Глаз

Глава 1

Когда я начинал служить у Мойры, у меня был только один глаз - старая круглая пуговица с четырьмя отверстиями и сколотым краем. Я два года усердно трудился у старой ведьмы, колол дрова и носил воду, намывал полы, чистил горшки и котлы на кухне, вычищал печь и вскапывал грядки. И только тогда на вторую мою годовщину, она подарила мне еще один глаз, осколок от грозового стекла, найденного ею где-то в песках на каком-то пляже, который попался ей на пути ее долгих скитаний по миру.

Радости моей тогда не было предела, потому что новый глаз подарил мне зрение гораздо ярче и детальнее прежнего. Я стал видеть вблизи и вдали, впереди предметов и позади них, и им при этом необязательно было только стоять или двигаться. Благодаря новому глазу я научился понимать, что чувствуют живые твари, обитающие в лесу и в полях неподалеку от хижины старой ведьмы. Но больше всего понравилось то, что с появлением нового глаза, мне начали сниться сны и не самые обычные, а цветные, детальные, о далеких странах и чудных мирах, населенных существами в чем-то похожих на меня, на ведьму, на прочих ее служек, а в чем-то сильно и сильно отличных.

Но сегодня произошло страшное. Когда я ходил по воду и поднимал ведро из колодца, мой новый глаз каким-то образом выскользнул из глазницы. Я слышал только далекий, приглушенный всплеск и ощутил жуткую пустоту, когда в страхе зажмурил веки. На мою беду ведьма снова где-то в дороге, и я не могу попросить ее о помощи. Да и потом, как я осмелюсь признаться ей, что потерял ее дар?! Простит ли она меня? Подарит ли еще один или сможет вернуть потерянный?

Это будет, когда она вернется, а возвратится она домой ой как не скоро. И до тех пор мне придется, как и раньше, справляться со всем чуть ли не вслепую. Но хуже всего, что ни этой ночью, ни следующей, ни в течение долгого месяца еще после мне не увидеть во сне тот дом посреди аквамаринового леса из странных моих сновидческих путешествий, где живет Она.

Совсем немного времени прошло, как я начал видеть те удивительные сны, как вдруг обнаружил, что чаще всего попадаю в одно и то же место. Там был лес необычного аквамаринового оттенка, не густой и не темный, без подлеска с редкими, но невероятно разросшимися вширь деревьями. Их узловатые корни выступали над землей, извиваясь будто клубки заснувших змей. Плотно заросшие мхом, как и их широченные стволы, деревья разбрасывали свои тяжелые ветви в разные стороны. Я никогда не видел листьев настолько больших и такой причудливой формы, не говоря уже о цвете. Редкие солнечные лучи пробивались сквозь переплетающиеся кроны, пронизывая тень будто сеть из золотых нитей.

Там, в глубине леса среди самых древних и самых ветвистых деревьев-великанов стоял небольшой дом. Он был полностью деревянный как если бы вплотную подступавший к нему лес вдруг решил переплести свои корни в виде такого необычного образования.

Я помню, как был поражен впервые увидев его. Я так долго стоял перед домом и рассматривал его неровные, покрытые древесной корой стены, сглаженные как у стволов углы и окна, хоть и застекленные, но без рам и в форме больше похожей на дупла, чем на созданные с помощью людских инструментов. Я даже не заметил его хозяйку, когда она подошла ко мне, выйдя откуда-то сбоку со стороны леса, и обратил на нее внимание только тогда, когда она, смеясь, обратилась ко мне.

Ее звали Мия, и выглядела она как самая обычная девчушка, которые так часто захаживают к нашей ведьме за советами в отношениях.

Любовной магией наша Мойра заниматься категорически отказывается и зелий никаких для этого не варит, а вот в советах никогда не отказывает и не отказывает в настойках или других средствах, чтобы успокоить разгоряченные сердца и головы.

Конечно, Мия одевалась иначе, чем деревенские - всегда такая собранная и опрятная в нарядной белоснежной блузе с длинной до самых пят юбке или платье, с подобранными и уложенными вокруг головы волосами. Она, как и Мойра, никогда не создавала впечатление простой девушки. Ее внешний облик располагал, но не обманывал, а пронзительный пытливый взгляд и того больше создавал отчетливое ощущение, что от нее ничего не скроется, и видеть она способна гораздо больше, чем доступно глазам человеческим.

Благодаря тому глазу, что даровала мне Мойра, я видел вокруг Мии сияние, нежно-голубые потоки с серебряными прожилками, расходящиеся вокруг нее вовне и тянущиеся за ней следом. Кроме этого ее присутствию всегда сопутствовал легкий ненавязчивый цветочный аромат, хотя, как я после убедился, духами она не пользовалась.

