Горемыка

Глава 1

***

Удача, словно ветреная, смешливая девушка любит порою подразнить человека. Она делает странные намёки, притворно обижается, водит за нос. Но, согласитесь, сколь многие готовы терпеть такие выходки хотя бы и ради мимолётной улыбки этой Госпожи! А уж как много было выдумано способов Удачу привлечь! Одним словом, немногим благоволит эта капризная особа, оставляя без внимания мольбы многих тысяч страждущих, но… случается и так, что внимание Её оказывается совсем не таким благодушным, как хотелось бы...

История жизни Всемила, прозванного народной молвой Горемыкой, это редкий, может быть, даже совершенно особенный случай искренней ненависти упомянутой нами бестелесной сущности, явленный к казалось бы, ничем не примечательному сироте и свидетельство того к каким пугающим последствиям это может привести.

Пожалуй, Удачу кто-то обманул, нашептал лишнего, разыграл пред ней скоморошью забаву, да так ловко, что эта, обычно столь ветреная Особа с какой-то невообразимой последовательностью предалась многолетней ненависти к самой заурядной семье. Однако же, богами ли, самим мирозданием, а может быть и чьей-то ещё роковой волей, несчастному отроку в истории Благоземья была уготована особая роль.

***

— Эй, олух! Ты куда это собрался? Оглох что ли, доходяга? Ау! Горемыка, ты куда идёшь? — звонкий девичий голос окликнул согбенную фигуру юноши в изношенной рубахе и видавших виды холщёвых штанах.

Всемил затравленно обернулся. На худом бледном лице истощённого мальчишки застыла гримаса давней обиды и отчаяния. Чужак, увидев невысокого мальчишку, непременно бы дал ему на добрых пару прожитых лет меньше нежели тому было на самом деле. Точнее, дал бы, пока не взглянул бы на совсем не по-детски обречённое выражение лица.

— Не ваше дело! — по-змеиному прошипел местный изгой, скрываясь в зарослях орешника.

Надо ли говорить, что наш герой немедленно запнулся о корягу и рухнул в очередную лужу. Грязный и мокрый, мальчик приподнялся на худых костлявых руках. Удивительно, но Всемил, росший в Вёшках, большом селе, которое раскинулось среди плодородных и хлебосольных краёв, никогда в своей жизни не был по-настоящему сыт, отчего давно отстал от сверстников в росте и ширине плеч. За неполные четырнадцать годков, Всемил, кажется, успел перенести столько хворей, сколько иная травница и за всю жизнь не узнает. Впрочем, Всемил удивительным образом, постоянно страдая от болезней, так и не помер. В отличие от пятерых братьев и сестёр, давно прибранных к себе Мораной.

Никогда не виденная им мать умерла родами. Да, теми самыми, что произвели на свет самого невезучего человека во всём княжестве, а может и во всём Благоземье… Впрочем, когда-то таким можно было посчитать и отца Всемила, разорившегося купца Доброгоста, но после того как мужчина, накинув тяжёлый булыжник на шею, сиганул в омут, теперь носящий его имя, этот титул безоговорочно перешёл к сироте, к удивлению всех окружающих, сумевшего протянуть на этом свете ещё несколько лет. Иногда пареньку чудилось, будто кто-то нарочно желает ему испытать как можно больше страданий и избавительное небытие для несчастного отрока это непозволительная роскошь.

Неловко отряхнувшись, юноша поспешил убраться подальше в лесную чащу. Он терпеть не мог окрестную ребятню, многие годы издевающуюся над сиротой при полном безразличии взрослых. Бесчисленное множество всевозможных каверз и унижений от чувствующих свою безнаказанность детей давно стали обыденностью, но всякая возможность их избежать непременно использовалась мальчиком. Впрочем, и бородатые мужи со степенными жёнами не упускали случая приложить паренька чем-нибудь по хребту, выкрутить ухо и как-нибудь особенно обидно обозвать. Всемил терпел. Приходилось. Община кормила и давала кров.

Надо сказать, что всеобщее раздражение наш герой вызывал не только потому, что по мнению селян был нахлебником. Скорее даже, совсем не потому. Призрение сирот было делом благим и не слишком обременительным для совсем не бедного села, любимой вотчины одного из княжьих ближников. К тому же, мальчик всегда старался помочь кому-то, найти себе хоть какое-нибудь занятие, но тщетно, всюду его гнали. Всемилу не повезло родиться в семье Доброгоста, наречённого бывшими товарищами из купецкой братии – Клятым. Шестой отпрыск нелюбимого всеми в округе торгаша, отмеченный лишним пальчиком на правой ноге, да ещё и подспудно невольно укокошивший родную мать при рождении был немедленно наречён источником всех возможных несчастий и отродьем Чернобога. Однако же никому вокруг, по собственному разумению Всемила, он несчастия не приносил, лишь день ото дня страдал сам…

Неудача Горемыки совсем не была плодом воображения отчаявшегося отрока. Она была почти зрима, болезненно осязаема и неумолима. Не проходило ни дня без подвёрнутой ноги, расквашенного носа, порванной одежды, потерянной вещи, заболевшего зуба и любого прочего несчастия. Среди крестьянских детей была забава – с упоением преследовать мальчика и гадать, какая неприятность постигнет Всемила в следующий раз. Юноша никогда не разочаровывал жаждущих зрелища, по многу раз падая на ровном месте, обжигаясь, прокалывая пальцы…

Зашелестела листва и на лесную полянку вывалился Горемыка. Тяжелое надсадное дыхание измождённого мальчишки огласило прогалину меж кривых и раскидистых ив. Чуть в стороне, в густых зарослях сочной травы темнела гладь местной речки, напоминавшей, однако в этом закутке скорее болото. Село осталось далеко позади, крестьяне обходили место стороной, оно считалось дурным. Надо ли говорить, что совсем рядом, был и злополучный омут Доброгоста, с каждым годом всё более походивший на трясину.

