Гоблины

Глава 1

— Начнём по порядку. Мне бы хотелось спросить, кто такие или что такое гоблины и чем они отличаются от гремлинов?

— Это зависит от того, кто спрашивает, и кто отвечает.

— Спрашиваю я, отвечаете вы.

— В таком случае, для тех, кто придерживается старых верований, это мелкие бесы, которые вредят людям, портя и ломая различные вещи. Специализируются они на машинах и приборах, чем сложнее прибор, тем вернее его ломают. Гоблины и гремлины это разные названия одной и той же мистической сущности. Гоблины понятие более общее, поэтому я предпочитаю пользоваться им. В середине двадцатого века гоблины, специализирующиеся на порче авиационной техники, получили название гремлинов, и это слово прижилось. Иных отличий у них нет.

— А как же красные шапки, алебарды на плече, то, что одни живут в пещерах, а другие на аэродромах…

— Сказки, легенды древние и новые, народная фантазия. Гоблины очень малы, не во всякий микроскоп их разглядишь. Спрашивается, на что им шапку надевать? У них и голова не у каждого есть. А люди не могут без того, чтобы не придумать какие-то подробности вроде алебарды или красной шапки.

— А для нас с вами, для тех, кто ни в каких бесов не верит?

— Почти то же самое, только атеисты старательно избегают употребления термина «бесы». Неприлично как-то.

— А поподробнее?..

— Есть такое явление. Запараллельленная усталость изделия. Чем тщательней и точней сделан прибор, тем верней он испортится в самом тонком месте. Бесы здесь не при чём, таково общее свойство машин и механизмов.

— Хорошо, просто замечательно! Только откуда прибор знает, что это место самое тонкое?

— Прибор ничего не знает. Знает тот, кто прибор собирал. У кого руки дрожат.

— Вижу, вы неплохо разбираетесь в естественных проявлениях того, что приписывается гоблинам. Когда у вас был зачёт по гоблиноведению?

— На втором курсе.

— На уровне второго курса у вас всё отлично. Можно зачёт прямо сейчас по второму разу сдавать. Но, насколько мне известно, вы собираетесь посвятить гоблинам свою будущую работу. Соответственно, у меня вопрос не второкурснику, а специалисту, каковым вы, вроде бы, являетесь…

Я отлично знал, что он собирается сказать, но бывают случаи, когда лучше притвориться полным идиотом, чем на самом деле оказаться этим идиотом. Беседу должен вести он, а я могу лишь хлопать в такт глазами.

— Вопрос такой: почему гремлины встречаются только на Земле? На космических станциях и звездолётах техника невероятно сложная, она, по-вашему, должна лопаться, как мыльные пузыри. Однако, ничего, работает прекрасно, словно и не слыхала ни о каких гремлинах и гоблинах. Их нет ни на одной планете Солнечной системы, ни на спутниках, ни на астероидах, ни в чистом космическом пространстве. Иной нечисти там полно, нет только гоблинов, которые в этих условиях были бы самыми опасными. Вот, скажем баньши, несомненная нечисть, а заселила кольца Сатурна.

Непонятно, он всерьёз говорит или просто прикалывается над студентом, возомнившем о себе слишком много. Надо было рискнуть, и я рискнул.

— Представления не имею, — отрезал я с видом полного болвана. — Не специалист. К тому же, у азиатов всё не как у людей.

Я сильно рисковал, заявляя такое. Объявить во всеуслышание, что азиаты не вполне люди, значит попасть под обвинение в расизме, а в наше время страшней угрозы не бывает. Можно, конечно, перевести стрелки, сыграв на том, что баньши не имеют никакого отношения к азиатчине, это нечисть самая что ни на есть европейская, шотландская, кажись. Лучше прослыть полным невежей, чем расистом.

По счастью, декан не обратил внимания на мой выкидон. Значит, и впрямь меня вызвали для серьёзного разговора.

— Оставим баньши в покое и вернёмся к твоим любимым гоблинам. Что о них говорит современная наука?

— То же, что и раньше. Что касается мракобесов, то им не надо ничего менять. Эти господа полагают, что истина лежит у них в кармане, что она проста и неизменна.

— Начинайте сразу с точки зрения науки.