Мия жила среди этого леса одна, и слуг у нее не было. В доме же у Мойры, даже если она отсутствовала, всегда было шумно и суетно, так как у нас, слуг, было много забот, да и сама наша хозяйка не поощряла бездействия. Но Мия, казалось, справлялась со всем без посторонней помощи и в этой суете не нуждалась.

В первый же день нашей встречи она пригласила меня на чай в саду, а после показала мне свои владения.

С волнением я принял ее приглашение, потому что у Мойры никогда не было времени для долгих разговоров, ни со своими посетителями, ни тем более со слугами. Мои коготки волнительно со стуком несколько раз скользнули по поверхности маленькой фарфоровой чашки с мелкой голубой росписью. Я запинался немного, когда Мия задавала мне вопросы, и мой голос подрагивал, когда я сам пытался ее о чем-то спросить. Я видел, что она заметила, как по моей шерстке бегают волны напряжения, заставляя ее то немного прижиматься к телу, то вставать на дыбы. Но она не подала виду и ни разу не заставила меня почувствовать себя некомфортно из-за очевидной разницы моих глаз, будто и не было различий между потрепанной пуговицей и стеклянным осколком.

Я стал наведываться к Мии всякий раз, когда мне предоставлялась возможность. И она всегда радушно меня встречала. По привычке я предлагал ей помощь по хозяйству в благодарность за ее гостеприимство, и она не отказывалась. Но у меня сложилось впечатление, что она соглашалась не столько, потому что на самом деле нуждалась в моей помощи, сколько хотела что-то показать или научить чему-то, что ей нравилось делать самой.

Огород у Мойры целиком и полностью был засажен тем, что требовалось ее посетителям или же ей самой для восстановления сил или приготовления пищи. У Мии же был сад, и хоть в нем также было место для целебных трав, но его было не так много, и оно не бросалось в глаза, нарушая гармонию с граничащим окружением.

Я никогда не видел у Мии других гостей, и она не рассказывала, а сам я спрашивать не решался. И тем не менее она не казалась одинокой или скучающей. Наоборот, она чувствовалась скользящей по потоку жизни маленькой золотой рыбкой, только вместо океана был этот лес, будто постоянно ведущий с нею немой диалог, будто ее имение было… нет, не сердцем того места. Потому что никогда не чувствовалась, что жизненные потоки леса стекаются и проходят сквозь него, тем самым поддерживая свою способность двигаться дальше. Нет, Мия была чем-то еще для этого леса, а он - для нее, но я все никак не мог уловить, что такого особенного она собой представляла.

Мойра была спасательным кругом, последней надеждой и опорой, исцеляющей и направляющей силой для жителей соседних деревень. К ней никто не приходил в гости просто так, а только с нуждой, с острой болью, когда нужно было решительно что-то менять, латать дыры, собирать по кусочкам. Она тоже не была сердцем - жизнь в деревнях вращалась и без нее. Но она была тем, кто был постоянно на чеку, на страже того, чтобы у этой жизни и дальше была возможность двигаться по своему руслу, будто она чистила ту самую кровь и возрождала ее способность быть кровью.

Лес Мии, как мне казалось, и сам прекрасно со всем этим справлялся. Он жил и дышал в соответствии со сменами сезонов, дня и ночи, не нуждаясь в напоминаниях или помощи с появлением на свет его новых обитателей. Но Мия как будто была его настроением, тихой ненавязчивой силой, чье присутствие всегда выводило на следующий уровень. Так малыш, уже научившийся ходить, но еще не успевший поверить в свои силы, гораздо тверже стоит на ногах, когда чувствует за спиной присутствие матери, напитываясь не своей, но ее уверенностью.

Для леса таким духом уверенности в собственной гармоничности была Мия. Я видел это по тому, как она говорила с деревьями и цветами, как касалась их.

Если Мойра возвращала на путь оступившихся, собирала по частям развалившихся, склеивала, латала, короче служила решением проблемы, то Мия похоже наделяла лес какой-то особой чувствительностью, предостерегающей от бед и травм, чем-то, что позволяло видеть слабые места и не давать им вырастать до уровня проблемы, а собственными силами возвращать себя в состояние баланса.

Я часто думал о том, что, если бы Мойра была похожей на Мию, и вместо того, чтобы исправлять ошибки, предотвращала бы беду, она бы перестала быть заметной для жителей деревень. Ведь если что-то плохое не произошло, то это гораздо проще списать на удачу, чем на активное влияние кого-то конкретного. И только дети неизменно помнят, насколько значимо присутствие их родителей, сначала зримое, а потом и незримое, пока они учатся ходить.

