрыву, вычищая отмель полосами, как косят. Девять стрел, потом собрать, потом снова. Гарпунщика у бочек - первым, всегда первым, из чистого удовольствия: он был единственный, кто мог мне ответить, и он ни разу не успел.

Главное было не в удовольствии. Главное было в том, что так я успевал вычистить весь берег - весь, до последнего, - и не потратить на это ничего.

Потому что берег меня кормил.

После каждой ходки во мне что-то прибавлялось. Не мышцы - что-то другое, ниже мышц. Я становился быстрее, чем должен был, и держал удар лучше, чем позволяла кость. Я чувствовал это накопление физически, как сытость. И я знал, откуда оно берётся: из них. Из каждого, кто ложился.

Так что я стрелял. Я обходил отмель кругами, выбивая всё, что шевелится, и возвращался в воду сытым.

Я даже придумал себе правила. Пройти берег, не подпустив никого ближе пятнадцати шагов. Пройти, не потратив больше двенадцати стрел. Пройти, ни разу не оглянувшись.

Хорошее было время. Короткое.

Однажды я вычистил отмель до последнего - я специально проверял, ходил вдоль воды и добивал тех, кто лежал неудачно, - и не почувствовал ничего.

Пусто. Как будто ел, но не наелся, и понял, что это не еда.

Я решил, что просто не заметил. Сделал ещё заход, злее и чище прежнего. Ничего. Сделал третий, оставив напоследок десяток и убив их разом, чтобы уж точно почувствовать.

Ничего.

Берег больше не мог мне ничего дать. Я перерос его. Он остался ровно таким же, а я - нет, и всё, что здесь ходило, теперь стоило мне стрел и времени и не стоило больше ничего.

А потом я дошёл до ворот, свалил Хиллока - и почувствовал.

Слабо, но отчётливо: та же сытость, тот же толчок под мышцами. Он всё ещё давал. Он один на всём побережье всё ещё чего-то стоил.

Я сидел рядом с ним и очень долго это обдумывал, и обдумывать там было нечего.

Следующую ходку я начал как обычно - вышел из воды, снял лук, наложил стрелу. У воды стоял ближний, тот самый, без нижней челюсти. Я взял его на прицел.

И держал.

Он не был опасен. Он не давал мне ничего. Он даже не шёл ко мне - стоял и покачивался, и через отлив он будет стоять здесь снова, целый, с той же вскрытой шеей.

Я держал натянутым, наверное, ударов десять сердца. Потом отпустил тетиву вхолостую, и она хлестнула меня по предплечью, по зарубкам, и было больно.

Я снял со спины колчан. Положил его на песок, сверху положил лук - аккуратно, я почему-то положил его аккуратно, - и пошёл дальше.

Он так и остался там лежать. Отмель его не обновляла: он был мой, а всё моё она оставляла как есть. Я потом сотню раз пробегал мимо и видел его боковым зрением - тёмные плечи, скрученную тетиву, рассыпанные стрелы.

С того захода я больше не убивал на отмели никого.

Я просто бежал.

Это стало ритуалом, и я не сразу заметил, когда именно.

Я выхожу из воды. Я поднимаю топор - не потому что он нужен, а потому что он там лежит. Я иду мимо человека, который держит руками живот, и убиваю его, потому что он просит; это единственное убийство на берегу, которое я оставил себе, и я никогда не мог объяснить почему.

Потом я бегу.

Мимо остовов, влево после третьего, по сухому у обрыва. Мимо шестерых у воды - они разворачиваются мне вслед и не успевают. Мимо бочек, мимо гарпунщика - он бросает, всегда бросает, и всегда мимо, потому что я знаю, где буду в тот момент, когда он бросит. Мимо лука, лежащего на песке. Мимо ящика, который я больше не открываю. Мимо камня, на котором не держатся зарубки.

Их набегает за мной целая толпа, вся отмель, всё побережье волочится следом, вытянув руки, и мне это даже нравится: единственное, что здесь ещё живое - это то, что они всё ещё хотят меня достать.

И вот ворота.

Хиллок поднимается - долго, разворачиваясь суставами. Рукоять торчит у него из груди под левой ключицей.

Я не даю ему до неё дотянуться.

Я научился бить его один раз. Точно в стык - там, где шея входит в плечо, чуть глубже, чем кажется. Топор проходит, и он складывается, и всё.

Один удар. Я даже не сбавляю шага.

Он не доставал меч ни разу за последние двести заходов. Я успевал раньше. Я так к этому привык, что почти забыл, что он вообще умеет его доставать.

Потом я стою над ним и жду, пока подойдут те, кого я привёл за собой. Они обступают меня, и я стою в кольце, и они меня не трогают. Не знаю почему. Может быть, потому что я перестал быть событием. Может быть, потому что на этом берегу все давно свои.

Потом я иду в воду.

Я делал это раз за разом, и я не могу сказать, сколько это длилось, потому что зарубки кончились там, где кончилась кожа. Я помню только, что перестал думать о воротах Дозора Львиного Глаза как о выходе. Они стали просто задником. Декорацией, у которой сидит человек, которого я убиваю.

Я был очень хорош. Я был лучшим, что случалось с Сумеречной Отмелью за двести лет. И я был совершенно пуст, и я знал это, и мне не с кем было об этом поговорить.

Иногда я разговаривал с топором.

Он не отвечал. Это, как выяснилось позже, был правильный топор.

А потом был заход, который всё сломал.

Всё началось как всегда: соль и железо, четвереньки, топор в шаге. Шестеро у воды. Человек, держащий живот. «Ты новенький. Свежий».

— Знаю - сказал я и убил его.

Я побежал. Влево после третьего остова, по сухому у обрыва, мимо бочек. Гарпун ушёл мне за спину.

И на подходе к воротам я увидел свет.

Сначала я решил, что это в глазах: на этом берегу нет источников света, здесь всё освещено одинаково ниоткуда. Но свет двигался. Он был впереди, в проёме между створками, и он был зелёный - глубокий, ясный, какого не бывает у огня и не бывает у гнили. Он то притухал, то разгорался, ровно, как дышит спящий.

Я сбавил шаг. Потом остановился совсем.

Хиллок сидел на корточках там, где всегда. И то, что торчало у него из груди, было не той ржавой железкой, которую я однажды повертел в руках и бросил.

Из-под левой ключицы у него выходила рукоять, какой я не видел ни у кого и никогда. Тонкая гарда, узкая, почти изящная - вещь не для драки, для чьей-то очень уверенной руки. От гарды в сторону клинка отходили золотые лепестки, гнутые, наложенные один на другой, как будто металл там расцвёл. И между лепестками начиналась сталь, которая не была сталью: зелёная, тёмная, глубокая, и свет шёл из неё самой.

Она горела в нём ровно и спокойно, как горит лампа в чужом окне.

Я стоял, кажется, довольно долго.

Я стоял и чувствовал то, чего не чувствовал уже очень давно, и не сразу узнал: у меня свело живот. Мне не было страшно на этом берегу - не знаю - двести заходов подряд, и вот опять, и это оказалось почти приятно, как трогать больной зуб.

Хиллок поднялся.

Он поднимался не так. Не разворачиваясь суставами, не тяжело - он встал одним движением, коротким и сухим, и я услышал, как под ним хрустнул песок.

Он был больше. На полголовы, на разворот плеч - больше того, что я убивал одним ударом сотню раз.

Он посмотрел на меня. И я готов поклясться, что в этот раз он именно посмотрел.

— Ну ладно - сказал я.

И пошёл вперёд.

Я знал, что делать. Я делал это двести раз: не дать ему завести руку к груди. Один удар в стык шеи и плеча, до того как он вспомнит, что у него есть меч.

Я вошёл в шаг, вынес топор снизу вверх и ударил.

Он поймал топор.

Не увернулся, не подставил плечо - поймал, узлом на конце руки, у самой головы, и держал. Я на секунду увидел это очень отчётливо: моё лезвие в его кулаке, и по кулаку течёт, и ему всё равно.

Потом он ударил другой рукой, и топорище сломалось.

Просто разлетелось в щепу, и меня отбросило на пять шагов, и я въехал спиной в створку ворот так, что с неё посыпалась ржавчина. В груди сделалось горячо и мокро. Я лежал и думал одну простую вещь: он меня сейчас добьёт, и это будет отлив, и всё начнётся сначала, и в нём опять будет торчать ржавая железка, и я никогда не узнаю.

Эта мысль подняла меня быстрее, чем любая боль.

Обломок топора был длиной в предплечье. Я сгрёб его и встал.

Он шёл. Не бежал - шёл, широко, не заботясь. Я поднырнул под первую руку, вошёл вплотную и вбил обломок ему в бок под ребро, всем весом, снизу вверх. Это был хороший удар. На обычном Хиллоке он бы кончил дело.

Этот повернулся и ударил меня по голове.

Я очнулся на песке - на песке того же берега, не в отливе - и в ушах стоял ровный низкий звон. Фляга. Я нашёл её на поясе на ощупь, потому что глаза давали двойное, и выпил всё до дна. Мясо на груди поползло навстречу самому себе. Я сел, сплюнул кровь и встал.

Он ждал. Он даже дал мне встать.

А потом он завёл руку к груди.

Я видел это движение однажды, очень давно, и оно снилось бы мне, если бы отлив оставлял место для снов. Медленно, с натугой. Ладонь легла на рукоять между золотыми лепестками.

И он вытащил её из себя.

Клинок выходил долго - длинный, чуть изогнутый к острию, зелёный, светящийся, и по мере того как он выходил, свет становился сильнее. Из раны за ним пошло чёрное. Он вынул её всю, до последнего пальца, и поднял, и на весь берег легла зелёная тень.

А потом он прыгнул.

Я не думал, что такая туша умеет прыгать. Он ушёл в воздух весь, целиком, и накрыл собой полберега, и я успел только упасть вбок. Он приземлился туда, где я стоял, и клинок вошёл в песок по гарду, и песок под ним разошёлся кругом, и меня подбросило и швырнуло.

И из этого круга полезли мертвецы.

Не те. Не мои медленные утопленники. Эти были быстрые - они выходили из песка уже на бегу, на четвереньках, суставами наружу, и их было десятка два, и они шли не толпой, а веером, охватывая.

Я лежал на спине, безоружный, с обломком топорища в руке.

И я засмеялся.

Я не смеялся с Ориата. Я лежал на чёрном песке, на который меня привозили и клали двести раз, и хохотал, глядя в лиловое небо, потому что впервые за очень долгое время что-то на этом берегу могло меня убить.

Потом я перекатился и начал работать.

Я не буду описывать всё. Это заняло очень много времени, и большая часть его была некрасивой.

Я убил их обломком, руками, чужой отгрызенной рукой, камнем. Я вырвал у одного из них бедренную кость и бил ею до тех пор, пока она не сложилась. Я держал одного перед собой, когда Хиллок рубил, и клинок прошёл сквозь него, как проходит нож сквозь варёное мясо, и остановился у меня на рёбрах, и этого хватило, чтобы я успел уйти.

Он прыгал ещё дважды, и оба раза из песка лезли новые.

Я понял, что так ничего не добьюсь. Их прибывало быстрее, чем я успевал, а он не уставал, потому что ему было нечем уставать.

Значит, надо было идти за мечом.

Я побежал прямо на него.

Он рубил сверху - широко, красиво, совсем не так, как дерутся мертвецы; кто-то очень давно и очень хорошо научил эту руку. Я не стал уходить. Я поднял левое плечо и принял клинок на него.

Плечо кончилось. Я услышал это очень отчётливо, как ломается сук, и вместе с треском пришло другое: зелёный металл вошёл в меня, и там, где он вошёл, было не холодно и не больно.

Там было горячо.

Не как от железа. Как от чужой руки, которую держали над углями и теперь положили тебе прямо в мясо. Оно пошло от плеча вниз, по рёбрам, к животу, и я на один удар сердца перестал понимать, кто из нас кого сейчас держит.

Но я был вплотную.

Я перехватил его запястье правой рукой - той, которая ещё работала, - и мы стояли так, лицом к лицу, и от него пахло двумястами годами, и клинок сидел у меня в плече и держал нас вместе, как гвоздь держит две доски.

Я не смог бы вырвать её силой. Он был сильнее. Он всегда был сильнее.

Я сделал единственное, что оставалось: шагнул на него.

Насадил себя глубже - и клинок вышел у меня со спины, и я оказался вплотную к его кулаку, к золотым лепесткам, к его пальцам на рукояти.

И тогда я разжал его пальцы. По одному. Правой рукой, ломая каждый.

На четвёртом рукоять освободилась.

Я взял её.

Она была тёплая. Не горячая - тёплая, как рука. И она сама легла мне в ладонь, как будто ждала именно эту ладонь и никакую другую.

Я вырвал её из себя - через собственное плечо, наружу, - и, падая на спину, ударил снизу вверх.

Клинок вошёл ему в подбородок и вышел через темя.

И вот тут стало горячо по-настоящему.

Хиллок из Слау вспыхнул весь и сразу, изнутри, как вспыхивает промасленная ветошь. Огонь вышел у него из глазниц, из ушей, из раны на груди - и огонь был не зелёный, а самый обыкновенный, рыжий, живой, домашний, будто внутри у него всё это время топили печь. Он не кричал - ему было нечем - но он горел так, что я откатился и закрывал лицо рукой, и я слышал, как от него с шипением уходит вода.

Быстрые мертвецы вокруг остановились. Все разом.

А потом они начали падать. Один за другим, без причины, как будто их держали за нитки и нитки перерезали.

Я лежал на песке, у меня было сломано плечо и три ребра, и рёбра я не считал точно, и через грудь у меня шла сквозная дыра, которая не кровила, а тлела, и я держал в правой руке зелёный светящийся меч, и берег был совершенно тихим.

Совершенно.

Впервые за всё время на Сумеречной Отмели не двигалось ничего.

А потом она заговорила.

— Что? Я свободна?

Голос был не в воздухе. Он был у меня в голове. Женский. Низкий, немного насмешливый, будто она давно приготовила эту фразу и слегка досадовала, что пришлось ждать.

Я не выпустил её. Я потом много об этом думал. Любой нормальный человек разжал бы пальцы.

— Это сделал ты.

Я сел. Море шло по песку и уходило. Хиллок догорал в воротах - от него уже мало что осталось, только светящаяся груда и запах.

— Что ж - сказала она - всё лучше, чем торчать в этом. Его бессмысленная жажда была слишком мелка для моих желаний, а они, поверь, довольно просты. Но теперь есть ты.

Клинок в моей руке дышал - тот же ровный ритм, что я видел издалека.

— Такой живой - сказала она. - Такой упрямый.

Я разглядывал её. Тёмно-зелёный металл, глубокий, как вода над ямой; длинный клинок с лёгким изгибом к острию; тонкая гарда, которая не защитила бы и ребёнка; и золотые лепестки, отходящие от гарды вверх, вдоль лезвия, - гнутые, тонкой ковки, наложенные один на другой. Кто-то делал её очень долго и очень любя, и делал не для войны.

Ничего в ней не было от святыни и ничего - от оружия. Она была слишком красива и для того, и для другого.

— Так возьми Меня.

Я поднял голову и посмотрел на берег.

Он лежал передо мной весь, от воды до обрыва: остовы кораблей, бочки, разбитый ящик, лук на песке, серый камень, на котором не держатся зарубки, и мёртвые, которые в этот раз не встали. Я знал здесь каждый шаг. Я потратил здесь столько времени, что перестал понимать, что такое время. Я приходил сюда снова и снова, потому что снаружи было то, чего я не умел, а тут я умел всё.

И вот теперь берег был пуст, и мне впервые нечего было на нём делать.

— Этот умирающий мир - всего лишь растопка - сказала она. - Но его остывшая кровь ещё может закипеть.

Я встал. Плечо висело, и я вправил его о створку ворот - мне доводилось делать это и раньше, и это по-прежнему отвратительно.

— И Я так долго ждала настоящей ванны.

Я хотел ей ответить и не нашёл чем.

Вместо этого я в последний раз обернулся на воду - на чёрную линию, за которой начинается отлив и после которой всё это будет заново - и понял, что туда я больше не пойду.

Потом я перешагнул через то, что осталось от Хиллока из Слау, и вышел за ворота.

За воротами был дым, и стена, и голоса живых людей, и над ними - вывеска, с которой ветер содрал половину букв.