— Появляются новые факты, и мнение науки меняется. В частности было доказано, что гоблины реально существуют. Конечно, называть их бесами было бы неверно, это просто нематериальные сущности, порождённые нашим собственным ментальным сором. Чем больше недовольства высказывает мастер, монтирующий прибор, тем верней он создаёт гоблина, который портит его работу.

— Нанимать только тех, кто получает от работы удовольствие.

— Оно бы неплохо, но где набрать таких. В результате количество гоблинов множится.

— И что же делать? Новых фактов , насколько я понимаю, нет.

— Есть некоторые предположения, которые требуют экспериментальной проверки.

— Я с ними знаком, поэтому и вызвал вас для беседы. Вы представляете, сколько будет стоить ваш проект?

— Дорого, но не дороже, чем вынести всё механическое производство за орбиту Земли.

— С той стороны работают десятки институтов, академики, профессора, а с вашей один высокоталантливый студент. Кроме того, они уже выпускают продукцию свободную от заражение гоблинами, а вы предлагаете эксперимент, который может быть принесёт нечто новое.

— Я же не пытаюсь запретить то, что делает Академия Наук…

— Но какую долю финансирования вы хотите оттянуть себе!

— Не слишком большую.

— Но заметную. К тому же, ваши соперники реально выпускают механизмы, чистые от заражения нечистью, а вы всего лишь надеетесь узнать о гремлинах нечто новое.

— Прикладные работы, конечно, важны, но без фундаментальных исследований они рано или поздно забуксуют.

Декан весело рассмеялся. Я не думал, что этот сухарь умеет так смеяться.

— Честное слово, приятно слышать, как твой вчерашний студент объявляет свои гипотезы объектом фундаментальных исследований. Люблю наглецов. В общем так… ваш доклад я читал, потому и позвал вас для беседы. Но теперь, извольте написать подробный план исследований с обстоятельными выкладками, что потребуется для работы, сколько это займёт времени и в какую сумму может обойтись.

Я раскрыл дипломат, достал толстую папку и протянул её через стол. То, что было в папке, меньше всего могло называться бумагами. Так оформляют только важнейшие документы, где нет ни единого описания, а только концептуальные положения, графики и расчёты. Такие документы не может составить один человек, это как раз то для чего требуется совместная работа академиков и профессоров, а также институтов, которые они возглавляют. А я, вот, справился. Не скажу, что совсем в одиночку, но академиков привлекать мне не пришлось.

Декан нацепил очки, позволяющие читать с компьютерного листа. Без этого устройства содержимое папки будет казаться пачкой чистой бумаги. То есть, не бумаги, конечно, поскольку разорвать такой листок руками не получится.

Несколько минут декан молча изучал то один, то другой документ, а я по-прежнему стоял перед ним, хотя, наверное, можно было и сесть. Почему-то я подумал, что когда сколько-то лет спустя, киношники будут снимать обо мне фильм, актёр, которому поручат играть молодого меня, рассядется в кресле, а то и пачку «Шипки» вытащит. У киношников всегда получается полнейшая ерунда. Во-первых, я не курю. Во-вторых в кабинете декана курить запрещено, а в третьих, есть такое не вполне доказанное предположение, что курящий мастер для гремлинов особо лакомая добыча. Мастер с сигарой в зубах, все равно, что планер с паровозной трубой, сбрасывать такой в штопор — самое милое дело. И я продолжал стоять, ожидая вердикта.

Декан захлопнул папку, отправил её через стол ко мне.

— Сегодня у нас среда. В понедельник с утра жду вас здесь, подумаем, что можно будет для вас сделать.

* * *

Участок свободного пространства над кольцами Сатурна был объявлен запретной зоной для всех видов летательных аппаратов и передан для исследования гоблинской природы. Замечательно то, что ни один гоблин добраться сюда своим ходом не мог. Прилететь сюда он мог лишь на космическом корабле, а всякий планетолёт, имеющий на борту хотя бы одного гоблина, взорвётся ещё на орбите Земли. И всё же, именно сюда мне удалось доставить партию пленённых гоблинов. Тончайшая полимерная плёнка, абсолютно непроницаемая для любых невещественных сущностей, вы можете проткнуть её карандашом, но никогда ни один микроб не проникнет через неё. Дырки от карандаша затянутся сами собой, а вирусы и всевозможные бесенята останутся внутри. Продукция, вынесенных в космос заводов поступает вниз, залитою в эту плёнку, и запретная зона над кольцами Сатурна тоже представляет собой огромный полимерный пузырь. И если бы только один!

