Герои и Тени

Етить

Когда я слышу про воинов света, то представляю себе ангелов в золотых доспехах. Когда же мне говорят о воинах тьмы, тут же на ум приходят демоны, злобные и изворотливые. Только не спешите обвинять меня в шаблонном мышлении! Просто и те, и другие частенько заходят ко мне в кофейню выпить чашечку американо да поболтать о ерунде. И знаете, чем больше я слушаю их хвастливые истории, тем больше проникаюсь уважением и симпатией к другому моему завсегдатаю.

Не догадались, о ком я? Каждый вечер перед ночной сменой ко мне заходит Етить. Без кофе-то он и работать не станет. А заказывает всегда одно и то же: большой латте с корочкой вчерашнего бородинского хлеба. Не удивляйтесь, Етить – домовой. Отличный домовой, из тех, что потеряли работу, когда новый мэр, будь он не ладен, посносил в городе все старые дома. Люди-то переселились. А домовые… В общем, работает Етить теперь городским уборщиком в ночную смену. Прозвище-то у него, кстати, только на новой работе и появилось, а раньше-то его все Нафаней звали.

Как мы познакомились? Очень просто. Вытираю я как-то вечером посуду, глазунью готовлю, чай завариваю – ну знаете, щупальце здесь, щупальце там. И входит ко мне в заведение домовой. Сапоги резиновые по колено, перчатки по локоть, на голове что-то несуразное, вроде каски сварщика, а в руках лыжная палка ­­– ну как есть, рыцарь. Заходит, значит, он, на табурет кое-как забрался, и облокотившись о стойку, произносит сурово:

– Эй, хозяин! – говорит. – Налей-ка мне чашку какао.

А я отвечаю ему, мол, какао нет, кончился. Латте возьми с корицей, бодрит хорошо, и вкусно.

– Ети-и-ить… – прокряхтел он тогда с досадой. Прозвище-то не зря ему досталось. Но латте всё-таки взял. Без корицы, правда. На корицу-то у него аллергия.

Выпил чашку, с усов капли стряхнул и к выходу направился. А потом идёт он, значит, по улице… Что? Откуда знаю? Ну это уже он мне потом рассказывал, когда мы с ним подружились. Не перебивай.

В общем, идёт он по улице. Ночной воздух нюхает. Не ради удовольствия, конечно, а по делу. Да и ушки у него на макушке, услышал шорох, встрепенулся, подобрался, бросился вперёд. Удача! Пакет от чипсов поймал, пронзил лыжной палкой, аки Георгий Победоносец змия. Снял с копья и в контейнер за спину положил. Пущай там от него побегает!

Так и нёс свой дозор Етить в ту ночь: там бумажку, сям бумажку, там бутылку, здесь зонтик сломанный да тапок дырявый. Много в контейнере барахла накопилось, и нести тяжело. Надо бы уже сгрузить всё это на точке, но тут как назло подворотня. И воняет оттуда, ну точно треска повесилась.

– Етить… – вздохнул домовой, опустил на лицо щиток-забрало, чтобы не так пахло, и с лыжной палкой наперевес смело отправился навстречу мусору и зловонию.

– Ты что-о-о здесь де-е-елаешь? – голос был тягучий, точно прилипшая к ботинку жвачка и принадлежал коту, сидевшему на баке для пищевых отходов.

Етить огляделся: на асфальте лежала пара надорванных мусорных пакетов.

– Это ты сделал? – строго спросил домовой.

Кот, а это был ведьмовской кот, чёрный, с зелёными лучистыми глазами, усмехнулся:

– Может и я, – ответил он нагло, – а может и королева.

– Брысь! – сказал Етить и, стукнув палкой, согнал кота с бака.

Ловко собрал мусор и закинул внутрь.

– Дура-а-ак, – гнусаво пропел кот. – Всё равно, кто-нибудь да разбросает.

Етить не ответил. Он поднял забрало и повёл носом. Затем усмехнулся и одним богатырским движением – Етить так потом и рассказывал – одним богатырским движением отодвинул бак от стены.

– Треска! – произнёс он победно.

За баком действительно лежала треска.

– Треска! Треска! Треска! Треска! – затрещал кот и по-котовски плавно попытался протиснуться мимо домового к добыче, но Етить недвусмысленно стукнул перед его носом лыжной палкой. Затем, на глазах беспомощно ненавидящего его кота, завернул рыбу в целлофановый пакет и бросил в контейнер за спину.

Довольный, отряхнул руки и уже собирался идти на точку, как дверь в стене подворотни открылась, и кто-то женским низким голосом позвал кота внутрь.

– Не пр-р-рощу! – фыркнул кот и гордо удалился.

А Етить застыл. До его чувствительного носа донесся запах… мусора? Странный это был запах. Очень необычный, домовой никак не мог разложить его на составляющие.

Конечно, Етить никогда бы просто так не полез в чужое жилище! Но им двигал профессиональный интерес, к тому же дверь оказалась открытой. Он незамеченный прошмыгнул внутрь, в тёмный коридор, принюхался и пошёл на запах. Нос домового безошибочно привёл его в большой зал, у дальней стены которого стоял на треноге огромный котёл. Под котлом были разложены поленья, и горел огонь, дым уходил куда-то в отверстие под потолком.

Домовой подошёл к котлу и, встав на цыпочки, осторожно заглянул внутрь. Там кипело гадкого цвета варево. Кипело и отвратительно пахло.

– Етить… – домовой был озадачен. Нос однозначно говорил ему, что в котле был мусор, а конкретно: старые ботинки, протухшие яйца, шкурки от бананов, испорченное мясо, да и много ещё всего. Адская смесь!

Тут внезапно до него донеслись голоса. Донеслись, а затем вплыли, влетели, ворвались в зал – такие разные и такие возбуждённые. Етить, не будь дурак, мигом спрятался за котлом.

За голосами вошла толпа. «Друзья! – крикнул кто-то. – Братья и сёстры!» Домовой чуть выглянул из укрытия и увидел, как на середину зала вышла ведьма в длинной чёрной мантии и остроконечной шляпе с широкими полями. Надо сказать, нос у неё тоже был остроконечным. Она вскинула его кверху, будто желая пронзить задымлённый потолок, и вновь закричала:

– Сегодня! Сегодня ночью всё свершится! Город будет наш!

Толпа нечисти, а Етить углядел там очень разношёрстную компанию, возликовала. Колдуны трясли волшебными посохами, призраки гремели цепями, а оборотни радостно подвывали. Домовой поёжился от страха и весь превратился в слух. Ведьма продолжала:

– Я варила это зелье целый год! Целый год мы все работали, не покладая рук, чтобы добыть ингредиенты. Арчибальд! – обратилась она к огромному чёрному волколаку. – Ты помнишь, Арчибальд, как ты принёс мне голову святого Себастиана? Это стоило тебе лапы!

Оборотень согласно заскулил.

– А ты? – обратилась ведьма к маленькому сморщенному лепрекону. – Ты, Стефан, что ты сделал, чтобы заполучить у лесной феи пару её дурацких туфель?

Лепрекон злобно сощурился, стиснул кулаки и выкрикнул:

– Я продал радугу!

– Ты продал радугу, – печально повторила ведьма. – Но всё это не зря! Нет, не зря! Завтра! Уже завтра зелье попадёт в водопроводную воду! И этот прекрасный, любимый всеми нами город очистится! Очистится от скверны. От всех этих напыщенных волшебниц, от всех этих чванливых ангелов. От всех тех, кто считает себя лучше нас и узурпирует власть!

– Ура! Ура! Да здравствует Кларисса! Слава Клариссе! – возликовала толпа. Лица их были озарены злобой, торжеством и жаждой мщения.

Ведьма жестом потребовала тишины. Гул голосов тут же стих.

– Настал момент истины! – крикнула Кларисса. – Зелье почти готово. Остался последний ингредиент. И он у меня в руке!

С этими словами ведьма быстро подошла к котлу и высыпала в него какой-то порошок. Нос домового уловил запах, это было что-то знакомое, что-то…

«Нет. Нет!» – мысленно закричал Етить. Это была корица. Он поспешно опустил забрало, но было поздно! Глаза заслезились, в носу стало мокро, и бедный домовой против собственной воли швыркнул.

Тишина была ужасающей. Она была настолько тяжёлой и плотной, что её можно было укладывать в ящики.

– С-с-соглядатай! – прошипел знакомый голос ведьмовского кота.

– Соглядатай! – повторила толпа. – Смерть шпиону!

Етить зажмурился и прижался спиной к котлу. Чего уж там, даже самым храбрым героям бывает страшно. Но вдруг… «А-А-АПЧХИ!» – он чихнул. Да так чихнул, что старый котёл не выдержал, дрогнул на своих тонких ножках и тут же опрокинулся. Зловонная жижа вылилась и мгновенно заполнила всё помещение. Поднялся такой ужасный крик, что бедный Етить зажал уши. А когда разжал – было уже тихо.

Он неуверенно приоткрыл один глаз и взглянул на комнату. Пол по щиколотку был залит зельем. Толпы не осталось и следа, лишь кое-где возвышались маленькие студенистые холмики да валялась грудами прожжённая одежда, посохи волшебников, ведьмовская остроконечная шляпа.

– Етить… – ошарашенно произнёс домовой.

– Ети-и-и-и-и-ить, – ответило ему эхо под сводами неожиданно опустевшего зала.

– Етить, – повторил он уже твёрже, подтянул резиновые перчатки и решительно принялся за уборку.

Пришёл он ко мне только под утро. Выпил три чашки латте и уснул головой на столе. Ни слова не сказал. Вот такой он, настоящий герой.

Отпуск

Смеркается. Тени от костра прыгают на деревья, качаются на сосновых ветках точно огромные обезьяны. Ветер налетает порывами. Тревожно становится от этого ветра. Андрей Иванович кутается в куртку. Но несмотря на вечерний холод, ему здесь хорошо. Он знает здесь каждый камень. Каждое дерево для него будто родной человек из далекого детства.

Он родился и вырос здесь, на севере. Впитал в себя тягучие смолистые запахи тайги и суровые зимние ветра. А стал доктором. Рано покинул дом, уехал учиться. Как водится, не слишком скучал: много было других занятий. А всё же иногда скучал, особенно по бабушке.