Но теперь мой глаз потерян. Что я буду делать? Увижу ли еще когда-нибудь Мию? Будет ли она ждать, если я не приду сегодня, и завтра, и потом? А что если она подумает, что я сам так решил, что перестал ценить нашу дружбу, что я неблагодарный?

С тревогой я следил, как солнце катится по небосводу, медленно приближаясь к линии горизонта на западе. Не помогало и то, что меня сегодня уже несколько раз окрикивали и просили быть внимательнее.

- Что с тобой? - Тульпин мягко коснулся моего плеча и привычно шмыгнул носом. - Ты намываешь чистую посуду по второму разу.

- А? Да? - спохватился я и посмотрел вниз на то, что держал в лапах.

В тазике стояли чашки и плошки, половина из которых была в пене, а другая, пусть и мокрая, но явно отполированная до скрипа.

- Да вот, - нехотя признался я. - Глаз потерял. Он упал в колодец.

- Ааа, - Тульпин скорчил соболезнующую мордашку, и его усики, дрогнув, поникли. - Как неприятно. Мне очень жаль. А что, другой совсем не видит?

- Видит, - ответил я. - Только не так хорошо.

Тульпин погладил меня по спине.

- Ну, ты не переживай так. Мойра через пару недель уже вернется. Уверен, она что-нибудь придумает.

И он косолапо направился к выходу из кухни, помогая себе удерживать равновесие плотным широким жилистым как у выдры хвостом.

Конечно, терять части тела - неприятно, но вовсе не смертельно. И у нас это происходит постоянно к тому же. Работа такая. На днях в лесу Добрису на заднюю лапу ствол старого мертвого дерева упал. Лапу из-под ствола он вытащить не смог, и пришлось ему ее оставить там в лесу. Обычное дело. Сейчас вполне справляется с тремя лапами, пока четвертая отрастает. Отрастить конечность - это вообще не проблема. Я тоже могу. И оставь я где-нибудь под завалом лапу или хвост, меня бы это тоже не огорчило. Это с органами чувств сложнее.

Легко отрастить то, что нужно, только чтобы бегать, прыгать, грести или хватать. Все это такие простые незамысловатые действия. Гораздо сложнее восстановить то, что воспринимает и оценивает мир, богатство его звуков, запахов, красок. Как восстановить что-то такое сложное? Ведь нужно учесть все то, что доступно такому органу для взаимодействия. И без опыта и памяти тут никак. Но даже этого мало.

Мойра как-то может наделять даже предметы такими способностями. Конечно, не каждый предмет сгодится. Он изначально должен обладать чем-то таким подходящим, какой-то любовью или интересом к восприятию того или другого многообразия в мире. Стекло, например, изначально любит свет: преломлять, пропускать, отражать, а потому ему относительно легко придать способность видеть. Для Мойры относительно легко. А я вот не могу. Только немного научился понимать, как это работает за все три года, что служу у ведьмы.

Людям везет в том плане, что они рождаются уже с готовым набором органов чувств и им не надо ничего выращивать, улучшать или подгонять. Мойра говорит, что такие, как я, появляются на свет из-за желаний, из подавленных, неосуществленных желаний, когда те достигают критической массы. Это как молния. В любую погоду воздух насыщен электрическими зарядами, но молния рождается только тогда, когда разница между ними достигает пика. Так и с людскими желаниями. Люди всегда чего-то хотят и, как правило, не чего-то одного, а сразу многого и разного. Но на воплощение каких-то желаний не хватает времени или сил. И тогда они просто оседают в пространстве нереализованными потенциалами, одиночными зарядами. Но любой такой заряд способен накапливаться и со временем, достигнув предела, породить кого-то из нас. А Мойра находит нас и забирает к себе, чтобы, как она сама выражается, без дела не шлялись. Ведь если дать бездумно волю своим желаниям, в итоге можно оказаться очень и очень далеко и не в том месте, о котором изначально мечтал.

Я не уверен, что с точностью могу сказать из какого желания появился на свет. Ведь и люди часто сами не осознают, чего на самом деле хотят. Мойра утверждает, что в основе его, того желания, что породило меня, была значительная доля любопытства. А я не могу судить, если во мне любопытства больше или меньше, чем в остальных, но как и в начале своей службы у ведьмы, так и поныне меня притягивает все то, что я могу разобрать и собрать, не повредив механизма. Живые существа и явления природы меня, правда, притягивают не меньше, но их к сожалению или к счастью так просто не разобрать. И приходится довольствоваться рассказами Мойры и теми немногими книгами, которые хранятся в ее коллекции.