Отдышавшись, Всемил неловко встал и на негнущихся ногах дошёл до одного из кустов. Тут, среди непослушных корней, лежали старые вожжи, пару дней назад стащенные в одном из сараев на окраине Вёшенок. Юноша склонился над потёртыми кожаными ремнями, на мгновение показавшимися ему тёмной притаившейся змеёй, поджидающей неудачливого путника. Сирота снова глубоко задышал, пару мгновений глядел на находку, вдруг схватил вожжи и, словно боясь куда-то опоздать, метнулся к ближайшему дереву. Последние пару дней отрок приходил сюда и с огромным упорством учился хорошенько затягивать ремни на толстой ветви старой, умирающей ивы. И вот теперь, кажется, решился на то, о чём так долго размышлял: замерзая в чужом амбаре, глядя на испещренное оспинами и ссадинами лицо в отражении реки, заливаясь горькими слезами в окружении скалящихся сверстников. Он струсил, он презирал себя за слабость, но что-то наконец пересилило его, затушило огонь жизни в непокорной доселе душе изгоя. Это неизвестное, чуждое стремление было куда сильнее несчастного мальчишки…

— И что же ты такое задумал? — как гром среди ясного неба раздался приятный женский голосок.

Всемил испуганно дёрнулся, неловко ухватился за крепко натянутые вожжи и рухнул на землю вместе с подломившейся у основания ивовой ветвью. Юноша закашлялся и обречённо поглядел на оставшийся на стволе дерева сук, подгнивший до основания.

— Бедненький, даже тут не свезло, — гаденько хихикнула высокая фигура, долговязой тенью склонившаяся над распластанным на земле сельским изгоем.

Горемыка нервно сглотнул и, боясь пошевелиться, покосился на незнакомку. К нему на полянку заглянула высокая, не меньше косой сажени росту, женщина, в простом сером домотканом сарафане. Впрочем, обыкновенной селянкой незваная гостья точно не была, как не была и человеком. Не бывает таких людей на свете! В неестественно вытянутой фигуре удивительным образом сочеталась красота и уродство: тонкие, шишковатые пальцы ловко перебирали прекрасную русую косу, нежно-розовые голые ступни венчались кривыми нестриженными ногтями, чистое румяное лицо отчего-то было вывернуто так, что виднелась лишь его левая сторона, а чарующий голубой глаз всё время норовил куда-то скосить.

— Что… я-я-я… — забормотал Всемил, покрываясь холодным потом и не сводя взгляда с лесного чудища.

— Эх, Горемыка, несчастный, как знала, что рано или поздно этим кончится, — протянуло неведомое создание, кажется, совершенно не обращая внимания на обомлевшего отрока.

— Что… что кончится? — выдавил из себя мальчишка.

— Потеха, — печально вздохнула женщина. — Как говорят в народе? М?!

— А?

— Сколько веревочке не виться, а конец будет! Так-то, мальчик! — незнакомка внимательно поглядела на ошарашенного сироту и придвинулась ближе, совершенно не поменяв при этом позы.

—А, да…

— Вот что, Всемил, послушай-ка меня…

— Кого тебя? Кто ты?

— Я? — существо словно удивилось вопросу. — Тебе этого знать совсем ни к чему.

— А…

— Помолчи!

— Ох…

— Вот что, мальчик, твоя история… твоя жизнь это следствие одного плохого выбора, да, скверного выбора твоего дражайшего батюшки, — глаз великанши мгновенно уставился в сторону омута. — Не всегда стоит верить тому, что тебе плетут жрецы, да-да, не всегда…

— Жрецы? Какие жрецы?

— Неважно, Всемил! Тебе уже всё равно! Но твоя судьба теперь может измениться, да-да, насовсем! Колесо Неудачи можно обернуть вспять и хорошенько раскрутить!

— Колесо Неудачи? — сирота вдруг совершенно позабыл о том, где он и как очутился на поляне, ему стало всё равно, что за отрыжка тёмных богов стоит перед ним.

— Разумеется, не думал же ты, что всё в твоей… жизни это череда случайностей?

— Нет, никакие это не случайности, я всегда знал, по-другому и быть не могло! Я проклят! С самого рождения проклят! — неожиданно для самого себя выпалил мальчишка.

— Очень хорошо, что ты это понял, малец, да-да, очень хорошо, но, коль уж ты пришёл сюда вот за этим, — существо протянуло руку к вожжам, примотанным к ветви, — то наконец-то созрел для решения…

— Решения?

— О, да! Колесо Неудачи не остановится само по себе, нет-нет, даже не думай. Случись так, что ты б обзавёлся потомством, то и правнуки твои продолжили бы страдать ничуть не меньшее. Такую силу и само Время обходит стороной…

— Так что же… что мне делать? Что ты хочешь от меня?!

— Я предлагаю тебе Милость моего Хозяина. Он в состоянии обмануть Её, как уже делал не раз. Ты можешь обратить свою Неудачу вспять.

Всемил замер, закрыл глаза и обречённо выдохнул. Мгновение и отрок решительно поднялся, обречённо уставившись на явившуюся к нему нечисть:

— Я хочу всё изменить! Слышишь, кем бы ты ни была, я согласен!

— Ого, какая решимость! Похвально! — на неестественно гладком лице незнакомки расплылась жутковатая улыбка.