«Чего, Андрейка, всё своих инфузорий изучаешь?» – спрашивала она его, когда тот приезжал на каникулы или праздники.

«Изучаю», – отвечал он посмеиваясь. И на душе становилось хорошо и спокойно. Бабушка Тамара Семёновна любила его как-то особенно сильно, правильно. Он тоже любил её, и с каждым годом понимал это всё лучше. С родителями было как-то по-другому: по-деловому больше. А вот такой беззаветной любви – не было.

Андрейка рос, мужал. Тамара Семёновна старела. И вот, когда она поняла, что сил уже нет, а любимый внук всё не приезжает, собрала вещи и села на поезд. Город, в котором жил и работал Андрей, был большим, и, конечно, она заблудилась. Потеряли. Мать на уши всех поставила. Он сам бегал как угорелый. Потом-то Тамара Семёновна нашлась. Андрей плакал. А она гладила его по голове и говорила: «Чего же ты плачешь? Я тебе конфет привезла. Твоих любимых. Лимончиков.»

Тогда Андрей Иванович, а он был уже молодым врачом, поклялся себе приезжать домой как можно чаще.

Но время шло, работу сменяла работа. В перерывах Андрей успевал писать кандидатскую. А потом, совершенно неожиданно, его пригласили в заведующие отделением в новой больнице. А потом… потом позвонила мама, сказала, что бабушка сильно заболела.

Андрей Иванович бросил всё и приехал. Дома бабушки не было, она была в стационаре, в горбольнице. Туда. Договорился с персоналом, надел халат, прошёл… Она лежала на кровати под капельницей, бледная и сухая, седые волосы были неаккуратно разбросаны по подушке, грудь слабо приподнималась. Бабушка спала…

И вот тогда, когда он вошёл в палату, ему в первый почудилось Присутствие. Нечеловеческое какое-то, чужое. Как будто кто-то наблюдал за ними с той стороны огромного невидимого зеркала. Почти безразлично. Но от этого безразличного взгляда всё кругом сразу становилось неправильным, будто все связи между предметами и людьми угасали, и ничего уже не могло работать как надо.

Андрей Иванович мотнул головой, стряхивая наваждение, подошёл, осмотрел капельницу, взял бабушку за руку, нащупал пульс. Сухая старческая рука в его пальцах казалась почти игрушечной. А ведь эти руки некогда носили и кормили его. Но вот рука ожила, лёгкие шершавые пальцы едва сжали его ладонь. Бабушка открыла глаза и слабо улыбнулась: дождалась…

Это воспоминание было для Андрея Ивановича особенно дорогим. Но сейчас, сидя у вечернего костра он вспомнил об этом не просто так.

То самое чувство. Чувство Присутствия вернулось к нему. Теперь он знал его хорошо. Оно возникало каждый раз, когда умирали его пациенты. А теперь? Теперь он в лесу, за много километров от людей. Один. Если не считать этого странного человека, который вышел в самых сумерках к его костру и попросил погреться. Уж не болен ли он?

Андрей Иванович внимательно взглянул на гостя. Сквозь дым костра, да пар от котелка на треноге, на него смотрело чужое незнакомое лицо. Усталое это было лицо. Под тонкими, будто женскими бровями сидели совсем не женские глубокие темные глаза. Они смотрели на Андрея Ивановича внимательно и с интересом. Нет. Этот человек не был болен.

– Как вы здесь оказались? – спросил вдруг незнакомец. Голос его был ровным, будто катком по нему проехали, ни эмоций, ни интонаций.

– Отпуск, – коротко ответил Андрей Иванович.

– Устали… – понимающе кивнул человек.

– Да какое там, – махнул рукой доктор. – Три месяца днём и ночью в госпитале. Людей везли пачками… Да почти никто не выжил.

– Да?

Андрей Иванович поёжился от неприятных воспоминаний и сердито взглянул на гостя: «Странный он какой-то… будто не в курсе.»

– Эпидемия, слышали поди.

– Эпидемия? – голос незнакомца по-прежнему остался ровным, однако в глазах мелькнуло удивление.

– Да вы что, с луны свалились? С июня же. Треть планеты выкосило.

– Я этого не знал… я тоже вроде как… в отпуске с июня.

– Вот как. Говорите, с июня?.. – Андрей Иванович недоверчиво хмыкнул. – Здесь у вас заимка что ли?

– Да на что мне заимка?

– Ну… а продукты? Да и без связи…

– Я не обжора, – перебил его гость. – Лучше скажите мне что там с эпидемией? Закончилась?

– Закончилась. Сама… Как будто не было ее. По всему земному шару. Все думали: «каюк», ан нет.

– Ясно…

Андрей Иванович замолчал: уж очень много силы было в этом «Ясно». Да и сам незнакомец изменился: черты лица, точно подведённые углем, заострились; пальцы, сложенные перед собой в замок, вдруг показались неестественно худыми. Тень узнавания мелькнула на лице доктора. И в этот момент незнакомец посмотрел ему прямо в глаза. Андрей Иванович вздрогнул, у него перехватило дыхание: это был тот самый взгляд. Взгляд с той стороны зеркала. Взгляд перед смертью.

– Узнал, – констатировал Смерть.

«Этого не может быть», – подумал Андрей Иванович.

– Может.

«Неужели за мной пришла… пришёл,» – страха не было, мысль была отстранённой.

– Нет. Говорю же, я на отдыхе. И ведь удивительно, – проворчал Смерть, – стоило взять отпуск раз в пару тысяч лет, так они таких бед натворили.

– Кто? – не понял Андрей Иванович.

– Ну кто? Петров, да этот, как его… А! – Смерть махнул рукой. – Заместители мои. План гонят. Выслужится хотят.

Андрей Иванович не знал, что сказать. Мысли были пусты, как трехлитровая банка из-под огурцов. Он сидел. Рот его был приоткрыл. Вид у доктора был идиотский.

– Ну и вид у тебя идиотский, – сказал Смерть.

– Сам такой, – огрызнулся доктор. Он похлопал себя по карманам в поисках сигарет, но вдруг вспомнил, что два года как бросил курить.

Наступила неловкая пауза. Они смотрели в огонь. На костре закипел старый алюминиевый чайник, зашуршала по стенкам, зашипела выплёскиваясь вода. Доктор поднялся, убрал с огня, вопросительно посмотрел на гостя. Смерть кивнул в знак согласия, и Андрей заварил чай.

Пили молча по очереди: кружка была одна. О чем говорить Андрей не знал, а Смерть думал о чем-то своём. Неожиданно раздался резкий и странный звук. Доктор не сразу понял, что это звук пришедшего на телефон сообщения: настолько он казался здесь в лесу неестественным.

Смерть протянул ему кружку и молча достал из кармана старенький кнопочный телефон Nokia. Не глядя на экран трагически произнёс:

– Две тысячи. Две тысячи сообщений. Представляешь?

Андрею Ивановичу стало смешно.

– Ну с июня это еще не так много, – он едва сдержал улыбку.

– Я. В. ОТПУСКЕ, – раздельно произнёс Смерть. – А он всё пиликает и пиликает. Связь не пропадает. Батарея не садится. Это же просто… смерти подобно!

– Так можно звук отключить.

Наступила пауза.

– А как? – в тёмных глазах собеседника доктор прочитал надежду.

Андрей молча протянул руку, и Смерть вложил в неё свою Nokia. Доктор глянул на экран: так и есть две тысячи непрочитанных сообщений.

– Вот так надо, – он показал, что нажать. – У меня была такая.

С той стороны костра Смерть смотрел на него с уважением.

– А знаешь, почему ты не умер в госпитале, как многие твои коллеги?

Андрей вопросительно уставился на него. Снова пиликнул телефон.

– Тьфу! – выругался Смерть. – Они меня до белого каления доведут! Так… сейчас смски читать начну.

Он уставился в экран, и глаза его быстро забегали. Спустя минуту, Смерть поднял задумчивый взгляд на Андрея.

– Кончился мой отпуск, – с сожалением произнёс он. – Ты уж извини, чай допивать не буду.

– Подожди…

– Ах да! На вот тебе. Подарок просили передать.

Андрей моргнул. Гость его исчез, как будто его и не было. А на коленях у доктора лежал сшитый из старой наволочки мешочек. И в душе вдруг вспыхнуло самое теплое, самое лучшее солнце: в мешочке Андрейка нащупал целую пригоршню «лимончиков».

Стефания

У Стефании кроткий нрав и копна рыжих непослушных волос. У неё восемь платьев. По одному на каждый день недели, и одно, которое она не показывает никому. У Стефании семь кавалеров, которых она отвергла, и один, о котором она молчит.

Стефания идёт по Рокингемскому лесу совсем одна. Птицы не замолкают при её появлении, звери не боятся её. Потому что все знают: во всём графстве нет девушки добрее, чем Стефания.

– Как дела, мистер Фернсби? – спрашивает она у серого кролика. Кролик жуёт траву и смотрит на неё своими любопытными красными глазками. Интересно, он понимает о чём она говорит?

Стефания идёт дальше, видит у ручья заросли молодой крапивы, и её нежные руки проворно срывают жгучие стебли. Может быть и крапива не причиняет ей боли? «Стефания так добра», – колышет листьями старая плакучая ива. «Да, Стефания добра», – отвечает ручей.

Девушка идёт дальше. Вдруг прямо под ноги ей валится неуклюжая жаба.

– Что с вами, мистер Брэдли? – Стефания хмурится. Затем опускается на колени и берёт жабу в ладони. У мистера Брэдли вывихнута правая задняя лапа. Он жалобно раздувает свой горловой мешок.

– Ну что вы, мистер Брэдли, это пустяки, скоро пройдёт, – Стефания целует его в лапу и опускает под куст дикой сирени.

«Стефания так добра», – шепчет сирень. «Ква», – соглашается мистер Брэдли.

Девушка поднимается, привстаёт на цыпочки и едва дотягивается прелестным носиком до благоухающих розовых лепестков. Вдыхает головокружительный запах сирени, стоит с минуту зажмурившись и отправляется дальше. Ей нужно собрать ещё много трав. Чтобы заваривать чай, чтобы… Что это? Конское ржание, там, на поляне?

