Голос Бога не имеет значения, когда вокруг тишина

Глава 1

Он не чувствовал вины. Это было страшнее всего.

За последние несколько лет, он не трясся, не плакал и не испытывал желания отвернуться от так хорошо знакомых, но уже бесполезных в своей сути манускриптов. Каждое слово отзывалось в голове глухим, раздражающим отголоском, будто обрывки плохо склеенной памяти, ставшие истиной только потому, что их повторяли сотни раз без перерыва, каждое предложение запоминалось как истина, не имеющая под собой ни единой логической подкорки или обоснования.

В этой религии не было смысла. Реншу всю свою жизнь верил в то, что этот смысл был. Он верил в то, что идеи которым он верен - правдивы. Он надеялся, он учился и шёл к тому, что бы быть как он, - господин Великий Советник. Восхитительный и великий человек, чьи слова не могут быть подвержены критике или соблазну. Он смотрел на эту фигуру с восхищением, он верил, что когда-то, может быть, сможет стать таким же, как он - самый праведный из всех тех, кто когда-либо жил на этой бренной земле.

И какого же было разочарование столь не идеального человека, когда сформированные идеалы были ударены об острую, как лезвие действительность. Это все оказалось таким бессмысленным, таким глупым, таким... Не нужным. Конечно Советник никогда не появлялся в коридорах - это не имело смысла, ведь даже человеческие лица не несут в себе совершенно никакой ценности, когда рядом с ними нет подписи, подтверждающей ценность принесенных с ними бумаг. Конечно, он ходил и говорил монотонно - интонации и эмоции не имели смысла, когда всё то, что говорят люди о тебе - заведомо ложно. Конечно он никогда не менял своего поведения и имиджа - сложно было изменить то, чему учили с той прилежностью, которой отделяют прожилки на листьях лучшие лекари. Конечно он был идеален - он не был человеком.

Эта система была глупой, даже бессмысленной. Мужчина уже разбирался в ней лучше, чем в собственных недостатках, на которых с ним так жестоко играли в шахматы. Сейчас и вовсе стоял на кухне, склонившись над деревянной поверхностью, и, казалось, слушал, как тикали капли воды из под ведра, над которым работники кухни мыли тарелки.

Одна. Другая. Третья.

Успокаивающий ритм позволял голове думать лучше. Была своя красота в этой вечной монотонности, даже, если большинство из тех, кто сейчас находился в помещении нужно будет уволить после осуществления плана. Отрава в закрытом сосуде была бесцветной, без запаха, без вкуса. Почти как микстура, коей больного Йорикиши поили уже третий день к ряду.

Варить её пришлось самому, так же тихо, как и приходилось делать всё остальное в этом святом храме. Благо умение разбираться в ядах входило в программу "обучения" и знающий свои слабые места, зритель без проблем обнаружил нужные компоненты, что бы окончательно сбить с ног и без того умирающего предшественника.

Он даже знал точную дозу. Не потому, что её ему когда-то дали, или указали в книжках, а потому, что всё, что касалось его отца всегда происходило в точности. Никаких лишних слов, шагов и даже движений. Если грядущая смерть решит прийти за его пожитками - то и она, вероятно, окажется аккуратная и с вымытыми руками. Точно такая, какая и должна быть у человека, который не терпит ничего, кроме совершенства. Красивая. Меланхоличная, по своему.

Никто бы не собирался делать это сам. Никто не должен был даже задумываться о том, что всеми любимого правителя могут убить. Конечно, волнения были всегда, но они были малы и незначительны, прямо как количество информации о тех, кого система считывала как "непригодных", и хоть Реншу и видел в этом свою иронию: отпущенцев даже понимал.

Беднягам не хватало расстановки и точности, что бы пошатнуть стоящий на тысячелетнем опыте механизм, но даже разглядывая воду в чаше, в которой растворялась ничтожная капля вязкой жидкости, зритель понимал: в своём поведении он ничем не лучше их.

Даже если Мор его почти добил, чем Реншу будет лучше если позволит своим человеческим желаниям встать на пути? Ничем. Он будет хуже.

