Где же Муза?

Кромешный свет - 1. Муза

Сначала он хлопал её по плечу, когда она плакала и кусала губы. Спасал её своим присутствием, но не словами. Их было недостаточно.

Он обнимал её и утирал слёзы собственными руками, улыбался, всхлипывая. И она улыбалась ему. И всё становилось хорошо. По крайней мере, у него.

— Зачем ты делаешь это?

— Ну, мы же друзья, — он всё также улыбался.

Приходил к ней, грустный. Был жалким. А она рассказывала ему свои истории. Как-то проговорилась, что обрела любовь, хоть и не к нему, он засмеялся, похлопал её по плечу. Он тоже любил.

— Ты сумеешь завоевать его сердце! Смотри, какая ты красивая!

Вспомнил своего Старшего Брата, а она сказала, что ему очевидно не хватает любви, и они обнялись. Сидели так под Луной, ужасно улыбнувшейся. Он ушёл в раздумьях. Смотрел себе под ноги.

Она каждый день вспоминала свою любовь и смеялась. Ему нравился её голос. Он радовался историям. Ибо её чувства могли оказаться взаимными. Он умилялся.

Хотел написать Старшему Брату письмо. Но в Аду вряд ли есть почта.

Он был безумен.

Она продолжала рассказ, и он расплывался в улыбке. Но боялся её любимого. Потому что не знал о нём правды. Только она.

Он пришёл, веселый. Рассказывал ей о своих прекрасных снах. Она удивлялась. Но ей нравилось!

Однажды он вернулся странным.

— Скажи, что будет, если ты умрёшь? — спросил он, чуть ни плача.

— Не бойся, друг. За тобой придут другие, — она похлопала его по крепкому плечу. Чтобы утешить безумные мысли, возобновила рассказ о любви… прекрасной, истинной любви. История сделала своё дело. Он был слишком рад за неё, чтобы думать о смерти.

Появилась весточка от Старшего Брата. В Аду, наверное, тепло.

«Он был совсем на других не похож,

И владел искусством калечить

Он втыкал ей меж рёбер нож,

А потом целовал её плечи,» - пел сам Дьявол. Сам Старший Брат. И в его стеклянных глазах отражалось горячее солнце — сердце пламенного царства.

Они сидели под всё той же лицедейкой-Луной и говорили. Ни о чём. Плакали вместе. Друг другу в шеи.

Она могла заставить его улыбаться и радоваться, лишь взглянув. И пока уголки губ находились в приподнятом состоянии, рассказывала о своей любви. Говорили, что тот парень чувствует нечто внутри себя. Она в один день сказала своему любимому правду, и тот ответил: «Взаимность возможна».

Старший Брат смеялся над Младшим, и хохот его пробивался сквозь бездну Ада к ушам.

Он вышел в лес и тоже рассмеялся. Вспомнил Старшего Брата. И подлинную силу Братства. Он любил Старшего Брата, но не сердцем. Оно было занято.

Демоны из Ада кричали имя. Его имя.

Она пришла сама. Он не сказал правду, но описал сон. Другой сон, новый. Обнял её, а она его. Луна ухмыльнулась ещё отвратительнее. Но первобытное сердце Ада вступило с лицедейкой в жестокий бой и одолело. Настало утро.

Он рассказывал ей многие свои мысли. А она ему свои. Потому что они были друзьями.

Она не пришла, и он двинулся в путь. Не взглянула. Остался грустный. Начал еще сильнее бояться её любви.

Старший Брат рвался на волю. Своды Адского дворца содрогались, пока он царапал своими длиннющими когтями потолок. Свободу!

«Младший стал бы отличным… послушным… Демоном,» - вздыхал Дьявол, и сердце его становилось таким же стеклянным, как глаза.

Он смотрел на её портрет. Икона.

Пришло письмо.

Она позвала его в театр. Он пришёл… куча людей. И тот, кого она любила. Заставила их пожать друг другу руки, познакомиться. Он ничего уникального и красивого не увидел. Сказал ей правду, когда началось бессмысленное представление. Без ответа.

Ушёл. А они остались наедине…

Он вспомнил Старшего Брата, когда проходил сквозь мглистый, страшный, таящий тьму хвойный лес.

«Нет, Дьявол! Мой инструмент тебя остановит,» - присел у старой, дряхлой ели. Он принялся рыть землю голыми руками. Во тьме она разлеталась по сторонам, грязь забивалась под ногти. Он вздохнул и улыбнулся, достав из ямы свой маленький секрет. Кремневый пистолет…

Старший Брат вышел на Землю, отправился за новым демоном. Но логово было пусто — никого, кроме Луны. Дьявол улыбнулся ей и распалил костёр. Старший Брат проделал здоровенную трещину и впустил частичку Ада прямо в дом. Старший Брат проделал здоровенную трещину и впустил весь Ад прямо в Младшего…

Он окончательно потерял себя. Хотя, когда приходила она, остатки разума всё же начинали блестеть в очах.

Они отлично друг друга знали, были хорошими друзьями, но вот, она стала приходить реже. Он сильно переживал, сходил с ума…

И однажды всё же пришёл сам. Она плакала и кусала губы… снова. Любила… так любила. Взаимно.

Он подошёл к ней, сел рядом, обнял.

— Помнишь, я говорила, что тебе очевидно не хватает любви? — всхлипнула. — Нашёл кого-нибудь?

— Нет, — в его глазах мелькнула радость, — но моё сердце занято. И я готов во имя неё сотворить всё, что угодно!

— Я тоже, — она улыбнулась, кольцо рук стало уже. — Они – моя муза!

Он взглянул на её алые обкусанные губы, провёл тыльной стороной ладони по роскошным распущенным русым волосам. Она посмотрела ему в глаза. Он опустил взгляд на прекрасное белое платье, подчёркивавшее её шикарную фигуру и, вздохнув, погрустнел. Она прошептала его имя и чуть дёрнулась.

— Скажи мне, что есть твоя муза?

— Дорогая… моя муза – Мы…

Ответом стало молчание.

Прошло два дня. Она не приходила. Старший Брат проник в опустошённое сознание младшего. И смеялся, смеялся, смеялся. Смотрел на него и искажал. Младший становился Демоном.

Он следил за ней, преследовал, нагонял ужас.

Но вдруг прекратил и стал приходить… просто приходить каждый божий день, стучался в дверь, думая, что у неё больше не может быть дел. Он смотрел на неё, и насладившись красотой, опускал глаза.

Раз в месяц она приходила сама. И они вроде бы были счастливы. Смотрели друг на друга и переставали грустить. Или нет…

Он звал её по имени ночами, горел внутри.

Однажды в дверь постучал тот, кого она любила. Он открыл. Человек с роскошной причёской и в чёрном плаще кинул презрительный взгляд на сумасшедшего с бледной кожей и мешками под глазами. Он молча дал младшему в руки запечатанное в конверт с красной печатью письмо и лукаво осмотрел комнату. Парень принял дар, а человек, стуча сапогами, покинул дом.

Он сжёг письмо в Адском пламени своего сердца. Она сказала в нём, что им обоим пора идти дальше, знакомиться с новыми людьми, и либо закончить их историю, либо возобновлять реже. Он плакал, рвал на себе волосы, крушил всё вокруг. Разломал стулья, стол, затушил огонь, пылавший в камине и пускавший дым в трубу. Он не понимал, почему и за что.

«Всё так быстро, так спонтанно… я привязался к ней! Нет… наверное, просто любовь оказалась взаимной, в отличии от моей.» - после в глаза бросилась последняя строка: «Помни, дорогой, оборванная нить не равняется смерти.»

Он улыбнулся: «она не равняется смерти, если нить не была подобна кровеносному сосуду, несшему багряную жидкость к органу, который является символом того, что я чувствовал.»

Добравшись до её дома вместе с инструментом, он замер. Слеза сползла по щеке… кровь вскипела. Ад желал выбраться наружу, чтобы трансформация завершилась.

И вот в окне он увидел, как она танцевала с тем, кого любила. Улыбка освещала её и без того прекрасное лицо, и он улыбался. А рядом сидел ещё пятак незнакомых человек.

Он в последний раз оглядел её.

— Она говорила, что другие придут за мной, — слезинка за слезинкой падали на землю, ползли по лицу, мешали видеть божественный лик. — Прости меня, любимая!

Он приставил ствол пистолета к виску… но в тот же миг на плечо приземлилась чья-то когтистая лапа.

— Уничтожь свою музу… мой Демон…

Яркая тьма - 1. В объятьях Огня

(Или "Ведьма Сожжена!")

Я помню тот мрачный и ужасный день. От роду мне было около десяти лет, а ведь многие не доживали даже до моего возраста в этот темный век...

Родители никогда не отпускали меня далеко от дома, я гуляла во дворе под их присмотром.

Я часто видела ребятишек, бродивших по лесу, что зеленел за полотнищем окна. Но меня никто не замечал… мутное стекло прятало от других… Передо мной стоял серьезный вопрос: «Почему другим детям позволяют гулять, а я сижу здесь?» Я спрашивала об этом отца-лесоруба и мать.

— Потому что ты особенная, — улыбались они, гладя мои рыжевато-русые волосы. Я тоже любила гладить их и расчёсывать, но однажды потеряла свои прекрасные локоны… Впрочем, красивые слова родителей звучали для меня тогда крайне убедительно. Какой же наивной я была…

Однако мне не было дано понять своих особенностей. Однажды я силой мысли загасила свечу, и дом погрузился в давящий полумрак сумерек. Папа стал ругать меня… я топнула ногой… он получил книгой по затылку. Я не знала тогда как, но рукопись Томаса Мора свалила маленького жалкого дровосека на пол.

Папа выскочил из помещения… мы с мамой почти не разговаривали, а тогда она заперла меня в комнате. Со стороны маленькой кухоньки я услышала невнятное бормотание. Лишь позднее мне открылась тайна. Это называли молитвой.

Я плакала всю ночь, а на рассвете вернулся отец. Его язык заплетался, как и ноги. Он с грохотом свалился на пороге. На его лбу проступила кровь…

Мать принялась поднимать его на ноги, хватаясь за испещрённые какими-то водянистыми пятнами шаровары.

Он оттолкнул её, и моя любимая мама упала на грязный пол. Её дыхание потяжелело, я слышала это через стену… доносились почти нечеловеческие охи. Моя мать не могла перечить своему мужу… и я не знаю хорошо это или нет. Я выбрала свободу.

Отец вышиб дверь и взглянул на меня, отшатнувшуюся от щёлки.

— Пойдем, — он протянул мне руку, — нам… нуж…но сроч…но покида…ть эти места!

— Прости меня, папа, — я отползла к углу. Тёмная комната, как тогда думал мой маленький мозг, была полна демонов, сидевших на потолке. Они ждали, чтобы сыграть свою роль однажды. В этой тени каждый глаз лишён века: — Я не знаю… как это случилось…

В помещение вошла заплаканная мать и подняла меня на руки.

— Довольно, — женщина, которую я сначала даже не узнала, всхлипнула. — Все вещи оставляй здесь, Генри.

Так звали моего отца…

— Хорошо, — вздохнул он и поднял топор. Только он стал нашим верным спутником.

Мы втроём выбежали во двор. Ранее утро… лес окутывал туман, будто саван. Он накрыл кроны деревьев. Рыжие волосы растрепались… я тогда закрыла глаза, чтобы они не залезли внутрь, и увидела это…

Вещи, не ограниченные венами или артериями. Жизнь пульсировала во мраке бескрайней чащи…

Пепел летел над моей головой, как листья кружились там осенью ещё год назад. Это вещество… нельзя посчитать, измерить или удержать, но почему-то я видела его!

Первое незабываемое видение. Этот проблеск больше нельзя было игнорировать. Закрыв глаза, вы увидите тьму яснее…

Я открыла их, когда услышала страшные крики. Мои руки дрогнули…

За нами бежало много существ, похожих на папу и маму. Люди, кажется, так эта раса зовётся. Но принадлежу ли я к ним… может, моя судьба – нечто большее?

В отростках на теле(руках) люди держали огонь на палках, а у кого-то были серые холодные палки… очень острые.

Потом я увидела, как они встали в круг, заключив нас в его середине.

Из общей безымянной массы вышел некто, облачённый в красную мантию. Его лица не было видно, ибо тёмный шарф скрывал рот, а треуголка красовалась на лбу.

— Отдай нам её, Генри, — сказал он и достал сложный боевой механизм с отёкшего плеча (арбалет?), — мы всё равно сделаем это.