ДОЗОР ЛЬВИНОГО ГЛАЗА

— Ну наконец-то - сказала Богиня Мечей.

конец первой части

Часть 2. Её Обьятие

Дозор Львиного Глаза оказался не фортом, а огрызком форта.

Стена в два человеческих роста, сложенная из корабельного бруса и всего, что море вынесло за годы. Внутри - десятка три живых. Костры, натянутый над кострами парус, запах варёной рыбы и мокрой шерсти. Люди, которые давно перестали спрашивать, кто ты и за что тебя сюда привезли, потому что ответ всегда один и тот же.

На меня смотрели. Не на меня - на Неё.

Я держал Её в правой руке, потому что левая не работала, и зелёный свет ложился на доски, на лица, на посуду, и все, кто был у ближнего костра, встали.

— Опусти - сказал человек в кирасе. У него был голос, привыкший, что его слушаются, и глаза, привыкшие, что не очень.

Я опустил.

— Тарклей - сказал он. - Капитан. Условно капитан. Тут все условно.

— Он не назовётся - сказала женщина у котла. Худая, с обожжённым предплечьем. - Они первые дни никогда не называются.

Я хотел сказать, что не в этом дело, а в том, что имя мне смыло с бумаги, и с тех пор я как-то обхожусь. Не сказал. У меня было сломано плечо и сквозная дыра в груди, и я стоял и думал только о том, чтобы не сесть на землю прямо посреди разговора.

Тарклей смотрел на меч.

— Где взял?

— В Хиллоке.

Кто-то за спиной у него хмыкнул. Кто-то не хмыкнул.

— Хиллок сидит у ворот с тех пор, как я тут - сказал Тарклей. - А я тут четыре года.

— Он больше не сидит.

Мне поверили не сразу. Мне поверили, когда двое сходили посмотреть и вернулись очень быстро и очень молча.

Меня отвели под парус, и женщина - её звали Несса - разрезала на мне остатки рубахи и увидела дыру.

Дыра шла насквозь, через плечо и лопатку. Она не кровила. Края были сухие, чёрные, аккуратные, будто их прижгли, и от них шло тепло, которое чувствовалось ладонью на расстоянии.

Несса пощупала вокруг и отдёрнула руку.

— Что это?

— Меч.

— Меч так не делает.

— Этот делает.

Она посмотрела на клинок, лежащий у меня на коленях, и я увидел, как в ней борются знахарка и человек, который очень хочет, чтобы эту вещь унесли за стену.

Знахарка победила. Она наложила мне что-то на плечо, вправила окончательно то, что я вправил на скорую руку, и сказала, что через неделю я смогу поднять руку, а сквозная рана заживёт сама, потому что она уже, судя по всему, зажила.

— Приятная женщина - сказала Богиня Мечей, когда Несса ушла. - Пахнет травой и страхом. Хорошее сочетание.

Я огляделся. Никто не обернулся. Никто ничего не слышал.

Это был первый раз, когда я это заметил, и я не могу сказать, что тогда придал этому значение.

Тарклей дал мне щит.

Круглый, обитый кожей, с умбоном из корабельного гвоздя - хорошая вещь по местным меркам. Он протянул его мне на второй день, когда рука начала слушаться.

— Возьми. Побережье - это не отмель. Там крабы с руку толщиной и твари, которые плюются.

Я взял щит левой рукой и правой поднял меч.

И понял, что не могу.

Это трудно описать. Рука со щитом отказывалась быть рядом. Не физически - я мог держать, кости не спорили. Но всё моё тело вдруг устроилось так, что левая сторона стала лишней: плечо не хотело выходить вперёд, локоть не хотел сгибаться, вес не хотел ложиться. Как будто кто-то стоял у меня за спиной и очень вежливо, очень настойчиво отводил мою левую руку в сторону.

Я попробовал ещё раз. Опустил меч - щит сразу лёг правильно. Поднял меч - и щит опять стал куском дерева, который я зачем-то держу.

— Нет - сказала Она.

— Что нет?

— Ничего между нами. Ни щита, ни второго клинка, ни ножа за поясом на всякий случай. Я не делю руки, любимый. Я беру обе.

— Мне нужен щит.

— Тебе нужна Я. Разница только в том, как долго ты будешь это выяснять.

Тарклей стоял и смотрел, как я разговариваю сам с собой, держа щит и меч.

Я отдал ему щит.

— Не пойдёт.

— Почему?

Я подумал, как объяснить, и не нашёл ничего лучше правды:

— Она не хочет.

Тарклей взял щит обратно и очень аккуратно, очень медленно отошёл.

Дальше меня в Дозоре сторонились. Не выгнали - тут никого не выгоняют - но со мной больше не садились у костра, и разговаривали, глядя чуть в сторону, и это было единственное, о чём я жалел.

Хотя нет. Был ещё Бестель.

Старик, бывший моряк, единственный человек в лагере, который подсел ко мне сам. Он рассказывал истории. Все его истории были враньём, и он врал хорошо, и он был первым за очень долгое время, кто говорил со мной о чём-то, кроме смерти.

— Меч поёт? - спросил он однажды, кивнув на Неё.

— Разговаривает.

— Ага. - Он покивал, будто ему такое привозили каждый месяц. - Ты слушай, но не заслушивайся. Море тоже разговаривает. Половина утопленников на этом берегу - те, кто заслушался.

— Мне нравится этот - сказала Она. - Он единственный тут понимает, что происходит, и поэтому единственный, кто не боится. Жаль, что он никуда с нами не пойдёт.

Я вышел за стену на четвёртый день.

Побережье оказалось продолжением отмели, только шире и злее. Тот же чёрный песок, те же остовы, но здесь были ещё скалы, и в скалах сидели крабы размером с собаку, и было хуже: место, где я не знал ни одного шага.

Я очень долго ходил по берегу, который выучил наизусть. Теперь я шёл по земле, которая была мне незнакома, и всё во мне сопротивлялось. Я ловил себя на том, что оглядываюсь на вывеску Дозора, как оглядывался на воду.

— Ты идёшь как человек, который боится потерять дорогу назад - сказала Она.

— Я не боюсь.

— Боишься. Это нормально. Ты долго жил в одной комнате, и вот тебя вывели наружу, и небо оказалось слишком большим. - Пауза. - Не оборачивайся. Там ничего нет. Всё, что тебе теперь нужно, ты держишь в руке.

Первого краба я убил через полсотни шагов.

Он вышел из-под камня, весь в мокром песке, и щёлкнул клешнёй, и я сделал то, что делал тысячу раз: шагнул и ударил снизу вверх.

Клинок вошёл в панцирь, как входит нож в брюхо рыбы.

Я почувствовал разницу сразу. Топор ломает. Она резала. Она резала так, будто мир состоит из мягкого и об этом просто до сих пор никто не знал.

А потом краб загорелся.

Не сразу - через мгновение. По разрезу побежало рыжее, весёлое, живое пламя, и оно пошло по панцирю, и краб задёргался, зашипел и умер второй раз, уже от огня.

Я стоял и смотрел, как он горит на мокром песке.

— Вот - сказала Она с таким удовольствием, что у меня по спине прошло. - Вот теперь мы знакомы.

И тогда пришло Объятие.

Я не знаю, как это правильно назвать. Тепло вошло в меня сразу и целиком - через ладонь, через запястье, вверх по руке, в грудь, в живот, в пах, в ступни. Как будто меня опустили в горячую воду ровно той температуры, которую тело считает своей.

Всё стало быстрее. Не мир - я. Я сделал шаг и оказался дальше, чем рассчитывал. Я повёл рукой, и рука ушла раньше мысли. Ветер с моря был холодный, и я перестал его чувствовать. Сквозная дыра в плече перестала тянуть.

Второй краб вышел из-за камня и ударил меня клешнёй в бок, и это должно было меня опрокинуть.

Меня не сдвинуло.

Я даже не покачнулся. Я стоял, как стоит вбитая свая, и на секунду мне стало смешно от того, насколько это было легко.

Я развернулся и разрезал его пополам.

Потом всё кончилось. Так же быстро, как началось: тепло ушло вниз и в сторону, мир вернул себе скорость, ветер снова стал холодным, а плечо снова стало тянуть.

Я стоял на берегу с двумя горящими крабами и слушал, как гудит кровь.

— Три секунды - сказала Она. - Пока горит - Я с тобой. Догорело - Я просто меч. Хочешь ещё?

— Да.

— Тогда поджигай, любимый. Мне нужен огонь, чтобы к тебе прикоснуться. Такая уж Я неудобная.

Дальше по побережью я шёл, поджигая всё, что двигалось, и не мог остановиться, и понимал, что не могу, и мне было всё равно.

Про Затопленные глубины я почти ничего не помню, кроме воды.

Пещера под побережьем, куда стекает всё, что берег не удержал. По колено, потом по пояс. Свет от неё ложился на воду и уходил вглубь, и в этом свете было видно, как под поверхностью проходят тени.

Я не сразу понял, что в них не так: сначала кажется, что вода просто шевелится, а потом различаешь, что она шевелится сегментами.

Тот, кто жил в глубине, был крабом. Только не таким, каких я жёг на берегу.

Он поднялся из воды весь сразу, и вода сошла с него полосами, и он оказался тёмно-синим - глубокого, почти чернильного цвета, какого не бывает у живого под небом. Он был размером с рыбацкую лодку. Панцирь у него был в наростах и в чужих раковинах, приросших за годы, и по этому панцирю всё время текло.

Он ударил меня клешнёй, и я улетел под воду, и это оказалось хуже всего: под водой я не горел.

Огонь гас. Объятие обрывалось, стоило мне уйти с головой, и я снова становился просто большим человеком с мечом в руке, а он был у себя дома.

Я вылез на камень и дальше дрался с камня.

Это заняло много времени. Я подпускал его, поджигал панцирь, отходил на сухое и ждал, пока он полезет за мной. Он лез. Огонь на нём гас, шипя, каждый раз, когда он опускался обратно - и каждый раз я поджигал заново.

В конце концов он остался на камнях, потому что уже не мог развернуться, и я вскрыл ему брюхо снизу вверх.

— Я не люблю воду - сказала Она, когда мы выбрались наружу. - Запомни это. Всё, что мокрое - против Меня.

Уступ поднимался от воды вверх, к скалам, и я почти забыл, что бывает такой свет.

Это узкая тропа между стеной и обрывом. Слева - камень в человеческий рост и выше, справа - пустота и море далеко внизу, и оттуда всё время идёт ветер. Небо здесь было светлее, чем везде, где я до этого был: не голубое, но хотя бы белое. После пещеры глаза слезились.

Тропа то сужалась так, что приходилось идти боком, то расходилась в открытые площадки, где ветер бил в лицо и где меня всегда ждали.

На одной из таких площадок стоял Кудуку.

Мне о нём рассказал Бестель, и в его рассказе Кудуку был богом, которому местные носили дары ещё до Ориата.

На деле это был столб.

Идол в полтора человеческих роста, вырезанный из чего-то тёмного и выкрашенный в красный - густой, старый, много раз подновлённый красный, который бывает только одного происхождения. По всему столбу шли лица: рты, разинутые один над другим, и глаза, и в каждом глазу и в каждом рту горело холодное бирюзовое пламя. Он стоял на площадке, вросший в камень, и смотрел всеми лицами сразу.

Он не двигался. Он и не должен был.

Он ударил меня молнией, когда я подошёл на двадцать шагов.

Я такого до тех пор не встречал. Оно приходит не как удар, а как приказ: тело перестаёт быть твоим, мышцы сводит, ты стоишь и трясёшься, а он бьёт снова. Меня отбросило к самому краю обрыва, и я лежал на спине, и волосы у меня дымились, и в глазах стояли синие пятна.

Второй раз я подошёл иначе - по дуге, вдоль скалы, где камень между нами.

Он бил в камень. От камня летели искры и осколки. Я прошёл последние пять шагов и рубанул сверху, наискось, через два лица разом.

Он загорелся, и это было красиво: бирюзовое погасло, и на его месте пошло рыжее, и все рты на нём горели по очереди, сверху вниз, будто он умирал в несколько приёмов.

Столб раскололся и осел, и по площадке потекло красным - настоящим красным, не краской. Ветер с моря понёс дым вдоль обрыва.

— Ложный бог не соперник настоящей богине - сказала Она.

Я стоял на светлой площадке над морем, и от меня шёл пар, и я вдруг понял, что впервые за всё время улыбаюсь.

Тропа шла ещё полдня, и в конце Уступа, на камне, стояла Тюрьма Осквернённого.

Её видно издалека: чёрная башня на обрыве, слишком большая для этого берега. Ориат построил её, когда ещё делал вид, что во Врэкласт кого-то ссылают на исправление. Потом Ориат перестал делать вид, а тюрьма осталась.

Внутри всё было так, как бывает в тюрьме, из которой ушла администрация, но не ушли заключённые: коридоры, камеры с распахнутыми дверьми, кости в углах, и по всему этому ходят те, кто когда-то тут сидел, и те, кто их сторожил, и по прошествии стольких лет отличить одних от других можно только по остаткам формы.

— Обрати внимание - сказала Она. - Мертвецы в мундирах ходят по тем же коридорам, что и мертвецы в цепях. Одинаково тупо. Одинаково бессмысленно. Знаешь, что это значит?

— Что все умерли.

— Что никто из них не заметил разницы даже при жизни.

На втором ярусе, в верхней части тюрьмы, я впервые увидел женщину.

Она стояла в конце коридора, в чёрном с золотом, и вокруг неё шевелился воздух. Не дым, не пыль - именно воздух, свёрнутый в жгуты, и в этих жгутах что-то текло. Двое стражников тащили за ней клетку. В клетке был человек, и человек был ещё жив.

Она обернулась и посмотрела на меня.

Ей было лет сорок. Красивое, очень собранное лицо, и выражение на нём было такое, какое бывает у людей, которых отвлекли от работы.

— Ещё один - сказала она. - Их всё выносит и выносит.

Она не стала со мной драться. Она подняла руку, и коридор между нами закрыло - не решёткой, не дверью, а куском ничего, в котором висели медленные искры.

Когда я пробил его - а пробил я его не сразу - её уже не было.

— Хм. Какой эффектный уход - сказала Богиня Мечей. - Как то зеркало, перед которым она наверняка это репетирует. Мы её ещё увидим.

Брута я нашёл в самом низу, во дворе.

Он был Владыкой-Тюремщиком. Я узнал это от мертвецов - в смысле, из бумаг, которые валялись в караулке: приказы, подписанные его именем, и списки, и распоряжения о том, кого куда. Ровный, аккуратный почерк. Человек любил свою работу.

То, что вышло ко мне во двор, любило её до сих пор.

Это уже давно не было человеком. Кто-то - я тогда ещё не знал кто - взял Брута и достроил: вбил ему в спину цепи, нарастил кости, приделал к рукам то, чем сподручнее бить, и сшил всё это грубой чёрной ниткой, не заботясь о красоте. Он таскал за собой собственные цепи, и цепи гремели, и он ими работал.

Он загнал меня в угол дважды.

Первый раз я вышел, потому что успел поджечь - я к тому моменту уже понял, что первый удар должен быть по чему угодно, лишь бы загорелось, и лучше по нему, но можно и по мертвецу рядом, и можно даже по соломе. Загоралось всё. Она поджигала мир так охотно, как будто мир только этого и ждал.

Второй раз я вышел, потому что не упал.

Он ударил меня цепью через грудь. Такой удар опрокидывает быка. Я стоял в Объятии, и меня не сдвинуло - и я увидел на его лице, на том, что от него осталось, короткое недоумение.

Потом я шагнул вплотную и вскрыл его от паха до горла.

Он горел долго. В нём было много всего, что горит.

Я сидел во дворе на перевёрнутой бочке и смотрел, как догорает Владыка-Тюремщик, и меня трясло - от Объятия всегда потом трясёт, как трясёт человека, который слишком долго держал что-то тяжёлое.

— Никто так не принадлежит тюрьме, как те, кто уверяет, что просто здесь работает - сказала Она.

Я поднял голову и посмотрел на чёрные стены вокруг.

— Он мог уйти - сказал я. - Ворота открыты. Давно открыты.

— Он не мог. У него была должность. - Она помолчала. - Впрочем, ты вправе не умничать. Ты сам ходил на один и тот же пляж, пока не стёр его до дыр.