Станция, рассчитанная на трёх человек, но где пока живу только я, заключена в отдельный пузырь. Небольшие полимерные пузыри защищают оборудование, предназначенное для исследования гоблинов по одиночке и целыми группами. И, конечно, большой пузырь, где все эти потусторонние твари сидят в заключении и безуспешно пытаются выбраться наружу.

Некоторые предположения о природе гоблинов быстро оправдались, едва удалось изолировать пойманных гоблинов от привычной им среды. Скажем, рабочий монтирующий тот или иной механизм, мог сколько угодно ворчать во время работы, гоблины в результате его воркотни на свет не появлялись. Но если он начинал действительно злиться, тогда рождались такие монстрики, что только держись. Кроме того, хорошо изолированных гоблинов удавалось рассмотреть при большом увеличении. Рождённые внутри механизмов, они и сами казались чем-то материальным, хотя ничего материального в них не было. Большинство гоблинов были похожи на игрушечных роботов или паучков, часть напоминали лысых зверушек, шестиногих лягушат или летающую мелочёвку с пушистыми крылышками как у моли. Но надо было видеть, как быстро эти крылышки резали легированную сталь.

Если им было не во что вцепиться, гоблины жались друг к другу, напоминая кур, сидящих на насесте. Удивительно, но внутри пузыря не было ничего, напоминающего насест, тем не менее, гоблины выстраивались в линию, как будто там было на чём сидеть. Отдельные гоблины, не нашедшие себе места, довольно быстро погибали, обращаясь в мутные облачка. Муть эта была мельче самой мелкой пыли, ничего вещественного в ней не было. Она таяла сама по себе, не оставляя следа и лишь изредка в самой её гуще рождался атом водорода.

Было забавно наблюдать, как оказавшись без вещественной поддержки, даже целые команды гоблинов реагировали настолько уныло, что казалось они сейчас заплачут, если их похвалить и приголубить, а почувствовав злость и ругань немедленно приободряются.

— Что лапушки, — начал я беседу, — попали вы в переплёт. Жалко мне вас, честное слово.

Лишённые возможности вредить, запертые в прозрачном пузыре, гоблины и впрямь могли вызывать чувство жалости. Из того, что я говорил, они не понимали ни полслова, нечем им было понимать, но они ощущали чувство жалости и доброго расположения, а это для гоблина хуже крапивы. Сидящие на невидимом насесте, разом приуныли, какой-то колючий комок исчез обратившись в облачко мути. Я мог это видеть, благодаря приборам, расположенным по эту сторону плёнки.

Теперь можно было обратиться с недоброй речью и увидеть, как изменится их поведение.

— Вас тут немало собралось, тварюги поганые. Тужьтесь сколько влезет, ничего поломать не сможете, а я вас, гадёныши выведу на коротком поводке. Получили, что хотели, выродки, и ещё получите. Угодно, прямо сейчас начну…

Противу всех ожиданий шеренга нечисти выпрямилась, никто не погиб. Как и в первом случае, они не различали слов, но то, что я злюсь, они чувствовали, и это было им приятно. Тем не менее, изголодавшихся гоблинов с руганью или лаской, но надо было кормить. Жратва важнее чувства.

Я взял пластиковую чашу, засыпал туда корм. Корм для гоблинов поставлял Таймырский часовой завод. Сам завод давно был затянут непроницаемой плёнкой, но его продукция вызывала чувство глубочайшего недоумения. Трудно представить, кто мог бы приобретать наручные и карманные будильники, хронометры, показывающие время на не открытых покуда планетах, настенные ходики на паровом ходу и даже выпиленные из дерева часы с кукушкой. Всё это богатство я высыпал в чашу и отправил в каземат со словами: «жрите, поганцы!»

Конструкторы, проектировавшие устройство для кормления, поначалу предлагали передвигать чашу с кормом при помощи специального манипулятора. Они представить не могли, как быстро банда изголодавшихся гоблинов схарчит сколь угодно хитрый манипулятор. В результате чашу начали передвигать гравитационным полем.