— Она – наша дочь! — воскликнула моя мать. — Ребёнок не может быть казнён инквизицией!

— Для неё мы сделаем исключение, не переживай, Фина, — я почувствовала улыбку на лице незнакомца, — но я уверяю вас – ни одной капли её крови не будет пролито. Мы проявим религиозное милосердие.

— Нет… — прошептал мой папа Генри, а потом схватившись за топор, обратился ко мне. — Подожди, малышка.

— Нет! — закричала я и в тот же миг подняла взгляд к небу.

Деревья задрожали, подул сильный ветер… я едва удержалась на ногах, а потом закрыла глаза. Проблеск моего злого желания стал лететь по лесу… это приближалось, а я не могла остановиться.

Моё губительное притяжение стало неизбежным источником кошмара…

Страшное карканье, доносившееся со всех сторон, взбудоражило мой ум… они прибыли.

Мрачные вороны влетели в круг и создали вопли… разрушавшиеся жизни…

Они кричали, поджигая птиц.

Незнакомый человек ужаснулся… я заметила это чувство в его глазах. Стрела оказалась направлена на меня, и тут она дёрнулась…

Мой отец бросился вперёд и сию секунду упал навзничь. Крики вокруг стали громче…

Палочка с острым наконечником пробила моему милому папе живот… я почувствовала что-то колющее внутри…

— Я люблю тебя, дорогая, — прошептал мне он, сплёвывая с губ густую кровь… — Прощай, доченька…

Я бросилась к матери, которая сидела на коленях и плакала… её передник был залит слезами… моя проклятая душа не могла помочь никому.

— Прочь, ведьма! — вдруг закричала мама, скаля свои желтоватые зубы и побежала прочь, ступая босыми ногами на колючую траву… Я не узнала родного человека… мой детский разум не был к такому готов. Я заплакала…

Карканье и вопли стихли, когда моя слеза достигла земли. Вороны, все до одного, упали замертво, осыпавшись на траву холодным и посеревшим пеплом. Это был первый источник, что я смогла ощутить… Его огарки загорались и вспыхивали в нашей вселенной повсеместно. Лишь ведьмы и колдуны могут им управлять…

Меня схватил инквизитор… и толпа возликовала.

Они сломали мне ноги о камни, пока тащили в лесу, а после… тот самый город. Его мостовые были пропитаны грязью, инфекциями и… пеплом, оседающим там и поныне.

Этот город запомнился мне толпами неряшливых детей. Некоторые были старше, но все, как один, бросали в меня камнями, палками и дохлыми крысами. Я оказалась покрыта ссадинами, синяками, своей и крысиной кровью, но люди лишь радостно кричали, всё выше поднимая пылавшие факелы над головами. Мои ноги стёрлись в хлам, а разломанные кости впивались в мышцы, но я не чувствовала боли, даже слабости… не стоит меня жалеть. Пока мы проходили мимо булочной, в моей голове отложился резкий запах протухших пирожков… Он ублажил меня своей вонью, но этого было недостаточно.

Наконец мы оказались на вымощенной гранитом площади, в центре которой красовалась длинная палка, а под ней куча дров… Я не боялась… лишь тревога билась где-то на окраинах разума.

Незнакомец сам дотащил меня туда. Он связал руки и ноги так крепко, что они онемели… я не шевелилась, не сопротивлялась…

— Прощай, жалкая ведьмочка, — прошептал он мне на ухо в тот миг, когда получил факел. Незнакомец снял со рта шарф и его борода распушилась. Туман стал потихоньку рассеиваться, уступая небо прекрасному солнцу.

— Изгоним же из мира Дьяволово создание! — у охотника на таких, как я, ушло много времени на разожжение убийственного костра, а я просто наблюдала, ибо не понимала тогда смысла его слов. Меня не учили вере в Бога, а значит и боязни Дьявола тоже…

В тот миг я закрыла глаза – лица пропали… а нечто тёплое стало щипать мои пятки. Огонь просочился в мою плоть, унеся остатки человечности в этом чёртовом стаде.

За пламенем пришла боль… точнее то, что должно было быть болью. Чарами моих глаз, пропитанных тьмой, я проникла в саму суть этой стихии – она оставляет пепел…

За откровением пришёл безумный жар, согревавший в тот день моё разбитое сердце. Я опустила взгляд, но не открыла глаз. Мгновенный проблеск во мраке мира магии…

Зубы зверя, названного огнём, пытались проколоть мою кожу и плоть, уничтожить их! Мне казалось, что уставшие руки вот-вот растворятся в пасти пламенной гиены, но оболочка держалась, лишь опалённые волосы падали в костёр, обращаясь пылью...

Существа, которых я побоялась бы назвать людьми, смеялись и кричали! Я на миг открыла глаза. Они скалились, рычали… и только инквизитор усмехался, перезаряжая арбалет, которым он уничтожил моего отца…

Моя мать ушла от меня. Теперь только пепел и темнота во мне. Сами виноваты…

Глупцы думали, что победили, но нет…

Моё тело было создано творцом, чтобы пережить смерть в глубинах брюха огня!

Смех оглушил жестоких чудовищ… аномалия, казавшаяся слабой и далёкой, стала приближаться. Подняв веки, я увидела панический страх на лицах стариков, детей и женщин… Незнакомец поднял оружие и хотел было выстрелить в меня!

— Не стоит, — я улыбнулась ему своими молочными зубками, что были все в крови. Пламя взбушевалось и сошло с костра! Тьма пришла по души горожан…

На следующее утро я очнулась в горстке пепла, что осталась от верёвок и дров. Мои глаза устремились на камни… кучи тел. Вороны не каркали… просто спокойно пожирали… глаза. В их разумах тоже был пепел и пламя. Об этом говорил едва узнаваемый инквизитор, чья плоть обуглилась, а кожа сгорела дотла.

ОН снова наслал на нашу бренную землю беспроглядный туман… безукоризненно посеревший город потерял своих жителей навсегда. В тот миг я осознала, что человечество на самом деле не венец творения, а лишь песчинка на пляже галактики, что насыпан посреди бескрайнего океана мрачной и тёмной вселенной…

Сквозь трупы и туман мои исцелённые ноги ступали по плитке. К сожалению, я не знала, что ждёт меня дальше…

***

В следующий раз они испытали меня через двадцать лет. За то время я много узнала о своём даре, даже смогла вновь отрастить рыжие волосы и купила небольшой домик в лесной деревеньке, где, как казалось, меня ожидает покой… Мне едва хватило денег собранных с умерших горожан…

Общение с жителями я свела на нет… слишком много страха и опасений. Лишь старый фермер в соломенной шляпке и изорванных лохмотьях заносил продукты… пока не настал тот тёмный вечер.

Над болотной долиной уже повисла луна, а звёзды освещали дорогу путникам далёкого и бесконечного космоса. Я сидела за маленьким столиком у окна… даль манила меня, но прошлое держало в узде. Моего отца так и не похоронили?

В дверь постучали, я открыла тут же. Двое мужчин стояли на пороге – старый низкий дьяк в рясе, несущий распятие и молодой охотник в зелёном жилете и такой же яркой шляпе с пером. В руках второго был лук с натянутой тетивой, я вспомнила его. Ариэль – эльф, который бежал в эти места из вечно воняющей портовой столицы. Люди вошли в сосновую избу, их сапоги застучали по хрупкому полу, а потом остановились возле меня.

— Здравствуйте, мисс… — священник немного помялся, а потом взглянул в мои почерневшие от страха глаза.

— Блэк, — подсказала я, тревожно улыбаясь, — что-то случилось?

— Ничего страшного, успокойтесь. Вас примут там! — дьяк взглянул в потолок и кивнул. — Моё имя Джордж.

Ариэль нежно взял меня за руку и поклонился:

— Время идти!

— Правда, а вы… следуйте за ним, — палец священника указал на охотника, повесившего лук на спину.

Мы вышли из дома, когда я погасила свечи, и все втроём пошли по просёлочной дороге. Вокруг стояли красивенькие избушки, в окнах которых виднелись головы людишек. Тревога в моём сердце стала нарастать в тот миг, когда на тропу вышли другие сельчане… много людей. Меня они смущали и…

— Не правда ли красив сегодня лес? — спросила я у своего новоиспечённого спутника, дабы разрядить обстановку. Он явно нравился мне больше, чем седой старик Джордж…

Но лес храпел и стонал. В его основах грязь и земля превозмогали над всем… деревья корчились, смеясь над моими скорыми похоронами. От ночи пахло пёсьей обожженной плотью и проклятой серой…

— Не красивее вас, — со странным акцентом пропел охотник и, кашлянув, сжал моё руку сильнее. Я покраснела…

А вот и всё… нет величественного леса, нет домиков…

Я не заметила, как мы пришли в пустующую степь. А там стоял крест, под которым лежали дрова…

Воспоминания из детства заставили моё тело задрожать, что явно почувствовал Ариэль. Он вонзил свои ногти мне в плечи, чем хотел успокоить, но это поимело обратный эффект.

Я закричала, попыталась вырваться, била ногами о землю, однако всё тщетно… Дьяк закатил глаза и топнул гораздо сильнее.

— Без всякого… — он нахмурился, заключённый в рамках собственной глупости, не смог создать красивую фразу, что повлияла бы на умы толпы, пришедшей на его зов…

— На костёр ведьму!

Меня связали, как и тогда… повесили на крест. Святая песнь Джорджа разнеслась по полям.

Я с ужасом смотрела на пламя… Зверь вернулся, и сейчас он не отступит, пока не сожрёт мою плоть! Я всё понимала, но мне пришлось… снова погрузиться во тьму! Закрой глаза, и ты узришь…

Подул ветер… он тоже пришёл поглядеть на кончину злого творения?

Во мраке я не узнала эту стихию, пока огонь ещё шёл… Воздух виделся пеплом – сильнейшей и губительной аномалией… близкой и далёкой одновременно!

Пламя приблизилось, пока я хотела откровения от ветра. Оно больше не пыталось жечь… желало забрать душу целиком и вгрызлось в плоть…

Я взвыла от боли, открыв глаза. Они все улыбались, смотря на страдания. Смеялись… и снова нет человечности. Да что это за слово такое… его никогда не существовало, и оно не имело право на появление. Все они жестоки… боятся того, чего не понимают...

Кожа не спасла!

В секунды моё мясо оказалось изорвано и разрушено… конец? Возможно… всё может быть, когда ты чувствуешь, как твои руки отделяются от плеч, а ноги от бёдер. Я видела лезущие наружу оплавленные и сломанные кости, но не чувствовала боли… только страх того, что будет в следующий миг.

Шея порвалась и искривилась… дышать стало почти невозможно, время остановилось для моего мира – темноты…

Когда я продолжала рушиться на глазах у толпы, мой разум нёсся куда-то ещё… ветер подгонял его… я могла не увидеть финала. Мои конечности согнуты в обгоревших локтях и коленях, а пальцы скручены… скручены и тоже согнуты. Я почувствовала, как лицо распухло, волос снова нет… я потеряла свой мир!

Мои глаза стягивались и содрогались, веки напряглись. Их смех пытался добить меня… веселье унижало, но я должна была дожить…

Я закрыла глаза. Опять темнота, что вместе с пеплом несла меня над лесом. Мы летели… и вот степь… костёр и крест.

— Не открывай очей, — прошептало что-то мне, и я подчинилась, оставшись во тьме.

Вздох, порыв ветра.

Огонь отступил.

Я услышала много криков… смерть ныне окружала меня… в который раз…

Кровь… кровь… кровь… Плоть… плоть… плоть… Тьма… тьма… тьма...

Мне удалось открыть глаза, когда всё стихло, а пламенный ветер унёс растягивавший жизнь разум к небесам.

Степь была выжжена. Только пепел и ночь, где воют волки и стоит мрак! Много тел… точнее того, что от них осталось – лишь прах. По моей… или их собственной вине погибло ещё одно селение. От варварства, творящегося здесь ещё несколько минут назад, осталось только горстка пыли и струпья… холодные и почерневшие кости.

Правда, среди чужих оказался один свой… Ариэль смеялся, глядя в ночное небо. Его одежда обгорела, но на теле не осталось ни одного следа пламени.

— Знаете, мисс Блэк, — охотник поднялся, — я никогда не восхищался женщинами… даже не думал о них, пока не встретил вас…

— Как? — я усмехнулась. — Как человек из крови и плоти смог одолеть стихию?