Вот у Мии книг гораздо больше, и она не против была читать мне их иногда вслух. Услышу ли я еще хоть раз ее голос? Мне всегда это так нравилось: как она, бывает, прочтет что-нибудь особенно витиеватое и детальное, а потом примется объяснять уже своими словами, водя в воздухе перед собой руками и пальцами, показывая взаимодействия и связи между предметами из отрывка. Но не только чтения Мии ее ласковым мелодичным голосом впечатались мне навечно в память.

Я помню один из первых уроков, который она мне преподала в саду.

- Нам только кажется, что тот, кто молчит и не реагирует, ничего не замечает и не понимает, - однажды весной сказала она мне, ведя за собой по извилистым тропинкам между клумбами. - На самом деле те, кто молчаливы, внимают больше остальных. Растения не тратят силы на ответные слова и действия, но внимают всему, что происходит вокруг, запоминают все до мельчайших деталей. Они необычайно чувствительны ко вниманию со стороны, и сегодня я покажу тебе, как устроена у некоторых из них их память.

Она остановилась у высоких кустов с темно-зелеными расклешенными и заостренными на концах листьями. На них только начинали проклевываться первые плотно сжатые бутоны.

- Это велессия. Пройдет еще пара-тройка недель прежде чем она начнет цвести. Но если постараться, если направить одному из ее бутонов немного больше внимания, то он сможет раскрыться уже сегодня. И цвет его лепестков будет зависеть от того, чем это внимание будет наполнено. Если я выберу нежность, то он будет розовым, если страсть и азарт в отношении жизни, то красным, а если молчаливое созерцание, то голубым. Если внимание не будет однородным, то на лепестках кроме основного цвета, появятся линии других оттенков. Но давай пока остановимся на нежности.

Мия приблизилась к кусту велессии и близко-близко протянула к одному из бутонов свою ладонь, изогнув ее чашей, но не касаясь растения. Ее взгляд стал мягким, лучистым, будто озарился невидимой улыбкой. И бутон прямо там, у меня перед глазами потянулся к ней навстречу. Я видел, как он стал набухать. Между зелеными чашелистиками образовались просветы, а оттуда начали проглядывать розовые лепестки. Я стоял загипнотизированный, не в состоянии отвести глаз от раскрывающегося бутона. Но не только это, открытое глазам, поразило меня.

Там в саду, я чувствовал всем своим существом, что такое Мия передавала растению. Ее нежность стремилась не только в бутон, она разливалась будто незримым облаком по саду, накрыв с головой и меня. Никогда прежде в жизни я не чувствовал ничего подобного. Разве что в те моменты, когда молодые матери со своими новорожденными хворыми детьми навещали Мойру. Только тогда комната, в которой их принимала ведьма, наполнялась чем-то отдаленно похожим, но неизменно проникнутым не только нежностью, но и тревогой за больного ребенка. В Мие в тот момент никакой тревоги не было - лишь чистая, неразбавленная и незамутненная ничем нежность, раскрывавшая слой за слоем бутон велессии. Прошло, должно быть, полчаса или около того, как он весь полностью раскрылся, и я сам смог убедиться в идеально розовой окраске всех его лепестков, которых было, наверное, не меньше полусотни. Цветок был такой огромный, что за ним почти не было видно ладони Мии.

- Теперь ты, - повернулась она ко мне.

- Как я? - пораженный обратился я к ней.

- Ты будешь приходить сюда каждый день и наполнять бутон, который выберешь своим вниманием до тех пор, пока он не распустится. А то, каким чувством захочешь наполнить его, я оставляю на твой выбор.

- А если у меня не получится? - тут же разволновался я.

- А что мы потеряем? - улыбнулась Мия. - Велессия и без того распустится, а так ты хоть узнаешь, на что способен.

И я согласился. В течение следующих трех недель я приходил к Мие, помогал по дому, пил с ней чай в саду, а потом отправлялся к своему бутону и наполнял его тем, что мне было проще все испытывать - желанием его понять и почувствовать, тихим, но пристальным внимание, с которым обычно разглядываешь рыбу в пруду, стараясь не потерять ее из-за ряби на водной поверхности. Мия не пожелала мне рассказать, какой цвет будет соответствовать такому вниманию, но уже через пару дней, когда бутон приоткрылся, я заметил под чашелистиками темно-синие лепестки.