Сирота поморщился, разглядев среди ровных белых зубов уродливые обломки и желтоватые клыки.

Великанша изящно выгнулась и выудила откуда-то горсть ярко-красных, будто огнём горящих ягод калины, на широкой бледной ладони они напоминали крошечный костёрок.

— Что… что это?

— Горючие ягоды. Горькие как твоя жизнь. Яркие, как огонь ненависти, годами пылавший в твоей душе.

— З-зачем это?

— Клин клином, Всемил. Съешь, — нечисть протянула длинную сухощавую руку к отроку. — Съешь их, мальчик. Это будет последняя горечь в твоей жизни. Колесо Неудачи встанет, сломается, слетит с оси и покатится прочь. Да-да! Так и будет!

Горемыка, затаив дыхание, потянулся вперёд, не сводя глаз с удивительных ягод. Весь остальной мир для него перестал существовать. Перед нашим героем вдруг открылись врата надежды. Надежды на избавление от многолетней муки. Слегка подрагивающие маленькие пальцы паренька коснулись плодов и на мгновение отдернулись, ощутив пронизывающий кожу холодок.

— Не тяни, малец, — загремел сверху голос великанши, более не насмешливый, а строгий и настороженный.

Всемил не стал колебаться, тотчас принявшись отправлять заветные ягоды в рот. Лицо мальчишки скривилось. Никогда раньше он не ел ничего горше. Нутро сироты наполнялось необычной прохладой, такой, словно у него в животе вдруг оказалась целая глыба льда. Но Горемыка продолжал есть, торопливо и жадно, до тех пор, пока огромная ладонь незнакомки не оказалась совершенно пуста.

— Дело сделано, — расслаблено произнесла лесная гостья, — ну, теперь уж посмотрим-поглядим.

— Кхм-кха-кха… а что… кха-кха… — горло Всемила сжало ледяными тисками, стало трудно дышать и сельский изгой опустился на землю, взволнованно глядя на удаляющуюся гостью.

Нечисть, так и не повернув головы, отошла к одной из особенно разлапистых ив, ещё раз окинула заинтересованным взглядом хрипящего на земле паренька и сказала:

— Не волнуйся, Горемыка, твой сосуд переполнился, больше её Воля не удержит проклятье. Ещё немного и Колёсо обратится вспять. Вот увидишь, уж теперь с тобой, ничего плохого не произойдёт.

Всемил, не в силах подняться или вымолвить хоть слово, глядел как долговязая фигура искусительницы скрылась в лесной чаще. От пронизывающего всё сущее холода мальчику отчаянно захотелось спать и долго противиться этому желанию он не смог, в мгновение ока, забывшись в тягучей дрёме.

***

Пробуждение было непривычно лёгким. Отрок вынырнул из пучины забытья и молчаливо уставился на кроны деревьев. Сквозь листву пробивались лучи закатного солнца. Мальчик прислушался к своим чувствам, к его величайшему изумлению, ничего не болело. Он нерешительно поднялся, но не скривился от затёкшей спины, не почесал изъеденные мошкарой руки, не зашатался от приступа головокружения. Ничего. Всемил чувствовал себе хорошо и растерянно озирался, поджидая очередную напасть.

«Неужели это взаправду? Неужели не почудилось?! — подумал наш герой, зашагав, наконец, обратно к селу, оставляя позади удивительную ивовую поляну и позабытые вожжи. — Бывает ли такое на свете? Бывает ли, чтобы нечистая помогала?! Что я для неё? Кто я для неё? Зачем же?!»

Погрузившись в пучину беспокойных мыслей, Всемил даже не заметил, как непринуждённо перепрыгнул ручей, спустился с глинистого пригорка, прошагал по скрипучим гатям. Там, где он обыкновенно падал, схватывал занозы и получал ссадины, теперь ничто не вызывало у него затруднений.

Впереди показались околица и первые избы. По сухой пыльной дороге в Вёшенки возвращались крестьяне, целый день работавшие в поле. Наступала страда, напряжённая пора для всех селян, от которой зависел будущий урожай. Всемил, словно опомнившись, остановился и поглядел на стайку шуточно переругивавшихся меж собой уставших женщин, на погонявшего понурую кобылу мокрого от пота мужичка, на пару хмурых бородатых сторожей с дубьём в руках. Последние, всегда выбирались среди уважаемых и сильных мужей, дабы оберегать работников от дикого зверья или неведомо откуда забредшей твари. Однако обитатели Вёшенок давно уже не знали горя и напастей, княжьи вои исправно вычищали округу, и охрана теперь следила скорее за самими крестьянами, да изредка ловила редких залётных воришек и конокрадов.

— Горемыка, вот ты где! — всё тот же мерзкий девичий голосок окликнул нашего героя.

Отрок поглядел направо: приближалась знакомая компашка постоянных обидчиков: дети самых зажиточных селян, те, кого не посылают на целый день работать в поле. Таких немного, всего-то пять человек, но неприятностей эта пятёрка доставляла за сотню других сорванцов, никак не меньше. Впереди бежала малявка, одиннадцатилетняя дочь кузнеца, рыжая Красимира, пригожая, но уж больно зловредная.

— Где ты шлялся, дурень?! Мы уж думали ты, как твой батюшка, утопиться изволил! — оскалилась девочка, подбегая ближе.