— Человек? Я всю жизнь провёл в окружении природы, — охотник отряхнул свой зелёный жилет от пепла и проговорил, — а как вы это сделали?

— Ветер сделал всё сам, — я устремила взгляд к кронам деревьев, — аномалия только спасла меня…

— В чаще есть заброшенный дом, — Ариэль закрыл лицо руками и снова осел на серую землю, — там вы сможете пожить…

— Спасибо, — ответила ему я и хотела уйти, но эльф продолжал.

— И вам спасибо… наконец я обрету столь желанное сердцем одиночество, — охотник тоскливо вздохнул и опустил мрачный взгляд, — возможно, мы ещё как-то встретимся, ведьма Блэк…

— Прощайте, друг мой, — я побрела прочь с выжженной пустоши…

Мои кости, торчащие наружу, не приносили боли… ноги отделённые от бёдер едва двигались, но мне хватало… я исчезла в лесу навсегда.

***

Лес… мрачный и коварный… он поначалу пугал меня. Домик с непонятно чем обляпанными белыми занавесками и поросшими мхом холодными каменными стенами не нёс уюта.

Я чувствовала, как моя жизнь неспешно шла к концу…

Потратив месяцы на излечение плоти, я осознала, что тело мне больше никогда не понадобится…

Мои волосы не поседели с годами, и на том спасибо… я часто сидела у окна, смотря, как ветерок крутит их в бесконечном вальсе.

Но теперь всё… пришло одряхление. Никогда больше я не смогу увидеть тот проблеск пепла, зовущий в темноту…

Мне надоел промозглый мороз избы, лишь старая свеча даёт надежду. Зуб огня голоден, а мне холодно. Я упаду в его нежные объятья и в третий раз, хоть бы он уничтожил проклятую душу…

Кромешный свет - 2. Созерцатель

(Или "Смотрящий на стихии")

Он смотрел на огонь, плясавший запретный танец, показывавший язык. Пламя несло ярость и гнев, — тихие, безмолвные, но невероятно тёплые; оно несло бунт. Уничтожало старое и строило на его обломках новое, идеальное для него. Тогда ярость приобретает голос, искажает пространство... и всё показывает свои оранжевые языки, извивающиеся от огненной бури внутри. Он смотрел на безумный танец, постепенно затухавший. Наконец то, что было уникально, выделялось своим яростным светом и аурой, обратилось в вездесущую обыденность, как всегда. Он смотрел на тлеющие угли, на посеревшие останки, на пепел.

Он смотрел на водную гладь, но взгляд его устремлялся дальше. Там, в глубине, таилась невиданная доселе жизнь. А вода лишь спокойно покачивалась. Она дарила познавшей, проникшейся ею душе печальное умиротворение, отдающее тёмно-голубой, почти синей тоской и бледным отчаянием. Лёгкая свежесть и покой глади перерастали в мороз и тревогу морского дна, где рождались новые формы жизни. Он думал, что смог бы получить от глубины умиротворение как дар. Но для этого нужно погрузиться в холод; в вечный сон. Он смотрел на то как всё это голубеет, исчезает и теряется. Он смотрел на сухой песок.

Он смотрел на ветер, его вольные порывы. Вечная свобода окрыляла, за ней шли ветви деревьев, листья… всё, что только есть на белом свете. Но где свобода, там и хаос; там ничего не остаётся, кроме неё самой. И вот листья, капли дождя, люди и животные, подверженные желанию воли, уходят вместе с ветром навсегда, о них забывают, а ветер приходит вновь и вновь, чтобы показать им свободу, вечные монструозные просторы, на которых рано или поздно не останется ничего. Он чувствовал как его волосы уходят за свободой, понимая, что они уже никогда не вернутся. Но вот оказалось, что была допущена жестокая ошибка. И свобода не вечна. Он смотрел на стихшие голые деревья без листьев.

Он смотрел на землю. Жизнь ходила по её поверхности и роилась внутри. Жаль, лишь сама Земля не может ничего; у грязи даже нет души. Лишь холодные куски безжизненных камней, поросшие лишайниками, выглядывают наружу. Туда, где есть настоящая жизнь… и души, и счастье... которое порой так резко заканчивается. Он смотрел на сгнившие останки.

Остался лишь сам смотрящий на стихии. Он взглянул на себя в зеркало и наконец понял, что не принадлежит ни одной из них…

Ибо он – лишь созерцатель.

Яркая тьма - 2. В ночной мгле

(Или "Влюблённый в ночь")

Снова темнота окутала всё, что было так ужасно при свете огромного жёлтого шара на небе. Но даже он – великий и высокий - меняет цвет с приходом тьмы, хладеет и перестаёт жечь…

Мы выходим из своих глубоких нор внутри угловатых берлог дневных животных лишь когда мир приобретает чёрные оттенки. И это правда прекрасные времена… те страшные формы, краски, жгущие глаз, теряют свои очертания. Остаёмся лишь мы… не знаю, прекрасные ли, но тем не менее... Ночь… Остальные существа с их ужасными лицами и изогнутыми лапами, дикими маленькими глазками, всё ещё живут при свете дня; всё ещё не научились маскироваться в ней. А мы это отлично умеем, и своих детей научим. Их много… до шестисот новых особей становятся замечательным семенем, созданным всего одной любовью. И таких достаточно для поддержания рода. Любовь тоже любит темноту.

Я слышал как другие существа называют ночь «мглой». Мне нравится… наше имя тоже начинается на «М».

Представьте себе как мы рассекаем своими почти чёрными крыльями мглу. Вы можете это увидеть, если тоже любите ночь. Она сглаживает неровности углов, заставляет жуткие зелёные полоски и фигуры, которые мы называем растениями, припасть к земле, и запирает страшных, опасных дневных хищников в норы. А тем, кто остаётся, не догнать нас; не поймать. Тьма будто придаёт скорости…

Говорят, что все мы как плоды любви. И… я помню, что это правда; я помню как родился. Поначалу я ничего не мог, ибо жил внутри ужасного кокона, который становился красивым в ночи. Как вы уже поняли, я мог видеть… и мои глаза с каждым днём становились всё больше. Ещё как-то сам по себе я стал думать. Но вот, уже спустя ночь, у меня появилась возможность двигаться! Да! Я стал зелёным, но с чёрной, как ночь, головой. Наконец я мог изучать этот мир, когда огромный жёлтый шар хладел. Я смотрел во тьму… но тогда, к сожалению, не мог полностью ей отдаться. Оставался последний этап перерождения, когда я вновь стал недвижим. В те дни я чувствовал, как что-то бьётся внутри меня, рвётся сквозь плоть и кожу. Внутри горел огонь… да… крылья, которыми я рассекаю воздух; с помощью которых я могу отдаться мгле, вырвались наружу. Я стал полноценным Мотыльком.

Сквозь вязкие стенки кокона за мной почти всегда наблюдали взрослые самец и самка – мои родители. Они были рядом всё это время, учили меня познавать мир; учили любить ночь. У меня было немного знакомых, а ценил я лишь мать и отца. Они говорили, что создали меня, встретившись у одного огонька в ночи. Возможно, самец и самка созданы только для того, чтобы друг друга любить? Не знаю… Пока не знаю.

Мать и отец однажды решили вновь отправиться на огонёк в ночи, когда оставался всего день до завершения моего преображения в способное насладиться мглой существо. Я долго их ждал, я жаждал новых рассказов. Надеялся, что в следующий раз мы полетим вместе. Но… они не вернулись! А как поёт ворон – ужасная чёрная тварь, так поют и его птенцы – такие же ужасные чёрные твари. Я остался один и сразу повзрослел. Я должен всё теперь сам.

Сегодня наша стая, в которой я оказался, вновь собирается в путь. Я сказал, что меня не стоит ждать и искать. Игра начинается…

Я оторвался ото всех. Все разлетелись, кто-куда, но каждый сможет по-своему насладиться мглой. Сегодня спокойная ночь.

Я рассекаю крыльями воздух; рассекаю тьму. Но вот где-то впереди на… столе – угловатом куске дерева причудливых форм стоит лампа, дающая белый-белый свет. Этот свет манит к себе. Сначала мне захотелось разбить её, влететь прямо в огонь и… и… тогда я увидел, что полосу света обволакивает мгла. Самая величественная и прекрасная; самая тёмная. Ночь в этом месте буквально источала черноту… в которой можно спрятаться от хищников, и от причудливых тварей, и… от света.

Подлетев ближе, я заметил, что с другой стороны угловатой человеческой берлоги выпорхнула ОНА. Она двигалась к тому же огню, что и я; и к той же мгле. Вспомнилась история моих родителей об их давней встрече у света, который скоро поглотит сама тёмная ночь. И… что?

Мы подлетали с разных сторон. Но что дальше? Что делать дальше?! Я должен её любить? Во мне вдруг забурлило что-то странное и инородное… ведь родители учили любви только к ночи! И даже не к себе… я не знаю! Не знаю! Не знаю, нужно ли её любить! Мы даже не знакомы. Она летит в одну сторону, я в другую. Может, стоит спросить; стоит поговорить? Я хотел развернуться, но тут какое-то жжение, что танцевало бурным костром внутри меня вышло наружу, круг огня расширился.

Я огляделся и обнаружил себя в самой середине, но и по краям одновременно. Там, где свет с тьмой сливаются в нечто отвратительное, горячее, жёлтое. Я уже не видел её, не думал о любви, плодом которой сам являлся… нет! Внутри всё вскипело, а крылья всё рассекали воздух. Я замкнул кольцо вокруг света, и именно в тот миг почувствовал это…

Мои крылья, лапки, да всё тело будто начало медленно растворяться, гореть светом. Я попытался развернуться, уйти обратно в ночь, но не вышло – тело перестало слушать. Взмах крыльев становился все медленнее. Я уже ничего не видел, ни мглы, ни света… но вдруг! Вдруг перед глазами мелькнул огненно-красный круг и… и… всё погрузилось во тьму. Я понял, что ночь поглощает меня; понял, почему мои родители не вернулись. Они, двое влюблённых, стали одним целым – мглой! И я… я хочу присоединиться к ним… один, ибо даже не вижу ЕЁ.

Единственная любовь во мне – это любовь к ночи, нет больше ничего… возможно, даже меня! Я — ночь; я внутри неё!

Хотя, если тут нет света, то почему я всё ещё чувствую как огонь бегает по мне? И… почему у меня вдруг пропали крылья?

Кромешный свет - 3. Под башней

(Или "Единственный в мире человек")

Дейв стоял посреди массивной толпы из сотен мужских, женских и детских силуэтов. Они, все до единого, кроме него, были обращены к балкону высокой, упиравшейся в небеса, башни, откуда вещал грозный, рычащий… нечеловеческий голос.

— Человек не станет слушать монстра, — прошептал Дейв и обвёл глазами толпу. Он не мог видеть их лиц, только спины и уши, покорно впитывавшие демонический глас; слушавшие монстра.

«Возможно, я единственный человек на Земле?» - эта мысль мощным потоком заструилась в голове, она мешала слышать голос, крики и топот. - «Или они просто повёрнуты в другую сторону, и это я – не человек?»

— Ура! — многотонный чудовищный рёв пронзил уши Дейва, но больше никто в толпе даже не дёрнулся. Они синхронно подняли кулаки и, качаясь из стороны в сторону, запели что-то в ответ монстру с башни. Слова были настолько громкими, что Дейв их не слышал, но понимал: «поёт… словно один голос… нечеловеческий голос.»

Наконец песня закончилась. В тот же миг Дейв почувствовал, как миллионы глаз сверлят его спину – в одной точке.

— Деейв! — в голове пронёсся неестественный, шипящий демонический шёпот. И вот одна рука упала на плечо Дейва, потом вторая, и третья…

Он обернулся. Медленно оглядел их лица – словно натянутая кожа, а за ней, в глазах – чудовищный огонь, одержимость, нечеловечность…

«Да, я единственный человек под этой башней. Чёрт! Нужно бежать,» - не успел Дейв подумать об этом и закрыть глаза, как вещавший с башни крик снова оглушил его: — Деейв!

«Нет! Ты не сделаешь и меня своим рабом!» - Дейв не успел подумать об этом. Тысячи рук обхватили его.

— Человек будет уничтожен! — и Дейв услышал то же самое в своей голове…

Одержимые огромной толпой потащили его прямо к башне. Дейв вырывался, пытался бороться, но всё тщетно… Они били его, пинали и что-то синхронно рычали на уши.