Подобие порядка в пузыре немедленно было нарушено. Сидеть в кутузке гоблины могли все вместе, но жрать тонкую технику согласны были исключительно индивидуально. Иначе это были бы не потусторонние явления, а коллективы инфернальных сил.

Если бы число гоблинов хотя бы примерно равнялось числу механизмов, заброшенных в пузырь, то все часы внешне сохранили бы прежний вид. Ходить как полагается они бы не могли, но оставались бы с виду прежними часами. Но гоблинов было в тысячу раз больше, и через полминуты будильники и хронометры начали терять присущий им облик. Вскоре никто бы не определил, что в этой куче было чем, лишь деревянные ходики некоторое время сохраняли вид и бешено куковали сто раз подряд. Предположение, что гоблины предпочитают металл, но могут управляться и с деревом, оправдалось полностью. Домашним институтам было над чем подумать, что случится, когда количество диких гоблинов на Земле достигнет такого уровня, что они начнут портить леса. Конечно, у деревьев есть свои защитники — лешие. Это рослая нежить, хотя леший меньше человека, но даже в одиночку здоровый леший может справиться с сотней мизерных гоблинов. А если гоблинов набежит не сотня, а сотня тысяч? Так что уже сейчас людям следует думать, что делать в подобной ситуации. Именно так фундаментальные исследования работают на завтрашний день.

Санитарная служба успешно борется с лешими, а получается, что лесовиков надо не уничтожать, а, напротив, поддерживать. Людям леший почти не мешает, а от гоблинов может помочь.

Результаты кормёжки я успел отправить в земной центр. Гоблинов в пузыре оказалось очень много, все они рассесться на виртуальном насесте не могли, мутные облака заливали всё свободное пространство. Это для стороннего наблюдателя муть лишена какой-либо структуры, для гоблинов это ошмётки их погибших приятелей. Электронный микроскоп улавливал в мути искрение, это образовывались вполне материальные атомы водорода. Их было немного, товар штучный, но важен самый факт, что проявления мистики могут превращаться в вещество. Этого я в своё время предугадать не мог.

Неторопливую работу прервало неожиданное сообщение:

— Грузовой маршрут: Япет — Рея, вы входите в запретную зону. Немедленно измените траекторию вашего движения!

Я полагал, что сейчас раздастся мелодичное пощёлкивание автопилота, сообщающего об изменении движения, но видимо в командной рубке находился капитан планетолёта, потому что в ответ раздался хриплый мужской голос:

— Не ссы, парниша, я проскользну через твою запретку быстрей, чем ты успеешь пёрнуть!

Далее раздалось: К-хх! — и передача прервалась.

Все мы, примерно в трёхлетнем возрасте видели мультик, в котором взрывался космический корабль, как правило, инопланетных завоевателей. Здесь не было ничего подобного. Законы инерции работают только для вещественных тел, планетолёт, схваченный гремлинами, мгновенно потерял всю свою скорость, хотя это кажется невозможным. Я наблюдал катастрофу с запаздыванием примерно в четыре секунды. Громада каботажного судна расплылась, в стороны полетели куски обшивки, что кишело внутри планетолёта было не разглядеть, и я счастлив, что не видел этого.

Чисто инстинктивно я послал туда несколько пузырей, которые должны были спасти хоть что-то. Напрасная надежда! Гоблины, а верней — гремлины, это было по их части, успели пробраться всюду и заразить всё.

Неожиданно попытка наладить телепатическую связь увенчалась успехом. Видимо, телепатия, сама бывшая не слишком материальной, оказалась гоблинскому воинству не по зубам. Я отправил сигнал и тут же получил ответ:

— Эй, недоносок, поднимай тревогу в службе спасения! Скажешь, чтобы спешно высылали команду на помощь капитану Колиджу. У меня что-то с кораблём, если его не отбуксировать,пусть хотя бы меня снимут.

— Никто сюда не полетит, — по возможности вежливо ответил я, — корабль твой погиб, и ты вместе с ним.

— Выполняй, дурак! Башку оторву!

Я сгенерировал ещё один пузырь и направил его в тот объём пространства, откуда шёл сигнал. Два пузыря, один в другом создали эффект зеркала, Колидж увидел сам себя, вернее то, что от него осталось и миллиардную массу гоблинов, которые неторопливо пожирали его.

— Это ещё что?

— Это вы, капитан. Вас предупреждали, что зона закрыта.