За тюрьмой были Врата узников - широкая дорога вниз, к лесу, единственный путь с побережья вглубь Врэкласта.

Она ждала меня там.

Стояла наверху, на обломке арки, и смотрела, как я поднимаюсь. Ветер тянул её плащ в сторону. Она дождалась, пока я подойду достаточно, чтобы услышать.

— Ты убил Брута - сказала она. - Знаешь, сколько лет я его делала?

— Нет.

— И не узнаешь.

Она развела руки, и дорога передо мной сложилась. Скала пошла вниз, арка провалилась, проход забило камнем в три человеческих роста. Пыль встала стеной.

Когда пыль осела, наверху уже никого не было.

Я потратил половину суток, разбирая завал по камню, и вышел в лес другой дорогой, через кладбище кораблей.

— Да, вот и она снова - сказала Богиня Мечей. - Похоже, кто-то возомнил себя нашим заклятым врагом.

Кладбище кораблей - это место, где Врэкласт складывает то, что до него не доплыло.

Корпуса стоят носами в берег, вросшие в песок по самые палубы, накренённые, сцепленные снастями. Между ними ходят те, кто на них плыл. Тут очень тихо и очень ржаво, и всё это скрипит на ветру, и невозможно отделаться от мысли, что ты идёшь по дну.

Капитан Фэйргрейвз держал здесь двор.

Он был мёртв уже сотню лет и прекрасно себя чувствовал: стоял на палубе своего «Чёрного Гребня», в шляпе, и разговаривал. Я до сих пор считаю, что из всех, кого я убил в тот год, он был самым обаятельным.

— Живой! - сказал он мне. - Живой, и с мечом, и меч светится. Знаешь, парень, за последние сто лет ты первый, кого мне жаль убивать.

У него было Вечное Пламя. Он показал мне его сам - зачем-то, из тщеславия: фонарь, в котором горел кусок света, не гаснущий ни в воде, ни в буре. Он говорил о нём, как говорят о женщине. Он ради него утопил три корабля вместе с командами, и команды с тех пор ходили по палубам и не могли сойти на берег.

Я убил его на его же палубе. Это было тяжело: он двигался быстро для мертвеца и знал про сталь всё, что можно узнать за сто лет практики.

Когда он упал, фонарь разбился, и Вечное Пламя разлилось по доскам и вспыхнуло - белым, ровным, холодным светом, и весь корабль занялся сразу.

Я смотрел, как оно горит.

— Это Пламя было мимолётно, как искра похоти - сказала Она. - Мой огонь погасить нельзя.

Я не ответил. Я тогда ещё не понимал, что это было не хвастовство, а предупреждение.

Пещера Гнева пахла солью и цветами, и это было хуже всего.

Никаких цветов там не было. Двести шагов вглубь скалы, вода по щиколотку, стены в наростах, и запах - густой, сладкий, женский, от которого начинает казаться, что ты идёшь не в пещеру.

И пение.

Оно шло отовсюду. Не слова - или слова, но не те, которые я знал. Оно было устроено так, что ты слышал в нём то, чего тебе не хватает. Я слышал берег. Не Сумеречную Отмель - другой берег, южный, с белым песком, где я был мальчишкой и где моё племя ещё было племенем.

Я прошёл двадцать шагов вглубь, прежде чем сообразил, что иду не туда, куда собирался, а туда, откуда поют.

— Ай-яй-яй - сказала Богиня Мечей.

И сжала мою руку. Иначе я это описать не могу: рукоять стала горячей - не тёплой, горячей - и ладонь обожгло, и я очнулся.

— Спасибо.

— Не за что. Но ты запомни, кто тебя из этого вытащил. Она будет говорить с тобой о любви. Я не люблю, когда о любви говорят другие.

Мервейл сидела в глубине, в озере.

Наполовину женщина, наполовину то, что бывает, когда женщина слишком долго живёт в воде и очень сильно чего-то хочет. Она была огромна и она была красива, и одно другому совершенно не мешало.

Она рассказала мне свою историю, пока я к ней шёл. У неё был муж. Он ушёл в море. Она ждала. Она ждала так сильно, что перестала быть человеком, и с тех пор всё, что проходит мимо её пещеры, она забирает себе, потому что любовь - это когда не отпускают.

— Я покажу тебе истинное лицо любви - сказала она мне.

Это был долгий бой. Она била водой и льдом, и лёд был настоящей проблемой: он лип к ногам, он сковывал руку, он гасил.

Но пока я горел, он меня не брал.

Я запомнил это на всю оставшуюся жизнь: я стою по пояс в ледяной воде, вокруг встаёт иней, вода вокруг меня замерзает - и не может, потому что рядом со мной она кипит. Мороз шёл на меня со всех сторон и обходил меня кругом, как обходят костёр.

Я вскрыл ей горло на третьем заходе.

Она умирала долго и всё это время смотрела мне в лицо, и я не отвернулся, потому что мне казалось, что отвернуться было бы подло.

Потом пещера начала гореть - вода, наросты, сама скала, всё, что она из себя выпустила за свои годы.

— Истинное лицо любви? - сказала Богиня Мечей. - Кто-то решил, что владеет монополией на слово «любовь». Кто-то ошибся.

Я выбрался наружу и сел на камни. От меня шёл пар.

— Ты как? - спросила Она.

Я подумал.

— Хорошо - сказал я. И это было правдой, и меня это удивило.

— Я была права - сказала Она. - Ты владеешь Мной сносно. Хотя это только начало.

Между актом моей жизни, который кончился на побережье, и тем, который начался в лесу, был один разговор, и я его записываю здесь, потому что потом было некогда.

Мы шли по дороге за Вратами узников. Лес начинался внизу, зелёный и мокрый, и после всего этого чёрного песка он был почти невыносим для глаз.

— Как тебя зовут? - спросил я.

— А как ты Меня зовёшь?

— Никак. Про себя - «Она».

— Хорошее имя. - Она помолчала. - У Меня есть имя, которое дали люди. Оно тебе не понравится.

— Скажи.

— Они-гороси. «Демоноубийца». - Она подождала. - Ну?

Я честно попытался проникнуться.

— Демоноубийца - сказал я. - Серьёзно? Хорошее название для сивухи.

Она засмеялась. Я услышал этот смех впервые - низкий, довольный, совершенно человеческий смех женщины, которая только что выиграла спор, о котором никто не знал.

— Именно! - сказала Она. - Я предпочитаю «Богиня Мечей». Куда достойнее. И точнее.

— Значит, Демоноубийца Дешёвая и Мерзкая.

— Жжётся, когда идёт вниз, жжётся, когда идёт вверх?

— Что-то вроде.

— Каждый раз - сказала Она. - Каждый раз, любимый. И всё-таки ты будешь Меня купать и будешь пить Мою любовь. Пока можешь.

Я решил, что это шутка.

Это была не шутка, но я узнал об этом сильно позже, и Она честно предупредила, и я честно не услышал. Так это и работает.

Южный лес после побережья - как удар по глазам.

Всё зелёное, всё живое, всё гниёт и всё растёт из того, что сгнило. Влажность такая, что рубаха не сохнет неделями. По деревьям ходят обезьяны размером с человека, и они умные ровно настолько, чтобы сговариваться.

Здесь я впервые понял, что вырос.

Не в силе - в понимании. Я поймал себя на том, что не бегу к каждому, кого вижу. Я иду, они собираются позади, я даю им собраться, и когда за спиной набирается тридцать голов, я разворачиваюсь и поджигаю первого, и дальше три секунды делают всё остальное. В Объятии я успевал сделать шесть шагов и семь ударов. Огонь перекидывался с одного на другого, и загорался следующий, и Объятие продлевалось само собой, потому что горело всё время что-то новое.

Так я научился гореть непрерывно.

Первый раз, когда я держал Объятие целую минуту без перерыва, я остановился посреди просеки и стоял, тяжело дыша, среди тридцати костров.

— Ну вот - сказала Она. - Наконец-то ты начал понимать, зачем нас двое.

Лагерь в лесу оказался настоящим поселением: полсотни человек, частокол, огороды. Ими заправляла Йена, лесная колдунья, тихая, с глазами, которые всё время смотрели чуть мимо. Эрамир, старик-книжник, объяснил мне, где я нахожусь, и это был первый человек за всё время, который объяснил мне хоть что-то.

Он же рассказал про бандитов.

— Трое - сказал он. - Держат перевал, тропу и реку. Все трое считают себя королями. Ты пройдёшь мимо них или через них, третьего пути нет.

— А если через?

Эрамир посмотрел на меч у меня на спине.

— Тогда через.

Палата Грехов - это пещера в скале, куда Ориат сто лет свозил то, чем не хотел заниматься сам.

Внутри всё устроено как научное учреждение: столы, стойки, ремни на столах, инструменты, разложенные по размеру. Кто-то работал здесь очень методично и очень долго.

На нижнем ярусе я нашёл письмо.

Оно лежало на столе, придавленное чем-то, что я не буду описывать. Почерк был торопливый, буквы валились вправо.

«Любовь моя. Она снова была здесь. Она приносит мне тела и говорит, что это подарки, и я знаю, что должен отказаться, но её работа безупречна, а мои руки помнят, для чего они. Скажи мне остановиться, и я остановлюсь. Не пиши ничего - и я пойму, что можно продолжать. Твой А.»

Артери. Больше о нём я не узнал ничего: только имя, только письмо, только стол.

— Так-так - сказала Богиня Мечей. - Мы, стало быть, убили любовника Пайети? Нет. Для того, чем он ей был, есть другое слово.

Саму Пайети я встретил ярусом выше.

Она стояла над столом и что-то делала со свёртком на нём, и когда я вошёл, даже не удивилась.

— Опять ты.

Я пошёл к ней.

Она подняла руку, пол между нами вспучился, я потерял её из виду на четыре удара сердца, а когда пыль осела, там, где она стояла, лежала только опрокинутая лампа.

— Как ты думаешь - сказала Богиня Мечей задумчиво - она специально ждёт тут нашего прихода, чтобы сказать что-нибудь колкое и убежать?

Бандитов было трое, и я убил всех.

Мне предлагали иначе. Эрамир объяснил, что каждый из троих готов заплатить за головы двух других, и что плата - настоящая: сила, которую они умеют отдавать. Я мог выбрать сторону.

— Выбери - сказала Она. - Мне всё равно кого. Только выбери быстро, чтобы мы успели убить остальных двух.

Алира держала реку.

Она была тоньше всех и опаснее всех - не в бою, а до боя. Она разговаривала. Она сказала мне, что видит меня насквозь: человека, который не мог уйти с пляжа, потому что боялся, что снаружи он никто. Она сказала это так спокойно и так точно, что я на секунду остановился.

Потом я её убил, и её люди - их было десятка два - сели на землю и стали резать себе горло, один за другим, без единого слова.

— Грустная кошечка - сказала Богиня Мечей. - Неудивительно, что её последователи кончают с собой.

Крэйтин держал тропу.

Он был быстрым. По-настоящему быстрым - я такого до него не видел: он двигался как человек, у которого нет веса, и у него было два клинка, и он крутил ими так, что смотреть было приятно. Он попал в меня четыре раза. Я не попал в него ни разу за первые полминуты.

Потом я поджёг под ним траву, и он на секунду замешкался, и одной секунды хватило.

— Столько эффектного размахивания мечами - сказала Она - когда всё, что нужно - один волшебный огненный меч, который говорит очень умные вещи.

Оук держал топь.

Огромный, спокойный, с дубиной, которая была стволом дерева. Из троих он единственный не сказал мне ни слова: посмотрел, оценил, кивнул сам себе и пошёл драться. Он ударил меня так, что я улетел в воду и вода зашипела.

Он был лучшим из них. Мне он даже понравился.

— Вот что бывает, когда приходишь с палкой на бой мечей - сказала Богиня Мечей, когда он догорел.

Их сила действительно перешла ко мне. Вся, от всех троих, потому что я не выбрал сторону, а забрал целиком. Я почувствовал это ночью, у костра: то самое накопление, знакомое по берегу, только огромное, разом, как будто выпил залпом.

— Ты растёшь - сказала Она с удовольствием. - Хорошо. Мне не нравятся маленькие мужчины.

Древняя Пирамида стоит посреди леса, и лес её не трогает.

Побережье было мёртвым, тюрьма - брошенной, но и то и другое было мёртвым и брошенным при мне. Я застал их конец. А Пирамида кончилась задолго до того, как появился хоть кто-то, способный это заметить - и стояла себе дальше, целая, не нуждаясь ни в чьей памяти. Камень был вырезан так точно, что между блоками не входит нож. На камне были рисунки: люди делали с другими людьми ровно то же, что потом делали в Палате Грехов, только за тысячу лет до неё и с куда большим размахом.

Я стоял перед ней и первый раз за всё время во Врэкласте почувствовал себя не пришедшим слишком рано или слишком поздно, а просто мелким. Всё, что я знал - и Ориат, и Дозор, и мой берег - помещалось в промежуток между двумя её камнями.

Вааль. Империя, которая была здесь до Империи, которая была до Ориата.

В Ваальских руинах под пирамидой я нашёл зал с шаром.

Он висел над постаментом, огромный, чёрный, полированный, и в нём отражался весь зал, и в отражении зал был другой - целый, освещённый, с людьми.

— Не трогай - сказала Богиня Мечей.

Я потрогал.

Не потому что не услышал. Просто рука уже шла, а я слишком долго прожил в мире, где всё, что можно потрогать, ничего не меняет.

Шар открылся, и весь зал ожил, и из стен полезло то, что вааль оставили сторожить.

— Вот обязательно надо было пойти и полапать большой блестящий шарик, да? - сказала Она.

Ваальский Сверхразум ждал наверху пирамиды.

Он был размером с дом. Он был собран из камня и мяса одновременно, и я до сих пор не могу решить, что в нём было главным. Он бил землёй: поднимал каменные шипы там, где я стоял, и приходилось всё время двигаться, а он не уставал.

Я дрался с ним дольше, чем с кем-либо до него. Часа два, наверное. Я сжёг на нём весь запас фляг. Под конец я уже не думал - просто горел, двигался и рубил, и Объятие держалось непрерывно, потому что горело всё вокруг: и камень, и трава, и то, что из него вытекало.

Когда он рухнул, пирамида просела на локоть, и по всему её боку пошла трещина.

Я лежал на верхней площадке, на спине, и смотрел в небо, которое здесь было почти нормальным, и не мог поднять руку.

— Вот почему великие цивилизации приходят в упадок - сказала Богиня Мечей. - Тратят время на постройку такого хлама.

— Он меня чуть не убил.

— И это лучшее, что он сделал за тысячу лет. - Она помолчала, и Её тон изменился - чуть-чуть, но я уже научился слышать эти изменения. - Не надоела Я тебе ещё? Ты можешь взять что-нибудь другое, знаешь. Хоть топор. Я не обижусь. Честное слово.

Я лежал и смотрел в небо.

Я знал, что это ловушка. Я даже знал, какая именно: Она предлагала мне выбор, чтобы услышать, как я от него отказываюсь.

И всё равно я не мог соврать.

— Не надоела.

— Вот и славно - сказала Она таким голосом, будто Ей это было совершенно безразлично.

Ночью я проснулся оттого, что рукоять была тёплая. Она грелась, когда я спал. Я потом много раз это замечал и ни разу не сказал Ей, что заметил.

Дорога в Сарн шла через земли, где когда-то была Империя Вечных.

Сарн - это то, что от неё осталось: город размером с целую страну, из белого камня, с мостами через реку такой ширины, что противоположный берег в тумане. Через него прошли триста лет и один пожар, который назвали Катаклизмом.

Я вошёл в него с юга, через трущобы.

— Наконец-то - сказала Богиня Мечей. - Хоть что-то, построенное людьми, а не выброшенное морем. Я начинала думать, что в этом мире нет ничего, кроме мокрого песка.

В трущобах я нашёл женщину, окружённую людьми в чёрном.

Их называли Чёрной Гвардией. Раньше это была городская стража, теперь - то, что остаётся от стражи, когда города, за которым надо следить, уже нет. Их капитан держал женщину за волосы и что-то ей объяснял.

Я поджёг капитана, а дальше всё сделали три секунды.

Женщину звали Кларисса. Она была из тех, кто выживает в развалинах не потому, что сильный, а потому что цепкий. Она искала своего человека - Толмана, который ушёл в старые Сточные каналы и не вернулся.