Человека бросили под балконом башни. Одержимые медленно отошли и все вместе развернулись.

— Уничтожить человека! — от этого ужасного, раскатистого, подобно грому, крика у Дейва заложило уши. Казалось, всё вокруг задрожало, с крыши башни, рассекая воздух, упало несколько камушков. Кое-как открыв глаза, Дейв всё-таки поднялся. В его ушах эхом плавал крик одержимых… уничтожить человека!

Вдруг из башни послышался какой-то странный шум. Дейв медленно поднял голову…

И вдруг нечеловеческий рёв заставил его с криком упасть на колени. Существо вышло на балкон, положило огромную лапу на парапет и с дьявольской усмешкой взглянуло с башни вниз.

Они с Дейвом встретились взглядами… там, внутри этого монстра, человек тоже увидел безумный, пляшущий демонический огонь.

— Человек будет уничтожен прямо под этой башней! — снова заревело существо. Тогда из пасти монстра тот же миг вырвался язык пламени…

Дейв всё смотрел монстру в глаза и не мог сдвинуться с места.

А демонический огонь стал надвигаться прямо под башню…

Яркая тьма - 3. Странный дар

(Или "Записки Мизантропа: финальный подарок")

Февраль 113 20210 гг. – вы не поймёте… я не смотрю на ваши календари!

В Средневековье многие герои отправляли письма своим врагам… я сделаю также. Только это не переписка, это война одного боя. Я против людей… Мой враг – человечество! И это не просто громкие слова… нет…

Люди меня уничтожили. Вы меня уничтожили! Но это лишь начало… я пишу вам, люди. Не надеюсь, что вы поймёте – но так даже лучше. Пусть ищут искажение в себе… я ведь вижу сквозь рубашки, футболки и пальто – ваши души давно сморщились, сжались в непригодные для жизни там большинства чувств, сгнившие, пустые мирки. Есть и другие, но вы, люди, зовёте их странными! Они – как я! Значит, в вашем падшем мире быть странным – быть героем.

Так меня звали и друзья. Те, кого я ими считал. Мы и были друзьями… возможно, в расколе виноват я? Возможно, так было предрешено? Возможно, меня предали? Скорее всего, да. Но я любил своих друзей. Для меня, несмотря на неприязнь к вам, люди, они были настоящими – не такими, как все – моя опора; мой вечный свет; моя любовь. Это самое прекрасное, что осталось – дружба и любовь! Один находит другого странного… рождаются странные дети… и душа выпрямляется, становится роскошным домом для прекрасного. Но… всё случится как всегда… к Людям тем придёт беда. Представьте, если вы ещё не потеряли возможность мыслить, плоды ваших трудов: тот, в ком билась душа, упал в переулке с перерезанным горлом. Он хрипел, кашлял, но оказался слишком слаб, чтобы выдержать напор этого мира; чтобы выдержать ужасное по мнению многих слово: «Странный». А та, в ком билась другая… родственная к нему душа, теперь лежит в канаве. Её одежда изорвана, глаза выдавлены… и с кровью смешивается чьё-то белой гнойное семя! Она тоже не выдержала напора вас – людей! Осталось что? Если вы умеете понимать, то скажете: «странное дитя».

Я мог бы сказать, что был таким ребёнком, но это не так. Живя среди мёртвых, почти сгнивших, сгоревших дотла душ, я сам стал тем, кем есть. А вы… просто посмотрите новости. Рассказанная мной история – лишь одна из многих! Они все умирают! И вы тоже умираете, за что обвиняете их, садите в маленькие комнаты с четырьмя стенами и теми, кто странных не переносит… скоро героев не останется. Вы почти добились чего хотели! Радуйтесь!

Но… Осталось странное дитя. Оно ещё живо, ибо свободно. Но… Осталось немного. Всего несколько лет мир даёт детям, чтобы они поняли, кем хотят быть: странными или… как вы…

А раньше свободными были не только дети - мы все! Тогда эти «мы» ещё существовали как единый организм… и неслись на огромном корабле по бескрайнему океану – океану свободы! Мне жаль, что я не видел тех времён; не чувствовал свободы.

Что было потом? На белоснежный, мерно, свободно покачивающийся корабль пришли они, видя, как вам хорошо; как вы счастливы – и солгали.

— Скоро шторм! Друзья, мы вас спасём! Нужно воздержаться от свободы, иначе вас смоет волной Хаоса! — и вы стали их слушать. — Все в трюм! Мы выберемся!

Тогда люди ровным строем, согнувшись, как их души, пошли… и мои предки последовали за вами! Я ненавижу их! Вот вы все оказались в холодном, тёмном и тесном трюме, слыша как о палубу бьются волны – так это ваши «спасители» лили воду из ведра…

Оставалось лишь удариться о камень – трюм начал наполняться солёной, прозрачно-голубой морской водой…

Смерть Свободным!

И всё… Читатель, я знаю, ты здесь. Пускай качает тело твоё вода! Я всё прощаю, но ты прощай навсегда! Певшие это тоже были странными, а теперь их лидер мёртв…

Но тем временем «спасители» радостно кричали, свободно кружась на палубе. Они тоже медленно тонули… как и свободные; как и я!

А может быть… я – Свободный Спаситель? Нет. Я не спаситель… за преданным многими многие не пойдут. Думаю, стоит вновь вспомнить обычаи древности – Троянский конь. Но меня слишком часто предавали… я отдам всё за дорогу и ветер, бьющий в лицо…

Остался лишь один выход – уйти. И не просто куда-то, а туда – вглубь…

Дикая природа как океан для тех, кто хочет свободы, а города людей – скалистые островки. Меня предали друзья; мой казавшийся вечным свет! Теперь в путь… и телефон вроде должен кричать на все их голоса: «Пока! Прощай! Уходи!». Но нет – он давно молчит… и не только мои друзья предали меня, но и все странные. Хотя, я даже этому рад.

— Твоя философия ужасна! — кричали они. Но не потому что глупы, а потому, что у них есть свои мысли и идеи – даже души. Так было нужно. Я ухожу один. Закрой за мной дверь…

Я думаю, ты не веришь мне, читатель, ты тоже хочешь предать; уйти, но не от своих жалких друзей – от меня; ты просто зол… ну, так прощай!

И всё же, раз ты уже не читаешь – я скажу правду… перед уходом людям останется мой подарок!

Февраль 211 20210 гг.

Телефон всё также молчит. Я даже не знаю, зачем он мне нужен…

Но я купил свой дар – старый пистолет у такого же старого, сгнившего лавочника. Для этого человека нет ничего святого, кроме денег. Возможно, именно поэтому он не спросил лицензии; возможно, именно поэтому его душа была жёлтой. Надеюсь, этот мерзкий старик не сдаст меня… ведь очень многие люди лживы; очень многие люди – предатели. Не думаю, что он является исключением… эта крысиная ухмылка.

И каждая пуля – как камень их скалистого острова, о который будет разбито много голов… людей!

Я готов это сделать. Но самое ужасное – я вспоминал то, о чём забыл сказать. Мои друзья – как они предали меня. Возможно, я сам виноват в этом? Что доверился… но нет. Ведь всё было хорошо. Представьте, в ужасном обществе сформировалось такое же… из нас – странных. Каждый по-своему уникален, велик. Я любил их. Но вы не узнаете имён; не придёте за ними и не уничтожите! Нет! Никогда!

И пусть они сдадут меня, я – нет. Я не предам их.

Пытался помочь всем своим друзьям, особенно, ей. Я никогда не упоминал, что среди нас были и девушки. Да, были… и среди них одна… мой лучший друг. Я пытался спасти их всех, да, порой получалось плохо, даже ужасно, но я ценил каждого странного… и снова: особенно её. Но… не скажу имени. Я жалею, что начал рассказ. Это неважно…

Какое-то время всё было прекрасно, но вот они перестали со мной говорить, просить о помощи; я стал чаще оставаться один. Только она почти всегда была рядом. И тогда моё тело отключалось, в душе начинало биться что-то абсолютно нечеловеческое; что-то высшее. А друзья уходили… умирали, снова просили помощи, поддержки и бросали снова, предавали. Друг другу помогали только мы с ней – разговоры спасают. Но я не знал, что внутри даже у себя – что говорить о других. И если это похоже на какой-то бред… мне плевать, что думаете вы, люди! Но я заметил, что она часто приходила злой, раздражительной. Я боялся, что она предаст всех нас, а в итоге… Наконец понял, что таилось в моей душе.

Просто знайте, что нам тоже не чужды чувства. Например, любовь.

Она бывает дружеской и… истинной.

Дружба – это поддержка, помощь и… понимание - какая-то таинственная связь. Я вспоминаю её, чтобы осознать: да, и мы понимали друг друга… Это сложнее разрушить. Но самое страшное – когда дружеская любовь начинает перетекать в другую… ведь чаще всего это происходит лишь с одним.

Истинная любовь – это совсем другое; это совсем другая связь… тут всплывают мои собственные слова: «Осталось странное дитя». Рано или поздно, оно было бы нашим. Но… я могу только мечтать о таком, ибо она тоже ушла! Возможно, предала меня? Возможно, я надоел ей?

Не знаю. Но телефон снова молчит…

Теперь остался только мой дар людям. Таких дарителей называют убийцами, маньяками – странными. Значит ли это, что они – герои? Для людей – да. Человечество на самом деле любит убийц, борющихся с перенаселением, о многих из них снимают фильмы, сериалы, пишут книги. Просто представьте… хотя, я так понимаю, Философ прав. Я не скажу его имени… ибо он был моим другом. Этот парень любил многое скрывать в себе, но однажды он сказал: «Человек жесток». А если маньяки жестоки, то они не странные, а обычные люди?

Сможет ли обычный человек свернуть шею младенцу или пырнуть ножом чей-то живот, смотря, как оттуда бьёт тонкий кровавый ручеёк, а потом кишки… и съесть кусок человеческой плоти?

Возможно… если человек – жесток; если единственная истина, сказанная Философом, истинна! И вот, я так называю его, а что Она? Наверное, я дам ей имя: «Муза». Да… именно так.

А ещё хочу признаться – я солгал. Не все странные были моими Друзьями, к чёрту ваши ценности! Почему отныне каждый знакомый – друг, чёрт побери?! Друг это в первую очередь тот, кто понимает тебя и любит; кто за тебя. Кто встанет на твою сторону в случае чего? Два-три человека, а не все эти…

Хотя, конечно, твоим настоящим другом может стать каждый встречный, но для этого нужен особый подход к людям. Тогда ты вряд ли сможешь им доверять… а это уже совсем другое.

Моими друзьями были Философ и Муза. А возможно, только Философ, ибо Музу я… это неважно.

Я расскажу вам, что такое дружба, ибо не все понимают смысл. Это ведь во всём: и в жестах, и в переглядываниях, и в редких фразах, и в длинных беседах. Мы с Философом часто говорили о «странных», о людях и том, что рано или поздно останется одно странное дитя света. Мой друг почти всегда молчал, но когда открывал рот… получалось: «Человек – жесток». Это малость, почти ничто, но те, кто понимают – рано или поздно сделают это своей молитвой.

Впрочем, даже Философ однажды потерял надежду. Это был человек, скрывавший все проблемы и страхи внутри себя, но я всё-таки узнал о заболевании его души, вмиг почерневшей. Скажите, вы знаете, что такое депрессия? Не выдуманная, а настоящая…

Это как Смерть. То же существо, оно лишь одето в серый балахон и… уничтожает не тело, а душу.

Хоть Философ был таинственен, я смог разгадать его секрет. Он казался подавленным, почти мёртвым… и глаза… порой одного многозначительного взгляда достаточно. Я любил смотреть странным в глаза, они часто бывают прекрасны, но в тот день всё поменялось. Философ сказал, что люди уничтожили его Душу…

Мой друг ушёл, не прощаясь. Той же ночью телефон наконец заорал на все голоса. Философ ушёл навсегда. Он повесился. Наверное, именно так потому, что он любил скрывать внутри тела и раны тоже… Философ мёртв. Я мог назвать имя, но… никогда!

Это был его дар людям, убившим его; дар нашему врагу. Вы потому и уничтожили меня… я говорил об этом сначала… но теперь грядёт мой странный дар! Грядёт та самая война одного боя!

Февраль 325 20210 гг.

Всю ночь я видел как ухожу, и никто не в силах закрыть за мной дверь. Вы всё-таки потеряли свободу… но забрали с собой и Философа.