Я был в восторге. Помню, как стремительно носился тогда по имению Мойры, как легко и просто спорилась работа у меня в лапках. Заприметив, ведьма расспросила меня, и я ей все рассказал. Сперва было неловко и необычно говорить о Мии и ее мире. Казалось, таким странным рассказывать о снах так, будто все это происходит на самом деле. К тому времени я, правда, уже успел немного проболтаться другим служкам, и они, как и ожидалось, отнеслись к моим ночным путешествием с заметной долей юмора. Но реакция Мойры оказалась иной. Она крайне внимательно меня выслушала, едва заметно прищуривая левый глаз, как обычно бывало, когда она сталкивалась с чем-то нетривиально заманчивым и интересным. А потом вместо того, чтобы вынести свой вердикт, мягко потрепала меня по голове.

- Удачи, Пипин, - добавила она. - Ты уж постарайся. Я в тебя верю.

А мне и до сих пор верится с трудом, что я увидел Мойру, обычно суровую и строгую, крайне малословную в таком настроении. Нет, я не перестал ее побаиваться, просто подумал о том, насколько сильно ее привычное поведение является не истинным отражением ее природы, а наиболее подходящим ответом на окружающую ее реальность. На какое-то мгновение она даже сама показалась мне похожей на бутон велессии, плотно закрытый и защищенный со всех сторон слоем чашелистиков. И мне внезапно захотелось узнать, какой цвет приобрели бы ее лепестки, если бы позволили себе раскрываться, наполнившись вниманием самой Мойры.

Стоит ли говорить, что мой бутон полностью чисто синим не вышел? Когда он в полной мере раскрылся, там обнаружились и розовые, и золотистые и белые прожилки. Даже такой, он был невероятно красив и едва помещался у меня в ладонях.

Все это время, пока я трудился, Мия избегала подходить к кусту велессии, а потом когда пришла проверить мою работу, объяснила, что золотистые прожилки связаны с чувством гордости, а белые - с мечтательностью.

- Не переживай, Пипин, - подвела она итог, - что цветок не вышел одноцветным. Теперь ты видишь, что пусть твое внимание и не было однородным, но в результате он обрел прекрасную окраску, и ты вырастил его здоровым и сильным. А что касается твоей способности удерживать мысли в одном ключе, то этот навык - невероятно сложный, и пройдут годы, прежде чем ты научишься направлять их туда, куда нужно. Этот первый урок лишь показывает, что все необходимое для достижения той финальной точки у тебя уже есть сейчас, и ты отлично справляешься. Я горжусь тобой.

И Мия предложила нам в тот день испечь печенье и отпраздновать удачное окончание моего первого большого эксперимента особенным чаепитием в саду. Я помню, как жевал печенье с шоколадной крошкой и болтал задними лапками в воздухе, разглядывая свой темно-синий цветок велессии. А Мия подливала чай и ласково подтрунивала надо мной.

Она столькому не успела меня научить: как читать сад, как слушать деревья, как разговаривать с обитателями леса, как замечать отклонения и возвращать все обратно к гармоничному состоянию. Даже без волшебного глаза я обязан был вернуться к ней, обязан был найти дорогу как-нибудь еще.

В ту ночь я долго не мог заснуть, все время ворочаясь с боку на бок. Перед своим мысленным взором я представлял Мию, ее дом, ее сад, лес вокруг ее имения. Я воображал, что иду по едва заметной тропинке к главным воротам ее дома, касаюсь ограды и поворачиваю ручку беззвучно, как это делал прежде сотни раз. Со злостью я гнал из своей головы сомнения и тревоги, стоило мне только заметить, что они как настырные облака пытаются скрыть от меня мое солнце. Еще раз и еще раз я возвращал себя на ту самую тропинку к той самой ограде, пытаясь почувствовать всей поверхностью лапки холодную ручку калитки.

К утру я окончательно выдохся и смирился с тем, что, возможно, этой ночью, от которой практически ничего не осталось, ничего не получится. Я дал себе обещание вернуться к занятию снова на следующую ночь, перевернулся на другой бок, и позволил себе хоть немного отдохнуть перед началом нового полного забот дня.

Но разум решил пойти по тропинке, по которой я водил его до этого сотни ночей и дополнительные сотни раз только в эти последние часы. И когда я уже приготовился увидеть сон, я оказался в знакомом месте перед домом Мии.

Радостный я открыл калитку и ринулся внутрь. Мия окликнула меня со стороны сада, а когда подошла ближе, чтобы поздороваться, первое, что она сделала, так это убрала мою лапку, прикрывавшую пустую глазницу. Не то, чтобы я совсем не заметил, что попытался ее прикрыть, но да, я скорее поступил так чисто механически, не вдумываясь особо в причины своего поступка.