Стефании интересно. Она ступает мягко по зеленому мху среди дубов и вязов, идёт прямо на звуки. «Стой!» – шепчут дубы. «Будь осторожна», – звенят листвой вязы. Стефания выходит на поляну. Как она хрупка в своём зелёном воскресном платье!

На громадном гнедом жеребце к ней подъезжает сэр Брайан Эверли. Известный на всё графство любовник и её жених номер семь.

Сэр Брайан делает шутливый поклон, но глаза его холоднее льда.

– Стефания, – говорит сэр Брайан. – Почему ты отвергла меня?

У Стефании кроткий нрав, она опускает глаза, только едва уловимая дрожь ресниц выдаёт напряжение.

– Никто не смеет отказывать Брайану Эверли, – усмехается рыцарь и спрыгивает с коня.

Стефания покорно не двигается с места.

– Я приехал, чтобы взять своё, Стефания! – он угрожающе надвигается на неё. – Мы здесь одни. Никто не услышит.

– Никто не услышит, – повторяет Стефания тихо. – Мы здесь одни.

Вдруг с верхушек деревьев срывается ветер. Кричит сова. А на месте, где только что стоял сэр Брайан, теперь лишь его грязные сапоги да ворох одежды.

Стефания подходит к вещам рыцаря и, опустив взгляд, говорит с обыкновенной своей любезностью:

– Учитывая ваше теперешнее состояние, мистер Эверли, я рекомендую вам быть осторожным. Бойтесь ежей, в этом году их расплодилось сверх меры.

Стефания уходит, а испод груды одежды, чёрный и струящийся, выползает сэр Брайан и смотрит ей вслед немигающим взглядом змеи.

У Стефании кроткий нрав и копна рыжих непослушных волос. У неё восемь платьев. А ещё она – совсем чуть-чуть ведьма.

Крылья

Дачный автобус шёл по просёлку, поднимая облака летней скрипучей пыли. В этой пыли застревало всё. Например, наглухо застревали солнечные лучи, а когда шёл дождь – пешеходы. Пару раз в ней застрял и сам автобус, в котором сейчас ехала Галина Андреевна. Но то было давно.

Галина Андреевна посмотрела на свои ноги: «Так и есть, тоже все в пыли. Как в квартиру зайду, так первым делом помою». Потом она посмотрела на руки. Хорошие это были руки, старые, но пока ещё крепкие. Они лежали себе на коленях, гудели от работы и солнца, и им было хорошо.

Автобус остановился. Открылась дверь, ввалились новые дачники. Галина Андреевна подвинулась и убрала свою сумку вниз – в пыльные ноги. Из сумки наружу бойко торчали луковые перья. А в недрах таилась всякая зелень, свекольный лист, редиска да ягода. Ранняя клубника – первая, для Серёжи.

«Батюшки! – всплеснула Галина Андреевна. – Помидоры-то не полила!» И правда, не полила. Всё ягоду искала, а потом надо было спешить к автобусу. «Стоят теперь там, мои бедные, тонконогие как жеребята, пить хотят».

Помидоры эти, надо сказать, были гордостью Галины Андреевны. Крупные, сладкие – ни у кого таких не было. Семена ей как-то дала соседка, та, что потом уехала в Ставрополь. А теплицу ещё Миша сделал, царствие ему небесное, муж покойный. Теперь-то ни соседки, ни мужа. А помидоры растут себе на загляденье. Теплица стоит целёхонька, по зиме правда стёкла побили. И кому было нужно злодейничать? Ну да ладно. Галина Андреевна мастера наняла – стёкла вставили. Хотела сперва, чтоб Серёжа помог, но он «чегой-то не умеет».

Галина Андреевна вздохнула, и вдруг как-то потускнело всё. И солнце окончательно утонуло в земляной пыли…

«Серёжа у меня хороший» – сказала она вдруг вслух, и тут же, смутившись, уставилась в окно. «Хороший» – повторила она одними губами.

А между тем, автобус наконец-то въехал в город и встал на светофоре. «Вот так и вся жизнь, – подумала Галина Андреевна, – то стоишь, то едешь». И поехала.

Выйдя на остановке, она купила батон к чаю, пошла к дому. Поднялась на этаж, отворила дверь. «Господи!» На пороге её ждала батарея пустых бутылок, мусор и запах перегара. «Опять».

Опустошённая, она оставила сумку у входа и осторожно пошла по коридору. Остановилась у спальни: Серёжа спал, большой и небритый, рядом из-под одеяла торчала нога. Очень маленькая с блестящими лаковыми ноготками и совсем новенькая. Сколько ей было? Лет двадцать или того меньше? Тут нога шевельнулась и робко поползла под одеяло. Галина Андреевна вздохнула и ушла в кухню. Поставила чайник. Присела на табурет и рассеянно уставилась в окно. А за окном было лето, было пыльно, и дети что-то кричали…

– Здравствуйте, – произнёс вдруг кто-то.

Галина Андреевна повернула голову. Так и есть: та самая нога, которой лет двадцать, а рядом, слава Богу, другая. А над ними платьишко в цветочек. Над платьишком аккуратная головка.

– Я сейчас приберу всё, – сказала головка и застенчиво опустила глаза в пол.

– Как тебя зовут? – спросила Галина Андреевна.

– Даша.

Хорошее это было имя, тёплое. Как лето.

– Иди домой, Даша.

Девушка с тёплым именем закусила губу, кивнула и ушла.

А Галина Андреевна осталась. Чайник вскипел, только чаю теперь совсем не хотелось. Она посмотрела на пол, и поняла, что забыла помыть ноги. «А ну их!» – вдруг поднялась и, как была, пошла в свою комнату, к платяному шкафу.

Шкаф был ещё советский. Он долгие годы вбирал в себя и хранил целый мир, сотканный из старых платьев, носков и воспоминаний. Но там, за этим призрачным шуршащим миром – и Галина Андреевна, знала это наверняка – было кое-что ещё.

Она нагнулась и достала крылья.

Затем взяла бумагу и принялась писать. А после… всё же помыла ноги, заглянула в спальню и в последний раз взглянула на тридцатилетнего сына. «Какой он всё-таки маленький!» Ей захотелось погладить его по волосам, но было уже нельзя. А потом…

Серёжа стоял в дверях растрёпанный и сонный. Смотрел в открытое окно и хмурился, будто второклассник, которому неожиданно попалась сложная задача. Растерянный, он сел на краешек кровати и увидел листок бумаги. Предчувствие беды проскользнуло между лопаток, и он прочитал:

«Дорогой Сережа, я улетела. Помидоры поливай 1-2 раза в неделю, в зависимости от погоды. Будь счастлив. Мама.»

Заплакал. Как ребёнок заплакал. Как тот самый маленький ребёнок, которым он всегда для неё был.

Он долго смотрел в окно. Может быть день или два, а потом спохватился, накинул на себя, что попало под руку и бросился прочь из дома. Автобус ждал на остановке. Серёжа сел и поехал на дачу.

С тех пор он поливал помидоры, чинил теплицу. Шли годы. Женился. На той самой, с тёплым именем и маленькими ногами. Появились дети. Жизнь шла своим чередом. Но когда выпадала свободная минута, он часто и подолгу смотрел в окно. Дети спрашивали. Все спрашивали. Но он не отвечал. А потом, когда вдруг стал стариком, отправился в комнату. Открыл шкаф и достал крылья.

Цена пути

В салоне космолёта было душно и шумно. За два ряда от Киваро расположились шахтёры, они возвращались на вахту, гудели, смеялись и выпивали. Неподалёку на перегрузках хныкал ребёнок. Рядом сидел студент и пялился в свой планшет. Чем он там занимается? Киваро скосил глаза: вроде какая-то игра. Вздрогнул – на экране появилось лицо, открытое. Это было мужское лицо, незнакомое лицо, лицо, которое чем-то зацепило Киваро.

– Кто это? – спросил он у студента.

Тот не услышал: был в наушниках. Киваро потряс его за плечо. Пожалуй, слишком грубо – студент испугался.

– Кто это? – повторил Киваро, указывая пальцем на планшет.

Студент сделал большие глаза, потом заулыбался.

– Это Акиро, – объяснил он. Акиро Танака. Неужели вы не знаете? Вы же на Або летите? Он на Або самый четкий. Борец с преступностью. Людей защищает, все в этом духе. Про него даже кино сняли. Интерактивное. Он знаете, какой? Он –лучший. Я бы хотел…

– Ясно. – прервал его Киваро. И хотя он не знал, что такое интерактивное кино, не понимал отчего некоторые люди умеют говорить так быстро. Но, тем не менее, для него все стало ясно. Он отвернулся и о чём-то задумался. Студент всё ещё говорил, но Киваро его уже не слушал.

Они прибыли в космопорт с задержкой на два часа. Багажа у него не было. Он послонялся по залу ожидания, остановился у автомата с журналами, купил один. Уселся в кресло рядом с тучным господином в сером пальто и… поздоровался.

– Вы опоздали, – ответил ему человек.

– Это так.

– Господин Киваро, вы знаете, зачем синдикат пригласил вас?

– Араи.

– Что?

– Господин Араи. Киваро – это мое имя.

Тучный поморщился: он не любил, когда его поправляли.

– Вот этот? – спросил Киваро. – И показал собеседнику обложку журнала. На обложке сияло победоносной улыбкой лицо Акиро Танака.

Человек в сером поперхнулся.

– Не знаю, как вы это делаете, господин Араи. Но вы правы, это, действительно, он.

– Хорошо, – Киваро кивнул.

– Я скинул вам адрес. Там инструкция, и всё, что необходимо. Заказ… несколько необычный.

– Хорошо, – Киваро кивнул еще раз и поднялся с кресла. Затем повернулся к тучному господину и спросил: «почему вы не сделали этого сами?»

Тот лишь усмехнулся:

– Боюсь, господин Араи, даже у синдиката для этого недостаточно людей.