Всемил привычно сжался и собирался уже прошипеть что-то в ответ, но вдруг, Красимира неловко оступившись, зацепила краем сарафана старую покосившуюся ограду. Дочь кузнеца, испуганно пискнув, завалилась на бок, порядочно порвав, недавно купленную отцом цветастую одёжу. Мало того, острая кривая жердь больно расцарапала бедро, а поднятые после падения клубы пыли заставили девочку чихать и откашливаться. Остальные обидчики, четверо парней, немедленно позабыли о нашем герое, принявшись поднимать всхлипывающую спутницу.

Всемил метнулся прочь. Завернув за угол одного из дворов, мальчик, вновь встретил мужичка с кобылой. Это был Путята, бывший конюх в боярском доме, человек беззлобный, любящий всякую животину, которая отвечала ему взаимностью. Однако любовь эта, разумеется, никогда не распространялась на сельского изгоя. Вот и в этот раз, едва завидев, нескладную фигуру мальчишки, Путята насупился и, снимая с лошади упряжь, недовольно прогудел:

— Неча здесь ходить, разбойник! Знаю, бродишь, вынюхиваешь, чаво бы стащить, оглоед! Иди отседова!

Мальчик нахохлился и привычно поспешил убраться подальше, но, не пройдя и пары шагов, услышал вдруг недовольное лошадиное ржанье, грохот и хриплый болезненный вскрик. Недоумённо обернувшись, Всемил ошарашено замер: Путята неподвижно распластался на земле, а на его расквашенном лице расплывалось кровавое пятно. Лошадка, пару мгновений назад взбрыкнувшая и разбившая хозяину голову, вновь успокоилась и потянулась к стойлу, желая поскорее отведать овса.

На шум, из ближайшей избы выглянула Любава, жена Путяты. Она замерла, широко распахнула глаза и выпустила из рук горшочек с маслом, который упал и разбился.

— Ох! Боги святы! — воскликнула дородная женщина, неверяще глядя на бездыханное тело мужа.

— Э-э-э… лекаря надо! Я сбегаю сейчас! — выпалил Всемил, с испугом взирая на растерявшуюся селянку.

— А? — хозяйка двора недоумённо уставилась на мальчишку, но миг спустя в её взгляде промелькнуло узнавание и гнев. — Ах, ты, змеюка, всё вьёшься тут?! Ты кобылу шуганул, гадёныш?! Сейчас к старосте пойду, на суд тебя, на суд, отродье!

Всемил растерянно попятился, а женщина, наоборот, подалась вперёд, не заметив, что из разбившегося горшка на крыльцо вытекло масло. Правая нога Любавы заскользила, и новоявленная вдова упала, угодив головой точнёхонько в ближайший тёсаный столб.

Мальчик испуганно переводил взгляд с безжизненного тела Путяты на лежащую ничком женщину, совершенно недвижимую. В избе зашумели дети, над оградой появилось удивлённая физиономия соседа, склочного плюгавого дедка с козлиной бородкой. Горемыка потрясённо оглядел двор и стремглав выскочил вон, помчавшись на другой конец села, туда, где в одном из пустующих амбаров он и жил этим летом. То тут, то там отроку встречались селяне, недоумённо глядящие вслед сироте. Было чему подивиться, ведь Всемил никогда так быстро не бегал, он обязательно спотыкался, оступался или ударялся о невесть откуда взявшийся камень, поэтому увидеть его, с легкостью оббегающего углы сельских дворов, было сродни грому средь ясного неба.

Перепрыгнув очередной плетень, наш герой, добрался до самой дальней части Вёшенок, ещё дальше, за околицей, лишь поля и дорога на княжий городок. Здесь же, умостился старый давно рассохшийся амбар, в котором изгою разрешали спать. Всемил остановился, перевёл сбившееся дыхание и взволнованно поглядел назад. Там, то и дело мелькали чьи-то силуэты, вёшенцы всполошились, до ушей отрока доносились встревоженные женские крики и басовитые мужские окрики.

— Это просто нелепица, не бывает так, просто… не бывает, — борясь с отдышкой, прошептал Всемил,

— Где он?! Где эта отрыжка? Тут? Показывайте! — громогласный рёв кузнеца Власа, отца Красимиры, раздался совсем рядом, ему вторили противные вскрики отроков, показывающих взрослому дорогу к логову Горемыки.

Подобравшись, наш герой что есть мочи помчался к родному амбару. Отворив скрипящую дверцу, мальчик юркнул в тёмный проем и поспешил закрыться, подперев дверь кривоватым брусом, давно валявшимся рядом. Мальчик пролез между двух старых негодных бочек и затаился в самом тёмном углу, где в рассохшихся брёвнах было меньше всего щелей. Не успел Всемил усесться, как дверцу тряхнуло от мощного удара. Снаружи раздавались возгласы рассвирепевшего кузнеца и собравшихся вокруг него вёшенцев.

— А ну, открой! Открой, вымесок чернобожий! Хуже будет! Погоди, я до тебя доберусь! — ярился Влас, налегая могучим телом на поддающуюся преграду.

— А чаво он наделал? — проскрипел старушечий голосок.

— Горемыка-то? Да, вон, кузнецовой дочери сарафан ладный порвал!

Всемил возмущённо подскочил и закричал:

— Ничего я не рвал! Ничего не рвал! Неправда, не было такого! Она сама упала!

Однако его протестов, кажется, никто не услышал.

— Так Горемыка и со двора Путяты убежал! А бают Путята с жёнкой покойнички-то теперь, а дети сироты! — визгливо пискнула какая-то девка.

— Путяту кобыла зашибла, а Любава пустой своей головёнкой о столб трахнулась, — протянул насмешливый мужской голос.

— А ты чего скалишься? Чего скалишься, спрашиваю? Сам Любаву упустил, голытьба, а теперь, значит, скалишься, мухоблуд поганый! — ответили из толпы.