- Тебе не стоит стесняться, Пипин, - мягко обратилась ко мне Мия, немного наклоняясь и заглядывая в мордочку.

Несмотря на ее слова, я почувствовал себя еще более неловко.

- Это был подарок Мойры, - произнес я.

- И ты переживаешь, что она на тебя рассердится? - спросила Мия.

- Немного, - пожал я плечами. - Я очень дорожил этим глазом и потому что это был ее подарок, и потому что он позволил мне узнать столько всего нового, и главное, привел меня в это место, к тебе. Я случайно, правда. Он просто почему-то выскользнул и упал в колодец, но до этого никогда ничего подобного не было.

- Пойдем, - Мия погладила меня по макушке и выпрямилась, - поможешь мне приготовить чай и поговорим об этом в саду.

И я последовал за хозяйкой в дом.

Привычные действия немного уняли мою тревогу, и пока я гремел чайником и посудой на кухне, вопросы в моей голове из назойливых жалящих ос превратились в почти что бабочек, которые хоть и порхали рядом, не давая о себе забыть, но уже не вызывали острой потребности что-то с ними делать.

Мия, казалось, была в лучшем, чем обычно настроении. Несколько раз я даже уловил, как она что-то напевает себе под нос, собирая душистую смесь из трав в заварнике и после расставляя посуду в беседке посреди сада.

Вопросы ворочались у меня в голове обрывками фраз, но как всегда я не смел задать их Мие и просто ждал, когда она нарушит молчание и перейдет к обещанной теме.

- Пипин, - наконец обратилась она ко мне вкрадчивым голосом, - ты никогда не думал, почему Мойра подарила тебе глаз, который, как ты сам выразился, привел тебя ко мне?

Я перестал грызть печенье и удивленно посмотрел на Мию:

- Нет, - честно признался я, - ведь он привел меня не только к тебе, но и показал много других интересных мест и позволил встретиться со многими другими удивительными существами. Ты думаешь, это связано?

- Пока важнее, что думаешь ты, - ответила хозяйка и, немного склонив голову набок, продолжила. - А тебя когда-нибудь посещала мысль, что есть некое сходство между мной и Мойрой?

- О, - обрадовался я возможности поговорить о том, что занимало меня последние несколько месяцев. - Конечно. Я постоянно думаю о вас - других ведьм-то я и не знаю. Ну, я понимаю, что ты не совсем ведьма, Мия, точнее не такая, как Мойра…

Я посмотрел на нее смущенно и прикусил губу.

- Продолжай, Пипин, пожалуйста, - попросила Мия. - Сейчас все твои мысли важны.

- Я не имел в виду, что вы похожи внешне или по характеру… - немного запинаясь, начал я, но после одобрительного кивка Мии продолжил уже храбрее, - но вы обе столько всего знаете и можете, и вы обе делаете для места, в котором живете, нечто такое особенное, чего не делает никто другой. Пусть это и совсем разные вещи.

- Закономерный вывод, - согласилась она. - Еще что-нибудь?

- Не знаю, - пожал я плечами. - Просто вы такие разные. Я часто думаю о том, как ты бы поступала на месте Мойры, а Мойра - на твоем. Но сравнивать крайне тяжело. Я только могу удивляться, как мне повезло, что мне за такую короткую жизнь повстречались сразу две ведьмы, у которых можно столькому научиться.

Мия снова кивнула и улыбнулась, но на этот раз в ее улыбке было столько неожиданной загадочности, что мне стало немного неуютно сидеть напротив нее, будто я провалил экзамен, о котором не знал.

- На самом деле, - подперла она подбородок левой ладонью, - это не мы разные, а миры, в которых мы живем. Для того, чтобы выполнять свою работу, я должна соответствовать форме наиболее приемлемой для окружения. В мире, из которого ты пришел, я не могу быть Мией, а в этом не могу быть Мойрой, но это не меняет того, что она - это я, а я - это она.

- Но как такое возможно? - приглушенно вскрикнул я.

- На самом деле это очень просто, - Мия выпрямила обе руки, поворачивая их ладонями в мою сторону. - Вот представь, что ты подходишь к озеру и опускаешь в него только одну руку. Через какое-то время та рука, что под водой, будет ведь выглядеть немного иначе, ведь так?

Я кивнул.