Киваро сел в автобус номер пять. Он не знал маршрута и ни у кого ничего не спрашивал. Он знал лишь адрес, но этого было достаточно. У Киваро был секрет, простой и в тоже время необъяснимый: господин Араи всегда оказывался в нужном месте в нужное время. Эта странная способность была с ним, казалось, с самого рождения.

Когда ему было семь лет, он задержался в библиотеке и опоздал на школьный автобус. В то же время огромный смерч снёс все дома в долине, где жили его родители. Кроме Киваро из посёлка никто не выжил.

Он долгое время был один. Где только не бросала его жизнь, однако он всегда выходил сухим из воды. Единственное, что тяготило его все эти годы – чувство, что он не принадлежит себе. Он шёл по Пути. Но Путь сам выбирал свое направление и, что хуже всего, хотя он и оберегал Киваро, порой Путь заставлял его делать ужасные вещи. Впрочем, господин Араи привык и готов был с этим мириться, во всяком случае, пока у него были жена и сын.

Итак, даже не взглянув в окно, Киваро вышел из автобуса. Мотель оказался на удивление приличным. Найдя тайник, господин Араи осмотрел оружие. Чего здесь только не было: от катаны до небольшого пулемёта. Но он взял только пистолет, бесшумный и надежный. Пробежался глазами по инструкции и присвистнул от удивления: заказчик требовал голову цели, в буквальном смысле. Давно такого не было. «Что ж ты такого им сделал, Танака?» – Киваро ругнулся, работа была ему не по душе.

Но и с этим господин Араи готов был мириться, по крайней мере, пока у него были жена и сын. А потому, он, спрятав пистолет под курткой, отправился в строительный магазин. Там Киваро купил ультразвуковой нож для резки плитки, в соседнем хозяйственном – термопакет со льдом, и пустился на поиски господина Танака.

Поиски начались с кофе и кормления уток. Продолжились в библиотеке и музее Льва Толстого. Затем отчего-то его потянуло на космодром. Затем он передумал, развернул такси, и, заскочив в супермаркет, купил какого-то недорого вина и сигареты «Три валета». Сам Киваро не курил, да и выпивал редко, только после тяжелой работы. Однако целых три часа он таскал свои покупки по городу, пока, наконец, не зашёл в какое-то огромное здание. Там господин Араи прошёл мимо администратора, который с головой ушел в свой планшет, и стал подниматься на лифте.

Киваро порядком устал и проголодался. Он сумрачно взглянул на вино, но передумал. Опустил руку в карман и совершенно случайно нашел там шоколадный батончик, оставшийся с космолёта. Как всегда Киваро везло даже в мелочах. Подъем дал ему время на пару укусов. Лифт прибыл на крышу и остановился.

Еще полпролёта вверх, и Киваро оказался перед дверью, которую кто-то очень кстати забыл закрыть. Господин Араи вошёл.

На крыше, облокотясь на ограждение, стоял человек. Сомнений не было – это был Акиро Танака. Похоже, он не заметил появление чужака, стоял и о чем-то думал. Думал и Киваро. Что-то в этом заказе было не так. Что-то коробило его. Он и раньше убивал неплохих людей, но Акиро…

– Что там у тебя? – голос Танака прервал его размышления.

Заметил все-таки…

– Половина шоколадного батончика, бутылка вина и сигареты, – ответил Киваро.

– Какие? – голос героя был грубым и мрачным. А еще усталым.

– «Три валета».

– Иди сюда.

Он подошёл. Акиро развернулся к нему вполоборота, и Киваро увидел перед собой бледное усталое лицо, нервные покрасневшие от бессонницы и пьянства глаза.

Молча протянул пачку. Акиро вытащил сигарету. Закурил. Киваро вдохнул дым и закашлялся. Танака засмеялся:

– Ладно. Я вижу, зачем ты пришёл. Так и быть, давай, что там у тебя. Журнал? Открытка? Подпишу и проваливай.

Киваро тоже облокотился на парапет и посмотрел на вечерний город.

– В чём твой секрет, Акиро? Почему они все тебя так любят?

– Почему?! – Танака переменился в лице и гневно выпалил, – Почему, ты спрашиваешь?!. Они просто не знают меня.

Киваро закрыл глаза. Он вспомнил лицо студента, который взахлеб рассказывал о подвигах господина Танака.

– Но ты ведь всё же герой?

– Герой… Ты сказал, у тебя есть вино.

Киваро дал ему бутылку. Акиро не без труда вытащил пластиковую пробку и сделал несколько больших глотков, вытер рот рукавом.

– Герой… Да, я герой. И я стараюсь. Но знаешь… как тебя звать?

Он был сильно пьян.

– Киваро.

– Знаешь, Киваро. Иногда мне кажется, что это всё… что это вовсе не я, понимаешь?

Киваро молчал.

Акиро Танака тряхнул головой и продолжил, уставившись в пространство:

– Всё, что я делаю, Киваро… – Танака запнулся, затем со вспыхнувшей вдруг злостью почти закричал – Да я ничего не делаю! Я просто оказываюсь в нужном месте в нужное время… чтобы вершить… – он усмехнулся, – добро. Во имя этого добра я убил столько людей…

– Вот как…

Араи был потрясен. Перед ним стоял человек… нет! Перед ним стоял его собственный двойник, обременённый тем же проклятием, что и он сам! «Не может быть», – только и прошептал Киваро.

– То-то и оно, что может! – Акиро зло глянул на него. – Даже ты пришёл, когда мне захотелось курить. Курить и только-то! Но нет! Я больше этого терпеть не буду. Это сильнее меня, Киваро. Но и я чего-то да стою! Я хочу сам! Сам принимать решения, сам попадать в дерьмо и выбираться из него! Лишь бы надо мной не висело Это…

Киваро молчал. Всю жизнь над ним тоже висело Это. И теперь, здесь, на крыше, ЭТО висело над ними обоими.

– Что ты собираешься делать? – хрипло спросил он, наконец.

– А вот что!

Акиро как-то странно, то ли торжествующе, то ли зловеще, улыбнулся и выхватил пистолет. Киваро как кошка мгновенно отпрыгнул в сторону, перекатился, выхватывая свой, но опоздал. Он опоздал на доли секунды, но это уже не имело значения: Танака выстрелил не в него.

Господин Араи поднялся и подошел к трупу. Акиро Танака выстрелил себе в висок. Части головы не было. Мертвец улыбался.

Киваро опустился рядом, чтобы перевести дух. «Вот как…» – произнёс он чуть слышно и как-то отстранённо коснулся волос Акиро, будто хотел погладить труп по голове. Затем он поднял чудом уцелевшую бутылку, выпил и посмотрел наверх в сгущающиеся сумерки. Ощущение присутствия не отпускало, Нечто будто всё ещё висело над крышей. Для Акиро Танака это было проклятие. Для него, Араи, это всё же был Путь. Путь, с которого нельзя сойти, который можно только пройти до конца. Но Танака сошёл с Пути. Сбежал! Только что, на его глазах!

Стало душно. Он почувствовал, что должен закончить работу. Сейчас, немедленно. Руки его задрожали, к горлу подступила тошнота. Танака улыбался. «Чёртов ублюдок! Он ушёл, ушёл от всего этого. А я?» Противиться Пути стало невыносимо, и он огляделся в поисках пакета. Нервно достал и включил нож, и руки его задвигались сами собой, и впервые в жизни они показались ему отвратительными.

Киваро не помнил, как спустился, как добрался до места. Помнил лишь тяжесть в руке, чувство тошноты, удушья и беспомощности. Акира… Он отрезал ему голову. Боже! Да в целом свете, никто не мог бы понять его так, как мог бы этот человек. Он отрезал голову почти что своему брату, почти самому себе! Но разве он мог выбирать? Путь требовал своё, и кто он такой, чтобы перечить?

Киваро посмотрел вверх. Там, среди пасмурного тяжелого неба вдруг он увидел голову. Огромную, жуткую голову Акиро Танака. Она смотрела на него безразличным мёртвым взглядом. Киваро вздрогнул и опустил глаза. Он до сих пор слышал жужжание работающего ножа и чувствовал запах…

«Надо избавиться от неё поскорее,» – подумал Киваро и поспешил в мотель. Что это был за мотель, Киваро не знал. Он знал лишь, что ему нужен номер на втором этаже с поцарапанной дверью и табличкой «не беспокоить».

Вот он на месте. Дверь не заперта. Из дальней комнаты доносится скрип пружин и сдавленные стоны. Киваро устало опустился в кресло и бросил пакет на диван. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточится и прийти в себя, но скрип матраца раздражал его.

«Хватит!» – рявкнул он.

В комнате стихло. Послышалось испуганное перешёптывание. Спустя несколько секунд из проёма показался тучный мужчина в широких трусах с пистолетом в руке.

– Тьфу! Киваро! Мать твою! Ну и шутки у тебя.

Господин Араи молча кивнул на диван.

– Да не может этого быть! Но как ты нашёл меня?... А, к чёрту! Не может быть, Киваро!

– Эй ты! – скомандовал он в комнату. – Накинь на себя что-нибудь и подожди в коридоре.

Из комнаты показалась милая с виду девушка в халатике на голое тело.

– Хорошо, Игнат Борисович, – пролепетала она испуганно и исчезла за дверью.

Тучный открыл пакет и отшатнулся.

– Мать твою! – только и сказал он. – А почему он улыбается?

Киваро не ответил.

– Да хрен с ним… ты и правда крут, Араи. Давно надо было тебя пригласить. Столько наших…

– Оплату, – просипел Киваро. Сердце сдавило, дышать снова стало трудно. Даже здесь в гостинице он чувствовал над собой давящий взгляд головы Акиро Танака. Человек в трусах жутко раздражал, и Киваро еле сдерживался, чтобы не застрелить его.

– Ты сам-то не ранен? – тучный прищурился.

– Оплату, – повторил Киваро.

– Ладно… ладно. Двести тысяч, как обещали. Сейчас.

Он позвонил кому-то. Через полминуты на счет Киваро упало двести тысяч домбольских йен.

Киваро поднялся.

– Зачем вам нужна была голова? – спросил он, глядя куда-то в стену.

– А! – тучный отмахнулся. – Шеф хочет в глаза ему посмотреть.