— Ах, ты! Ты кого голытьбой назвал, недомерок?! Иди-ка сюда, я тебе покажу голытьбу!

— Эй, а ну, охолони! Охолони, говорю! Ах, ты… да я тебя!

К грохоту ломаемой двери, шуму от переговаривающихся селян, теперь добавились и звуки мордобоя. Не того шутливого зрелища, что устраивают деревенские парни по праздникам, а настоящей драки, с надсадным воем, выбитыми зубами и сломанными костями. Такого зрелища вёшенцы давно не видали.

Влас, не обращая внимания на разгорающуюся позади потасовку, упорно долбился о дверь и, наконец, навалившись ещё раз, таки снёс преграду вместе с косяком. Всемил испуганно сжался, глядя на могучий силуэт, возвышающийся в проёме.

— Ну вот, змеёныш, конец тебе… — пробасил Влас, вперившись в нескладную юношескую фигурку.

— Кузнецово хозяйство горит! Власа зовите, пожар у него! Лю-ю-юди-и-и! Кузня занялась, вот-вот на сарай перекинется!

Разгневанный отец Красимиры по-собачьи тряхнул головой и взволнованно обернулся. Всемил увидел как на фоне закатного неба, над крышами изб поднимается пока ещё жиденький, но набирающий силу столб дыма. Увидел это и кузнец, тут же позабывший о расправе над обидчиком родной кровиночки. Влас, расталкивая гомонящую толпу и отпихивая сцепившихся на земле драчунов, кинулся спасать нажитое годами упорных трудов хозяйство. Вслед за здоровяком побежали и односельчане. Пожар — общая беда, займётся один двор, жди красного петуха и под своей крышей.

Горемыка не решился выйти наружу. Присев возле выломанной двери, он глядел на всколыхнувшихся, словно разбуженные пчёлы, вёшенцев: кто-то тушил пожар, кто-то продолжал с упоением мутузить друг друга, кто-то невесть зачем носился меж изб и кричал друг на друга... О Всемиле, кажется, совсем позабыли, чему порядком перепугавшийся отрок был только рад. Кое-как прислонив вынесенную кузнецом дверь к зияющему пустотой проёму, мальчик оградился от творящейся снаружи неразберихи. Скрючившись на кучке соломы и тряпья, он подумал о том, чтобы собрать немногочисленные пожитки и бежать прочь из Вёшенок, где ему, наверняка больше житья не дадут… Однако мысли о побеге потянулись густой смолой и мальчик, так и не поднявшись с привычной подстилки, уснул.

***

Всемил проснулся от того, что кто-то грубо ухватил его за шиворот. Разлепив сонные глаза, отрок столкнулся с напряжённым взглядом Молчана. Мужчина, схвативший нашего героя, едва перешагнул порог старости и не растерял ещё былой силы. В прошлом он был воином в рядах Белой Рати, но с годами осел в окрестностях Заречья и вступил в малочисленное, но влиятельное жреческое братство Перуна. Из под густой, тронутой сединой, копны жёстких русых волосы, на Всемила глядели внимательные зелёные глаза, пылавшие гневом.

— Дяденька, чего вы… — пропищал Всемил, испуганно косясь на меч, зажатый в правой руке Молчана и опасно приблизившийся к его животу.

— Закрой рот, — негромко, но оглушающе серьёзно проговорил жрец. — Я не знаю, что ты сделал, как ты это сделал, почему и зачем, но я нутром чую чёрный След.

— Я…

Мужчина словно кутёнка встряхнул мальчишку, отчего тот чуть было не прикусил язык. Днём ранее так бы и случилось, непременно бы прикусил, но не теперь.

—Молчать! Последнее предупреждение! Ещё раз откроешь рот — отрежу язык? Понял? Кивни, если понял.

Всемил кивнул.

— Сейчас я тебя свяжу, и мы отправимся на княжий двор. Ты молчишь, не вертишься, не зыркаешь вокруг, глядишь в пол. Понял?

Всемил снова кивнул.

— И без глупостей. Видишь? — жрец покосился на висящий прямо над его кольчугой амулет. — Щепа нашего священного Дуба, того самого, из Новограда. С таким оберегом мне никакая чёрная волшба не страшна.

Молчан опустил мальчишку на пол и перевернул. Меч вернулся в ножны, а в амбар зашёл помощник служителя Перуна. Горемыка ощутил, как крепкая верёвка обхватила его запястья и туго стянула.

— Тебе очень повезло, Горемыка. Местные готовы были тебя голыми руками порвать, но на твоё счастье я увидал зарево пожара и заехал к вам, в Вёшенки. Вот тогда сразу и почувствовал мерзкий чёрный Дух.

Всемила вновь подхватили чьи-то руки и грубо вытолкнули наружу. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и село погружалось во мрак. Никакого чёрного Духа наш герой, конечно, не ощутил, но почувствовал, как тянет чем-то горелым. Похоже, пожар был не шуточный. Вокруг амбара никого кроме ещё нескольких воев, сопровождавших жреца, не оказалось. Но отрок видел, что в отдалении между изб мелькали чьи-то силуэты, до Всемила доносились и печальные возгласы селян. Вёшенки лихорадило.

— Гляди-ка, как всполошились, а ведь я за тридцать лет службы мест спокойней ваших и не видал, почитай. Даже захудалые ловчие сюда не заглядывают, заказа всё равно днём с огнём не сыщешь, — задумчиво проговорил Молчан, подходя к крепкому жеребцу.