Люди смеются над странным дитя, я тоже это видел – лишь в моём сне. Их тела скоро закачаются на волнах фантомной свободы из-за вас – убийц – простых представителей этого странного вида - Человек. Души прокляты, словам давно никто не верит…

Свободный Спаситель мёртв. Никто никогда не знал и не узнает его имени. Ибо правда отныне – предательство. Не знаю, почему… но читатель, если ты здесь, поймёшь меня. Я уверен; я надеюсь, вы пали не слишком низко.

Ещё я осознал, что проиграю… у вас много инструментов, с помощью которых можно извиться как змея и докопаться до сокровенного. Люди ведь узнают, когда я это писал, как зовут меня, моих уже мёртвых друзей. Пожалуй, осталась только Муза… из живых и телом, и душой. Наверное, кто-то пробрался в квартиру и свернул шею странному дитя или разрубил его на части или выбросил в окно… это неважно. Казавшаяся последней надежда пала. Возможно, мне так видится? Видимо, этот вариант проще всех других.

Но я не ищу лёгких путей в отличие от вас!

И представлю… странное дитя выжило, выросло, оставаясь необычным среди простых людей. Оно может стать Свободным Спасителем; могло бы… но правда в нашей истории – самый простой из путей, остальное – жалкие мечты. Они давно сгорели, как и Свободный Спаситель; как и Философ, — обратились в пепел…

Теперь черед людей! Тлейте! Хотя, ваши души уже объяты пламенем…

Я вижу как уничтожаю вас! И странные наконец пойдут за мной… не многие… тогда я правильно сказал: за преданным миллионами, миллионы не пойдут. Будет достаточно оставшихся! Свободных! Странных! Героев, которые осмелятся положить конец! Но не свету, а тьме! Конец тьмы – вот, чего не хватает планете! И я воззову к Музе. Надеюсь, она примет меня, возможно, даже полюбит так же, как я её… но не время для слабостей. Готов взять телефон, молчавший все эти долгие, серые, скорчившиеся подобно вашим падшим душам дни, и сделать всего один звонок. Сказать: «Муза, я тебя люблю!». И это будет правда… и предательство… нашей долгой, крепкой дружбы, которая оборвалась. Но всё можно вернуть. Свободу людям тоже! Вот мой дар – убийства, которые спасут; которые принесут конец тьмы и победу в войне одного боя.

Я был готов… телефон оказался в руках впервые за много дней, но… раздался громкий звук. Это была Муза, звонившая мне:

Я пишу то, что помню, слово в слово… может, где-то сделал хуже, но это неважно!

— Привет. Что… что произошло? Я давно уже не слышал твоего голоса… друг.

— Здравствуй… честно, это очень странная история. Один мой знакомый из полиции, прости, что это такой же, как все, - человек, - не странный. Недавно он рассказывал мне, что к ним заявился старик с лицензией на продажу оружия и показал фото покупателя, который просто пришёл… это… это был ты, дорогой. Что грядёт теперь?

«У неё теперь кто-то есть? Но почему?! Она, возможно, предала всё наше общество… не знаю… Не знаю. Муза, я люблю тебя!» - мои мысли были слишком сбивчивы, но я всё же смог сказать ей правду. Предательство в обмен на предательство.

— Грядёт мой дар людям – война одного боя. Я рад, что могу рассказать хотя бы тебе, моя Муза. Хотел позвонить, но ты сделала это первой, на мгновение раньше. Может, мы чувствуем друг друга? Хах…

— Раньше точно чувствовали, дорогой. Так что ты хотел сказать? Я внимательно тебя слушаю.

— Почему ты так меня называешь?

— Просто ты дорог мне. По крайней мере, был. Я говорю правду. Не молчи, пожалуйста…

«И снова? А может, я не прав?» - что-то изменилось. Ведь действительно: верить можно лишь тем, кто говорит правду… а прочие – предадут рано или поздно.

— Я хотел сказать тебе… правду, — начал переминаться с ноги на ногу, что-то внутри туго натянулось.

— Слышу, что ты стоишь, и как всегда меняешь ноги. Прыгаешь чтоли? — она залилась смехом, и её прекрасный голос отдался в моих ушах. — Да ты садись, а то в ногах правды нееет. Теперь говори, дорогой…

Я сел на корточки, чтобы не тратить время, и вдохнул побольше воздуха.

— Муза, я люблю тебя! Говорю это впервые: не знал даже Философ, и… не узнает никогда, — она издала странный звук. — Я хочу, чтобы ты, моя любимая, стала… той прекрасной, что будет рядом, когда я отдам людям свой подарок. Хочешь ли ты изменить этот мир?

— Да, хочу, — Муза всхлипнула, — но ты ведь тоже - Человек! Я так не могу… я тоже чувствовала это к тебе! Но любимый, мы слишком слабы. Мы уже…

«Не те, что прежде,» - закончил я. Верно. Она бы не смогла, да и я был глуп, подставив её под ваш удар в спину!

— Понимаю тебя. Значит, всё. У меня больше нет слов. Только одна просьба… любимая, даже когда меня уже не будет, создай нас – своё странное дитя… и переложи туда силу Свободного Спасителя. Я хочу знать, что конец тьмы всё же придёт.

— Хорошо, любимый, — её голос дрожал, она всхлипывала. — Беги. Тот самый знакомый, к которому приходил этот мерзкий старик, возможно, уже выехал. И помни: я люблю тебя! Оно родится… человеком, как и ты!

Хотелось сделать её счастливой, заставить смеяться, но вновь оставался лишь один выход.

— Спасибо, Муза. Уходя – уходи. Грядёт война одного боя…

Телефон вдруг заорал её голосом…

— Пока, любимый. Пора! Я уверена, мы победим. Потому, что свет должен победить… они скоро будут.

Раздался кроткий гудок. Я отбросил телефон прочь. Возможно, чего-то не записал, забыл, но какая теперь разница? Вам какая разница? Пистолет уже в руках; уже вижу как они корчатся все в крови. Это будет началом боя!

Я слушал тишину пока не вспомнил её слова о странном дитя: «Оно родится… человеком, как и ты!»

Люди… это даже не представить. Я – тоже человек… тоже монстр со сгнившей душой?! Значит, да…

Ждать тех двоих подонков бессмысленно. Надеюсь, среди вас есть хоть один свободный; хоть один, кто сможет закрыть за мной дверь. Например, странное дитя…

Но не могу не сказать. Я люблю вас: Муза, Философ, странное дитя! И всё к чёрту…

Наконец я смогу это выразить: мой дар людям – не просто подарок перед уходом, понимаете? Это будет мой финальный подарок…

Февраль 539 20210 гг.

Знаю, вы думали, что в начале будет 4; оно и должно было там быть; оно следующее. Но мне плевать на законы вашей математики – я так решил! После 3 идёт 5 – нечётное число, в котором всегда есть что-то среднее; что-то лишнее. Я стану им на этот раз. Надеюсь, я лишний среди… людей!

К тому же, это последнее одолжение – вы привыкли к нечётным числам. Да… скажите: «Их пишут буквами!», а я не тот, кто пишет ради людей и сгнивших душ. Зато мой дар…

Теперь меня и найти-то нельзя. Я ушёл… туда, где людей нет и никогда не будет! Прочь вас! И моим домом стала даль, а точнее один её уголок… я зарою свои записки, телефон. Лишь пистолет останется на свету.

Сколь многое утрачено: чувства, слова, герои. Потерян Философ и… свобода. Даже телефон вновь молчит. Я надеюсь, моя любимая Муза сделает, что должна. Хоть так происходило редко…

Сказал бы: «Я в неё верю!», но этого будет недостаточно. Рождение странного дитя, которое сможет стать Свободным Спасителем – очень важно. Правда, мне не хочется больше об этом говорить.

Вчера написал меньше чем позавчера. И я также падаю вниз, горю, смотря, как моя душа начинает умирать. Дело лишь в правде, которая всё-таки должна быть спасением, а не предательством – я это понял. Сегодня правда лишь одна… это очень странная, но оттого не менее ужасная мысль: Я – Человек…

А значит, мой лик не станет символом конца тьмы, восстановления свободы, поднятия душ с колен. Может, это и к лучшему… но я – человек. Пусть Спаситель никогда не думает об этом!

Философ был прав. Я уверен! А людей должно не стать; тьмы должно не стать! Закройте за мной дверь, заприте её!

Всё понятно… да! Да! Я – Человек, и мои предки, потерявшие свободу, тоже ими были! Хватит отрицать очевидные факты. Вчера я не понял, что пыталась донести Муза своими прекрасными словами в полной мере: «все мы, странные, люди!»…

Значит, никто не герой! Таких не осталось! И… есть решение. Оно такое же, как в прошлый раз – уйти. Я не говорил, куда и откуда… но вы должны меня понять, если ещё имеете разум. Место назначения – конец. Я ушёл… и оказался к нему очень близок. Все мы люди, друзья; все мы – тьма!

Странные, если вы это читаете, уходите тоже. Дарит им свои мёртвые тела! Прыгайте с крыш и мостов, вешайтесь, травите себя – стреляйте! Скоро странные тоже падут. Все, кроме дитя… оно принесёт им свет спустя годы тьмы. Люди пожрут друг друга в бесконечной мгле и свободе – так даруйте им это право подобно самым щедрым Свободным Спасителям. Чем меньше людей – тем меньше зла. Лишь мы можем изменить этот мир своими прекрасными дарами… странные, всё же я знаю, вы здесь, так услышьте меня! Я ушёл далеко, но вернусь, чтобы покинуть людей уже навеки! Я ненавижу вас, человечество, а потому пишу это ужасное письмо своим врагам; я ненавижу вас за то, что я – человек! Но вновь… странные, чьи телефоны молчат уже много лет, будьте щедрыми – подарите им их мечту… конец света…

И я уверен, в итоге мы победим! Потому что ушедший свет, который вновь воспылает голосами других спасителей; других странных детей, должен победить тень тлеющих душ и крысиных морд. Это правда, которой я предаю и одновременно спасаю всех людей этой свободной, словно океан, планеты!

Уничтожайте!

Скоро в новостях можно будет увидеть много интересного. Война закончится, даже не начавшись. Никто не будет корчиться от боли в луже собственной монструозной крови – все умрут… кроме странного дитя; моего странного дитя!

А я, пожалуй, начну; преподнесу свой первый дар людям.

Сегодня запись получилась самой маленькой – последней. И дар тоже будет последним… давайте же, странные… будьте щедры.

Всё это останется на свету: и молчащий телефон, и дневник, и…

Я пишу эти слова одной рукой, вторая готова нажать на спусковой крючок. Падение света в вечную тёмную бездну скоро завершится; придёт конец! Я – Человек. А чем меньше людей – тем меньше зла. Я снова проиграл.

Смерть скоро придёт… а Депрессия скроется за горизонтом. Вот они – последние строки льющегося света. Конец…

Это мой последний дар людям.

Кромешный свет - 4. Спаситель?

(Или "Когда-то ты был бинтиком")

Когда-то ты был спасителем. И ранам чужим помогал заживать, от смерти ужасной людей ты спасал. От грусти и тоски у многих тоже средство одно – ты.

Но… что случилось? Ты сам ранен? Да. Но те, кто просил твоей помощи, все свои бинтики повязали на чужих мелких царапинках, думая, что тебе-то они никогда не понадобятся.

И… ты истекаешь кровью, что струится из раны мощным потоком. Она горит, расползаясь по твоим рукам, пылает алым багрянцем. Тук-тук… твоя огненная жизнь медленно падает на пол, капли разбиваются в потускневшие красные цветки. И тут ты вспоминаешь о последнем бинтике, сохранившемся у тебя. Он был предназначен для другого раненного, но ты уже тянешься к руке, чтобы спасти самого себя от смерти. Остаётся всего дюйм до сочащегося из плоти алого фонтана…

Да только в голове крутятся крики. Сверху, снизу, справа, слева – всюду! Кому-то нужна помощь?

Спаситель не может так поступить. Дверь твоего дома открывается и тут же захлопывается. Раздаются тяжёлые шаги. Стук капающей крови наполняет всё вокруг.

Ты, истекая горячим багрянцем и шатаясь, идёшь к другому раненному, чтобы спасти его от смерти; чтобы перевязать его голову своим последним бинтиком. А после можно будет затушить огонь жизни…

И лишь спустя много лет кто-то будет помнить тебя. Тебя, который когда-то был спасителем.