Но... разве не к этому стремится идеал?

Пальцы чуть дрогнули от усталости. Повара уже смотрели на разносчика с беспокойством, спрашивая в порядке ли он и как себя чувствует. Беспокоились, не стоило ли парнишке отдохнуть лишний день, и не отправиться ли ему на карантин, но проповедник даже не вслушивался в то, что они говорили. Лишь кивал, вспоминая, как отец смеялся, говоря о том, что у настоящего лидера рука не дрогнет ни в теле, ни в сердце, когда дело дойдёт до действительно важных решений. Тогда Реншу поверил. Теперь - проверял.

В глубине души он может и хотел, чтобы кто-то вошёл, чтобы его остановили, чтобы перестали доверять таким, как он. Чтобы усилили проверки на кухне. Чтобы еду больше не переносили без надзора, но все эти нововведения будут потом. Всё это будет лишь небольшим следствием в смене правящей власти, даже, если смена эта окажется совсем незаметной в большой игре болезни Мора.

Касраны хорошо справлялись со своей работой, когда дело доходило до отравлений и лечения шрамов у нынешнего Советника, но сейчас никто из них не пришёл. Зачем? Никто и никогда не приходил, когда Реншу нуждался в свидетелях. И, возможно, в этот раз история повторится ещё раз.

Это ведь не будет убийством со стороны молодого правителя. Это будет лишь установление нового порядка. Ведь именно этого и хотел отец, верно?

И всё же, он не любил носить еду. Не потому, что считал это недостойным, - таких понятий в храме давно уже не существовало, да и его должность была более, чем почётной, а потому, что не доверял собственной походке. Слишком много значило это движение. Слишком легко было выдать дрожь, сомнение, смятение, скуку или злость. Выверенные до идеала движения нужно было сдерживать, не показывая их слишком рано, от того часть работников замечали за ним небольшую скованность, изредка подшучивая над ним, но, не сейчас.

Всё же эпидемия. Не каждый день они узнавали о том, что кто-то из их знакомых заразился Мором. Но в этот раз - они не узнают ничего вовсе. Реншу позаботиться о том, что бы не знали.

Поднос стоял у края стола. Всё разложено точно, как велит распорядок: ложка чуть выше центра, влажное полотенце сложено втрое, микстура налита последней, а капля на горлышке вытерта заранее, не позволяя холодному поту скатиться вниз, проникая в горькую смесь травы. Всё выглядело как обычно. Как всегда точно. Всё точно так, как и должно было быть.

Парнишка провёл рукой по лицу - ни усталость, ни напряжение не сходили. Он даже не знал, что именно чувствует. Это ощущение он не узнавал, несмотря на сотни часов практики. Нет, это была не вина. Он хорошо знал это чувство. Ощущение несправедливости по отношению к тем, кто как и он верил в эту систему и надеялся, что построенные на ней идеалы будут служить хорошим моральным компасом. Но не была это и злость. Это было ... спокойствие. То самое спокойствие, которое должно было бы насторожить. Но не настораживало.

– Всё готово, Реншу? – старший помощник по кухне подошёл ближе, аккуратно заглядывая за спину своего коллеги по кухне. Тот кивнул.

– Да, вы отлично справились. Поблагодари от меня остальных, и ... пусть сегодня отдыхают. – знакомому мягко улыбнулись. – Думаю сегодня здесь не будет особого наплыва посетителей.

– Ну уж я то думаю. – согласился повар, мягко похлопав блондина по плечу. – В период карантина это было бы не безопасным само по себе. Ты то тоже береги себя, а? – ему мягко подмигнули. – Может господин Великий Советник и бессмертен, но вдруг тоже болен? – с этим молча согласились, кивая.

– Да, вполне вероятно, Рим. – хороший дядька. Ему стоило бы пойти на пенсию. Реншу озаботиться этим. – Спасибо, что беспокоишься. – уже подняв поднос, руки повели себя как и полагается: не дрожали, не ускорялись, не сомневались. Это было частью тела - рефлекс с примесью заученной реакции. Каждый шаг давался всё легче. Думать становилось всё проще. Решение само собой исчезало. Его не было. Оно давно было принято за него.