Киваро сжал кулаки, но быстро сумел подавить приступ ярости:

– Эти глаза уже ничего не видят, – сказал он тихо.

– Тебе-то что, господин Араи? Работа сделана. Цену мы заплатили.

– Вы заплатили деньги, господин Борисович, – произнёс Киваро, не глядя на толстяка. – Цену заплатил я.

Без пакета стало немного легче. Но в пасмурном небе Або всё ещё стояла голова Акиро Танака.

«Да что тебе от меня нужно?!» – Киваро выругался и заспешил в космопорт. Но ни там, ни в космолёте не было избавления. Пока он летел на Кансе его трижды посещали приступы удушья, трижды хохотала над ним мёртвая голова, но мысли о доме, о скорой встрече помогали Киваро, не давали ему упасть в пропасть безумия, которая вот уже осклабившись зияла под ногами.

В полузабытьи, то и дело держась за непослушное сердце, он покинул космопорт в Кансе, сел на транспортник и добрался до дома.

Было утро. Пели птицы. Когда он подошёл к дому, Азуми с девчоночьим возгласом бросилась к нему на шею.

Киваро Араи обнял её. Теперь он мог бы стоять так долго. Он хотел стоять так долго, но голова Акиро Танака всё ещё висела над ним.

Азуми посмотрела в его лицо и ужаснулась:

– Боже мой! Киваро, ты не заболел?

– Я просто устал, Азуми. Я не спал.

– Папа! – Киваро увидел сына. Иоши выбежал из дома, взъерошенный и прекрасный. В руках он держал зубную щетку.

Добрался…

Сердце господина Араи ёкнуло и, кажется, наконец забилось как надо. Он слабо улыбнулся и посмотрел наверх. Там, в утреннем небе Кансе, таяла ужасная голова.

– Подожди! – Киваро выпрямился. Во взгляде его вновь появилась твёрдость.

– Акиро Танака! – закричал он, – Я обещаю тебе! Обещаю, что и я выберусь.

Осенние вихри

С утра я работал дома. К обеду проголодался и решил поесть. Нашёл в холодильнике вчерашний борщ, а вот хлеба не было. Всё, что было на него похоже, в еду уже не годилось. А борщ без хлеба есть нельзя – закон природы.

Посетовав на судьбу, я накинул любимую толстовку с выгоревшим уже на солнце волком и вышел из квартиры. Была осень. Скреблась по стёклам, шуршала чем-то в подворотнях, то и дело ворчала. Говорят, поэты любят осень. Я тоже люблю, когда тишь да гладь: небушко лазоревое, листики оранжевые… А такую вот погоду – бр-р-р, извините – ветер насквозь продувает, дождь пробрасывает! Хорошо, что идти не далеко, до угла только.

Однако, на дверях магазина меня встретила ленивая надпись карандашом: «Ушла на 15 минут». Нет, только не «15 минут»! Это же настоящая временная дыра, аномалия какая-то. Опыт, тот, который сын трудных ошибок и исключительных неприятностей, говорил мне совершенно отчетливо, что время на такой табличке всегда течёт независимо от законов природы.

Я скрипнул зубами от досады и решительно зашагал через сквер к другому магазину.

Тут стало окончательно ясно, что оделся я легкомысленно – волк на моей толстовке мелко дрожал. И я стал озираться по сторонам, чтобы найти, где его согреть, впрочем, прекрасно знал, что такого места в сквере не было.

А в воздухе ржавыми пятнами носились листья, ветер срывал их с деревьев точно конфеты с новогодней ёлки. Бросал, подхватывал, кружил у самой земли и вновь запускал в небо.

Вдруг я остановился – передо мной был вихрь. Да я на него чуть не налетел! Настоящий маленький вихрь из платановых и кленовых листьев. Я стоял и смотрел на него, а вихрь – удивительное дело – не смещался и не опадал. Наоборот, он рос в вышину и в ширь и крутился-крутился...

Он был странным, каким-то магическим будто, и я совсем не удивился, когда из вихря вырос старик. Только испугался немного. А старик был настоящим, со сморщенным, точно изюмина, лицом, тонким крылатым носом и колючими злыми глазами.

– Что ты хочешь? ­– просипел он.

Голос показался мне потусторонним, и я испугался ещё больше. Да и замерз уже: зуб на зуб не попадал.

– Что ты хочешь? – старик нетерпеливо сверкнул на меня глазами.

Я рассердился: «Ересь какая-то!»

– Домой я хочу, – выпалил я, – в тепло.

И тут же оказался дома. На диване. В плюшевых тапках. С чашкой чая в руках. «Ересь какая-то,» – повторил я вслух. Машинально отхлебнул из чашки и тут же сморщился: очень горячий и сладкий. Я такой не готовлю.

Поставил чашку на пол, подошёл к окну. За окном всё также бушевала осень, ветер без разбору рвал листья с деревьев и крутил ими разноцветные вихри.

– Вот дурак, – подумал я с досадой, – хлеба-то не купил.

Хозяин

У Зинаиды Петровны была хорошая работа. Она не стояла целыми днями у станка, не портила здоровье и никому ничего не навязывала. Дело её было полезным и востребованным. Зинаида Петровна работала в агентстве, занималась уборкой. Но не простой уборкой, а элитной. Как объяснил ей руководитель, элитная уборка отличалась от обычной стоимостью и была занятием почётным. Зинаиду Петровну это устраивало, за свою жизнь она успела поменять множество профессий и знала по чём фунт лиха.

Был у неё свой маленький домик на окраине города, кот Васька и муж-изобретатель. Были вроде и дети, но разъехались кто куда и навещали её редко.

Итак, Зинаида Петровна убирала дворцы. А когда дворцы заканчивались – терема и хоромы. На хоромы уходило времени не так много, а вот на дворцы с теремами по регламенту запрещалось уделять меньше одного рабочего дня. Зинаида Петровна уделяла. И хотя порой уставала, работу свою делала хорошо. Вот и теперь, закончив с основной уборкой в очередном дворце и отпустив коллег – кого в детский сад, кого на свидание – она отправилась на чердак.

Место это было пыльное, много коробок, шкафов и дорогостоящего хлама. Мужа-бы изобретателя сюда! Вон какие-то железки валяются, тут, там. Он-то бы с ними разобрался быстро. Однако допускать его в дворец было непозволительно. А ей с коробками – мучение, перекладывай с места на места, да пыль протирай. Зинаида Петровна вздохнула, впрочем, не в первый раз. Как штык с ведром и тряпкой она поднималась сюда каждые две недели по расписанию и принималась за работу.

Протерла подоконник, затем с коробок у окна. Все как обычно. Хотя нет – вон та коробка не на месте. Валяется на полу нагло, как порося в луже. «Порося…» – Зинаида Петровна с удивлением произнесла слово вслух. Так она отродясь не говорила. «Отродясь…» – сказала она задумчиво.

И тут в коробке зашуршало. «Батюшки!» – Зинаида Петровна отпрыгнула в угол и на всякий случай выставила перед собой тряпку. А коробка вдруг затряслась вся, как подскочит, чихнёт! В этот трагический момент в душе Зинаиды Петровны мужество вступило в схватку со страхом и победило. Лицо её стало решительным, она прицельно бросила тряпку в коробку и скачками кинулась к ведру. Завладев этим грозным оружием, с первобытным воплем Зинаида Петровна окатила неприятеля водой.

Раздался чей-то крик. Ругань. Из коробки показалась недовольная мокрая кудлатая голова.

– Ты что, мать? Очумела что ли? – грозно спросила она, вращая глазами.

«Батюшки-светы!» – вздохнула Зинаида Петровна и села на пол.

– Какие тебе батюшки?!! Какие светы? Очумела говорю? –

– Да ты кто такой-то? – Зинаида Петровна совсем растерялась.

А голова, между тем, ворча и отряхиваясь продолжила вылезать наружу. К великому облегчению Зинаиды Петровны она оказалась прикреплена к телу. Тело было одето в линялую душегрейку, старую, но чистую рубаху, ватные штаны и валенки.

Всё это: и душегрейка, и валенки, и кудрявая мокрая голова со взъерошенной бородой и лихо закрученными усами принадлежало маленькому мужичку. Несмотря на свое ворчание и пыхтение, сейчас он уже не казался ей таким страшным. Даже, наоборот, он был очень забавным и даже трогательным.

– Ты кто такой? – ласково спросила Зинаида Петровна.

Мужичок важно кашлянул и почти галантно протянул ей руку:

– Пантелей я, хозяин туташний.

Зинаида Петровна засмеялась:

– Ишь, хозяин выискался. Хозяев-то я видала.

Мужичок строго посмотрел на неё и ответил с достоинством:

– Домовой я здесь, я и хозяин. А те – не хозяева они: пришли, поели да ушли.

– Вот удумал судить, да рядить. Дом-то ихний, они и хозяева.

– Ихний, – согласился домовой. – Да разве хозяева так живут? За них всю работу слуги делают. Ни харчи не сготовят, ни портки не стирают. Тьфу! Бояре…

– Так время такое…

Зинаида Петровна вдруг опомнилась и принялась вытирать лужу на дорогом паркете.

– А ты что там делал, в коробке-то?

Мужичок замялся. А потом как посмотрит на неё орлом, да как крикнет гневно:

– А ты по что, Зинаида, мою колбасу воруешь?

Зинаида Петровна аж поперхнулась от такого поворота:

– Какую еще колбасу?

– А ту что в лазоревом ведёрке лежала!

– Так-то мусор был… хозяева выбросили, я вынесла.

– Опять хозяева… Нет! Настоящий хозяин такую колбасу ни за что не выбросит.

– Да брось ты сокрушаться, Пантелеша! – Зинаида Петровна украдкой заглянула в коробку: на дне валялись колбасные огрызки.

– Нет, Зинаида! Буду я сокрушаться! Буду! Тоскливо мне тут. Дом огроменный, комнат мильон, а хозяйства – с кукиш! Хозяйства нет! – тут он задумался о чём-то, затем как-то странно хихикнул. – Зинаида! У них даже для непотребства отдельная комната имеется! А хозяйства нет!

– Да… – Зинаида Петровна задумалась, с чего только здесь не приходилось вытирать пыль… – то ли дело у меня.