Яркая тьма - 4. Волчьи рога

(Или "Смерть Волка")

Я открыл гнилую скрипучую дверь ударом ноги и вошёл в тёмное помещение. Посреди него к сколоченным в подобие христианского креста доскам был ржавыми гвоздями прибит бородатый мужчина – новый бог. Тот, кто прошёл почти все круги Ада и выстоял; кто рано или поздно сможет очистить этот мир от зла. Этот человек взрастил меня. Он всю жизнь стремился к своей цели, и наконец… её достиг? В любом случае, трудно быть Богом. Поэтому им может стать только самый достойный. Он достоин… но я должен помочь завершить путь. Осталось совсем немного. Готовься, новый Бог.

На мой чёрный плащ начала медленно оседать пыль. А вообще… эта история должна была начаться так:

Завёл я Божество в сарай,

Горел там очень тусклый свет…

Но Волк уже распят. Солнечный луч упал на его лицо, и постаревший творец начал жадно глотать слюну, заморгал. Я грациозным движением руки захлопнул дверь, но Волк всё ещё дёргался. Он опустил пустые глаза на проколотые ладони и попытался выдернуть их из креста. Через мгновение раздался скулящий по-собачьи стон, свидетельствовавший только о боли.

Кто-то говорит, что волки и собаки связаны. Тогда Волк тоже должен быть преданным и верным… но однажды пути разошлись. Собаки древнее того, что зовётся волком. Они – не одно и то же. Волк – не значит преданный…

Сарай был завален всевозможными садовыми инструментами, посеревшими от пыли. Как же давно я его не открывал… Но рука сама потянулась к ножовке, лежавшей на столе среди груды гвоздей и шурупов.

— Не стоит. Может, ещё пригодится, а трансформацию можно завершить лишь испытав на прочность его душу, — я сказал себе это вслух и, сделав шаг, оказался прямо перед барахтавшимся на кресте Волком, чья левая нога тоже была прибита к доске. — Вот он! Как Бог! Для меня ты им и был, возможно! Мой учитель, что бы я без тебя делал; что бы я делал один? Был ли я кому-то нужен тогда? Нет! Но…

— Так замыкается круг? — жадно заглатывая спёртый воздух, промямлил мой учитель, и по его коже забегали мурашки.

— Нет. Он не замыкается… — я широко улыбнулся, заметив, что длинные волосы на голове Волка, свисавшие до ушей, скрывали изогнутые рога, вырывавшиеся из его некогда крепкого, а ныне окровавленного лба. — Сегодня я замыкаю круг.

Старик странно посмотрел на меня, и в его давно опустевших глазах я смог разглядеть заветные слова: «Да пошли вы все на…!»

— Напиши об этом. Чтобы все знали – тебя больше нет, господин Волк. А точнее, Де…

— Заткнись, — он злобно оскалился. — Ты – ничтожество и бездарность! Напиши же об этом! И никто никогда не увидит, ибо на тебя всем плевать! Плевать! Да и на меня тоже… я лишь жалкая часть этого падшего мира…

— Что? — внутри меня тогда что-то лопнуло и тут же сжалось. — Но какой тогда смысл… если… если ты не Бог?!

То есть, он не достоин? Но раз Волк – не верность… то и не сила. Только преданный своим идеалам человек может быть сильным; только преданный своим идеалам может быть Богом. Тогда достоин ли Волк? Он был для меня символом чести. И этот человек взрастил меня лучше родителей, помогал мне бороться с их гнётом! Волк спасал меня годами, помогал, поддерживал. Но самое главное… он исказил мою душу. Для этого нужна сила; для этого нужно самому верить в идеалы, вкладываемые в других.

— Я уже стар. Близок конец. К чёрту Ад, к чёрту Смерть! — моё сердце забилось чаще. — Теперь цвет моей жизни – серый…

— Но цвета же относительны! — голос задрожал, в горле застыл громкий крик боли. — И как ты смел предать Ад?!

— Да, а что? Ад, Рай… и весь этот мир – иллюзия.

Моё сердце вдруг будто царапнул длинный коготь волка. Я почувствовал, как дыхание перехватило. Писклявый крик вырвался из горла влажным кашлем. В животе что-то забилось, кровь словно затвердела, отчего ноги онемели. Я согнулся, руки затряслись… почему? Почему предатель он, а больно мне?

— Ты был для меня символом непоколебимости идеалов, а теперь… теперь… вера потеряна, — я дрожащей рукой ударил себя по щеке, надеясь, что всё это - лишь сон, но ничего не произошло. Кусочки гнилой плоти с моего лица застыли на пальцах.

— Ты предатель, — прошипел Волк, — посмотри на себя! Твои тело и душа гниют, разлагаются!

— Я предатель?! Я?! — из глотки вырвался жуткий рык. — Нет! Это естественное разложение! Ты, Бог, сделал из меня демона! Монстра, который гниёт, становясь всё страшнее и… сильнее! Я верю в Ад; я верю во вложенное тобой, но не в тебя!

— Раб, потерявший веру в хозяина, предатель, — он усмехнулся, — а что идеалы какого-то человечишки? Тлен… всё тлен. Найди себе ученика, и вложи в него это! Ведь я больше не достоин…

— Я по-прежнему здесь. Хочу, чтобы ты вернулся или вознёсся до Ада как его Бог! А я и сам, возможно, теперь хозяин, нашедший ученика даже без твоего совета. Не раб больше, никогда им не был! Я - слуга, приспешник, ученик, в конце концов! Если твоя тёмная душа живёт по таким понятиям - мне жаль, учитель. Но я впитал всё, что ты мне дал и… добавил собственного пламени в эту горючую, демоническую смесь. Теперь я сам учитель; я – гниющий демон. А ты, вырастив ученика, постепенно падаешь в пропасть. Ты предал сам себя…

— Бунт! — Волк снова попытался вырвать руку из креста. — Да как ты смеешь?! И что за ученик… он предаст в любой удачный момент, пустит пулю в спину! Пока ты его учитель, у этого человека не будет ни чести, ни принципов.

— Я не бунтую, — оставалось только взглянуть на свои чёрные от струпьев руки, — я люблю своего учителя и хочу его спасти; вознести к Аду.

— Может, к чёрту ученика? Уверен, ты найдёшь своё место в христианстве. Распял меня на кресте прямо как Иисуса… а ведь это не наши символы, — старик вяло дёрнул ладонью, но после снова застонал от боли, когда гвоздь коснулся его мышц. — Только отпусти…

— Да чтоб тебя! Ты не волк – ты ядовитая змея, отравляющая словами! — я схватил с пыльной полки топор, на лезвие которого осели серые комья. — Хозяин и раб – ведь тоже не наши символы! Но скажи, почему?

— Однажды мне приснилось, что миром правит не Ад, не Смерть, не Бог, а… любовь…

Я просто не мог ничего сказать. По коже пробежали мурашки. Чёрные руки сжали топор крепче… и сильный удар рассёк воздух. Лезвие разрубило руку Волка. Оттуда заструилась кровь, залившая полку с инструментами. Он стиснул зубы от боли, но смог удержать внутри дикий крик. Возможно, частичка силы ещё сохранилась в нём? Теперь, когда тело Волка наполовину обвисло, это неважно…

— Ты пустил яд под кожу мне, а теперь я отравлю тебя. Сила пока жива, — я снова взглянул на свои чёрные руки, и они тут же позеленели, обратившись в щупальца с тонкими, ядовитыми волчьими когтями на концах. — Демоны… их способности умеют удивлять и убивать тоже. А вообще, что такое Волк? Это ведь не имя и не прозвище… Волк – состояние души. А у тебя её больше нет! Теперь я - Волк! А ты умираешь, и скоро навсегда падёшь. Останусь только я - твоё наследие!

Ногти, как ножи, вонзились в грудь моего бывшего учителя. Я коснулся его рёбер… яд был такой силы, что начал медленно их растворять. Кровь, хлеставшая из разрубленной руки, позеленела. Хотя, было ли это ей? Нет. Его кровь – яд! И кончик указательного пальца потянулся к сердцу Волка…

Хотя, теперь я – Волк. А тот жалкий жмых, предавший свои идеалы, кричал от боли, брыкался. Его ор несколько раз оббегал сарай, но не выходил из него ни на шаг. Плоть, кожа, органы моего бывшего учителя растворились, как и кости. Отвратительная светло-зелёная жижа, от вида которой в моём животе вновь начинало что-то биться, а кровь твердела, стекла в прорез между гнилыми, как моя душа, половицами. Остались лишь изогнутые рога, с громким стуком упавшие на пол, и его наследие… я – Волк. А большего мой учитель и не достоин теперь.

Я вонзил рога в свой лоб, но не почувствовал боли. Они тут же срослись с черепом, как родные. Оставалось лишь надеть шляпу. По коже снова пробежали мурашки… она… стала чистой, человеческой. Но это лишь иллюзия, как и весь наш мир.

Гнилая скрипучая дверь снова открылась. Я вышел наружу, где сидел пока ещё такой красивый человек – мой светловолосый и зеленоглазый ученик.

— Здравствуйте, учи… — кроткий жест остановил его. Мы уже понимаем друг друга без слов.

— Здравствуй, — я протянул ему свою белую руку, слегка поправив шляпу, под которой скрывались рога… рога моего учителя… Волчьи рога, — теперь можешь называть меня Волком…

Кромешный свет - 5. Допрос

(Или "Смертный приговор")

— Итак, здравствуйте, Фил, — в сырую, тёмную допросную вошёл курчавый, беловолосый ангел в белой мантии.

— Здравствуйте, — тихо ответил он и опустился на низкий стул перед судьёй; самым честным судьёй этого мира – Смертью. Её чёрный балахон свисал до пола, а длинный капюшон полностью скрывал лицо.

Стоило ангелу слегка подвинуть стул к столу, разделявшему его и судью, как дверь позади тут же закрылась с громким лязгом.

— Вы, мой друг, обвиняетесь в одном из ужаснейших преступлений для служителя ордена света – проявление чувств, — Смерть положила на стол свои изящные костлявые руки, — надеюсь, каждый ангел понимает, почему это строжайше карается?

— Да, — Фил кое-как поднял взгляд, — ведь наш мир – мир покоя. А чувства могут разрушить его, испепелить… Но, судья… Их невозможно сдержать! Скажите, Вы когда-нибудь чувствовали?! Нет?! Так поверьте мне… прошу…

— Я верю. Вы ведь правы. Чувства – это адское пламя… пламя, которое оставляет после себя лишь тлеющие чёрные угли. Именно благодаря им в мире живых так быстро заполняются тюрьмы, психиатрические больницы и, самое главное, кладбища, — Смерть мрачно усмехнулась. — Те, кто уже попал в наш мир, не хотят пылать, страдать, чувствовать. А, значит, мы – служители покоя и света, тоже не должны сгорать дотла!

— Вы – служитель света?

— Да. А Вы думали иначе? Без Смерти не может быть Жизни, без горя не может быть счастья, а без петли и топора не может быть добра!

— Я никак не думал, — Фил печально вздохнул и опустил глаза. — Так Вы никогда не чувствовали?

— Нет, — Смерть сложила мертвенно-бледные костяшки пальцев в замок, — а что чувствуете Вы; какое пламя обжигает Вас?

— Любовь, — едва сдерживая нахлынувшие слёзы, пролепетал ангел. Он поднял голову и всеми силами попытался выцепить взгляд своей судьи, но… её глаза скрылись под чёрным капюшоном.

— Вы ведь понимаете, что… другого выхода… нет? Придётся применить высшую меру наказания. Любовь – смертный приговор… Ваша участь – отправиться в Ад, к прочим падшим ангелам.

— А что это такое? — Фил начал моргать, чтобы не заплакать навзрыд прямо здесь, в допросной. Его сердце билось всё чаще.

— Это противоположность нашей обители света; нашего мира покоя. Страшные… пылающие земли! Там светит солнце.

Ангела передёрнуло. Где-то внутри он всё ещё боялся чувств… боялся обжигающего пламени…

— Но почему в мире живых смертный приговор уже почти нигде не выносят, а у нас…

— Потому что многие живые не боятся покоя, а желают его, ведь это их счастье. Мы же способны жертвовать. Как думаете, что для обители света - какой-то там Фил? Ничто…

— Для Вас я тоже ничто? — ангел чувствовал, как к его горлу поднимается ком, а глаза постепенно наполняются влагой.

— Я – не обитель света, — протянула Смерть, — для меня все что-то значат. Кстати, перед тем, как отправиться в мир чувств, ответьте: Кого Вы любили?