— Помоги мне - сказала она. - Он всё, что у меня есть.

— Скажи ей «нет» - сказала Богиня Мечей. - Скажи, у нас дела.

Я сказал, что помогу.

— Ну конечно - сказала Она.

Толмана я нашёл в Хранилище, под городом.

Он был мёртв уже дня три. Судя по всему, его убили не сразу: сначала с ним разговаривали. У него не хватало пальцев на левой руке, и это была не работа зверей.

На запястье у него был браслет - тонкий, серебряный, женская работа. Я снял его. Это была единственная вещь, которую можно было отнести Клариссе.

Пока я его снимал, Толман открыл глаза.

Здесь это случается со всеми, кто пролежал достаточно долго. Он встал, и в нём уже не было ничего от человека, у которого кто-то ждёт наверху. Он схватил меня за руку - за ту, в которой был браслет - и держал крепко.

Я убил его вторично.

— Вот поэтому мы и говорим «я буду любить тебя до самой смерти» - сказала Богиня Мечей. - До самой смерти. Не дольше. Люди почему-то всё время путают.

Я вернул браслет наверх и рассказал Клариссе всё, кроме подробностей.

Она не заплакала. Она держала браслет в руке и смотрела в сторону, и через минуту спросила, не нужно ли мне где-то переночевать.

Я потом часто вспоминал, что во Врэкласте есть всего два способа: стать Мервейл или стать Клариссой.

Ещё в Хранилище, рядом с телом, я нашёл записку. Не Толмана - чужую, оброненную. Три строки, и в них - распоряжение доставить «материал» в Храм Лунарис, и подпись в виде круга с чертой.

— Так-так - сказала Богиня Мечей, и голос у Неё изменился совсем. - Она не стала нас ждать в этот раз. Мы опоздали.

— Ты о чём?

— Об этой игре в догонялки. Она кончилась. - Пауза. - Я хочу почувствовать, как она горит.

Дальше был месяц, о котором я расскажу коротко, потому что весь он был дорогой к одному месту.

Казармы. Генерал Гравиций - имперский офицер, который остался командовать гарнизоном города, которого нет, и триста лет исполнял приказ, отданный людьми, которых нет. Он был неплох. Он умер, ругаясь.

— С дороги, шестёрка - сказала Она, когда он упал. - Нам надо охотиться на ведьму. И жечь её. И жечь.

Набережная. Коул - огромный, обмороженный, с топором, который он держал двумя руками, потому что одной не мог. Он охранял подход к храму и не пропускал никого. За ним стояли двести человек Чёрной Гвардии, и я прошёл через них за одну ночь, потому что к тому времени уже умел не выходить из Объятия.

— Прячься за этими громилами сколько хочешь, Пайети - сказала Богиня Мечей. - Они пустое место. Мы идём за тобой.

Библиотека Сивы. Мост Мародёра. Марш Смерти, где вода стоит по грудь и в воде плавает то, что осталось от беженцев Катаклизма.

И наконец - белая лестница, поднимающаяся от воды к колоннаде.

Храм Лунарис.

На первом ярусе храма всё было ещё прилично.

Мрамор, лунные знаки, чаши для воды. Церковь, из которой сто лет назад ушли служители и в которую въехал кто-то другой.

На втором ярусе прилично не было ничего.

Я не буду описывать, что там было. Я убил очень много народу в своей жизни, и я не считаю себя человеком, которого легко чем-то удивить, но там я останавливался дважды и один раз стоял, упершись рукой в стену.

Столы. Клетки. Люди, которых собрали из нескольких людей. Некоторые ещё работали.

— Развратно? Безумно? - сказала Богиня Мечей. Голос у Неё был сухой и спокойный, каким Она говорила очень редко. - Нет. Это Виния, которая отчаянно старается быть Пайети. Маленькая девочка, играющая в переодевание и использующая зверства как дешёвый реквизит.

— Виния?

— Так её звали, пока она не выбрала себе имя получше. Все они это делают. И ни у кого не получается.

Она ждала меня в главном зале, над чашей, и в этот раз не убежала сразу.

Она сказала мне, что я не понимаю. Что всё это - для великой цели, что Ориат гниёт, что её господин видит дальше, что через год-два никто и не вспомнит про эти комнаты, потому что мир изменится.

Я не помню, чтобы отвечал.

Мы дрались долго. Она была лучшей из всех, с кем я до этого сходился: она била молнией и льдом, она открывала подо мной пол, она вытягивала из воздуха жгуты и хлестала ими так, что снимала мясо до кости. Дважды я вставал только из-за фляги.

Но она мёрзла, а я горел. Ей нужно было время, чтобы собрать удар, а мне не нужно было ничего, кроме того, чтобы что-то рядом уже горело.

Я загнал её к чаше и вбил клинок ей под ключицу - в то же место, где носил её Хиллок.

Она вспыхнула.

— Наконец-то! - сказала Богиня Мечей, и я никогда, ни до, ни после, не слышал у Неё такого голоса: он звенел. - Умри в Моём огне, тварь, просто сдохни!

Пайети горела, стоя, глядя мне в лицо, и падала назад, в чашу, и чаша была полна воды.

Вода приняла её и погасила с шипением.

Я подошёл. В чаше не было ничего. Ни тела, ни костей, ни пепла - вода, чуть мутная, и всё.

— Стоп - сказала Богиня Мечей. - Где тело?

Я обошёл чашу кругом.

— Она снова ушла?! - Голос поднялся почти до крика. - А-а-а!

Я сел на ступени и сидел долго.

— Она вернётся - сказал я наконец.

— Разумеется, вернётся. - Она уже взяла себя в руки, и в голосе снова была та ровная насмешка, которую я знал. - Все они возвращаются. Этот мир помешан на повторении. Иногда мне кажется, что это единственное, что он умеет.

Я подумал про берег, про отлив, про человека, который сто раз просил не дать ему встать.

— Да - сказал я. - Умеет.

Скипетр Бога - это башня в центре Сарна, поднимающаяся выше тумана.

Её строили Вечные, потом достраивал Ориат, и на самом верху была площадка, с которой видно весь город - все мосты, всю реку, всю выгоревшую белую громаду до горизонта.

Там меня ждал Верховный Тамплиер Домин.

Я узнал его сразу, хотя никогда не видел. Это его подпись стояла под моим письмом. Это он написал «Бог поручил мне твоё искупление» и отправил меня на другой берег мира.

Он был красив, стар и очень уверен. Он говорил со мной так, как говорят с осуждённым, который зачем-то пришёл лично: терпеливо, с интересом.

Он объяснил мне, что Пайети работала на него. Что всё в Храме Лунарис делалось по его распоряжению. Что цель - не власть, а вечность: он искал способ сделать так, чтобы человек не умирал, и способ, по его мнению, был почти найден.

Потом он показал мне, как далеко продвинулся.

Он вскрыл себя. Не в переносном смысле - он разорвал на себе облачение и надавил на грудину, и грудина разошлась, и из него полезло то, что он в себя вложил. Он вырос вдвое. Кожа с него сползла лоскутами и повисла, и то, что осталось, было белым, влажным и растущим.

Мы дрались на площадке под открытым небом, и с нас летели куски вниз, в туман, на город.

Я убил его на рассвете.

Он лежал и умирал очень долго, и он всё это время шептал: «Я невиновен» - и мне кажется, он действительно так думал.

Потом с его кожи, с той, что висела лоскутами, потекло чёрное - и потекло вверх, против всего, что я знаю про то, как течёт жидкость. Оно собралось в столб, поднялось над башней и ушло в небо.

Я стоял и смотрел, как оно уходит.

— Может, ему стоило попробовать прикосновение богини - сказала Богиня Мечей.

Небо над Сарном к тому моменту сделалось серым, и в этой серости уже что-то было. Я тогда не понял что. Понял через месяц, когда началось.

Я вытер клинок о его облачение, сел на камень у края площадки и свесил ноги в туман.

Плечо у меня больше не болело. Сквозная дыра затянулась - осталась чёрная звезда спереди и такая же сзади, и обе были тёплыми на ощупь.

— Знаешь - сказала Богиня Мечей - последний, кто держал Меня так долго, заработал серьёзную пирофобию. Или пирофилию. Одно из двух. - Она подумала. - А может быть, и то, и другое.

— Сколько он тебя держал?

— Меньше, чем ты.

Я поднял Её и посмотрел вдоль клинка. Зелёный металл, золотые лепестки у гарды, ровное дыхание света.

В том, как Она это сказала, было что-то, чего я не смог разобрать. Только гораздо позже я понял: это была не похвала.

Это был отсчёт.

конец второй части

Часть 3. Пока не станет невыносимо

Из Сарна я вышел на север, вверх по течению, и дорога шла по Акведуку.

Его построили Вечные, чтобы гнать воду в город с гор. Он стоит до сих пор, потому что делали на совесть: две каменные полосы над землёй, одна выше другой, и между ними время от времени переброшены мостки. Вода в нём тоже до сих пор есть. Она течёт сама по себе, никому не нужная, и течёт в город, в котором её никто не пьёт.

Вода была чистая. Это первое, что бросается в глаза после Марша Смерти: прозрачная, быстрая, светлая на дне.

— Хм - сказала Она. - Не совсем та ванна, о которой Я мечтала. Вода выглядит чистой... но вода так часто выглядит чистой.

Я шёл по верхней полосе. Снизу, с нижней, меня несколько раз пробовали достать, и я спускался, убивал и поднимался обратно, и всё это было почти отдыхом после города.

На третий день на камне у перехода я нашёл записку.

Её оставили недавно - бумага не успела отсыреть. Почерк был женский, ровный, с завитками, какой бывает у людей, которых учили писать красиво, а не быстро.

Записка была про Нексус. Про то, что кто-то по имени Диалла ждёт, что кто-то придёт, и что механизм в Шахтах нужно запустить, и что всё это - часть замысла, который «прекраснее, чем ты можешь вообразить».

Я прочитал её дважды. Половину я не понял.

Но в конце, отдельной строкой, было вот что: «Пайети сказала, что ты придёшь именно этой дорогой. Она редко ошибается».

— Мне безразлично - сказала Она - плясать под музыку какой-то Диаллы. Но следы влияния Пайети? Вот теперь у нас есть интерес.

Я сложил записку и сунул за пазуху, туда, где лежало моё письмо изгнания.

Так у меня стало две бумажки, из которых я ничего не понимал.

Высохшее Озеро лежит перед перевалом, и на нём стоит лагерь Чистоты.

Озеро высохло не само - его выпили. Потрескавшееся дно, соляная кора, и в трещинах живёт то, что всегда живёт в трещинах. По всей чаше расставлены палатки, и над палатками висят белые полотнища с солнцем.

Люди в этом лагере были живы. Это единственный лагерь на моём пути, где все были живы, и от этого он был самым мерзким.

Их называли последователями Чистоты. Их император Волл когда-то повёл армию на Сарн, чтобы сжечь порчу, и сжёг заодно Империю, и с тех пор он не умер, а ждал.

Он вышел ко мне сам, в белом, с двуручным молотом, и был совершенно спокоен.

Он сказал, что видит на мне скверну. Что она у меня в правой руке и что он её чувствует. Что он избавит меня от неё - не из ненависти, а из милосердия, потому что так надо.

И, знаете, он был искренен. Это было самое странное: он не врал ни словом. Он действительно пришёл меня спасать.

Мы дрались на солёном дне, и соль хрустела под ногами, и я в первый раз столкнулся с человеком, который был лучше меня в бою как таковом. Он был лучше. Он держал дистанцию молотом, он читал мой шаг, он трижды ломал мне ритм. Если бы у меня не было Её, он бы меня убил и, возможно, действительно был бы этим опечален.

Но у меня была Она.

Я поджёг под ним палатку, и Объятие пришло, и дальше молот запаздывал.

Он горел с открытыми глазами, стоя на коленях, и до последнего пытался сказать что-то про очищение.

— Не первый император, которого Я отправила на костёр - сказала Она. - Это было ниже Меня.

Его люди не разбежались. Они смотрели, как горит их император, и не двинулись, и когда я пошёл через лагерь к перевалу, они расступились и молчали.

Я не убил ни одного. Не из милосердия - просто они не давали ничего.

Высокие Врата - это город в скале на краю перевала, и там я впервые за всё время увидел небо целиком.

Наверху, над снежной линией, лиловый потолок Врэкласта рвётся. Я стоял на площадке у ворот и смотрел на дыру в облаках, в которой было настоящее небо - светлое, огромное, глубокое - и не мог отвести глаз.

В Высоких Вратах жили мароханцы. Смуглые, в тряпье, с татуировками на лицах, потомки тех, кого сюда загнали ещё до Ориата. Они знали про меч.

Не про эту - про мечи вообще. Старуха по имени Тасуни посмотрела на Неё и сказала одно слово на своём языке, и потом перевела: «Жадная».

— Точно - сказала Она с удовольствием. - Мне нравится эта женщина.

Они рассказали мне про Зверя.

Под перевалом, глубоко, в породе, лежит то, что вааль вырастили и не смогли доесть. Оно живо. Оно спит, и, пока спит, оно держит в себе то, что заперли внутри вместе с ним. А сверху над ним стоит Нексус, и в Нексусе сидит человек, который хочет Зверя разбудить.

Его звали Малакай.

— Разумеется - сказала Она. - У них всегда есть Малакай. В каждом мире, в каждую эпоху, в каждой дыре. Мужчина, который сидит в темноте и очень много думает о том, как всё исправить.

Шахты были узкими, и в узком Она страшна.

Я это понял там. В коридоре, где не разойтись двоим, огонь не имеет куда деваться: он идёт по стенам, по опалубке, по пыли в воздухе, и Объятие не гаснет вообще. Я прошёл первый ярус Шахт, не выходя из него ни на миг, и вышел на второй, дрожа, с пустой флягой, счастливый как пьяный.

И тогда впервые почувствовал цену.

До того Её жар был просто жаром. Тёплая вода, в которую тебя опустили. Здесь, когда Объятие держалось не три секунды, а четверть часа, я начал чувствовать, что оно меня расходует.

Это не боль. Боль я знаю. Это как если бы кто-то тянул из тебя воду через все поры одновременно: ты горишь изнутри ровно, не мучительно, но непрерывно, и всё, что в тебе есть, уходит на то, чтобы этот огонь поддерживать. Я вышел из Шахт и сел на камень, и меня трясло, и я не мог согнуть пальцы правой руки.

— Ты растёшь - сказала Она мягко. - А чем ты больше, тем больше Меня в тебе. Это не наказание, любимый. Это арифметика.

— Сколько?

— Что «сколько»?

— Сколько я так выдержу.

Она молчала довольно долго.

— Дольше, чем следовало бы - сказала Она наконец. - Ты меня удивляешь. Мне это нравится и не нравится одновременно, а такого со Мной давно не было.

В Кристальных Жилах, за Шахтами, я нашёл механизм Диаллы и запустил его.

Я знал, что не надо. Я даже почти слышал, как Она собирается это сказать.

— Не говори ничего - сказал я.

— И не собиралась - сказала Она. - В прошлый раз это было большое блестящее яйцо. Теперь большая блестящая машина. У Меня кончились слова, любимый. Иди трогай.

Механизм открыл проход в породу, и в породе была трещина, и в трещине спал Зверь, и от него шло тепло.

А перед тем как войти, надо было пройти через два сна.

Первый сон был про мечи.

Я вошёл в трещину и оказался в городе, которого нет уже тысячу лет: Сарн до Катаклизма, целый, белый, с флагами. Только небо в этом городе было неправильное - слишком близкое, как натянутая ткань.

В центре стояла арена.

— О - сказала Она, и я услышал в Её голосе что-то новое. - О-о. Я знаю, где мы.

— Ты здесь была?

— Я была во многих местах. Помолчи и смотри.

Арена была полна людей, и людей там не было ни одного. Трибуны шумели пустотой. На песке дрались тени - и дрались хорошо, лучше, чем умеет живой.

А в центре стоял он.

Дарессо. Король Мечей. Величайший фехтовальщик Империи Вечных, человек, который вышел на арену шестьдесят с чем-то раз и ушёл с неё шестьдесят с чем-то раз, и который в конце концов проиграл единственный бой, который для него что-то значил.

Он рассказал мне это сам, пока мы дрались. Он не мог не рассказывать - он был из тех людей, которые дерутся и говорят одновременно, и говорят лучше, чем дерутся, хотя дрался он божественно.