– А чего у тебя? – как будто равнодушно спросил домовой.

– Домик свой, печка с кирпича.

– Домик… – задумчиво протянул домовой, – печка… – сказал он мечтательно.

– Да кот Васька, – закончила Зинаида Петровна. Она наконец убрала лужу, и удовлетворенно выжала тряпку над ведром. Затем взглянула на домового. Выглядел он очень грустным. Стоял и смотрел куда-то в пространство, маленькие руки бессильно опустились вдоль туловища, даже усы будто раскрутились.

– Ты чего нос-то повесил, Пантелей? – встревоженно спросила Зинаида Петровна.

– Не могу больше. У людей домик, печка… кот! А я тут… гнию.

– Тьфу ты! Пропасть! Чего наговариваешь?

– Не могу я тут, Зинаида, – домовой посмотрел на нее совсем печально. – Возьми меня к себе, а?

Она молча посмотрела него, но ничего не ответила.

– Возьми, а! – оживился Пантелей. – Я знаешь какой полезный. Да ты на одежку мою не гляди. Мне только расцвесть надобно. Я порядок да счастье в дом принесу!

– Расцвесть-то оно конечно, – Зинаида Петровна задумалась, – только неправильно это. Ты же хозяин тутошний.

– А! – махнул он рукой. – Нового себе заведут!

– Да как же…

– У них денег куры не клюют, почитай справятся.

Зинаида Петровна только улыбнулась:

– Счастье-то, Пантелейка, не купишь.

Угрюмо посмотрел на неё домовой, вздохнул тяжело, и ответил:

– Меня ведь, Зинаида, тоже через ваше агентство нашли!

– Как это?

– Соблазнили. Дом, говорят, полная чаша. Не дом, а дворец. А я как ни посмотрю: не домовой им тут нужен, Зинаида.

– А кто ж?

Пантелей замолчал, оглядел чердак, единственно милый его сердцу в этом огромном пустом доме:

– Дворецкий, Зинаида. В белых перчатках.

Серёжкин возраст

Сергей смотрел в небо и думал. Мысли его, точно древесный сок, текли медленно и безрадостно. В свои сорок лет он ощущал себя стариком, глуповатым и ни на что уже не способным. Это ощущение появилось у него несколько лет назад, когда он потерял работу. Конечно, работу он потом нашёл новую, но ощущение осталось. А этой зимой и вовсе стало совершенно невыносимым.

Однако теперь была весна. Дышалось легче. Солнце светило, грело щёки и кололо глаза. «Весной всё легче,» – подумал Серёга, стоя на холме и разглядывая кучевые акварелевые облака. И вдруг он вспомнил.

Лет тридцать назад он смотрел точно в такое же небо. Сидел на траве, грыз травинку. А небо, смущённое пристальным к себе вниманием, плескалось в его глазах. Глазах поэта и мечтателя.

Да, тогда он мечтал. Мечтал покорять Космос, строить чудесные города, летать… И вот ведь штука! Серёгины крылья позволяли ему летать. Они были большие и белые. Совсем настоящие и легко могли оторвать его от земли.

Серёга летал лет до двадцати пяти. Но потом вдруг, как и многие его знакомые, стал тяжелее. Забот было уж больно много. А ещё дети, семья. Нет, изредка, конечно, он выбирался на крышу. Когда один, а когда с женой Аннушкой. В основном это было по ночам, чтобы никто не видел.

Там, расправив как в детстве крылья, он подходил к краю и спрыгивал. Не летел, но хотя бы парил. Правда, ощущения были уже не те – будто с костылём бегал. А потом, ближе к тридцати, в очередной раз спрыгнув с крыши, он сломал ногу – не удержался на воздухе. И тогда действительно какое-то время пришлось бегать с костылём.

С тех пор он больше не летал, а напротив, стал ходить ближе к земле. И это по-своему было здорово – мир так казался куда надёжнее, Серёга обрёл уверенность. Но и это длилось недолго, в какой момент он понял, что прорастает.

Началось это почти безобидно, с маленьких прозрачных корешков на ногах. Сергей сначала испугался, стал в интернете смотреть, спал плохо, потом жене признался. Аннушка улыбнулась грустно и развела руками: возраст, мол, не обращай внимания. И о корешках забыли.

А время шло. Через пару лет Серёга уже стал напоминать дерево. По весне зеленел, по осени становился жёлтым и облетал. Двигаться теперь было куда труднее. Маленькие и прозрачные корешки превратились в настоящие крепкие корни, которые цеплялись за всё, а в большей степени, конечно, за диван. Возраст – куда тут денешься?

Другой бы на Серёгином месте может и успокоился бы, но душа поэта и мечтателя тосковала. Особенно, когда в интернете, в социальных сетях, он видел, как живут другие, как они плавают в море, летают в облаках. «Серёга! Это интернет, – пыталась успокоить его Аннушка. – Там все счастливы, пока не копнёшь поглубже. Вон, у тебя самого страничка! Тебе в ней лет тридцать, и ты всё время улыбаешься. А по фоткам вообще ощущение, что из отпуска не вылазишь!»

Серёга жену не слушал, и с каждым днём ему становилось всё хуже. Даже листва на голове, которая не успела ещё толком вылезти по нынешней весне, пожухла и отвалилась. «У меня были крылья…» – бубнил Серёга. Бубнил и опускал взгляд. А однажды Аннушка и вовсе обнаружила его у распахнутого окна. Глаза его были как в тумане, он стоял и шептал: «У меня были крылья…»

– Тьфу ты! – выругалась супруга, не на шутку испугавшись. – Иди-ка ты, Серёга, погуляй.

И Серёга послушался. Еле передвигая отяжелевшие, одеревеневшие ноги, он брёл теперь по старым улицам и вздыхал. Улицы эти были ему родными. Здесь он вырос, здесь был счастлив. Здесь… у него были крылья.

Воспоминания сменяли одно другое, Серёга даже заулыбался. Глаза его смотрели в прошлое, а ноги шли сами собой. И вот, неожиданно для самого себя, он оказался на холме, в роще.

Это было на окраине, Серёга смутно помнил это место. Огляделся: кругом деревья, город как на ладони. Вот бы, как раньше, прыгнуть и полететь! Может быть, он не зря пришёл сюда? Прямо с холма! Вверх, как раньше! Серёга хотел сделать шаг к обрывистому склону, но вдруг понял, что больше не сдвинется с места – земля не пускала. Здесь ноги его совершенно укоренились.

«Всё этим и должно было кончится, – вздохнул Сергей. – Теперь только смотреть…»

И он стоял и смотрел. Мысли его, точно древесный сок, текли медленно и безрадостно. Он превратился в крылатое дерево – бессмысленную и нелепую штуковину. И вдруг он услышал голос из-за спины, кто-то хлопнул его по плечу:

– Стоишь?

Сергей только и смог, что промычать что-то в ответ: губы уже не слушались.

– А! Не одеревенел ещё, – в голосе послышалась нехорошая нотка. – А мне ведь надо спешить. Конкурентов теперь полно.

«Куда спешить? – пронеслось в голове. – Каких конкурентов? Да я даже повернуться не могу, чтобы увидеть, кто это говорит!»

Впрочем, поворачиваться не пришлось: человек обошёл Серегу и встал прямо перед ним. Мелкий такой, суетливый, неприятный – типец, одним словом. Он развел руками, как бы извиняясь, и произнёс:

– Прости, братан, придётся резать наживую.

«Что резать?» – обмер Серёга.

– Крылья резать, – незнакомец будто услышал его вопрос. – Вас тут, крылатых, целая роща уже. Ну сам подумай, зачем деревьям крылья? А это как… как это… донорство! Очень почётное дело. И платят хорошо.

«Как крылья… – не мог поверить Серёга. – Я не хочу».

– Да ты не обижайся, – продолжал типец, – тебе-то они всё равно уже не нужны.

«Нужны! Нужны!» – заорал, замычал одеревеневшими губами Серёга.

Но человек был непреклонен.

– Я на этом кладбище мечтателей давно работаю. Повидал таких как ты. Своих-то крыльев у меня никогда не было, но я не завидую, – человек достал нож и обошёл беднягу сзади.

«Нет! Нет!» – замычал в ужасе Серёга. Рванулся! Бесполезно. Движения его были скованны, ноги напрочь приросли к земле.

– Раз, и всё! Совсем не страшно, – послышался из-за спины ненавистный голос.

«Гад! Гад! Сволочь…»

Серёга почувствовал боль, дёрнулся и заплакал – крылья с шорохом упали на землю. Глаза закрыла тёмная пелена…

– Ну, будь здоров! – произнёс типец с ухмылкой и взвалил на плечо сумку с товаром. – Странные вы, ей Богу, – добавил он напоследок. – Такое счастье за плечами таскаете, а распорядиться им не в состоянии. Жалко вас, дураков.

С этими словами вор повернулся к Серёге спиной и хотел уже зашагать навстречу своему нехитрому счастью, как вдруг замер и вжал голову в плечи – он услышал, услышал, как из-под земли с нечеловеческим усилием вырываются корни…

*****

Серёга провалялся в больнице месяц. Крылья пришили неплохо. Аннушка показывала ему в зеркало аккуратные стежки и вздыхала. Приносила апельсины, баловала как могла. А потом пришёл врач. Говорил с ним долго и обстоятельно. А когда ушел, Сергей стоял у окна и плакал. В руке его был зажат рецепт нового счастья: таблетки от одеревенения, регулярный секс и полёты на свежем воздухе.

Кровь и призраки

Я лёг очень поздно. Не мог уснуть, всё время мне что-то чудилось: то скрипы, то стоны, то хлопанье какое-то. С тех пор, как я сюда переехал, такое бывает. Дом старый, на восемь квартир, переделанный из рабочего барака. На другой-то у меня денег не хватило, а в долги влезать не хотел.

В общем, лежал я и думал о том, о сём. Ещё сериал этот посмотрел. Кто их сочиняет только! Убийцы одни да упыри. А вечером в туалет пошёл – у меня санузел-то совмещённый, над раковиной зеркало висит – и вот, захожу я, значит, а там с зеркала на меня будто смотрит кто-то. Меня аж мороз по коже продрал, я выключателем щёлкнул, а там, за зеркалом, вроде тень метнулась. Не по себе мне стало. Посмотрел я на свою не выспавшуюся рожу и поскорее в кровать. Да вот уснул только под утро. Часа два проспал и уже, на тебе, будильник трезвонит.