— Она тоже отправится в Ад?! — Фил снова моргнул и задышал чаще.

— Она… что ж, это значительно сужает круг подозреваемых. Неужели вас повлекла нимфа? Или, может, фея? — судья снова мрачно усмехнулась. — А вообще Любовь чаще всего – смертный приговор лишь для одного из двоих. Мы подумаем о её судьбе. Только скажите имя.

— Вы сможете привести её сюда? Хотя, чего уж там, — ангел всхлипнул и… всё же слёзы поползли по его щекам…

— Печаль? И снова чувства… Я сделаю всё, что угодно, только ответьте, — вдруг Смерть скинула капюшон, — кто заставил вас пылать?

Фил пробежался взглядом по упавшим на плечи тёмным волосам, чёрным глазам и бледным, трупного цвета, губам судьи.

— Простите, — ангел вытер слёзы дрожащей руками, — но Вы ведь всё равно не поймёте меня… Вы такая… такая… мёртвая…

— А вдруг я знаю, что такое любить; что такое смертный приговор? — она холодно улыбнулась и, подложив костлявую ладонь под голову, заглянула Филу прямо в глаза. А тот с яростным криком вскочил со стула и отбросил его прочь.

— Я горю… горю! И всё, что смогу вспомнить перед осуществлением Смертного приговора – её: глаза, роскошные волосы… мне нужна только она и любовь; чувства, которых не может быть…

— Кто она? — невозмутимо отчеканила судья.

— Теперь, когда я вижу Ваш лик, — ангел снова громко заплакал и сел на колени. Он положил дрожащие руки на стол… наконец перед лицом Смерти Фил был готов сказать правду…

— Надеюсь, в Аду мне будет легче гореть, но… — ангел посмотрел судье в глаза, — это обжигающее пламя невозможно сдержать! Я… я… я люблю вас, Смерть! Вы – мой самый прекрасный Смертный приговор…

Яркая тьма - 5. Охотник на Демонов

(Или "Эта схема проста")

— Вот мы и пришли, — под холмом красовалось поле, застланное багровым туманом. Седой маг Вув, чьё дряхлое тело было обёрнуто в серую мантию, достал из поясной сумки видеосферу чёрного цвета. Я закрыл глаза, вспоминая, как мои братья ликовали, видя этот алый дым, витавший в воздухе. Да, они все давно мертвы, но я чувствовал… я чувствовал, что даже на охоте они были рядом со мной. Все, кроме одного. Дело в том, что самый младший брат ещё жив; ещё остался человеком.

— Не хочешь ничего им сказать? — громкий писк свидетельствовал об установке связи со сфероканалом Верховного совета ангелов обители света. Я оглядел их. Белые одежды, позолота… на фоне красующихся самовлюблённых хранителей выделялась лишь судья – Смерть в чёрном балахоне. Наверное, она очень любила смотреть на чужие страдания…

— Сегодня я привёл последнего из демонов на поле, где были захоронены все его жертвы! И моя дочь!

Маг ударил меня по лицу сферой так, что из носа заструилась кровь, моментально превратившаяся в алый пар. Но я лишь усмехнулся, разглядев своё отражение. Был ли вообще тот сморщенный и одревесневший кусок мяса мной? Не знаю. Да и не смог бы я ответить себе вслух…

— Ну же, расклей губы! — с дикой яростью прокричал Вув, поднеся сферу к моему зашитому рту. — Расскажи, выродок, как ты расправлялся с моей любимой дочерью! За что?! Она ведь даже не была демоном!

Видимо, маг, ты тогда выпил, раз не помнишь, что за грязную бомжиху насиловал в канаве; раз не помнишь, кто мать твоего дитя. А если так – то зачем ты отдал свою дочь на воспитание какому-то лесорубу, живущему в самой чаще? Впрочем, демоны – раса предателей и обманщиков. Неудивительно, что этот глупец ничего не заподозрил.

Много лет демоны питались высшими чувствами и искажали их до неузнаваемости. Причём самих этих тварей нельзя отличить ни от человека, ни от зверя, ни даже от какого-нибудь мотылька. Но… кровь демонов – как туман; их тела и души – туман. Чтобы распознать этого монстра достаточно снять наложенную едким паром иллюзию. И я ведь тоже был демоном… остался им… Но я никогда не позволю Аду поглотить этот мир!

Главное искусство его обитателей – ложь. Я превосходно его познал. Но только так можно выйти на тропу, где стоял я… лицом к лицу с теми, кто пожирал и искажал! Мой путь ведёт через тьму к свету; через обман к правде. И, казалось бы, кто сможет отказать благородному красавцу в тёмных одеждах, который зовёт тебя на ужин?

Чтобы лгать, на самом деле, не нужно много ума. Но находились смышлёные и среди демонов, я помню. Братья, который всюду следовали за мной, смеялись… смеялись… смеялись…

Впрочем, никто не смог убежать от моих голубых глаз даже при виде застланного растворившейся кровью поля. Может, кто-то из них думал, что именно я наконец смогу открыть врата в Ад? Никогда…

Всё шло по простой схеме: я приводил их в свой тёмный сарай, там поил чаем со снотворным… ну, и конечно, включал чёрную видеосферу, чтобы ангелы видели: я на их стороне.

Кому-то из демонов я перерезал глотки, кому-то вспарывал животы и медленно вытаскивал оттуда кишки, впитывая дурманящий аромат багрового пара, кому-то отпиливал конечности, наслаждаясь криками боли, а кого-то приходилось жечь заживо испепеляющим всё и вся чёрным маслом. Мои братья любили последний способ больше всего, ибо тогда кровавый туман смешивался с дымом… прекрасная месть за тысячелетия лжи. Останки я хоронил на поле. Так было приятно утром смотреть как над кладбищем встаёт, клубится их кровь. Эта схема охоты проста. Жаль, я не смогу больше никому её передать…

В голове всё крутились их предсмертные крики. Тогда демоны обнажали свои истинные лица… Они синели, зеленели, краснели, их рвало кровью, которая тут же обращалась в пар. И… да… крики…

Это успокаивает. Это как музыка. Она наполняет душу и помогает выстоять даже перед лицом Смерти. Без музыки жизнь была бы ошибкой; без музыки вообще нельзя было бы жить.

Заливистое многоголосье, перетекающие в стоны крики, словно по нотам, стук крови об пол, треск огня и хруст дробящихся, ломающихся костей. Эти их страдания… такая прекрасная мелодия... Музыка – это боль.

— Хочешь говорить, но не можешь?! — Вув вновь ударил меня по лицу, которое тут же скрылось за завесой багрового тумана. — Где моя любимая дочь?

Мне так хотелось рассказать им всю правду, впервые в истории демонов не солгать ни в едином слове, но нити на губах мешали это сделать. А я уже давно перестал их замечать. Вув сшил мой рот как только изловил, устроив засаду на поле. Он не хочет, чтобы моё желание рассказать правду исполнилось. И пусть эта правда страшна… но я ведь знал, что так будет! Этот… маг смог поразить меня первым тёмным заклятием. Он достаточно умелый воин.

Вдруг я вспомнил как расправился с его дочерью под восхищённые визги моих братьев, которые, как оказалось, сумели вернуться в этот мир призраками.

Я нашёл ту дряхлую ведьму в хижине в лесу. Она была действительно очень красива. Впрочем, не она, а её иллюзия… и проницательна тоже. Сразу бросилась бежать, толкнула меня в траву. Она громко кричала имя отца... точнее, того, кто её воспитал. Но от правды не уйти.

Мне пришлось сломать ей колени кувалдой, а руки прибить к полу длинными ржавыми гвоздями. Помню, как демоница кричала, тяжело дыша, а я всё наслаждался этим протяжным звуком. Но было такое чувство, что мелодия не полностью отдана мне. Самая прекрасная музыка – это всегда чья-то боль…

Поэтому я отрезал ей уши… пар наполнил комнату. И последний удар, миновав ласковые груди демоницы, пронзил багровое сердце… этим серебряным стилетом. Он хорошо выполнял свою работу.

Было много тумана. Её предсмертные крики отдавались в ушах ещё несколько дней, как прекрасная песня. Мои братья-духи орали от восторга, простая схема не подвела меня и тогда. В лёгких багряная кровь, на столе остывший чай…

Но несмотря ни на что… остался в мире ещё один демон-обманщик… это я.

— Ну! Скажи! — я краем глаза заметил как маг безумно улыбнулся, и всё стало ясно. Его желание – не узнать правду, а увидеть чужую боль; услышать музыку. Этого хотели и мои братья. Именно поэтому они вернулись…

Вдруг… я почувствовал как горб исчез, плечи расправились, а с губ, словно её не было, пропала чёрная нить. И вот в отражении сферы показались голубые глаза того, кто обманом заманивал обманщиков ради правды.

— Вот его истинное лицо! — но другая правда никого не интересовала. Простая схема оказалась разрушена. Я промолчал.

— Ты потерял шанс сказать правду, охотник, — спустя миг, усмехнулся Вув, — пришло моё время. К чёрту ложь; к чёрту демонов! Отправляйся и ты в Ад!

Он достал откуда-то тот самый серебряный стилет, а я всё молчал, лишь предвкушая запах крови. Сегодня умру я – последний демон... и самый старший брат… в Ад! В Ад! В Ад!

Охота закончена. Эта схема проста…

Кромешный свет - 6. Бездна

(Или "Пропасть мечтателей")

Юноша в длинном бежевом пальто, шляпе, белой рубашке и тёмных брюках шёл по вытоптанной сотнями ног горной тропе, ведшей к ровному приморскому утёсу. Грязь смачно хлюпала под его ногами. Дождь хлестал, низвергая с сине-серого неба мириады капель воды. Под их массой зелёная-презелёная трава, росшая повсюду, прижималась к земле, а дорога обратилась в отвратительное, вязкое коричневатое месиво. Несмотря на это, юноша продолжал идти, всматриваясь в далёкий чёрный горизонт, откуда подобно подкреплению к грозному флоту из тысяч кораблей, двигались тучи цвета смоли. Вдалеке, у края пропасти стоял старик в парадном белом пиджаке и брюках того же цвета. Юноша остановился, оглядел свой наряд и, вдохнув влажного, горного воздуха, двинулся дальше…

Дождь усилился, капли с шумом разбивались о камни, валявшиеся среди пригнувшихся травинок. Поднялся ветер. И вот там, где только что стоял старик, все заволокло густым туманом. Но юноша знал: «Он ждёт», а потому лишь ускорил шаг. Капли падали на лицо, одежда промокла до ниток… но ученик, не останавливаясь, шёл к учителю.

Грязь всё также чавкала под ногами юноши, вода, смешанная с песком, заливалась в ботинки отчего ноги становились все тяжелей и отказывались идти. Но ученик всё же шёл к учителю, дрожа от холода…

— Здравствуй. На этот раз ты опоздал, — в тумане юноша, напрягши взгляд, увидел старика, который по-прежнему стоял у края пропасти. — Это будет наш последний урок…

— Почему же? — в глазах ученика мелькнуло недоумение, он развёл руками, и о них тут же разбилось несколько капель. Юноша изучал глазами каждую новую морщинку на лице старика, пока ветер не ударил мокрыми седыми волосами по щекам. Учитель поднял прядь на лоб, по которому вдруг потекла капелька то ли дождя, то ли холодного пота, а второй рукой придержал красовавшуюся на голову шляпу.

— Ты не должен жить мечтами о нашей дружбе, не повторяй мою ошибку. Я видел, как ты рос, развивался, был… рядом.

— Вы мне как отец…

— И ты мне как сын! Но не отказывайся от памяти о родном отце, породившем тебя, по-настоящему заложившем основу… я, хоть и не был с ним знаком, уважаю этого человека. Он создал тебя, мой ученик.

— Я помню день, когда Вы пришли. Это…

— Да, это был твой день рождения. Мать позвала меня, мы с ней были дружны когда-то… в детстве, в молодости. Я уважаю и её за то, что создала тебя таким.

— Но это ведь Вы меня создали, понимаете? Вы пришли и… и…

— Да, я увидел в тебе то, что было мне нужно – родственную душу, — старик посмотрел себе под ноги и сделал шаг. Там, внизу, волны бились о скалы; там была туманная бездна…

— Вы, дали мне всё, что было нужно. Я хочу остаться вашим наследием; вашим сыном!

— Ты для меня все - мой сын, друг, брат… ученик. Но ты прав: сколько мыслей, чувств, смеха и слёз уже передано – вот наследие нашего обучения. Я старался передать тебе все, чему научила меня жизнь!