У него была женщина. Он выиграл её на арене - в буквальном смысле, как выигрывают приз. Её звали Нессой, и это меня дёрнуло, потому что Несса зашивала мне плечо в Дозоре; в этом мире одни и те же имена ходят по кругу, как всё остальное.

Он выиграл её и не смог удержать. Она ушла к другому - к тому, кто не был лучшим мечом Империи, а был просто ей нужен. И Дарессо после этого продолжал выходить на арену и продолжал побеждать, и каждая победа делала его пустее, потому что та, для которой он побеждал, больше не смотрела.

— Ты понимаешь? - спросил он меня между ударами. У него был лёгкий, почти весёлый голос. - Меч не приносит любви. Меч вообще ничего не приносит. Меч только забирает и делает вид, что это подарок.

Я не ответил. Мне было нечем: я дрался на пределе, и он вёл.

Он был быстрее Крэйтина и точнее Волла. Он снял с меня четыре куска мяса, прежде чем я вообще коснулся его. Он фехтовал так, как поют: с удовольствием, с оттяжкой, с шуткой в каждом движении.

Я убил его единственным способом, каким мог: перестал фехтовать.

Я поджёг песок под нами - песок на арене был пропитан чем-то маслянистым, что оседает на песок за тысячу лет боёв - и когда пришло Объятие, я не стал искать момент. Я пошёл прямо в его клинок. Он вошёл мне в живот и вышел из спины, и в Объятии мне было почти безразлично, и я сделал ещё полшага и снёс ему голову.

Он умер удивлённым. Не испуганным - удивлённым, как человек, которому объяснили правило, которого он не знал.

— Король Мечей? - сказала Богиня Мечей. - Попробуй Богиня Мечей, ты, влюблённый щенок!

Я стоял на горящем песке, держась за живот, и смотрел, как рассыпается арена.

— Ты Его знала - сказал я.

— Я знаю всех, кто держал меч и думал, что этого достаточно. - Пауза. - Он был не худший из них. Он хотя бы понимал, чего ему не хватает. Большинство не понимает.

— А мне чего не хватает?

— Тебе? - Она засмеялась. - Любимый, тебе не хватает ума. Но с этим Я как-нибудь справлюсь.

Второй сон был про мой народ.

Я понял это ещё до того, как вошёл - по запаху. Из трещины шло горелым деревом и тем маслом, которым у нас смазывали ремни. Я стоял и не мог сделать шаг.

— Ну? - сказала Она.

Я вошёл.

Это была крепость Каома. Я никогда её не видел, она сгорела за много лет до меня, но я знал, как она устроена, потому что мне про неё пели. Все Каруи знают, как устроена крепость Каома. Частокол из целых стволов, длинные дома, очаги, знаки на столбах.

Всё это горело.

Не догорало - горело непрерывно, всегда, вечно; это был сон, и в нём пожар не кончался. Между домами ходили Каруи. Мои. С теми же татуировками, что у моего отца. Они горели и не падали и шли на меня.

Я убивал их очень долго.

Она не сказала ни слова. Ни одной шутки. Я это запомнил: единственное место за весь наш путь, где Она молчала от начала до конца - крепость Каома. Она молчала, а рукоять в моей ладони была горячей и грелась сама.

Каом сидел в глубине, у самого большого очага.

Король Каруи. Тот, кто повёл нас на Ориат, и проиграл, и увёл остатки на юг, и там, чтобы выиграть войну, которую уже нельзя было выиграть, сжёг собственных людей в одном большом костре и вложил их в свой топор.

Он был втрое больше меня. Он был красный: не окрашенный, а красный насквозь, как раскалённое железо, как мясо, как ярость, которой дали форму. Топор у него был размером с дверь.

Он спросил, кто я.

Я назвал племя. Не имя - имени у меня нет - а племя, отца и мать.

Он сказал, что не помнит.

И вот это меня сломало окончательно. Я готовился к чему угодно: к тому, что он проклянёт меня, что назовёт предателем, что скажет что-нибудь, что я буду носить до конца. А он просто не помнил. Слишком много было имён. Он сжёг слишком многих, чтобы помнить хоть одного.

Я дрался с ним в горящей крепости моего народа, и он был силён и туп, как всё красное. Он бил сверху, и земля лопалась. Он поджигал вокруг себя - и этим помогал мне: я не выходил из Объятия ни на миг, потому что у Каома всё всегда горит.

Я загнал его в его же очаг и держал в огне, пока он не перестал шевелиться.

— Какая красная, раскалённая ярость! - сказала Она, когда всё кончилось. - Полагаю, никто не сказал ему, что красный - самый слабый из огней.

Я сидел в углях и не отвечал.

— Тебе больно - сказала Она. Это был не вопрос.

— Он меня не помнил.

— Он и себя не помнил, любимый. В нём не осталось никого, чтобы помнить. - Пауза, и голос стал ниже. - Ты хочешь, чтобы Я сказала, что это ужасно. Не скажу. Он сжёг свой народ ради победы, а ты сжёг его. Это симметрично, а Я люблю симметрию.

Я выбрался из сна на камень, под настоящее небо с дырой в облаках, и меня рвало углями.

Это был единственный раз за всё время, когда я подумал о том, чтобы Её положить.

Не бросить - положить. Рядом, на камень. Просто чтобы несколько минут побыть человеком, который не горит.

Я не положил.

Я потом много думал почему, и у меня есть только один ответ, и он мне не нравится: я не хотел, чтобы Она видела, как я Её кладу.

Ещё был Лабиринт, и о нём я расскажу, чтобы было понятно, каким я стал к тому времени.

Это подземное сооружение под Сарном, построенное не для жизни, а для испытания: коридоры, которые меняются, ловушки, лезвия в стенах, ямы. Его сделал император Изаро, и он до сих пор в нём стоит.

Изаро не был мёртв и не был жив. Он был встроен: в стены, в механизмы, в сам Лабиринт. Он объяснял.

Он объяснял всё время. Пока я шёл по коридорам - он объяснял. Пока я вскрывал двери - он объяснял. Когда он трижды выходил ко мне сам, огромный, в доспехе, с горящими руками - он объяснял и дрался одновременно, и говорил он про Богиню Правосудия, которой служит, и про то, что достойный пройдёт, а недостойный останется, и про то, что моя воля будет взвешена.

Я убил его в третий раз в зале с плитами.

— Эта Богиня Правосудия, может, и слепа - сказала Она - но её последователи явно не безмолвны. Я думала, он никогда не замолчит.

Чрево Зверя - это то, чем оно называется, и я прошу поверить, что описание тут не метафора.

Я вошёл в трещину и оказался внутри. Стены были мясом. Не камнем, обтянутым мясом - мясом, в котором торчал камень. Они шевелились. Пол шёл под ногами вверх и вниз, медленно, огромно, и каждый раз, когда он шёл вверх, воздух становился гуще.

Оно дышало. Я стоял внутри чего-то, что дышало, и от этого невозможно было отделаться.

По коридорам ходили те, кого Зверь съел и не переварил.

— Если оно живёт - оно кровоточит - сказала Она. - Если оно кровоточит - у него есть сердце. Давай его найдём и подожжём.

И вот тут, в мясе, под землёй, пришёл пятидесятый.

Я не знаю, как это правильно назвать; я привык отмечать себя не годами, а тем, что Она говорит. Она говорила редко. Она говорила, когда во мне что-то менялось на ступеньку, и я к тому времени научился ждать эти слова, как ждут письма.

Я стоял в коридоре из мяса, весь в чужом, и Объятие держалось уже больше часа, потому что тут горело всё и всегда.

— Ах, как хорошо мы горим вместе! - сказала Она, и в Её голосе было настоящее, неприкрытое удовольствие. - Целая вечность прошла с тех пор, как кто-то выдерживал столько!

Я засмеялся. Стены вокруг меня шевельнулись от смеха.

Тогда я ещё не понимал, что «столько» - это не похвала мне. Это мера того, сколько человеческого мяса нужно, чтобы Её огонь горел ровно.

Урожай был хуже Чрева.

Чрево хотя бы просто ело. Урожай - это то место, где кто-то решил, что из Зверя можно что-то делать: поля из плоти, грядки, в которых росло то, что посадили, и вокруг ходили те, кто за этим ухаживал.

Там меня встретила Пайети.

Она стояла посреди поля, целая, невредимая, в том же чёрном с золотом, и ждала. У неё не было ни стражи, ни свиты. Она подняла обе руки, показывая, что они пусты.

— Ты убил Домина - сказала она. - Спасибо.

Я не ответил.

— Ты не понимаешь, что происходит. Малакай использовал Домина. Малакай использовал меня. Малакай использует всё, до чего дотянется, и сейчас он дотянулся до Зверя. - Она говорила быстро, деловито, без единой эффектной паузы, и от этого было странно. - Мне нужен ты. Тебе нужна я. Дальше без меня ты не пройдёшь: там двери, которые открываю я.

— Пайети предлагает нам союз? - сказала Богиня Мечей. - Прекрасно. Союз со Мной - это всего лишь отсрочка казни.

Я согласился.

Она пошла рядом. Это было самое дикое из всего, что со мной случалось во Врэкласте: я шёл по полю из мяса рядом с женщиной, которую гнал через три акта моей жизни, и мы разговаривали.

Она спросила, что это у меня в руке.

Я сказал.

Она посмотрела на Неё долго, профессионально - так, как смотрела в Храме Лунарис на свои столы - и сказала:

— Она тебя убивает.

— Знаю.

— Медленно и с твоего согласия. - Пауза. - Знаешь, что самое смешное? Я всю жизнь искала способ сделать так, чтобы человек не умирал. А ты нашёл обратное и держишь его в руке, и счастлив.

— Я не счастлив.

— Ты счастлив - сказала она. - Я умею отличать. Я много с кем работала.

— Она пытается влезть между нами - сказала Богиня Мечей ровно. - Это даже мило. Пусть говорит.

Троих в Урожае я убил, и они стоят упоминания, потому что все трое когда-то были людьми, которые очень хорошо кое-что умели.

Доэдре Тёмный Язык проклинала.

Толстая старуха, сидящая в собственных нечистотах, со ртом, полным чужих имён. Она умела произнести человека так, что тот переставал работать. Она проклинала меня непрерывно, от первого шага до последнего: моё сердце, мои кости, мою кровь, мой сон, моё семя, мою смерть.

Половина проклятий сработала. Я шёл к ней, теряя по дороге: онемела левая половина лица, потом перестал слышать одним ухом, потом что-то произошло со коленом.

Но всё, что она произносила, гасло в Объятии наполовину.

— Проклинай пламя сколько хочешь, Тёмный Язык - сказала Она, когда старуха загорелась. - В конце ты всё равно сгоришь.

Малигаро Инквизитор резал.

Аккуратный, тонкий, в фартуке, с инструментами, разложенными по размеру - я узнал эту привычку, я видел её в Палате Грехов. Это он там работал. Он объяснил мне, что то, чем он занимается - искусство: что человеческое тело есть материал и что до него никто не понимал, какой это податливый материал.

Он был быстр и точен и очень аккуратно пытался снять с меня кожу.

Я разрубил его вместе с его столом.

— Искусство переоценено - сказала Она. - Знаешь, что требует настоящего мастерства? Готовка.

А Шавронь из Умбры шила.

Красивая, белая, безупречная, в платье, которое было чистым в этом месте - и от одного этого её хотелось убить. Она была тауматургом Вечных. Она умела продлевать жизнь тем, кто уже умер, и делала это не для милосердия, а потому что интересно.

Пока я к ней шёл, я успел разглядеть её работу по стенам: сшитое, надстроенное, дополненное. Чёрная грубая нитка. Цепи, вбитые в спину.

Я видел эту нитку раньше. Во дворе Тюрьмы Осквернённого.

— О - сказала Она, и в Её голосе было что-то похожее на радость узнавания. - Так вот кто сделал Брута... Теперь всё понятно.

Шавронь умирала неправильно. Она не горела - она таяла и собиралась обратно, три раза, и каждый раз собиралась чуть хуже. На четвёртый я не дал.

Пайети всё это время стояла в стороне и смотрела. Один раз я поймал её взгляд: она смотрела не на меня, а на Неё, и в лице у неё была не злость и не страх, а зависть.

Чёрное Ядро - это то, во что Малакай превратил сердце Зверя, и это уже не место. Это внутренность чьей-то идеи.

Мы прошли последнюю дверь, которую Пайети открыла, и оказались на площадке над провалом.

Малакай ждал.

Он был не огромным - он был разложенным: тело, растянутое на конструкцию, вросшее в стены, с руками, уходящими куда-то за пределы зала. Из него шли трубки. Он сделал себя частью механизма и очень этим гордился.

Он поблагодарил меня.

Он сказал, что я нёс в себе искру, и что он давно за мной следил, и что всё, что я делал - от Хиллока на песке до Домина на башне - было частью схемы, потому что он собирал силу, и собирал её в тех, кто способен её донести, и я донёс.

Я никогда не узнаю, врал ли он.

Потом он поблагодарил Пайети - отдельно, по имени - и насадил её на копьё.

Оно вышло из пола. Пробило снизу, через живот, и подняло её над площадкой. Она не умерла сразу. Она кричала, и дёргалась, и смотрела вниз, на себя, с тем же профессиональным интересом, с каким смотрела на Неё.

— Пробита насквозь через живот - сказала Богиня Мечей. Голос у Неё был как тёплое масло. - Кричит. Насажена на кол. Дёргается. Вот это правильный способ умереть!

— Она открывала нам двери.

— Домин, теперь Малакай. Кто бы это ни был и что бы это ни было, ты всегда только чей-то инструмент, Виния.

Пайети услышала. Я уверен, что услышала - хотя это невозможно, потому что Её не слышит никто, кроме меня. Она повернула голову в нашу сторону и что-то сказала, но у неё уже не было на это воздуха.

Потом она умерла.

Малакая я убивал дольше, чем кого-либо за всю свою жизнь.

Он отращивал. Я срубал руку - вырастала. Я вскрывал грудь - затягивалось. Он был подключён к Зверю и брал из него, а Зверь был большим.

В конце концов я перестал рубить его и пошёл рубить трубки.

Это заняло полночи. Я жёг их одну за другой, под его крик, а он крика не стеснялся. Когда последняя лопнула, он осел, и я вбил Её ему в грудь по золотые лепестки и держал, пока внутри не стало горячо.

Сердце Зверя лопнуло вместе с ним.

Оно горело как гора. Я стоял на краю площадки и смотрел, как горит то, что было живым тысячу лет, и от жара у меня трескалась кожа на лице.

— Когда Я говорила, что мы подожжём его сердце - сказала Она - Я не имела в виду... впрочем, и так сойдёт. А теперь - обратно к поискам ванны.

Я вышел из-под перевала на рассвете и просидел на камне до полудня, потому что не мог встать.

Посчитаем, что у меня было.

Сквозная звезда в плече и такая же в спине - подарок Хиллока. Дыра в живот от Дарессо, зажившая криво. Половина лица, которая просыпалась позже остальной - привет от Доэдре. Кисть правой руки, которая теперь не разгибалась до конца никогда, потому что я слишком долго держал рукоять. Двадцать шрамов, о которых я не помню, откуда они.

И постоянное, ровное, никогда не прекращающееся тепло в груди.

Оно к тому времени перестало уходить. Раньше Объятие приходило и уходило, и между ними я был просто собой. Теперь между ними оставался жар - слабый, но непрерывный, как у человека, который не долечился.

Я ел за трёх. Пил за пятерых. Я спал по два часа и просыпался сухим, как будто из меня всю ночь выпаривали воду.

— Скажи мне честно - сказал я.

— Я всегда честна. Это Моя худшая черта.

— Я умру от тебя?

Долгая пауза. Ветер с перевала.

— Да - сказала Она.

— Когда?

— Не знаю. И это правда. - Пауза. - Все, кто держал Меня раньше, отпускали намного раньше этого места. Они уставали, или пугались, или встречали женщину, или просто им хотелось щит. Ты первый, кто дошёл до того, где начинается интересное. - Ещё пауза. - Я тебе говорила в самом начале, любимый. Ты будешь Меня купать и будешь пить Мою любовь. Пока можешь.

— Ты говорила «пока можешь».

— Да.

— Я думал, это про терпение.