- Так и с мирами, - продолжила Мия, - принцип тот же. Только вместо воды в озере особенности устройства самого мира, а со временем и потребности всех тех, кто в тебе нуждается. Понимаешь, Пипин, мы с тобой не такие уж и разные. Я, как и ты, появилась на свет из желания, из острого желания познания, только было это гораздо-гораздо раньше в месте, в котором ты никогда не бывал и о котором никогда не слышал. Я долго путешествовала, не находя никого похожего на себя, не понимая, кто или что я есть, зачем существую, ведомая одним лишь любопытством, наблюдая, сопоставляя, подмечая любые закономерности и детали. И только потом обрела форму, похожую на человека, чтобы можно было с людьми взаимодействовать на равных. Я продолжаю путешествовать из мира в мира по той же причине, что и раньше, потому что мне это интересно. Если мне попадается кто-нибудь похожий на нас, я привожу с собой домой в тот мир, где ты знаешь меня как Мойру, потому что я знаю, что в самом начале пути нужно научиться самым простым вещам - владеть своим телом, пользоваться им и простыми предметами и только потом приступать к тому, что посложнее. Именно по этой причине, малыш, ты не сразу получил от меня свой второй глаз, а только через два года. Ты ведь не сердишься?

- Нет, - я резко замотал головой. - Конечно, нет.

- Хорошо, я рада, что ты понимаешь, Пипин, - и Мия снова улыбнулась своей лучезарной улыбкой. - Видишь ли тот мир гораздо… более контрастный, скажем так, чем этот, более полярный, и это делает его более напряженным и заряженным. Он также в гораздо большей степени зависит от форм, которые постоянно соревнуются за наличие места. В основе их взаимодействия, как ты должно быть уже успел заметить, не кооперация как в этом мире, а именно соревнование за выживание будь то между отдельными индивидуумами, либо группами. И хоть я стараюсь держаться подальше от любого из полюсов, я все равно так или иначе включена в ту игру, потому что это - основное правило жизни в том мире. Там приближение к любому из полюсов опасно для всех обитателей того мира, и слишком часто им не хватает чувствительности, чтобы понять это. И тогда им нужна помощь со стороны, например, моя. Но такие как мы учатся намного быстрее, отчасти потому что у нас нет привязанности к заданной форме. И тот мир теряет для нас привлекательность удовлетворять наше любопытство. По этой причине, когда я замечаю зарождающееся чувство скуки у кого-то, кто живет у меня, я дарю ему что-то, что поможет ему выйти за пределы знакомого.

- Но ты почти не разговариваешь с нами дома, мало что объясняешь.

- Это верно, - согласилась Мия. - Но пойми, Пипин, чтобы получить ответ на вопрос, сначала нужно хорошо понимать, что тебе известно на самом деле, а что нет, нужно разбираться в смысле вопроса, а для этого нужен опыт, нужны наблюдения и нужно острое, а не праздное и поверхностное желание знать. Знания полученные легко без стоящей за ними цены, без усилий, без осознания, где и как они могли бы пригодиться, без истинного желания ими владеть, не найду отклика в сердце, не будут поняты и правильно использованы. В лучшем случае они будут забыты, в худшем - применены во вред. Посмотри на людей. Их желание слушать и учиться приходит с болью.

- И поэтому ты остаешься в их мире? - спросил я.

- Отчасти, но это не основная причина, - моя хозяйка покачала головой. - Я остаюсь там ради вас. Чтобы у вас была возможность получить опыт жизни в том мире, в котором многие из вас рождаются, но под моим присмотром и защитой, без многолетних блужданий в отрыве от своей семьи.

- Семьи? - удивился я.

- А как еще назвать тех, кто рождается похожим образом в похожих условиях, кто создан из одного и того же вида материи и кому по этой причине суждено пройти схожий путь?

Я задумчиво посмотрел на Мию. Никогда прежде я не смотрел на нее или на Мойру так, как мне было известно, люди смотрят на своих родных. Никогда не думал, что Тульпин, Язмин, Дэндрис или Конни могут быть мне братьями или сестрами. Но если задуматься, если не ставить во главу угла одни только домашние хлопоты, а обратить внимание именно на то, как мы вели себя друг с другом, как учились помогать, играть, выражать свои мысли, находить общий язык, слушать. Только теперь я начинал догадываться, что работа по дому, которую с такой щедростью раздавала нам Мойра, была лишь предлогом для чего-то куда более важного и сложного.

- Тогда почему ты не позволяешь нам вести себя как человеческая семьи там дома? - я не хотел, чтобы в моем голос сквозила горечь или упрек, но боюсь, что сам по себе этот вопрос подразумевал их все равно.