С трудом глаза разлепил и тут же упал с кровати. Я иногда так делаю, чтобы проснуться. Благо она у меня невысокая. Полежал на ковре, чуть не уснул снова, но всё-таки поднялся. Плеснул немного воды в чайник, поставил на огонь. Спустя минуту уже заваривал чай. Я чёрный не пью. Больше люблю на травах: ромашку там, мяту. Очень успокаивают.

Так вот, ситечко с травой в кружку опустил, и – бац! – сверху что-то на меня капнуло. Ох и туго же я соображал тогда! Стоял, ничего не понимал, а потом как посмотрю наверх – Боже! Пятно на потолке. Кровавое. А оно как снова: «Кап!» Прямо в кружку, у меня аж дрожь по телу прошла. И быстро-быстро так мысли забегали. Соседи. Что ж там вчера было? А! Точно! Они буянили что-то ночью. Я же не спал, слышал хорошо всё. Сначала песни орали, потом на дочь орали, потом дочь орала. Как же я позабыл-то с этими зеркалами!

«Так что же это?» – я не сводил глаз с пятна. Неужели дочь? Эта маленькая беленькая... Не может быть! Вот же сволочи! Руки задрожали, сердце заколотилось как бешенное – так я себе это все ярко представил. Полицию! А если она жива еще? Полиция пока приедет... Блин!!! И вот уже я роюсь в шкафу, а спустя минуту стою с молотком в руке на лестничной площадке и звоню в дверь.

Не открывают. Не открывают сволочи! Полицию? Телефон дома оставил. Чёрт! Да меня реально дрожь била. Бежать домой? Ломать дверь? Да как тут ждать-то?!! Чего?

Но вот за дверью зашевелились, глухой голос произнёс что-то невнятное, щёлкнул замок. Из дверного проёма тупым заспанным взглядом на меня смотрела соседка. Я отодвинул её в сторону и решительно вошёл в коридор. Она пролепетала что-то вдогонку, мол, муж спит ещё. Но мне было плевать, я был уже на кухне. Как вошёл, так и застыл с молотком в руке. Соседка догнала меня и, увидев, что произошло, вскрикнула и выбежала из комнаты.

Наверное, за тряпкой. А я смотрел на девочку. Маленькая и беленькая в тонком измазанном платьице она лежала на полу и гоняла вилкой картошку. Рядом валялась опрокинутая кастрюля с красными потёками на стенках. Кругом был борщ, почему-то, в нём плавали макароны. Я подошёл к девчуле и, глядя в упор, спросил, что происходит. Я был тогда очень взбудоражен, меня всё ещё трясло. Она, должно быть, немного испугалась, но поморгав на меня честными глазёнками, ответила:

– Иглаю, не видис сто ли?

– Вижу, – ответил я. – А почему суп на полу?

– Кастлюля тязолая. Вот, упал, бух! – девочка хлопнула в ладоши и смешно развела руками. – А чё?

«А чё!» При детях ругаться нельзя. Но я всё же выругался, и потом как-то отпустило. Даже посмеялся немного. Вернулся к себе. Выпил чай и пошёл на работу.

С тех пор я почти не смотрю сериалы, да и к звукам разным, и к пятнам, появляющимся то здесь, то там, стал относиться философски. Вот только кровь на ковре иногда расстраивает, и чужие отражения порой мешают бриться. Но я к ним уже привык. Да и на пятна пенять нечего, появляясь по пятницам, как правило, они сами исчезают в субботу. И соседи у меня – милейшие люди. И дом хороший. Сроднился я с ним как-то, теперь уж никуда не уеду.

Роща

Йорлик прикоснулся к дереву, обнял его как брата и почему-то назвал Бьёрном. Почудилось ли, но багряные жёсткие листья затрепетали в ответ. Ветер.

Йорлика считали сумасшедшим, кто-то называл колдуном, но все побаивались. Особенно, когда он был еще сильным и молодым. Сколько зим прошло с тех пор? Много зим. И живут здесь теперь совсем другие люди. Нет больше родного Хелльвика. Земля съела почти все дома. Только холмы остались, да среди деревьев ещё можно встретить несколько узорчатых столбов. Покосившихся, замшелых, мрачных. А может, и это уже только воспоминание.

Раньше здесь не было деревьев. Здесь был Хелльвик. Шумный, надежный, счастливый. А там, за холмом, где сейчас раскинулся Оппсвит, была бухта. Она и сейчас там. И камни те же.

Йорлик очень хорошо помнил, как его ноги будто вросли в эти камни, когда на берег из грохочущего океана выползла Тварь. Черная как глубина, она меняла форму, то превращалась в морское чудовище, какими украшают форштевни кораблей, то становилась рыбой, русалкой… а потом стала Им. Это был невысокий человек, широкоплечий, стоял уверенно, а в глазах… в глазах бушевало пламя, голодное и злое.

Йорлик вздрогнул – незнакомец смотрел прямо на него. Ох и нехороший был у него взгляд. Мальчишка… ему ведь тогда и двенадцати не было… Йорлик подпрыгнул на месте словно кошка, бросил сеть и бегом кинулся в усадьбу. Нужно было рассказать брату. Рассказать всем, что он видел! Йорлик бежал, не жалея ног, не разбирая дороги и не оглядываясь.

Вот уже и Хелльвик виден. Он на секунду остановился – сердце его колотилось точно рыба, попавшая в сети – выдохнул и побежал дальше.

*****

Бьёрн сидел во дворе и починял свой щит: дырка на дырке, а выкинуть жалко. Сберёг его этот щит в последнем походе. Как всегда, лицо его было спокойно, руки знали своё дело и трудились сами. Однако даже он прервал своё занятие, когда перед ним возник младший брат.

– Бьёрн! – просипел он задыхаясь. – Бьёрн!

– Что случилось, Йорлик? – спокойно ответил тот.

– Там… – Йорлик всё ещё не мог прийти в себя.

– Да отдышись ты уже…

И Йорлик отдышался, и всё рассказал.

А Бьерн только покачал головой: не знал, верить ему или нет.

Однако вот подошёл Анлаф и коротко кивнул молодому вождю.

– Что там? – спросил Бьёрн.

– Там какой-то человек у ворот. Одет богато, просит разрешения войти.

– Это он, Бьёрн! Это он! – закричал Йорлик.

Бьерн задумчиво взглянул на брата и приказал дружиннику:

– Приведи мужчин, пусть вооружатся.

– Да он один, Бьёрн, и без оружия…

– Делай, что велено. Я сейчас приду сам, – с этими словами он подхватил меч, что лежал подле, забросил щит на спину и отправился к воротам. Йорлик поспешил за ним.

У ворот стояла пара воинов, но остальные по зову Анлафа уже подтягивались.

– Посмотрим на твоё чудище, – Бьёрн подмигнул брату.

А Йорлик был белый как мел. Единственное, чего он хотел сейчас – это накрепко запереть ворота и не открывать их хоть год, только бы беда миновала. Йорлик чувствовал беду. Но ему стыдно было признаться в этом, он не хотел быть трусом… да и рядом с Бьёрном, чего ему бояться?

Дружинники расступились, и в открытые ворота братья увидели незнакомца. Это был он. Стоял за частоколом. Широкоплечий, со струящейся, чёрной, будто живой бородой, и глаза… Странные это были глаза. Желтоватые, недобрые. Но экая невидаль – недобрые глаза. Обычный на вид человек. «Неужто мне померещилось», – подумал Йорлик.

– Приветствую тебя, хозяин Хелльвика! – сказал человек обращаясь к Бьёрну. Голос был глубокий и уверенный.

– И я приветствую тебя, незнакомец, – спокойно ответил Бьёрн. И замолчал.

– Я хочу отдохнуть у тебя.

Бьёрн молчал.

– Пригласи же меня, о хозяин Хелльвика, и за кров я отплачу сторицей.

– Сначала скажи, кто ты.

Незнакомец усмехнулся, затем прочистил горло и низко запел:

С носа драккара храбрый

Сигурд смотрел в пучину,

Брал золотую арфу,

Перебирал струны,

Нежную пел песню.

В песне просил у моря

Открыть ему свою тайну,

Открыть ему своё имя.

Море в ответ молчало,

Качало волною песню.

Бьерн рассмеялся.

– В Хелльвике рады скальдам. Но всё же скажи, как тебя зовут, и откуда ты родом.

– Откуда я родом, я уже и сам не помню. А ты можешь звать меня Ньордом.

– Славное имя. Что ж, входи и отдохни, я распоряжусь, чтобы тебя накормили.

Чужак поклонился, а Бьёрн подмигнув младшему брату зашагал обратно к дому.

– Зачем ты пригласил его? – Йорлик всё ещё был напуган.

– Мы должны быть гостеприимны к странникам, особенно к скальдам. Будет хорошо, если о нас пойдёт добрая молва. Запомни, Йорлик, на доброй молве стоит торговля, а на торговле стоит Хелльвик.

Йорлик был пристыжен и отвернулся, только прошептал в сторону, так, чтобы брат не слышал: «Но это ведь не скальд».

Бьёрн починил щит и к вечеру захотел посмотреть, как устроился чужак. Он нашёл его без труда в одном из домов. Скальд пил и ел. И пел. Пел он хорошо, вокруг собрались дружинники и много простого люда. Был здесь и Йорлик. «Молодец, – подумал Бьёрн. – Присматривает за чужаком».

– Я вижу, ты хорошо тут устроился, Ньорд, – приветствовал его Бьёрн.

– Твоей милостью, – ответил чужак и поднял тяжёлую кружку с мёдом.

Бьёрн тоже взял кружку и выпил, на секунду его взгляд встретился со взглядом скальда.

– А ты знаешь, что я колдун? – спросил чужак, глядя прямо ему в глаза.

Все замолчали.

Бьёрн отставил кружку и помедлив ответил:

– Нет, я этого не знал.