— Я знаю, что ты думал - сказала Она почти нежно. - Все так думают.

Я встал и пошёл вниз, потому что вниз всё равно надо было идти.

В Высоких Вратах меня ждал корабль.

Это звучит глупо: корабль в горах. Но с той стороны перевала начинается море, а на берегу стоит пристань, и у пристани стоял «Чёрная Гвоздика» Вейлама Рота - единственное судно на всём Врэкласте, которое ходило туда, куда никто не ходил.

Мне сказали, что в Ориате началось.

Не «что-то» - началось. Из Сарна шли беженцы и говорили одно и то же: небо над морем стало серым и в сером что-то шевелится; Церковь объявила, что это испытание веры; людей увозят в Ориат; в Ориате строят.

Я вспомнил столб чёрного, который поднялся из Домина и ушёл вверх.

— Ты знала - сказал я.

— Я догадывалась. - Пауза. - Это не моя работа, если тебя это волнует. Я жгу. Я не порчу.

Бэннон - один из тех, кто пришёл с беженцами, здоровый детина с проповедническим голосом - сказал мне, что мы должны вернуться. Что в Ориате остались люди. Что если мы не вернёмся, Церковь уморит их всех.

Он говорил долго и хорошо, и я не слушал.

Я смотрел на море и думал о том, что Ориат - единственное место в мире, где у меня было имя. Оно записано там. В книге, в архиве Церкви, вместе с датой, приговором и подписью человека, которого я убил на башне.

— Возвращаемся - сказал я.

— Ну наконец-то - сказала Она. - Я всё ждала, когда ты сообразишь, что ванну надо искать дома.

Ориат встретил меня клетками.

«Чёрная Гвоздика» вошла не в порт, а в бухту за скалами, и мы высадились в Рабских Загонах.

Высадились громко. Мы въехали в мостки, снесли половину причала, и по нам сразу начали стрелять, и Бэннон орал, и всё это было настолько тихо и незаметно, насколько может быть незаметно врубающееся в берег судно.

— И Я совершенно уверена - сказала Она - что никто не заметил столь тонкого появления.

Загоны - это район Ориата, где держат тех, кого привезли из Врэкласта. Ряды клеток, выстроенные террасами вниз, к воде. В клетках - люди. Мароханцы, Каруи, изгнанники, беженцы из Сарна. Их сортировали.

Я шёл вниз по террасам и открывал клетки, и это заняло полдня.

Надзиратель Кроу держал нижний ярус. Он был жирный, в кожаном фартуке, с длинным шестом, которым доставал в клетки, и он был испуган по-настоящему, и от страха работал лучше, чем работал бы от злости.

Я утопил его в его же корыте для помоев.

— Ты мог его сжечь - сказала Она с упрёком.

— Он не заслужил огня.

Она помолчала и сказала:

— Знаешь, вот за это Я тебя и держу.

Юстициар Кастик судил.

Я нашёл его на площади Ориата, на помосте, в полном облачении, и он действительно судил: перед ним стояла очередь, и он по очереди говорил, кого куда.

Он был не фанатик. Это было хуже. Он был чиновник, которому дали новые инструкции и который выполнял их с той же аккуратностью, с какой выполнял старые. Инструкции теперь требовали отправлять людей не на работы, а на алтарь, и он отправлял, сверяясь со списком.

Он завёл журнал. Я потом его читал: имя, дата, отметка о доставке. Ни одного лишнего слова.

Кастик, когда я до него дошёл, не защищался. Он попытался предъявить мне полномочия. Он держал в руках бумагу и говорил про статью, и продолжал говорить про статью, когда клинок уже был у него под рёбрами, и умер, кажется, обиженным на процессуальное нарушение.

Дворы Тамплиеров - это то место, где я родился в юридическом смысле.

Здесь читали мой приговор. Здесь стояла скамья, на которой я сидел, и возвышение, с которого мне объяснили, что Бог поручил моё искупление, и дверь, через которую меня вывели к морю.

Я нашёл эту скамью. Она стояла на месте. На ней было написано номерами, кто на ней сидел, и мой номер тоже был, потому что номер у меня был, даже когда имя размокло.

— Они строят церковь - сказала Она. Голос был ровный и очень холодный. - Мысли, брошенные вскользь, становятся законами. Веру запихивают в горло. И место поклонения превращается в место суда. - Пауза. - Я ненавижу организованную религию.

— Ты богиня.

— Именно поэтому. - Пауза. - Я знаю, как это делается изнутри. Меня саму так делали. Сначала тебе носят дары, потом от твоего имени пишут правила, потом приходит человек с бумагой и объясняет, что ты имела в виду. - Она помолчала. - Я предпочитаю работать напрямую. Один мужчина, один меч, никаких посредников.

В архиве я нашёл свою книгу.

Я искал её два часа. Она была на месте: реестр партии, дата, порт отгрузки, список имён.

Моё имя было там.

Я стоял с открытой книгой и смотрел на него, и оно ничего мне не говорило. Совсем. Как чужое. Я столько раз умирал и вставал на том песке, что человек, которого так звали, кончился где-то на середине этого списка.

Я закрыл книгу и поставил обратно.

— Не хочешь? - спросила Она.

— Нет.

— Хорошо - сказала Она. И потом, после паузы: - Тебе не нужно имя, любимый. У тебя есть Я.

Невинность вышел ко мне в Зале.

Я знал про него из проповедей: Невинность, брат Греха, тот, кто дал Ориату закон, ушедший бог, чей голос слышал только Верховный Тамплиер. Я не верил ни в одно слово.

А потом в Зале стало светло.

Он вошёл через купол. Он не был человеком и не пытался им быть: свет, собранный в форму, с крыльями, которые не были крыльями, и с голосом, который шёл сразу изо всех углов.

Он был красив так, что было больно. Я закрыл лицо рукой.

И он сказал, что я прощён.

Вот так, сразу. Не «искупишься», не «понесёшь» - прощён, полностью, окончательно, вот прямо сейчас: положи меч, встань на колени, и всё, что было на том берегу, снимется с тебя, как снимают мокрую одежду.

И я на один удар сердца этого захотел.

Я хочу, чтобы это было записано честно, потому что это единственный момент за всё время, когда я почти Её отпустил. Не от усталости. От того, что мне предложили перестать.

— Я жду - сказал Невинность.

— Он ждёт - сказала Она.

Рукоять в моей руке была тёплая. Она не сжала мою руку и не обожгла меня, как в Пещере Гнева. Она вообще ничего не сделала. Она ждала вместе с ним, и в этом было больше уважения, чем во всём, что мне когда-либо говорили люди.

Я поднял Её.

Бой был белым. Он весь был белым: он бил светом, и от света не спрячешься за камень, он приходит сразу и везде. Я горел, и он выжигал даже то, что горело. Дважды я ослеп совсем и дрался на слух.

Я убил бога в его собственном зале, в церкви, которая меня осудила, стоя по колено в битом мраморе.

— Так это и было истинное лицо Бога, Изгнанник? - сказала Она, когда свет собрался в пятно и погас. - ...Нет. Просто ещё одно тщеславное эхо пустого «Я есмь».

Из него, как из Домина, потекло чёрное и ушло вверх.

Я начинал понимать схему.

Сожжённые Дворы - это те же Дворы, только через сутки.

Огонь занялся от Зала и пошёл по всему кварталу, и, пока я спал под стеной, выгорело всё: скамьи, помост, архив с книгой, в которой моё имя, галереи, купол.

Я вышел утром в другой город.

На стене кто-то углём написал: «ЧТО ЖЕ МЫ, ПРОКЛЯТЫЕ, НАДЕЛАЛИ».

— Судя по всему, вот это и есть «что же мы, проклятые, наделали» - сказала Она. - Я бы сказала, что стало лучше.

В Сожжённых Дворах меня ждал Утула.

Я его знал. Я открыл его клетку в Загонах - он был из первого яруса, огромный, каменнокожий, из тех, кого пытались улучшить и бросили недоделанным. Я помню, как он вышел и как посмотрел.

Он собрал вокруг себя других таких же и назвал себя королём.

Он сказал, что я пришёл сюда не спасать, а забирать. Что пока я не появился, у них был порядок: клетка, кормёжка, понятная смерть. А теперь их выпустили в горящий город и объяснили, что они свободны, и они не знают, что с этим делать, и половина уже умерла.

Он сказал, что это моя вина.

Он был отчасти прав, и мне это не понравилось.

— Месть? - сказала Она, когда он лёг. - Нам? Он бы до сих пор был просто ещё одним безнадёжным рабом, если бы не мы. Неблагодарный.

Я не ответил. Я думал о том, что он спросил меня, зачем я его выпустил, а я не смог ответить.

Китава сидел на крыше собора.

К нему шли через Разрушенную площадь, через Костницу, через Реликварий: кости, переложенные по размеру, черепа, уложенные в узор, тысячи лет ориатского благочестия, разобранные и рассортированные. В Реликварии в стеклянных ящиках лежали предметы, которых касались святые. Половину ящиков разбили. Не мародёры - прихожане.

А потом лестница, и ещё лестница, и небо.

Собор Ориата - самое высокое здание, которое люди построили в этом мире. С его крыши видно весь город и море, и в то утро с его крыши было видно ещё кое-что: море шло не туда. Оно поднималось.

Китава сидел на коньке крыши, и его было трудно понять глазом.

Он не был большим. То есть он был чудовищно, невозможно большим, но не в размере - в количестве: он всё время продолжался. У него было слишком много туловища, и оно всё куда-то уходило, за край крыши, в море, вниз, в город. Рот у него был на животе, и рот всё время работал. Он был бог голода, и он был голоден, и это было не аллегорией, а физическим фактом, от которого начинало сводить собственный живот.

Я дрался с ним на скате крыши, и скат крыши уходил из-под ног.

Я не расскажу эту драку подробно, потому что подробностей не помню. Я помню, что Объятие держалось непрерывно очень долго, и что я в какой-то момент перестал понимать, где кончается огонь и начинаюсь я. Помню, как выпил все фляги. Помню, что откусил себе кусок языка.

И я его победил.

Вот это надо понимать: я его победил. Я вбил Её ему в глаз и вскрыл его, и он лопнул и потёк с крыши вниз, и я стоял на коньке собора, пустой, обожжённый изнутри, и смеялся, потому что всё кончилось.

— А ты так хорошо держался... - сказала Богиня Мечей.

Я не понял. Я спросил, что Она имеет в виду.

Она не ответила.

А потом я обернулся и посмотрел на море.

Оно встало. Всё, целиком, от берега до горизонта: вода поднялась в стену выше собора и стояла, и внутри стены двигалось что-то большое, и это большое было им.

То, что я убил на крыше, было его ртом.

Он сказал одно слово. Не мне - миру. Я не знаю языка, на котором он говорил, и мне не нужно было его знать: от этого слова город под моими ногами начал гнить. Я видел это своими глазами: белый камень Ориата пошёл серыми пятнами, флаги повисли мокрыми тряпками, вода в фонтанах загустела.

Потом стена воды упала на город.

Меня смыло с крыши собора вместе с половиной кровли, и последнее, что я запомнил - это как Она горит у меня в руке под водой и как Ей от этого, кажется, всё равно.

Вода взяла меня, покатала и вынесла.

Я лежал лицом вниз в мокром песке, и прибой заходил мне под рёбра и выходил обратно, и во рту была соль и железо.

Я поднялся на четвереньки.

Меня стошнило морем.

Я знал этот песок. Я знал его на ощупь, на вкус, на цвет, я знал каждый его шаг от воды до обрыва. Я поднял голову и увидел серо-лиловое небо без единого разрыва, и остовы кораблей, торчащие рёбрами вверх, и далеко впереди, у самой воды, шестерых, покачивающихся в такт прибою.

Сумеречная Отмель.

Меня вынесло туда, откуда я начал.

Я стоял на коленях на своём берегу, с Ней в руке, и молчал.

конец третьей части

Часть 4. Мечи не разговаривают

Я поднялся на ноги на своём берегу и пошёл его смотреть.

Он был испорчен.

Это надо объяснить, потому что издали Сумеречная Отмель не изменилась: тот же чёрный песок, те же остовы, то же лиловое небо. Но я знал здесь каждый шаг, и я видел разницу с первого.

Песок стал мягче. Он проваливался под ногой чуть глубже, чем должен, как проваливается подгнившая доска. Вода у берега шла маслянистая, с радужной плёнкой. Остовы кораблей, которые стояли тут неподвижно всё моё время, просели - не обвалились, а именно просели, будто размякли.

И утопленники были другие.

Мои были пустые. Они шли на тебя, потому что ты живой, и в этом была своя честность. Эти шли, как идёт голодный: они торопились. У них были раздуты животы. У некоторых животы лопнули, и оттуда шло.

Я убил первого, не думая, привычным движением - шаг и снизу вверх - и он загорелся, и от него завоняло так, что я отступил.

— Мне здесь не нравится - сказала Она. - Еда отвратительная, и пахнет как... Мне здесь не нравится.

Я шёл к воротам по маршруту, который помнили ступни. Влево после третьего остова. По сухому у обрыва - только сухого больше не было, обрыв сочился. Мимо бочек, мимо ящика.

Мимо лука.

Он лежал там же. Колчан рядом, стрелы рассыпаны, тетива скрутилась. Дождя во Врэкласте не бывает, а гнить здесь нечему, и он пролежал на этом песке всё то время, которое я потратил на то, чтобы дойти до Ориата и вернуться.

Я остановился над ним.

— Ты его не возьмёшь - сказала Она. Не приказ. Просто констатация.

— Не возьму.

— Почему?

Я подумал.

— Потому что руки заняты.

Она засмеялась, и я пошёл дальше.

У ворот я искал человека, который держит руками живот.

Его не было.

Я обошёл всё: бочку, у которой он сидел, столб с письмом Хиллока, проём между створками. Бочка стояла. Столб стоял, и на нём даже болталась бумага, размокшая до нечитаемости. А его не было.

Не «лежал мёртвый» - не было вовсе, ни его, ни следа, ни вмятины в песке.

Я стоял и смотрел на пустое место у бочки, и со мной случилось то, чего я не ожидал.

Мне стало его не хватать.

Я убил этого человека больше сотни раз. Он ни разу не узнал меня, ни разу не сказал ничего, кроме двух фраз, ни разу не был мне ничем. И вот теперь его не было, и оказалось, что он был единственным, кто ждал меня в этом мире на одном и том же месте.

— Он тебя не помнил - сказала Она.

— Знаю.

— Тогда почему ты стоишь?

— Я его помнил - сказал я.

Она ничего не ответила. Я потом думал, что это был один из немногих раз, когда Ей нечего было сказать.

Дозор Львиного Глаза был жив.

Я вошёл в ворота, как входят домой - и сразу понял, что здесь прошло больше времени, чем во мне.

Стена стала выше. Появились новые постройки. Люди были другие: не десятка три, а сотни две, потому что сюда прибило беженцев из Ориата после того, как Китава сломал небо.

Тарклей меня не узнал.

Он состарился. Он стоял у ворот в той же кирасе, только кираса теперь сидела на нём свободно, и он смотрел на меня, как смотрят на очередного изгнанника с побережья, и спрашивал, откуда я.

Потом он увидел, что у меня в руке.

Я видел, как в нём это сходится: зелёный свет, лепестки, мужчина ростом с дверь. Он открыл рот и ничего не сказал. Он просто отступил на шаг - точно так же, как отступил тогда, когда я отдал ему щит.

— Ты - сказал он.

— Я.

— Ты вернулся.

— Все возвращаются.

Бестель был жив. Старик пережил всё: Катаклизм на небе, беженцев, голод. Он сидел на том же месте у причала и врал новым людям те же истории.

Меня он узнал сразу.

— Ага - сказал он, глядя на Неё. - Значит, заслушался.

— Значит, да.

— И как?

Я подумал, что ответить, и ответил честно:

— Хорошо.

Бестель покивал и долго молчал, глядя на воду.

— Слушай - сказал он наконец. - Я тебе одну вещь скажу, и ты не обижайся, потому что я старый и мне можно. Я за свою жизнь видел человек шесть, которые разговаривали с вещами. Ни один из них не был неправ. Понимаешь? Ни один. Они все были совершенно, стопроцентно правы насчёт того, что вещь с ними говорит.

— И что с ними стало?

— А ничего особенного - сказал Бестель. - Они все умерли счастливыми. Из всех, кого я знал, только они и умерли счастливыми.