- Именно по этой причине, - Мия ответила спокойно и мягко, - потому что вы - не человеческая семья и не должны награждать друг друга дополнительными ожиданиями, которые так или иначе люди привязывают к образам родных и близких. Чтобы полностью насладиться всеми благами родного очага и истинной семьи нужно сначала приобрести опыт жизни вне ее, научиться ценить тех, кто способен внимать, любить, искать вместе с тобой общие ответы на одни и те же вопросы. Держать рядом с собой тех, кто не близок по духу, кто не разделяет того же взгляда на мир - тяжкий груз как для тебя, так и для него. Кроме того, вы быстро растете, вам нужно узнать себя получше и не в одном мире, а при столкновении со многими другими мирами и культурами. По этой причине я не хочу, чтобы вы еще и цеплялись друг за друга как за людскую семью, приносили эту часть себя в жертву ради идеи жить вместе под одной крышей. Слова часто обманывают, и они должны называть реальность, чтобы помогать ее понимать, а не навязывать. Сейчас, Пипин, ты гораздо старше, чем был еще даже в прошлом году и уже можешь принять то, что полгода назад в свой путь отправился Птех, а до него Урр и Кворн. Пройдет еще немного времени, и ты сам захочешь посмотреть на что-то еще, кроме моей усадьбы там и этого леса, ведь так?

Я согласно закивал.

- Я знаю, что тебе и сейчас уже интересно, но ты пока еще не развеял кое-какие сомнения на этот счет. Я права?

Я снова закивал головой.

- Думаю, что если у тебя больше нет вопросов, Пипин, то тебе стоит проснуться, - произнесла Мия. - Единственное, о чем я тебя попрошу, не говорить остальным о том, что ты узнал сегодня. Я знаю, что ты хочешь поделиться с ними, и ты можешь рассказывать им об этом мире и обо мне сколько хочешь, только не говори им о том, что я и есть Мойра, о природе моих подарков и о настоящей причине моих путешествий. Договорились? У них есть такое же право как и у тебя получить этот опыт и сделать собственные выводы. А потом вы всегда сможете обменяться мнениями. Ты узнаешь тех, кто через это прошел и почувствуешь, что они готовы говорить с тобой.

На самом деле у меня было много вопросов к Мие, очень много, но все они были похожи на неоперившихся птенцов, волнительно перебирающих пока еще слабыми крыльями, не готовых вылететь из гнезда. Теперь я знал, что Мия была права, когда говорила, что вопросам нужно дать созреть и нужно уметь задавать их в правильное для них время. А потому я был готов ждать.

Мия проводила меня до калитки и вместо того, чтобы потрепать по голове, как обычно поступала, вдруг наклонилась и обняла. В ответ я пораженный прижался к ней. Как и следовало ожидать теперь, я не расслышал ее сердцебиения, ведь она не была человеком. Но вместо этого я ощутил себя так, будто меня обнял и пригрел у себя на груди целый лес: будто внимание теплое, солнечное, наполненное жизненными соками, все в данный момент оказалось направленным на меня с одной-единственной целью - передать свои любовь и нежность, поделиться живительной энергией. Если бы у меня были карманы, я подумал бы, что лес хочет наполнить их своей жизненной силой, чтобы мне хватило на все-все, на что я решу потратить эту силу в будущем.

Слегка отстранившись, Мия внимательно посмотрела в мой глаз-пуговицу, а потом подняла руку и коснулась пустой глазницы. Я почувствовал, что она вставляет на место маленький фрагмент грозового стекла.

- Пипин, сила видеть скрытое - не в осколке, - тихо произнесла она, - а в тебе самом. Я знаю, что ты привык к нему, но твоя способность путешествовать во снах больше не зависит от него. Теперь она полностью твоя.

После этих слов я проснулся.

Солнце только-только встало, и Тульпин с Язмин, обнявшись, сладко посапывали рядом. Я тихо выбрался из-под одеяла и огляделся. Я никогда раньше не называл их семьей, не думал о Мойре как о матери, а о Мие как о старшей сестре, но никого другого ближе них во всем мире у меня не было. Мы никогда не ссорились, не дрались, не обманывали, не соперничали друг с другом за внимание. Мы не пользовались словом “семья”, но по всем ощущениям были чем-то куда более сплоченным и значимым. Я чувствовал, что вряд ли начну о них думать, как о своих братьях и сестрах, но что это изменит?

Еще я знал, что мне понадобится много дней, чтобы осознать все то, чем Мия поделилась. А может, и не дней, а недель. Но надеюсь, я успею к тому моменту, когда Мойра вернется домой.