Княжий воин, ведущий перед собой Всемила, остановился возле пегого коня и с залихватским уханьем одним движением водрузил тщедушного мальчишку на седло. Напуганный и растерянный отрок ненадолго отвлёкся от тревожных мыслей и с затаённым восхищением поглядел на мощное тело под собой. Сирота никогда раньше не ездил верхом на лошади, а даже если бы и попробовал, наверняка тут же оказался бы на земле.

— Значит так, доскачем до берёзовой рощи, там переночуем и рано утро двинем в Заречье, Никша, ты в головном дозоре, Орлик, ты замыкающий, идём споро, но обережено, — распорядился Молчан, сурово глядя на подчинённых.

Вскоре по сухой дороге, извилистой лентой, бегущей прочь от сельской околицы, помчалась кавалькада ратников, вслед которой глядела лишь пара обиженных девичьих глаз.

***

Настала ночь. Лес наполнился целым сонмом страшных и загадочных звуков. В такое время человек тут нежеланный гость. На окраине берёзовой рощи, где тёмная громада леса немного отступала, остановился жрец Перуна. Ни одна тёмная тварь не смогла бы подойти к отряду незамеченной, пока служитель гордого бога хранил защитный Круг и поддерживал Огонь. Молчан был сосредоточен и собран, внимательно глядя на пленника, понуро сидящего у костра. Те, кто однажды приходили новиками в Белую Рать, либо учились быть готовыми встретить опасность в любое время и в любом месте, либо умирали. Жрец отлично понимал, что даже невинное с первого взгляда существо способно убить тебя, а может и сделать что-то гораздо хуже…

Луна прокатилась по небосводу, задорно повыглядывала из-за туч бледными лучами и стала уступать место огненному братцу. Приближалось утро, и отряд вот-вот сорвётся в путь, чтобы как можно скорее доставить странного паренька в зареченский детинец, где собранный князем Остромыслом жреческий Круг разберётся, что же случилось с вешёнским сиротой.

— Господин! Люди! — всполошился стоящий на страже Никша, а вслед за ним и остальные княжьи дружинники.

— Что? Какие люди? — недоумённо переспросил Молчан.

— Идут со стороны дороги, пара дюжин, не меньше, мужичьё с дрекольем, вилами, топорами…

— Кто такие? Разве тут были лихие люди? Я не слышал…

— Это вёшенцы, господин! Я узнал, самым первым у них кузнец вёшенский, я у него как-то подковы брал!

На поляну высыпали селяне. Молчан теперь и сам видел их, и зрелище ему было совсем не по нраву, особенно злобные рожи…

— К бою! — зычно прокричал жрец, вставая возле замершего у костра отрока.

Пятеро дружинников, облачённые в кольчуги, подхватили щиты-капли, перехватили поудобнее копья и встали кругом, прикрывая предводителя. Вёшенцы подошли ближе и в нерешительности замерли. Крестьяне оставались крестьянами и подходить к княжьим воям никак не решались. Вперёд выступила могучая фигура Власа:

— Эй, жрец, отдай нам этого, всё равно же казните… Но это должны сделать мы! Тварь наслала на нас и наши семьи проклятье!

— Кузнец, ты соображаешь что говоришь?! Перед тобой люди князя Зареченского и воин Перуна! Знай своё место и не гневи богов!

— Не по старине это! Не по обычаю! Мальчишка наш и перед нами он должен ответ держать! — раздался кипящий от гнева голос другого селянина.

— Не по обычаю, это вершить самосуд и дерзновенно лаять на вятших мужей, смерд!

— Не можем мы… — начал было распаляться ещё один мужичок, лихо потрясывая цепом, но не успел ничего толком сказать, как на поляне случилось непоправимое.

Чуть в стороне, из ближайшего куста вылетело остро заточенное дреколье и вонзилось в щит, стоящего справа дружинника. На мгновение на рощу опустилось всеобщее молчание, тут же прерванное громогласным рёвом кузнеца Власа:

— Бей их! Бей!

Вёшенцы прорвали плотину собственной нерешительности и устремились вперёд. Воины не собирались никого жалеть, а потому самые резвые селяне, первыми же получили смертельные раны. Пара дружинников вытащила мечи и стала рубить набегавшему мужичью их дурные головы. Однако вёшенцев было много и они остервенело кидались вперёд, окружая горстку ставших ненавистными людей князя. Орлик, крутясь на месте, не увидел как чья-то дубина выскочила из-за плеча и угодила ему под шею. Сила удара была недюжинная и молодой воин, охнув, завалился вперёд, получая ещё один удар, на этот раз дрекольем. Брызнула горячая алая кровь, а в строю образовалась прореха, куда тут же заглянули вёшенцы и немедленно пожалели об этом.

Распалившийся жрец, хрипя и подвывая, вскинул меч над так и не погасшим костром. Громыхнуло. Огонь Перуна опалил врагов. Фигуры обезумевших от горя и крови селян вспыхнули, десятки глоток закричали от страха и боли. Уставшие и порядком поколоченные дружинники, расходясь в стороны, стали добивать более не помышлявших о мести вёшенцев.

Молчан, вложивший в просьбу к богу почти все силы, устало присел, печально глядя на развернувшееся вокруг нелепое, но такое кровавое побоище. Неожиданно, одна из лежащих на земле обгоревших фигур вскинулась. Это был Влас: шикарная окладистая борода исчезла, и обожжённое лицо этого могучего человека скривилось от боли и ярости. Кузнец в отчаянном порыве подскочил к жрецу и, размахнувшись топором, попытался достать до сжавшегося в траве Всемила. Однако под удар попал не Горемка, а Молчан, из последних сил грудью прикрывший паренька от неминуемой смерти. Подскочил Никша и ловким выпадом меча сначала отсёк кузнецу руку, а потом снёс и лысую обожжённую голову.