Коридоры были тише, чем обычно. Из-за колон мягко падал свет. Всё это было красивым, но по своему бессмысленным. Глупым. Глухим.

Он вошёл в комнату без стука. В таких случаях стучать не принято. Возле стены кто-то дремал, вероятно, кто-то из служек. Может и вовсе Ирана. В любом случае её наличие мало что меняло. Она не могла изменить того, что выйдет и тот, кто нёс поднос, хорошо это понимал.

Больной дышал тяжело, но размеренно. Его глаза были закрыты, лицо - вновь бледнее, чем Реншу помнил. На груди его лежала папка с последними записями, сбоку - аккуратно отложено перо. Надписи уже который год были нечёткими, как будто сделаны чужой рукой, оттого все указы писал и подписывал сам юный правитель. Это тоже было частью тренировки. Всё из этого было ей. Кроме яда. Эту часть он уже придумывал один.

Не решив заговорить, сын поставил поднос молча. Разложил всё, как и полагалось по правилам этикета. Ложка к тарелке, микстура к чашке. Йорикиши даже не проснулся, но его пальцы слабо дёрнулись, когда Реншу подошёл ближе. Может быть, почувствовал, может знал.

Помощник же взял чашу обеими руками. Из мизерного уважения даже наклонился, поднося её к губам отца, придерживая того за затылок. Делалось это как и всегда аккуратно. Без нажима.

Отец сделал два глотка. Третий был длиннее, но Реншу его не останавливал. В его интересах было споить всю микстуру. Даже, если вкус казался бы родителю странным. Помощник стоял на своём месте спокойно. Он более не сомневался. Тогда же хриплый тон зазвучал, словно надеясь услышать в голосе хоть что-то, кроме утраченного доверия.

– Ты добавил что-то туда? – было бы глупым думать, что старик этого не заметит. Но Иаолия в этом и не сомневался. Что там, он даже не был напуган.

– Конечно, – произнёс он, обернувшись обратно к столу и поднимая новую миску. – Я сделал это сам. – Йорикиши лишь выдохнул, после открыв глаза. Даже это сделал лишь наполовину, но в этом взгляде больше было смелости, лишь усталость и, может быть, ирония.

– Превосходно. – он кивнул, как будто подводя итоги заседания. – Значит, успел дозреть.

– Не уверен, что это слово здесь подходит, – заметил Реншу, даже не пытаясь уточнять, что именно имел в виду отец. Они явно говорили о разных плоскостях. – Но да. Дозрел. – молчание повисло мягко, даже вязко, позволяя старику кивнуть. Медленно, почти с уважением.

– Ты хорошо справишься с тем, что бы занять мое место. – выдохнул Йорикиши, закрывая глаза. – Если бы только не твоя глупая вера в честность. Этим ты слишком уж похож на свою мать.

– Возможно. – согласился сын. – Но я всё же не она. – после подошёл ближе, садясь на край кровати. – Я не хочу оправдываться перед тобой, как пытался делать это сотни раз. Я просто жду, пока ты примешь свою кончину.

– Хм. – хриплый смешок. – Кажется, я действительно хорошо тебя обучил. Жаль только, что ты не сможешь этого понять. – Реншу кивнул.

– Наверное. Всё же, я не хочу верить, что это всё это ради чего-то большего. – смотря в одну точку, зритель добавил. – Даже, если мне никогда не суждено этим быть.

– Нет. – усмехнулся отец. – Не суждено. – тишина снова вернулась в помещение. Юный Цзин ничего не ответил. Он позволял слабому дыханию отца звучать глухо. Он отлично знал, что сделал.

И всё же, считал это даже глупым. Его отец не заслуживал того жеста, что Реншу позволил ему ощутить в эти последние моменты ясного сознания - прощения. Ведь его, увы, старик не получит больше никогда. Правитель лично позаботится об этом.