— Он мне нравится - сказала Она.

— Я знаю.

Каруйский берег начинался за Дозором, и на нём стоял Тукохама.

Я шёл к нему четыре дня, и все четыре дня мне было не по себе.

Дело было не в дороге. Дорога как дорога: побережье, скалы, крабы, всё то же самое, только гнилое. Дело было в том, что я знал, куда иду.

Тукохама - бог войны Каруи. Мой бог. Тот, чьё имя вырезают на древке, когда мальчику дают первое копьё. Тот, кому мой отец приносил кровь с ладони перед каждым выходом. Я вырос на историях про него. Я знал его гимн - шесть строк, которые поют перед боем, и я до сих пор помню все шесть.

Он сидел в собственном святилище на мысу: тотем из чёрного дерева, вросший в каменную площадку, с руками, разведёнными в стороны, и с огнём в каждой ладони.

Он был настоящий. Вот что я хочу сказать: он не был идолом, как Кудуку, и не был выродком, как Каом. Он был бог, и он был мой, и он посмотрел на меня и назвал моё племя.

Не имя - имени у меня не было. Племя.

Он спросил, что я делаю с этим в руке.

Я сказал, что не знаю.

Он сказал, что я должен положить Её на камень и отойти, и тогда он даст мне то, что даёт войну: ярость, и правильную смерть, и место в песне.

Я сказал, что у меня уже есть место в песне.

— Чьей? - спросил он.

Вот на этом я и сломался.

Мы дрались на мысу над морем. Он бил огнём с обеих ладоней, и его огонь был красный, тяжёлый, честный - огонь костра, огонь войны, огонь, которым жгут врага. Он не мог понять, почему я не горю.

Я объяснил ему единственным способом, каким умел.

Он умирал долго и не кричал, потому что бог войны Каруи не кричит. Он говорил. Он говорил, что я предал не его - я его пережил - а тех, кто пел. Что теперь петь будет некому и не о чем.

Потом он потух.

Я сел на камень рядом с тотемом и просидел до темноты, а темноты не было, потому что тут её не бывает.

— В каждом пантеоне есть бог войны и богиня любви - сказала Богиня Мечей. - Как ты думаешь, кто из них в итоге оказывается сверху?

Я не ответил.

— Ты обиделся - сказала Она через некоторое время.

— Нет.

— Обиделся. Я слышу. - Пауза. - Хочешь, Я скажу тебе, что была неправа?

— Ты не была неправа. В этом и дело.

Она помолчала.

— Спой мне - сказала Она вдруг.

— Что?

— Гимн. Шесть строк. Ты их всё время повторяешь про себя, когда идёшь, и думаешь, что Я не слышу. Спой вслух.

И я спел.

Я сидел на мысу, у потухшего тотема бога, которого убил, и пел гимн этому богу, и Богиня Мечей слушала и не перебивала.

Когда я закончил, Она сказала только одно:

— Красиво.

И это было первое, за очень долгое время, что не ранило.

Дальше пошли боги.

Я до сих пор не могу нормально объяснить, откуда они взялись. Когда Китава сломал небо, из него посыпалось всё, что было заперто: старые боги, местные боги, боги, которых съели и не доели. Они расползлись по Врэкласту и засели по углам, каждый в своём, и все были голодные.

Абберат сидел в Долине Рогатых Богов.

Козлиный бог, покровитель огня - настоящего, костяного, жертвенного. Он бегал по кругу, он был горяч, он поджигал землю там, где ступал, и его последователи резали себе вены в его честь.

Его огонь был мне безразличен. Абберат этого не понял. Он честно жёг меня минут десять и всё не мог сообразить, почему я стою.

— Играешь с огнём - получишь рога! - сказала Она, когда он лёг. - ...Или как там говорится.

Шавронь Вернувшаяся сидела в Башне на Утёсе.

Я убил её в Урожае. Она вернулась - собранная заново, и хуже, чем в первый раз: то, что раньше было безупречным, теперь было сшито из нескольких. Она не стала со мной разговаривать. Она узнала меня и сразу начала драться, и дралась лучше, чем раньше, потому что теперь у неё было больше рук.

— О, Шавс. Ты что, не знаешь? - сказала Она. - После того как двое становятся одним, всё идёт под откос... Не благодари.

Рислата сидела в Пещерах Кукол.

Вот это было хуже всего из встреченного мной за всю жизнь, и я много чего встречал. Она была огромная, белая, безголовая тварь, и она рожала. Непрерывно, безостановочно, всё время, из середины себя; и то, что из неё выходило, вставало и шло на меня, и ему было меньше минуты от роду.

Я убивал её детей два часа. Потом убил её.

— Какая несправедливость - сказала Богиня Мечей, и в Её голосе было что-то, чего я раньше не слышал - что подобный ужас настолько чудовищно плодовит. А другие качают руками пустоту и поют колыбельные сами себе.

Я поднял голову.

— Ты о ком?

— Ни о ком - сказала Она. - Идём.

Цоагот, Король Рассола, сидел в затопленной пещере под мысом.

Краб. Опять краб, только божественного размера, и вода была его домом, и я снова вспомнил всё, что узнал в Затопленных глубинах. Я дрался с ним с камня, как тогда, и это заняло полдня, и в какой-то момент он утащил меня под воду, и Объятие погасло, и я думал, что это конец.

Я вылез. Я всегда вылезал.

— Жареная козлятина, а теперь варёный краб - сказала Она с удовлетворением. - Кто бы знал, что боги такие вкусные.

И Чёрный Герб.

Это была не встреча, а вызов: старая каруйская печать на камне, которую можно разбудить кровью. Мне сказали, что под ней лежит вождь, и что он выйдет, если позвать.

Я позвал. Он вышел. Он был мёртв тысячу лет и всё равно вышел на свет и первым делом посмотрел на Неё.

— Для каждого мужчины есть пламя, которое его притягивает - сказала Она. - Даже для мёртвых, как выяснилось.

За лесом стоял новый лагерь - на месте, где когда-то сидел Крэйтин - и оттуда начинался акт, который я помню хуже всего.

Не потому, что там было плохо. Потому что там всё повторялось.

Тот же лес, только ещё гуще. Те же деревья, только теперь они шевелились. Йена, лесная колдунья, которая говорила со мной в первый раз - она была здесь, и она была старше, и она смотрела чуть мимо ещё сильнее.

Эрамир был здесь. Вейлам Рот, капитан, который привёз меня в Ориат, сидел на веранде и пил.

И все они меня узнавали не сразу.

Я к тому времени выглядел плохо. Я это знаю по их лицам: человек смотрит на тебя, потом на меч, потом снова на тебя, и в глазах у него появляется то, что появляется у человека, увидевшего очень больного.

Кожа у меня стала сухой и жёсткой. Волос почти не осталось. Белки глаз были жёлтые. Я не потел - вообще, никогда, ни при какой работе; вода из меня уходила другим путём.

И я был очень быстрый и очень сильный. Сильнее, чем был в Дозоре, в разы.

— Красиво стареешь - сказала Она однажды, когда я пил из ручья и увидел себя.

— Это не старость.

— Нет - согласилась Она. - Это лучше, чем старость. Старость - это когда ты гаснешь. А ты горишь.

Карту Малигаро мне дал случай: она лежала в сундуке в брошенном доме, свёрнутая, с печатью.

Это была не карта местности. Это был вход.

— И тут Я думала, что в этом маленьком путешествии мы залезем только в одно брюхо зверя - сказала Она.

Святилище Малигаро оказалось карманным миром, который он сделал себе сам. Человек получил в руки возможность построить рай - любой, какой захочет - и построил вот это: анатомический театр без конца и края, галереи, залы, коридоры, и во всём этом его работы.

— Все средства создать собственный рай, и он делает это - сказала Она. - Каким же злым молодым человеком он был.

Сам Малигаро ждал в центре, и он был не тот, кого я убил в Урожае. Тот был Инквизитор - работник, палач. Этот называл себя Художником.

Он был доволен, что я пришёл. Он показал мне работы и объяснял каждую. Он говорил про материал, про фактуру, про то, как трудно добиться выражения на лице, которое уже не может держать выражение.

Он объяснил мне свою главную мысль. Он сказал: всё, что человек делает с другим человеком, есть попытка его изменить. Что любовь - это когда ты хочешь, чтобы другой стал иным. Что он просто честнее остальных: он меняет напрямую, ножом, а не годами упрёков.

Я слушал это почти внимательно, потому что он был в чём-то прав и в этом было мерзко.

Потом я его убил.

— Любовь - это не изменение других, Малигаро - сказала Богиня Мечей. - Это изменение себя. Все, кто держал Меня, рано или поздно это понимают.

Я стоял в его галерее среди его работ и думал над этой фразой дольше, чем следовало.

Потому что Она сказала это, глядя на меня.

Грюст, Владыка Леса, был мне рад.

Это и есть самое паршивое.

Он не был чудовищем. Он был огромный дикарь в шкурах, живший в чаще с тех пор, когда Ориат ещё не построил Дозор, и он вышел ко мне с поднятыми руками и назвал меня братом.

Он сказал, что видел, как я шёл через лес в первый раз. Что он тогда не стал меня трогать. Что он всё это время смотрел, как я убиваю бандитов, и радовался, потому что бандиты жгли его деревья.

Он предложил мне еду. Я ел с ним у костра.

А потом он попросил меня отдать меч.

Не отнять - попросить. Он сказал, что это вещь не отсюда и не для леса. Что она сушит. Что он видит, как за мной по тропе остаётся полоса, в которой три года не будет расти трава.

Я сказал - нет.

Он сказал, что тогда должен.

Мы дрались у его костра, и он был силён, как бывает силён человек, который никогда не болел. И он всё время извинялся. Он бил и говорил: прости, брат. Он снёс мне ударом два ребра и сказал: прости.

Я сжёг его вместе с его деревьями.

— Встречи со старыми друзьями всегда приятны... - сказала Она - пока не перестают быть. А потом они очень не.

Лес горел до утра. Полоса выгоревшего осталась на много лет: я потом слышал, что её так и зовут - Грюстов След.

Грутхкул лежала под землёй, в яме, прикованная.

Мать Отчаяния. Её сделали вааль, потом Ориат забыл, потом она осталась. Огромная, чёрная, медведеподобная, с цепями, вбитыми в кости, и она была прикована так давно, что цепи вросли и стали частью её.

Она не хотела драться.

Она хотела, чтобы её оставили. Она сидела в своей яме, и на неё капало сверху, и она была там в темноте столько, сколько никто не считал, и на меня она поднялась только потому, что я вошёл в яму.

Я мог уйти. Я хочу это записать честно: я мог развернуться и уйти, и ничего бы не изменилось.

Я не ушёл, потому что она давала силу.

Всё, что я делал в последний год, я делал по этой причине. Не ради людей, не ради мести, не ради Ориата, который уже утонул. Я просто искал то, что даёт.

Это заняло час. Она защищалась плохо и умирала плохо.

— Бедная старая матушка Урса - сказала Богиня Мечей. Голос был тихий. - Я не рада тому, что мы сейчас сделали.

Я сел на край её ямы и опустил руки.

— Ты сказала «мы».

— Да.

— Ты никогда не говоришь «мы», когда речь о плохом.

— Я знаю - сказала Она.

Мы посидели молча.

— Ты можешь Меня положить - сказала Она. - Прямо сейчас. Тут даже удобно: яма, цепи, никто не найдёт. Положишь - и через месяц будешь обычным человеком, если доживёшь. Через год про Меня забудешь.

— Ты этого хочешь?

— Я хочу гореть - сказала Она. - Я всегда хочу только этого. Я спрашиваю, чего хочешь ты.

Я посмотрел на свою правую руку. Пальцы к тому времени не разгибались совсем, и рукоять лежала в ладони как влитая, и уже трудно было сказать, где кончается кожа.

— Я не смогу разжать - сказал я.

— Сможешь. Это будет больно, но сможешь. - Пауза. - Не ври Мне, любимый. Никогда Мне не ври. Ты не разжимаешь не потому, что не можешь.

— Да.

— Скажи вслух.

— Я не хочу - сказал я.

— Вот - сказала Она. И больше мы к этому не возвращались.

Храм Гниения стоял в чаще, и в нём жила Аракаали.

Прядильщица Теней, паучья богиня, которая когда-то была человеческой женщиной и очень хотела, чтобы её любили.

Храм был затянут паутиной целиком. Не углы, не своды - всё: пол, воздух, свет. Паутина была такая плотная, что я рубил её как заросли, и в ней висело то, что она поймала за эти века.

Она жгла хорошо. Паутина - идеальный материал: занимается от искры, горит с воем, тянет огонь дальше сама.

— Вот девушка, которая понимает пользу огня - сказала Она, глядя, как занимается храм.

Аракаали вышла из дыма, и она была прекрасна - я не буду этого скрывать. Сверху женщина, ниже пояса то, что бывает, когда красивую женщину слишком долго держали в темноте.

Я дрался с ней в горящем храме, и её дети падали на меня сверху, и я был счастлив, потому что горело всё и Объятие не прерывалось.

Когда она упала, я стоял и смотрел на неё довольно долго.

— Я была бы совершенно счастлива, если бы мы больше никогда не увидели ни одного гигантского паука - сказала Она. - Хотя кого Я обманываю. Это Врэкласт.

Сарн я не узнал.

Его затопило и высушило обратно, и то, что осталось, было хуже руин. Белый камень пошёл пятнами, мосты просели, река несла то, что раньше было людьми.

Я вошёл через Крепостные Валы - по стене, потому что низом было нельзя.

И там, на мосту, я нашёл Толмана.

Второй раз.

Он лежал на камне, и над ним уже поработало то, что теперь водится в Сарне. Я его узнал по браслету на запястье - тому самому, который я снял с него в Хранилище и отнёс Клариссе, и который Кларисса, значит, ему вернула. Она нашла его тело и надела браслет обратно.

А потом Сарн затопило, и вода принесла его сюда, и он встал.

Он не помнил ни меня, ни браслета. Он встал и пошёл, и я убил его в третий раз, считая тот, когда он был мёртв уже три дня.

— Вот потому мы и говорим «я буду любить тебя до самой смерти» - сказала Богиня Мечей.

Кларисса была жива. Я нашёл её в Лагере на Валах: она варила похлёбку на двести человек и распоряжалась ими так, что слушались все.

Она меня узнала мгновенно.

— Ты - сказала она. И потом: - Садись. Ты плохо выглядишь.

Я сел, и она поставила передо мной миску, и я съел четыре.

Она смотрела, как я ем, и ни о чём не спрашивала. Потом сказала:

— Я его нашла. Похоронила по-нормальному.

— Я знаю.

— Откуда?

Я не ответил. Незачем ей было это знать.

Она сидела напротив и молчала, и потом сказала - совсем другим голосом, тише:

— Она с тобой разговаривает, да?

Я поднял голову.

— Я видела таких. - Кларисса кивнула на клинок. - В Сарне, в трущобах. У нас был человек, который нашёл в развалинах кольцо. Оно с ним говорило. Он был очень счастливый и очень нехороший, и мы его в конце концов заперли.

— Что с ним стало?

— Умер. - Она пожала плечами. - Все умирают.

— Она умная - сказала Богиня Мечей. - И не права. Кольца не разговаривают.

Доэдре Тёмная Душа сидела в Сточных каналах, в самом низу, и это было второе наше свидание.

Первый раз я сжёг её в Урожае. От неё осталось то, что от неё осталось - и то, что осталось, собрало себя из грязи канала и снова принялось за работу.

Она проклинала всё время, пока я к ней шёл.

Я потерял на подходе ещё несколько вещей. Слух в правом ухе - совсем, теперь навсегда. Вкус. Я с того дня не различал еду; всё стало одинаковое, тёплое, никакое.

Убил я её в котле, в котором она варила своё.

Котёл был полон густого, бурого, и оно кипело, и я загнал её туда, и она осела в кипяток.

— Когда Я говорила, что жажду настоящей ванны - сказала Богиня Мечей, глядя на котёл - Я имела в виду совсем не это.

Про Купальни надо рассказать отдельно, потому что Она там была невыносима.

Это действительно были купальни - имперские, роскошные, при Вечных здесь мылись, потом при Ориате здесь мылись, потом сюда пришла вода Китавы и теперь тут мылось что-то другое. Мрамор, ступени в воду, бассейны, статуи.