– Я могу сделать тебя богатым, Бьёрн из Хелльвика.

Бьёрн нахмурился. Такие речи были ему не по душе.

– Я тоже могу сделать себя богатым. Отдыхай, чужак. А утром я хочу, чтобы ты ушёл.

– Погоди! – Ньорд с силой ударил кулаком по столу. – Я ведь не вру. Посмотри на Анлафа!

Бьёрн перевел взгляд на Анлафа. Он знал Анлафа уже лет пять. Ничего в нём не было необычного. Но вдруг голова дружинника сама собой поникла, он закричал. Люди схватились за мечи, но колдун окриком остановил их.

– Скажи мне, Анлаф, – произнёс Ньорд торжествующе, – что ты чувствуешь?

– Ах ты чёртов колдун, порази тебя Один! Моя голова… её будто тянет вниз.

Чужак захохотал:

– Посмотри на свою бороду, дурень.

Анлаф испуганно схватился за бороду:

– Она… она холодная… она…

– …золотая, – ахнул Бьёрн.

Шум поднялся в доме…

Однако несмотря на всеобщее ликование, Бьёрн хмурился:

– Что же ты потребуешь взамен на золото, колдун?

– Золото?! Золото – это лишь малость! Я могу гораздо больше, – в глазах колдуна плескалась усмешка. – Желание. Я выполню любое желание того, кто победит меня в поединке.

– А если он проиграет? – спросил Бьёрн.

– Тогда он умрёт, – пожал плечами колдун. – И не советую. Очень не советую приходить к нему на помощь.

Тогда из-за стола поднялся Вигге. Он был рослый и сильный. И добрый, не раз он учил Йорлика держать в руках меч и починять сети. Зачем он вызвался? Точно не из-за наживы. Скорее всего из-за того, что у них с Каисой не было детей. Но Йорлик тогда не думал об этом. Думать он стал потом.

Люди вышли во двор и образовали круг. Поединок пока не начался, Вигге ловко перебрасывал меч из руки в руку, похваляясь ловкостью, колдун злобно улыбался. Все ждали Бьёрна. А Бьёрн мрачно смотрел на поединщиков и сам не понимал, почему не остановит это. Йорлик стоял рядом, и сердце у него уходило в пятки каждый раз, когда он взглядывал на колдуна.

Вигге посмотрел на Бьёрна:

– Разреши, вождь?

Бьёрн кивнул.

Вигге стал по кругу медленно приближаться к колдуну. Тот продолжал улыбаться, только глаза его цепко следили за каждым движением воина. Шаг. Вигге резко сократил дистанцию, сделал выпад. Колдун отсёк удар. Быстро и жёстко. Ударил сам. Дружинник отскочил. Противник оказался нечеловечески быстрым и на удивление умелым. Секунду Вигге соображал, как ему быть дальше, но тут колдун сам пошёл на него. Удар. Вигге отразил. Ещё удар. Снова удар. Вигге попятился. Град молниеносных ударов обрушился на него, брызнула кровь, Вигге вскрикнул. В следующий миг меч чужака пронзил его насквозь. Воин застонал и начал валиться на землю, но колдун с невиданной силой удержал его на ногах, сделал надрез на шее и припал губами к ране.

На мгновение воцарилась тишина.

– Ах ты сволочь! – крикнул кто-то из дружинников – Ребята, бей его!

– Стойте! – прогремел приказ Бьёрна. Голос его был хриплым.

Ньорд поднял окровавленное лицо от шеи Вигге. Тот мешком свалился на землю. Колдун теперь смотрел на Бьёрна, а Бьёрн не сводил глаз с колдуна.

– Что скажешь, вождь? – прокаркал чужак с насмешкой.

Бьёрн опустил глаза. Он мог остановить всё это. Он должен был всё это остановить. Но Хелльвик… Хелльвик может расцвести! Было бы золото…

– Я буду биться с тобой! – крикнул Бьёрн, и голос его прогремел над Хелльвиком точно гром. – Я буду биться с тобой, гадина.

У Йорлика сжалось сердце. «Не надо, Бьёрн! Не надо» – прошептал он. Но Бьёрн не услышал брата, он вошёл в круг и вытащил меч.

Колдун осклабился, в глазах его плясало злое торжество. Бьёрн сделал шаг вперёд, высокий и красивый. Он был лучшим бойцом в Хелльвике и на побережье, но перед ним был не человек. Колдун даже не шагнул – переместился навстречу точно ожившая вдруг вода. Резкое движение. Звон железа. Меч Бьёрна встретился с мечом колдуна, скользнул по нему и порезал врагу предплечье. Колдун зашипел от ярости, сделал молниеносный выпад, Бьёрн парировал. Затем был ещё удар, и ещё. Бьёрн попытался контратаковать – не вышло, колдун был слишком быстрым. Тогда он, отбив летящий навстречу меч, изловчился и щитом ударил врага в грудь. Любой другой от такого удара был бы опрокинут навзничь, но колдун устоял, только сделал пару шагов назад и тут же ответил. Бьёрн вскинул щит, но крепкий отцовский щит на этот раз не выдержал, он распался надвое. Надвое распалась и рука Бьёрна, меч колдуна достал грудь, и хозяин Хелльвика уже мёртвым упал на землю.

Йорлик сжался в комок. Мгновенье было тихо. Затем раздались крики и начался хаос. Воины бросились на чужака, двое из них сразу же были убиты, но остальные сумели-таки его достать. Два меча вонзились ему в грудь и один – в спину. Колдун захрипел и упал на колени. Дружинники Хелльвика выдернули мечи и отступили на шаг. Из ран колдуна толчками текла чёрная густая кровь, глаза его теперь были жёлтые и совсем не человеческие. Хельге подошёл к нему и уже занёс меч, чтобы отрубить ненавистную голову, но попятился в ужасе.

Из трёх ран, из трёх струй крови в одночасье выросли три жуткие собаки, и одна из них тут же бросилась на Хельге. Он выставил вперёд меч, но тот лишь чиркнул по чёрной лоснящейся шкуре точно по железу, не принеся чудовищу вреда. Хельге упал навзничь, и собака сомкнула клыки на его горле. Колдун захохотал. Йорлик никогда не забудет этот жуткий булькающий смех. А потом… потом были крики, ужас и смерть. Все, кого он знал, кого он любил, падали и умирали под клыками и когтями чудовищ. Йорлик взглянул на брата. Тот лежал в луже крови, глаза его были открыты и смотрели в небо. Рядом застыла отрубленная рука со щитом и меч. Йорлик понял, что ему нужно делать. Он бросился к мечу Бьёрна, схватился за липкую окровавленную рукоять, поднял его и направил на колдуна.

– Я! – закричал он. – Я, Йорлик из Хелльвика, вызываю тебя на поединок!

Колдун злобно уставился на него, затем медленно потянулся к лежащему на земле мечу. Это означало, что вызов принят. Медлить было нельзя, и Йорлик с разбегу вогнал тяжёлый меч Бьёрна по самую крестовину в грудь ненавистному чужаку. Сжимая что есть силы рукоять, глядя в нечеловеческие глаза, он произнёс, как истинный хозяин Хелльвика:

– Я победил.

Колдун больше не смеялся, лицо его было бледным.

– Проклятый мальчишка, – прохрипел он.

– Я победил, – повторил Йорлик и сильнее надавил на меч.

Колдун охнул, затем спросил еле разжимая мертвеющие губы:

– Чего ты хочешь, хозяин Хелльвика?

Гнев, страх, волнение – всё это переполняло бедного Йорлика, но он точно знал тогда, чего хочет.

– Я хочу, – произнёс он задыхаясь. – Слышишь, ты! Я хочу, чтобы все, кого ты убил в Хелльвике, снова стали живыми!

Всё изменилось в один миг. Больше не было слышно криков. Было тихо. Только ветер шумел в кронах деревьев. Деревьев, которых никогда здесь раньше не было. Колдун исчез. А кругом была роща. И отчего-то все деревья в ней Йорлик знал по именам…

*****

Старик вздохнул. Много времени минуло с тех пор. Нет больше Хелльвика. Все, кто выжил, ушли из этого места. А он, Йорлик, остался. Да и как он мог уйти? Как мог покинуть их, всех этих людей?

«Адела,» – произнёс Йорлик чуть слышно и бережно погладил белый морщинистый ствол. Когда-то она была его матерью. Она и сейчас его мать. Под кроной её так спокойно и легко как прежде… Но что это? Стук топора?!

Йорлик выпрямился и поспешил на звук. Очень скоро он выбежал на поляну, где какой-то человек рубил ветки у маленького Людвига. Он с яростью бросился на чужака и с силой оттолкнул его. Тут же к нему подбежали другие, кто-то его ударил. Тряхнуло. Сознание на мгновение погасло, и Йорлик обнаружил себя уже на траве. Перед ним было двое крепких мужчин с мечами. Они смеялись.

– Покарай тебя Один, старик! Что ты творишь? – сказал один из них.

Йорлик поднялся и с вызовом посмотрел на чужаков. Похоже, это были дружинники из Оппсвита.

– Здесь нельзя рубить деревья, – произнёс он как можно спокойнее. – Это священная роща.

– Да? А наш вождь другого мнения.

– Я говорил с Клаусом…

– Клаус умер, старик, – из-за спин дружинников появился молодой воин, тот самый, который обрубал ветки. – Теперь я вождь.

– Послушай, – произнёс Йорлик терпеливо, – это священная роща.

– Она священна только для тебя, старик, а Оппсвиту нужно дерево.

– Дерево! – гнев точно молния вспыхнул в сердце Йорлика, – Ты говоришь, дерево?!

Он сжал кулаки и двинулся было на молодого вождя, но один из дружинников тут же рубанул его по затылку. Последний хозяин Хелльвика пошатнулся и пал. А дружинник ахнул и попятился – вместо мёртвого старика перед ним стоял могучий дуб.

– О, Один, – прошептал он. – О, Один…

Всё в Оппсвите хорошо, торговля идёт своим ходом, сети полны рыбы, а скот жиреет на пастбищах. Да только говорят, после смерти Клауса, прежнего хозяина Оппсвита, сын его подевался куда-то. Да роща, что была за холмом, исчезла.