Тогда юноша заметил, как носок сапога старика оказался в невесомости. Ученик насторожился и, медленно подняв окоченевшую ногу, сделал шаг.

— Вы забыли о чём-то мне сказать?

— А ты догадливый… как всегда. Да, забыл. Помнишь нашу тридцать девятую встречу? Мы говорили о фантазиях, о мечтах… оба смотрели в Бездну, — учитель сглотнул, и одна из миллиардов капель воды упала на его нос.

— Мечты только мои, и жить ими нужно только мне, не говоря никому, идти к великому мигу их исполнения, — отчеканил ученик, гордо подняв голову, — прекрасная мысль, одна из основ. Я её придерживаюсь…

— Забудь это! — старик всхлипнул и, развернувшись, положил юноше руку на плечо. — Я не просто так позвал тебя сюда. Мечты убивают… о любви, о славе, да даже о здоровье! Человек забывает обо всём, мечтая. Мысли вытесняют из его головы… это ужасно, когда он живёт лишь своим сокровенным! Мечтатели не выживут.

— Вы мечтали, чтобы Ваше тело скормили бездне после смерти. Я помню всё потому, что Вы – всё оставшееся у меня, — юноша, сглотнув, посмотрел вниз. Волны разбушевались ещё сильнее, дождь барабанил по скалам.

— Ибо бездна, пустота жила в моей душе. То самое чувство, когда у тебя почти никого нет – некого любить, не с кем поговорить и поделиться. И выход есть. Я мечтал о смерти как таковой, но ты! Ты спас меня! Я осознал, что нельзя мечтать – нужно просто жить и рано или поздно всё исполнится; всё придёт. Живи и твори!

— То есть, — ученик дёрнулся, — я должен уничтожить все свои мечты?

— Да, — уверенно ответил учитель и под звон дождя поднял ногу, — а все мечтатели рано или поздно умрут, возможно, даже от своих рук – души просто не выдержат, они не выживут. Останутся те, кто просто жил, и они получат своё счастье за это. Не мечтай, просто будь счастлив. Ты можешь гнаться за любовью, но… никогда, даже если бездна захлестнёт тебя как меня, не переступай черту!

— Я Вас понял, — юноша опустил взгляд, — а из-за того, что я мечтал до этого…

— Нет! — старик мысленно провёл черту и раскинул руки. — Ты ещё за ней! Можешь ходить вокруг, да около, но никогда! Никогда не переступай черту! Мечты о любви или смерти тебя уничтожат; а точнее, уничтожат твою душу, которую мы столько лет создавали!

— А Вы? — ученик хотел было кинуться к учителю, но остановился у края пропасти. — Что, оставите всё, что у вас было? Оставите меня?

— Материальный мир – мелочи! Можешь забрать всё, но никогда не переступай черту, не мечтай! Сохрани моё наследие – твою душу! Останься моим учеником… живи и твори. Рано или поздно к краю этой пропасти придут другие мечтатели… все прыгнут вниз. Я тоже был одним из них раньше… я мечтал скормить своё тело бездне. А ты живи, цени, что есть и стремись к большему счастью. Моя мечта будет исполнена; она меня убьёт.

Одна из капель ударилась о макушку учителя. Он поправил промокший пиджак, с которого струёй стекала дождевая вода, и снова раскинул руки. Юноша начал часто дышать и, громко крикнув: «Нет!» бросился на старика. Учитель успел скинуть шляпу. Прямо на его лбу зияло два длинных рога…

— Мечты убивают! Помни это! Последнее, что я тебе передал, и чего мой учитель не успел передать мне! Они утянут тебя в Бездну! Они – и есть Бездна! — обмякшее, старое тело полетело вниз; в бездну, которая пожрёт его. И вот старик в белом костюме скрылся в чёрном тумане. Ученик закричал и кинулся к краю пропасти с криком, но никто уже его не слышал.

Подкрепление наконец подошло к флоту чёрных, как бездна, туч. Дождь превратился в ливень… всё вокруг подёрнулось туманом. Сотни капель воды бились о плечи, спину, о шляпу. Юноша сделал шаг и оказался на краю пропасти. Он слышал как ливень пускал тысячи снарядов на камни, будто стараясь расколоть их, а трава окончательно преклонила колени перед стихией. Шапка, постепенно сползавшая с головы, наконец слетела. Ветер понёс её вдаль; в бездну.

«Мечты исполняются тоже,» - подумал юноша, вдруг сев на корточки, - «я хочу вернуть единственное, что у меня было. Вы говорили, что плакать — это нормально! Так и вот!»

Ученик начал всхлипывать, он смотрел вниз: туда, где из тумана выглядывали острые концы скал, пока вдруг слёзы, одна за одной, не поползли по его щекам, смешиваясь с дождевой водой. Юноша затрясся, начал тяжело дышать. Он закрыл глаза и прошептал: «Я мечтаю вернуть Вас! Даже если разочарую этим… выживут только мечтатели; мечтатели, которых бездна погрузила под свой спасительный купол. Мне придётся переступить черту!»

Мечтатель в последний раз взглянул на тучи, на капли дождя, на траву, камни. Он резко встал и скинул своё мокрое пальто.

— Я тоже пришёл к пропасти ради исполнения мечты! Слава Бездне! — голос ученика задрожал, он перешёл черту; он сделал шаг… и молодое, продрогшее от холода тело тоже полетело вниз. И лишь горный воздух, который мечтатель не успел вдохнуть последний раз, впитал его предсмертный крик… но ничего не случилось; ничего не исполнилось. Мечты убили и учителя, и его ученика…

0. Яркая тьма и Кромешный свет...

(или "Где же Муза?")

Я смотрю сквозь стекло. За окнами горит всеобнажающий солнечный день. Хотя, ещё слишком рано… ещё всего семь утра. Они говорят, что каждое утро солнце выходит прямо из Ада; из мира тьмы. Интересно, а есть ли там своё, второе солнце? Или пока у нас ночь – у них день, а пока день – ночь? Впрочем, сейчас это бессмысленные вопросы. Мы все попадём в Ад. Мы все узнаем правду. И я смогу увидеть тех, кого любил… я сам это сделал! Я сам виноват! Он мёртв. Она, наверное, уже узнала правду.

А пока… Солнце… я смотрю на него, и оно обжигает мои глаза… я пытаюсь вдохнуть его, и оно обжигает мои лёгкие… оно обжигает мою кровь… плавит, испепеляет… светит, как пламя. Впрочем, возможно, это и оно есть? Адское пламя… которое когда-то билось во мне. Я сам виноват! Тех, кто его зажёг, больше нет…

Но я не отвожу глаз от солнца, несмотря ни на что. Его свет обволакивает всё вокруг и всех. Кто-то отчаянно пытается спрятаться, кто-то бегает за солнечными зайчиками, а кто-то… как я. Но кое-что нас объединяет — солнце хочет забрать всех в Ад. Ему плевать, кто ты такой… и в чём ты виноват.

Я смотрю на солнце. И вдруг по его краям начинает мелькать белая кромка света… казалось бы, круг должен замкнуться здесь, но он продолжает расползаться… льётся через край; через черту... Словно их кровь. Говорят: чтобы бороться с солнцем – достаточно просто закрыть глаза. Я тоже так думал. Но даже сквозь сомкнутые веки пробивается испепеляющий алый свет, и всё вокруг становится красным… словно своды Адского дворца. Солнце не должно обжигать и тьму. В ней у него нет власти…

Меня часто спрашивали, почему я так люблю останавливаться в тени. Не потому что мне жарко или душно – нет… нет! Ведь тьма — это единственный способ убежать; единственный способ скрыться от вырвавшегося на свободу солнца. Оно тянет в Ад…

И вот уже у меня перед глазами поплыли какие-то сине-розовые точки. Мутит… я словно вот-вот упаду на пол. Кое-как отвожу взгляд от света тьмы… от Кромешного света. Такое чувство, словно солнце приближается с каждой секундой, протягивает свои лучи-руки, чтобы забрать меня в мир тьмы… забрать всех нас… Надо бежать! Бежать! Но… куда?

Есть лишь один путь… Да, это моё единственное спасение от Кромешного света.

Тьма…

Совсем скоро наконец пришла тёмная ночь. Сначала мне показалось, что она тоже… тоже обжигает всё внутри меня. Но это нечто иное. Не пламя, а скорее такой тусклый костерок на берегу, обдуваемый ветром. Тепло приятно бегает по коже. Оно… согревает!

Но стоило мне выглянуть в окно, как я увидел… охлаждённый тенью белый свет от зажжённого фонаря на улице. Ничего не оставалось – нужно сходить погулять и наконец окунуться во тьму…

Я не одевался. Вышел в том, что на мне было. Но… я не почувствовал холода, нет. И даже наоборот. Ночь взбодрила меня.

Там, на улице, у фонаря летал какой-то мотылёк. Он отчаянно стремился к огню… Впрочем, к нему ли? Может, его, как и меня, успокаивает тьма? Вновь бессмысленный вопрос без ответа.

Я погасил свет. Он расползался настолько, что тусклой кромки даже не было видно.

Наступила тьма… Скорчившаяся от боли Луна прячется где-то за холмом – она не мешает. Но какая может быть ночь без Луны? Я всё-таки ошибался… да…

Ночь – это… это лишь абстракция. Тьма выше неё; выше всего.

Я остановился около стола, на котором стоял потушенный фонарь. Теперь вокруг меня; вокруг моего дома — только лес. Сейчас он не такой, как днём, когда Солнце обжигает всё вокруг… Лес, наверное, спасает чьи-то заблудшие души. Должен спасать.

Вдруг мне показалось, что во тьме начали бегать силуэты… Они?! Они вернулись? В растворяющихся между деревьев тенях я узнал тех, кого когда-то любил… Но я сам виноват! Нет! И как гром среди ясного неба…

Я присел за столом, чтобы тени не заметили меня. Они продолжали бегать среди деревьев, расплываясь и будто смываясь, останавливаясь у деревьев. Но мне казалось, что я отчётливо вижу только один прекрасный силуэт… это она… Она! Но как? Как?! Нет! Не может быть!

Я отшатнулся и, сам того не заметив, упал прямо на землю. Всё вокруг почернело вмиг. Я попытался оглядеться и… и тьма словно ослепила меня… Она выжгла мои глаза. Ничего не видно… ни моего дома, ни леса, ни её тени, ни даже моих собственных рук. Но они… нет… я не хочу их видеть! Это ведь мои руки нажали на спусковой крючок, они перезаряжали пистолет… Я виноват!

Но как бы то ни было, это ослепляет меня. Я кое-как смог встать на ноги. Всё вокруг чёрное… всё вокруг – тьма. Яркая тьма. И от неё уже не спастись… От Ада не спастись… и Кромешный свет, и Яркая тьма на его стороне. Но…

Что будет, если их смешать?! Минус на минус – всегда даёт плюс. Вдруг Луна, улыбаясь так же безумно, как и тогда, выплыла из-за холма. Она поможет мне… она осветит мой путь…

Я пойду за ней; за всеми ними, чтобы узнать ответ на хотя бы один из бессмысленных вопросов. Казалось бы, холодный, но всё такой же обжигающий свет и глумливая ослепляющая тьма слились во мне…

И в этот же момент откуда-то сверху раздался дикий, нечеловеческий хохот. Луна стала медленно спускаться… будто прям ко мне. Она тоже хочет забрать нас в Ад, к Старшему Брату?! Нет! Нет!

И всё же… что будет, если смешать Кромешный свет и Яркую тьму? Луна улыбается, она продолжает смеяться так, что отдаётся в ушах! Наклоняется ещё ближе… словно сейчас протянет руки и… и…

Я попытался оглядеться. Надеялся, что тень моей Музы спасёт, как всегда. Она… она… была со мной. Но я был за чертой света. В лесу уже никого нет! Где? Где она?! Где они все?! Мой свет и моя тьма…

Хохот прекратился. Я посмотрел на Луну и, как ни странно, она не обожгла мои глаза.

— Где же он? — спросила Луна, ухмыльнувшись.

— Мёртв, — ответил я, поняв, о ком она говорит. — Я сам виноват.

— А где же твоя Муза?! — она вновь захохотала. У меня заложило уши, но вдруг я вспомнил… я вспомнил, где она!

— Её забрали в Ад. И всё-таки где же моя Муза? В Кромешном свете или в Яркой тьме? Где же Муза? Где же… где…