Жрец упал, топор не разрубил крепкую заговорённую слугой Сварога кольчугу, но вышиб из стареющего воина дух. Дружинники, не став догонять парочку улизнувших крестьян, решили как можно скорее доставить Молчана к градским лекарям. Орлику помочь уже никто бы не смог, последний удар дреколья пробил шею и убил молодого ратника. Товарищи укрыли павшего попоной и крепко привязали к седлу, оставшегося без хозяина коня

Никша доверил пленника Ждану, крепкому длинноусому бойцу, сам усадил перед собой жреца и обратился к остальным:

— Браты, за Орлика ещё рассчитаемся, но сейчас нужно поспешать! В детинец! Хей, пошли!

Запылённая, избитая, слегка подкоптившаяся и печальная кавалькада всадников устремилась дальше по дороге, в сторону Заречья. Никто из княжьих воев, конечно, не заметил, что удар Власа кое-что всё-таки разрубил: верёвочку оберега на шее жреца. Многие годы хранимая Молчаном священная дубовая щепа упала в костёр и с едва различимым шипением тлела, обугливаясь.

***

Всемил, ошарашенный смертоубийством в берёзовой роще, едва ли смог бы запомнить как трясся в седле перед Никшей, как они проскочили с десяток чужих сёл и хуторов, как на горизонте показался зареченский посад, как дружинники вместе с ним въехали в главные градские ворота, проехали по самой красивой улице вдоль боярских хором и оказались в княжьем детинце. Мальчик пришёл в себя лишь тогда, когда его выпихнули из седла и куда-то потащили.

Два дюжих стража, волокли отрока в сторону. Никша с товарищами умчались прочь, хлопотать о здоровье жреца и готовиться к тризне по Орлику.

— А куда… — попытался спросить наш герой, но был мигом одёрнут.

— На кудыкину гору! Шагай, давай! — прикрикнул один из воинов, толчком придавая парнишке ускорение.

Впрочем, скоро Всемил и сам понял, куда его ведут. Позади остались господское хозяйство, конюшня, жильё для дворовой челяди, а впереди, сразу за высокой стеной виднелось приземистое, будто вросшее в землю мрачное здание из посеревших от времени толстых бревен. Маленькие законопаченные окошки едва выглядывали над поверхностью. Перед мальчиком были знаменитые княжьи застенки.

Открылась небольшая, но толстая дверца, Всемила повели вниз по крутой лестнице туда, где в крохотных проёмах расположились низенькие кельи для узников, прикрытие деревянными клетями и явно не пустовавшие. На стенах чадила парочка масляных светильников, лишь немного разгоняя царивший тут полумрак. У одной из стен, закутавшись в шерстяной плащ, сидел скучающий смотритель.

— Люди добрые, не виноват я! Оговорили, дозвольте князю слово сказать, дозвольте! — истошно завопил кто-то в самом конце, услышав грохот двери.

— А ну тихо, а не то на одной воде у меня будешь, казнокрад поганый! — привычно прокричал здешний надзиратель.

— Истома, ты опять тут? — едко спросил один из стражников у стерегущего узников товарища.

— Тут! Десятник, сволочь такая, обещает сгноить…

— Немудрено, за твой гнилой язык-то!

— Делайте дело и проваливайте! Куда мальца запихивать?

— Давай сюда, в крайнюю, всё равно скоро вытаскивать, дружинники Молчана сказали, что жрецов кликнули, будут этого заморыша Кругом спрашивать, — предложил второй стражник.

— Б-р-р-р-р, я бы лучше тут лишнюю седьмицу просидел, чем с нашими божьими птахами беседы вести, один Гостомысл чего стоит…

— А потом удивляешься, чего это тебя вечно подземелья сторожить оставляют!

— Г-р-р-р, — по-звериному недовольно прорычал Истома, распутывая узлы на запястьях нашего героя, и слыша, как более удачливые товарищи скрываются на поверхности.

Всемила впихнули в тёмный зев одной из келий: сырой земляной пол, подгнившая солома, неприятный кисловатый запах. Мальчик принялся растирать освобождённые от пут руки, поёжился от накатившего холода и тоскливо вслушался как сопровождавшие поспешили покинуть застенки, а недовольный всем на свете надзиратель вновь уселся на привычное место. Потоптавшись, утомлённый сирота, сгрёб всё что можно в одном из углов и понуро уселся, невидящим взглядом уставившись во мрак подземелья.

От задумчивости нашего героя пробудил истошный крик одного из узников:

— А-а-а-а-а-! Крысы! Тут крысы! Помогите! Крысы! А-а-а-а-а-а! Лезут! А-а-а-а-а! Бо-о-о-ольно-о!

Вслед за этим послышались и другие возгласы обитателей келий:

— Кто-нибудь, спасите! Живот огнём горит! Помираю, братцы!

— Тишину, прошу, тишину! Белобог, услышь! Я так больше не могу, не могу!

— Она смотрит на меня! Откуда она здесь?! Она мертва! Мертва! Святы Боги… мертва!

Всемил поморщившись вскочил, закрыл уши ладонями и прислонился к клети. Не успел Горемыка опомнится, как со скрипом преграда, отделявшая его от свободы, раскрылась, и мальчик вывалился наружу, туда, где его сейчас непременно увидит надзиратель…

Отрок не пытался встать, продолжая крепко зажимать уши, ожидая, когда к нему подойдёт Истома и больно зарядит сапогом по рёбрам. Шло время, но ничего не происходило. Из пучины обречённости парень погружался в глубины недоумения, задаваясь вопросами: «Неужели он меня не увидел? Неужели не услышал грохота падения и криков остальных бедолаг?»