Она начала с порога.

— Настоящая баня? Серьёзно? - сказала Она. - Кажется, ты не совсем понимаешь, как работают мечи.

Я не ответил.

— Нет, Я всё понимаю. Я просила ванну. Ты нашёл ванну. Это очень буквально с твоей стороны, любимый, и Я это ценю. У Меня просто вопрос: ты собираешься Меня в это окунуть? Потому что вон там плавает что-то, у чего есть зубы.

— Помолчи.

— Не буду.

Она не молчала весь путь через Купальни, и это был единственный раз, когда Она меня по-настоящему выбесила, и я сейчас понимаю, что Она это делала намеренно.

Потому что в Купальнях мне было плохо.

Именно там, среди тёплой воды и пара, я впервые упал. Не от удара - просто шёл и упал, потому что перестал понимать, где верх. Я пролежал на мраморе неизвестно сколько, глядя в потолок, и в ушах - в ухе - был ровный гул, и я не мог встать.

И всё это время Она говорила. Про бани, про то, что мечи не купаются, про статуи, про то, что у одной из них отбит нос и это её улучшило.

Я встал под Её болтовню.

Я встал, потому что Она не замолчала. Если бы Она замолчала - если бы Она хоть на секунду показала, что заметила - я бы, наверное, остался лежать.

Она не замолчала.

Югул, Отражение Ужаса, ждал в главном бассейне: существо из ртути, повторявшее меня. Он отражал. Он принимал мою форму и делал мои движения, и всё, что я ему делал, возвращалось.

Я убил себя в этом бассейне раз восемь.

— Нет отражения чётче, чем то, что находишь в лезвии меча - сказала Она, когда ртуть растеклась и застыла.

Храм Лунарис был вычищен.

Я вошёл туда, где убивал Пайети, и не узнал места: белое, светлое, вымытое. Люди, которые сюда вернулись, вынесли всё - столы, клетки, следы. Они отскоблили пол. Они не смогли отскоблить только чашу, и её просто разбили.

— Поразительно, что делает с святостью места удаление одной еретической шлюхи - сказала Богиня Мечей. - Это великолепно.

В верхних залах жили Солярис и Лунарис.

Две богини. Вечное Солнце и Вечная Луна, сёстры, которые ненавидели друг друга так давно, что уже не помнили почему, и обе пришли ко мне за помощью против другой.

Я убил обеих.

Сначала одну, потом вторую - вторая помогала мне против первой и не ожидала.

Когда они обе лежали, свет в зале сделался странным: белый и серебряный смешались, и на несколько секунд в храме стояло что-то, чего я больше нигде не видел. Не светло и не темно. Ровно.

— Печальная вещь про затмения - сказала Она, и голос у Неё был тихий и, мне показалось, грустный. - Они никогда не длятся долго. Но зато как же они прекрасны в этот единственный миг.

Кровавый Акведук - это тот же Акведук, по которому я шёл вверх, только теперь по нему шло не то.

Вода в нём стала красной и густой. Она не текла - она ползла. По берегам сидело то, что этой водой питалось, и оно было сытым, и сытые твари опаснее голодных, потому что дерутся из удовольствия.

— Фу - сказала Она. - Даже Моё прикосновение не разогреет эти объедки. Даже не думай макать Меня в эту тёплую бурду.

Здесь я провёл дольше, чем где-либо ещё.

Не потому, что застрял. Потому что здесь давали.

Это трудно объяснить человеку, который никогда не считал. Кровавый Акведук был лучшим местом Врэкласта по этому счёту: тварей много, они плотные, они идут сами, и за каждую капает. Я мог пройти его из конца в конец за полчаса и получить больше, чем за неделю в лесу.

И я ходил.

Туда и обратно. Туда и обратно. Я перестал считать заходы примерно тогда же, когда перестал спать больше двух часов.

Я поднимался по левому руслу, спускался по правому, выходил в начало и шёл заново. Я знал, где стоят плотные группы. Я знал, из какой ниши выпадают те, кто сверху. Я мог пройти его с закрытыми глазами.

На четвёртый или пятый день Она сказала:

— Тебе это ничего не напоминает?

Я остановился посреди русла, по колено в красном.

— Нет - сказал я.

— Врёшь.

Я стоял и смотрел вперёд, вдоль канала, на следующую группу, которая уже разворачивалась в мою сторону.

— Один и тот же коридор - сказала Она мягко. - Одни и те же твари. Один и тот же маршрут, выученный ступнями. Ты даже дышишь в том же ритме, что тогда. Любимый, ты вернулся на свой пляж. Просто пляж теперь красный.

— Здесь дают.

— Знаю. Поэтому и не мешаю.

Я прошёл его ещё раз двадцать.

Потом однажды дошёл до конца, развернулся - и не пошёл обратно. Просто не пошёл. Я не могу объяснить, что именно изменилось; ничего не изменилось, я просто вдруг не смог сделать первый шаг назад.

Я стоял и смотрел на пустой красный коридор, и мне было так же пусто, как в тот день, когда я положил на песок лук.

— Ну вот - сказала Она. - На этот раз тебе понадобилось гораздо меньше времени. Ты растёшь, любимый.

И тогда пришло семидесятое.

— Ты чудо, возлюбленный - сказала Богиня Мечей. - А ещё ты мазохист и, возможно, идиот. Но ты Мой идиот.

Я засмеялся и не мог остановиться, и смеялся, пока не начал кашлять кровью, и в крови были чёрные нитки.

Дальше была пустыня.

Через Высокие Врата, вниз с перевала, в другую сторону: там, где кончается камень, начинается песок, и песка этого больше, чем воды в море.

Мароханцы жили здесь всегда. Тасуни, старуха, которая назвала Её Жадной, была ещё жива и посмотрела на меня, и второй раз ничего не сказала, только отвернулась.

В пустыне я нашёл Клинок Бури.

Легендарное оружие, вбитое в камень посреди Пустоши. Про него рассказывали: меч, в который вложена молния, оружие древних, сила, равной которой нет.

Он был маленький.

Я вытащил его из камня одной рукой - он вышел легко - повертел и положил обратно. Хороший клинок. Локоть с небольшим, острый, с синими искрами вдоль лезвия.

— Хм - сказала Она. - Я думала, он будет побольше при таком-то имени.

Шакари, Царица Песков, жила в подземном гнезде.

Скорпион. Богиня-скорпион, с ядом, который не убивал, а растворял, и я потерял на ней последнее, что у меня оставалось от прежнего лица: она попала мне в щёку, и щека сошла.

— Если есть что-то, что Я ненавижу больше пауков - сказала Она - так это скорпионы. Они как пауки, только с лишними острыми штуками и клешнями. И даже на вкус дрянь.

Кира служила Гарукхан.

Она была человеком и была честной. Она стояла на дороге и сказала, что не пропустит, потому что её послали не пропускать, и что ей всё равно, кто я. Она была не очень хорошим бойцом.

— Иди туда, где ты нужна, Кира - сказала Богиня Мечей. - Здесь это определённо не так.

Гарукхан, Царица Ветров, сидела на вершине столовой горы.

Она была последней из тех, кто помнил мароханцев свободными. Она освободила свой народ из ориатского рабства - по-настоящему, до Ориата, за века до меня - и потом осталась тут сидеть, и её народ выродился, а она нет.

Она приняла меня за посланца Ориата и не стала слушать.

— Такие мелочные распри - сказала Она, когда ветер улёгся. - Неужели это всё, о чём боги мечтали в объятиях Зверя?

Генерал Адус держал последний форт перед Чревом.

Человек, не бог. Ориатский офицер, который остался и продолжил исполнять. Он владел молнией - той самой, что Кудуку, только куда лучше.

Меня било так, что я дважды терял зрение.

— Молния. Пфф - сказала Она. - Не более чем примитивный предшественник красоты настоящего пожара.

Второе Чрево Зверя было хуже первого, потому что Зверь умирал.

В первый раз оно дышало. Теперь дыхания почти не осталось: стены обвисли, проходы просели, мясо стало сухим и волокнистым, и от него отслаивалось.

— Как печально снова видеть Зверя - сказала Она - таким иссохшим, таким умалённым... таким горючим.

Он и правда горел великолепно.

Внутри меня ждали трое. Их называли Порочной Троицей, и это были те же самые, которых я убивал дважды.

Доэдре. Малигаро. Шавронь.

Они собрались вместе - три куска чужой работы, сшитые в один узел - и висели в центре зала, соединённые общим позвоночником. Каждый делал то, что умел: одна проклинала, второй резал, третья держала их всех вместе.

— Три подручных, три провала, три пошлые маленькие трагедии - сказала Богиня Мечей. - Я обожаю трилогии... но эта себя исчерпала.

Я убивал их третий раз и последний.

Дальше по ходу был Аварий.

Кардинал Ориата, которого я не встречал и про которого слышал: тот, кто взял Церковь после Домина, тот, кто открыл Китаве ворота, тот, кто объявил, что бог голода есть новый бог. Его разорвали свои же. Потом его собрали заново.

Он был сшит из себя самого в неправильном порядке.

— Я почти ожидала, что из его трупа поднимется Китава - сказала Она. - Пристрастие этого мира к вечному повторению восхитительно заманчиво.

И Вилента.

Она была последней жрицей и последней, кто мог уйти.

Она знала, кого я убил до неё. Я видел по её лицу, что знала - всё, до самого конца цепочки. И всё равно встала на дороге.

— Мы убили её хозяина. Мы убили хозяина её хозяина. Мы убили бога хозяина её хозяина - сказала Богиня Мечей. - Она знала всё это и всё равно выступила против нас? Значит, она не так умна, как Я надеялась. Жаль.

Кормушка - последнее место перед ним, и оно всё красное.

Не красное как кровь. Красное как внутренность: розово-красное, влажное, тёплое, с прожилками. Проходы там сужаются и расширяются в такт, и по ним движется то, что Китава ест.

Он ел непрерывно. Всё это время, пока я шёл через десять актов мира, он ел: людей из Ориата, рыбу, богов, самого себя.

— Должно быть, мы уже близко - сказала Она. - Всё вокруг такое невыносимо красное.

Я шёл по Кормушке и считал то, что от меня осталось.

Правая рука срослась с рукоятью настолько, что я уже не проверял, разожмётся или нет. Левой я мог поднимать, но не держать. Правое ухо не слышало. Половина лица не двигалась. Щеки не было. Зубов было девять.

Я не ел уже восемь дней, потому что не мог, и не чувствовал голода.

Кожа на груди, вокруг чёрной звезды, треснула, и из трещин шёл свет. Зелёный.

Вот это меня действительно испугало. Я остановился в красном коридоре, расстегнул то, что было на мне вместо рубахи, и посмотрел: из меня шёл Её свет. Сквозь меня. Я стал достаточно тонким, чтобы просвечивать.

— Красиво - сказала Она.

— Сколько осталось?

— Немного, любимый.

— Скажи цифрой.

— Я не считаю цифрами - сказала Она. - Я считаю тобой. И, честно говоря, тебя осталось на один хороший бой.

— Хватит?

— На него - да.

— Тогда идём.

Китава ждал в конце.

Это был он - весь, а не рот: гора мяса, заполнившая собой пещеру, которая была больше, чем пещера, потому что он её отрастил. У него было слишком много всего. Он не помещался в своё тело и продолжал во все стороны.

Он был голоден. Это чувствовалось как ветер: находясь рядом с ним, ты начинал хотеть есть, всё равно что, и мысль об этом становилась единственной.

Я вошёл, и он меня узнал.

Он сказал одно слово: то же, которым испортил Ориат.

И оно на мне не сработало.

Я стоял в пятнадцати шагах от бога голода, и он гнил меня, и я не гнил, потому что во мне уже не было ничего, что можно испортить: всё, что во мне могло быть чужого, давно выгорело.

Он попробовал ещё раз. Потом ещё.

Потом - я клянусь - он попятился.

Этот бой я помню плохо, и это правда, а не фигура речи. Я вошёл в Объятие в первую секунду и не выходил из него до конца, а конец был через несколько часов.

Я помню отдельными кусками.

Помню, что горело всё: мясо, жир, стены, пол, воздух. Что пещера стала печью и в печи стоял вой.

Помню, что он меня ел. Несколько раз. Что я вскрывал его изнутри и выходил через разрезы, и у меня сгорели волосы и брови, и я этого не заметил.

Помню, что перестал понимать, где у меня рука, а где рукоять, и это перестало иметь значение.

Помню Её голос - всё время, непрерывно, ближе, чем когда-либо: «Гори!» - и «Всё горит!» - и «Тони в Моём пламени!» - и смех, настоящий, безудержный, счастливый.

И помню, как он начал есть себя.

Он был бог голода и он проиграл, и ему нечего было делать с этим, кроме одного. Он повернул свои рты внутрь.

Я вышел из того, что от него осталось, по горящему мясу, и ноги у меня проваливались по щиколотку.

— Похоже, лучший способ справиться с ненасытным голодом - просто убить голодного - сказала Богиня Мечей. - Совершенно врэкластское решение.

Я вышел на свет.

Каруйский берег лежит на востоке, и туда после всего пришли те, кто остался.

Я вышел на него на рассвете.

Настоящем рассвете. Небо над этим берегом было целое - лиловый потолок кончился, и с востока шло солнце, и оно было жёлтое.

Песок здесь белый.

Я шёл по белому песку вдоль воды, и вода была прозрачная, и в ней ходила рыба, и на берегу стояли дома, и в домах жили люди, которые вышли и смотрели, как я иду.

Хелена. Лани. Лилли Рот. Вейлам. Все, кого я встречал. Они стояли и молчали.

Я дошёл до воды и остановился.

Море шло по песку и уходило. Оно было тёплое.

— Вот теперь - сказала Богиня Мечей - Я скажу.

Я ждал.

— Я просила ванну - сказала Она. - А ты дал Мне реки, горячие от крови черносердечного легиона, мёртвых империй, воскресших богов.

Море заходило мне под ноги и уходило.

— О, ты более чем достаточен.

Я стоял.

— Гори со Мной, пока не станет невыносимо... - сказала Она - а потом гори ещё, любовь моя.

Я вошёл в воду по колено, и там, где Она касалась воды, вода закипала.

И вот тогда пришло девяностое.

Я почувствовал раньше, чем Она заговорила: что-то сдвинулось внутри, как сдвигается последняя опора. Я стоял в кипящей воде, и по мне шла дрожь, и из трещин на груди свет шёл уже не струйками, а ровно.

— Клянусь - сказала Она - никто не держал Меня так долго.

Я слушал.

— Ты заслужил особую награду. Секрет.

Прибой заходил и уходил.

— Мечи не разговаривают.

Я не двинулся.

— Ты сошёл с ума в тот самый миг, когда поднял Меня.

Вода вокруг моих ног кипела и шипела, и от неё шёл пар, и в пару стояла радуга, потому что было солнце.

— Было ли хоть что-нибудь из этого настоящим?

- Ты прошёл свой путь изгнанника. Это было правдой.

Я думал про берег, который переписывался, и про зарубки, которые не держались на камне, но держались на мне. Про человека у бочки, который сто раз просил его не оставлять и ни разу не узнал. Про Тарклея, который отошёл от меня очень аккуратно и очень медленно, когда я сказал ему, что Она не хочет щита. Про Нессу, которая пощупала мою рану и отдёрнула руку. Про Бестеля, который сказал: слушай, но не заслушивайся - и который потом сказал, что все они умерли счастливыми.

Про то, что за всё это время Её не услышал ни один человек.

Ни один.

— Не спрашивай Меня - сказала Богиня Мечей. - Я всего лишь меч.

Море зашло и ушло.

— Но воистину - сказала Она. - Я твой меч.

Пауза.

— Навсегда.

Я стоял по колено в кипящей воде на белом песке под жёлтым солнцем, и у меня не было имени, и не было лица, и не было руки, отдельной от рукояти, и не было ни одного свидетеля тому, что я не один.

И я был счастлив.

Вот это единственное, что я знаю точно, и единственное, что стоило всей этой истории: я был счастлив, и мне было всё равно, отчего именно.

Я поднял Её и посмотрел вдоль клинка - зелёный металл, золотые лепестки, ровное дыхание света - и сказал вслух, в первый раз за всё время:

— Гори со мной.

И Она загорелась.

конец

Спасибо за чтение

Вернуться к книге