Зрелище, представшее зрению покойного капитана и впрямь могло огорчить даже покойника. Ничего похожего на человеческую фигуру от капитана не осталось. Правой руки не было вообще, левая напоминала плавник небывалой рыбы. Туловище превратилось в округлый кокон, непрерывно источавший невещественную муть. На том месте, где была голова, зияла саженная пасть с торчащим ярко-зелёным языком. На конце языка болталась, постепенно накручиваясь, семигранная гайка. Невозможно было понять, что это, неужто гоблины обладают таким извращённым чувством юмора? У них вообще никаких чувств не должно быть, кроме страха и чувства голода.

— Слышь, мелкаш, — продолжал телепатировать Колидж, — скомандуй своей банде, чтобы оставили меня в покое. Пусть убираются, откуда пришли.

— Капитан, это вы впёрлись к ним, они ни откуда не приходили. Вы хотели проскользнуть через запретку. Ну, так дерзайте.

— Хватит, не дури. Делай что-нибудь, ведь больно.

— Капитан, они боятся доброты, покоя, ласки. Скажите им хотя бы одно ласковое слово, и вам станет легче.

— Дай срок, я им такое ласковое слово скажу, шкворнем по яйцам, забудут, как их поганскую маму звали!

Бесполезно. Даже когда Колидж был в комплекте, в его памяти не оставалось ни одного доброго слова. Ругаться — это пожалуйста, а говорить по человечески он не мог.

Налитый кровью глаз, таращившийся с макушки, лопнул, испустив клубы мути.

— Ну ты, глист помойный, я вернусь, ты у меня повертишься. Плесень ты подзалупная… кх-х!.. тебя.

Передача прервалась. Слишком мало осталось от капитана Колиджа даже для телепатического общения.

С Земли непрерывно слали какие-то сообщения, требовали ответа не знаю на что. Я, вернее автоматика станции, которую ничто не могло вывести из себя, отсылала один информационный пакет за другим. Информации было больше, чем можно представить. Но какой ценой доставалась эта информация.

Из всего моего хозяйства оставалась центральная станция, которую по счастью не задел гибнущий планетолёт, и несколько аварийных пузырей, беспорядочно дрейфующих внутри запретной зоны. В одном из этих пузырей болтался и я… всё вижу, всё слышу, ничего не могу поделать.

В невещественной мути мелькнуло что-то белое. Я включил сепараторы и через пятнадцать минут у меня на ладони лежало то, что уцелело от погибшего капитана: левый нижний моляр. Значит, и в Колидже было что-то настолько вещественное, что оно смогло устоять пред натиском гоблинов. Когда восстановится нормальная связь с Землёй, надо будет отправить им этот зуб, пусть изучают.

Включился приёмник, и вновь в наушниках зазвучал энергичный голос:

— Капитан Колидж, говорит служба Япета, что у вас случилось? Дайте ваш пеленг.

— Отставить! — это произношу я, авторитетным тоном, как будто у меня всё в порядке. — Капитан Колидж погиб. Если вы начнёте запускать поисковые зонды, с вами будет тоже, что с ним. Отсылаю вам всю наличную информацию, предназначенную только для Земного центра. Защита запретной зоны на нуле. Если вы зальёте гремлинами всю Солнечную, что будет?

Вроде послушались, отходят. Прощай, капитан Колидж, одну из вновь открытых лун Сатурна назовут вашим именем, хотя по моему мнению вы недостойны ничего, кроме облака мути.

Приборы показывают, что запретная зона искрит. Космос очищается сам по себе. Если не соваться сюда, то через каких-то восемьсот лет тут будет довольно безопасно. А если сунуться, то может быть что угодно. Но в любом случае космос должен быть и будет чистым. А Земля? Моя голубая и зелёная планета, насквозь прогнившая из-за того, что на ней обитает миллиард особей, опрометчиво полагающих себя людьми, но не способных связать пары слов без грязного мата. Ведь именно они каждым своим заиканием порождают зло.

Мы научились жить в мире с домовыми и лешими, с русалками и привидениями старых замков. Но это потому, что все они не просто существуют в своём магическом мире, но делают что-то, пусть непонятное нам. Но как жить в мире с теми, кто умеет только ломать и портить? Что они сделают с Землёй? И что сделаем с ними мы.