Наконец, терпение Всемила кончилось, он повернулся на бок и взглянул туда, где сидел стражник. Первое, что заметил мальчик, была опрокинутая набок деревянная колода, на которой и восседал Истома. Подняв взгляд повыше, наш герой разглядел и самого надзирателя, безжизненно болтавшегося под сводами подземелья на той самой верёвке, которую он давеча снял с запястьев нового узника. Всемил отдёрнул ладони от ушей — тишина. Пугающая и безжизненная.

Не смея глядеть, что случилось с остальными обитателями келий, Горемыка поднялся и едва дыша, направился к выходу. Пройдя мимо невесть почему удавившегося стража, мальчик ступил на лестницу и, не оборачиваясь, двинулся вверх. Вот, перед ним и толстая дверь в таком низком проёме, что даже ему невольно хочется согнуться. Мальчик снимает тяжёлый засов, небрежно откидывая его в сторону, и навалившись всем телом на окованную железом дверь, медленно открывает её. Ещё шаг и наш герой вновь во дворе княжеской твердыни и тут, кажется, что-то случилось…

Всемил щурится, вновь привыкая к яркому свету, и растерянно оглядывает тела трёх дружинников, будто бы… поубивавших друг друга, прямо возле княжеской темницы. Слышатся крики, звон и грохот. Горемыка растерянно проходит дальше и отскакивает в сторону, когда совсем рядом проносятся испуганные княжьи челядины. В него едва не врезается совсем юная девчушка в одной лишь рубахе и, видя, что паренёк стоит как вкопанный кричит ему:

— Чего встал, дурак! Беги скорее!

— Что случилось?

— Князя убили! Племянник зарубил за давнюю обиду! А потом жрецы сцепились, Гостомысл, говорят, в тёмную тварь оборотился, чернобожник теперь!

— А как же…

— Не знаю ничего, бежать надо, пока они из княжьих палат не выскочили, там уж пожар занимается!

Девочка всхлипнула и помчалась прочь. Ошарашенный Всемил поплёлся вслед за ней, к воротам в стене детинца. Туда стекались и другие беглецы. Несколько воев в кольчугах и шеломах о чём-то громко спорили, то и дело хватаясь за копья и мечи, не обращая больше никакого внимания на пробегавших мимо. Всемил, ничуть не таясь, прошёл сквозь настежь открытые врата твердыни и вышел на градские улицы. В Заречье было неспокойно. Где-то в отдалении, на одной из улиц ремесленного конца, разгорался пожар, клубы едкого дыма расходились в стороны. Торговцы убирали товары и скрывались. Горожане испуганно жались к избам и спешили затаиться. Казалось, что надвигается что-то жуткое и неизбежное и всё живое вокруг чувствует приближающуюся беду.

Удивительно, но сам Горемыка, больше никакого беспокойства не ощущал. Наоборот, ему вдруг сделалось совершенно спокойно. Наш герой, не спеша пошёл вдоль боярских хором, оглядывая чудесно вырезанные наличники и причудливо выстроенные терема. Закатное солнце высвечивало ярко разукрашенные орнаменты, придавая особую глубину цвету. С кроткой улыбкой, мальчик, прошёл мимо двух почтенных боярынь, таскающих друг друга за волосы, словно обычные дворовые девки, обошёл растерзанного должниками ростовщика и, миновав ещё одни опустевшие врата, вышел в шумный посад. Здешние жители с не меньшей тревогой ожидали сумерек.

Остановившись на перекрёстке, Всемил проводил насмешливым взглядом десяток всадников, загонявших взмыленных коней и что есть мочи удиравших из сползающего в пучину чего-то тёмного и неведомого города. Похоже, борцы с порождениями Чернобога, на этот раз совсем не горели желанием положить жизни на алтарь светлого дела…

— И что же дальше? — вслух спросил сам себя Горемыка, задумчиво озираясь.

Взгляд вёшенского изгоя зацепился за огромную покосившуюся избу в самом конце улицы, дальше, за полями и огородами виднелся перелесок и изгиб уходящей в сторону далёкого Новограда реки. В тени крыльца, давно брошенного хозяевами жилья, мальчик с трепетом различил высокую долговязую фигуру знакомой ему лесной великанши. Всемил не слышал её, но прекрасно видел, как скривились в прекрасной улыбке её губы, шаловливо моргнул глаз, а длинная рука приглашающе махнула в сторону дороги, уходящей в лес, куда-то далеко, в другие края, где на столе сидят другие князья и служат богам другие жрецы. Благоземье столь велико, что и за всю жизнь не обойдёшь его, не увидишь всех его чудес. Но Горемыке отчаянно захотелось это сделать, поглядеть на чужое житьё-бытьё, насладиться видами иных городов и селений…

— Ах, решено, в путь-дорогу! — радостно воскликнул ободрившийся Всемил и весело зашагал вперёд.

Выскочившие из тени ближайшего проулка упыри совершенно не заинтересовались задорно насвистывающим мальчиком и плотоядно урча бросились дальше, чувствуя как в хлипких избах бьются испуганные сердца, перегоняющие такую сладкую и тёплую кровь.

Совсем скоро зареченский посад остался далеко позади, и как никогда счастливый Горемыка отправился дальше, ни разу не обернувшись, а потому и не увидевший зарева грандиозного пожара и клубов дыма, зловеще растворявшихся во мгле ночного неба.