Дарья Сидорова

Где потонет твой корабль

Глава 1

Она сказала:

– Моряк, поверь мне – видишь, я твёрдо стою на земле. Я точно знаю, где потонет твой корабль. Могу рассказать.

Александр посмотрел на пришвартованный в порту парусник, на котором приплыл с отцом и который так отличался от маленьких, ушлых кораблей, что строили в здешних местах. Александр пожал плечами.

– Я не моряк.

– Даже сын прокуратора когда-нибудь может стать капитаном.

Гадалка была немногим старше его – 12-летняя девчонки с тёмными кудрями и лукавой улыбкой. Не дождавшись его ответа, гадалка продолжила:

– Ты знаешь, в моей семье есть дар пророчества: нам с сёстрами одного взгляда хватит, чтобы узнать моряка, а узнав моряка, мы знаем, где потонет его корабль. Куда каждому дорога…

– Ну хватит. Иди, куда шла. Не хочу слушать твои рассказы.

– Я скажу тебе правду.

– Я и не говорю, что твои слова – ложь. Но я не хочу их слушать.

Девчонка и не тронулась с места – стояла и смотрела на него, чуть наклонив голову, как будто ждала, что Александр передумает. Тогда он сам отвернулся и пошел прочь от берега, назад в царский дворец, немного обеспокоенный странным разговором.

Гадалка была права – его отец действительно прокуратор, новый прокуратор некогда гордого царства – а теперь всего лишь провинции их сильной империи. В молодости именно отец помог императору завоевать эти земли, а теперь, спустя годы, назначение сюда стало благодарностью. Все говорили, что Александру повезло – здесь он тоже научится управлять провинцией, и его будущее в империи будет обеспечено. Александр соглашался, но втайне очень тосковал по дому и по матери. Далекое плавание на грузном, неповоротливом корабле – в империи такие называли «круглыми» – далось ему легко, и морская болезнь не коснулась Александра, в отличие от остальных участников их посольства. Он предпочел бы остаться в плаванье, вместо того чтобы высаживаться в этих жарких и сухих землях среди этих недружелюбных людей. Да и с чего бы им быть дружелюбными к тем, кто завоевал их и обложил налогом? За пять дней, что Александр провел в Храмовом царстве, единственным человеком, который ему улыбнулся, стала девчонка-гадалка.

Прошло три месяца, и однажды ночью его разбудили крики. Александр в ужасе вылез из кровати и подбежал к окну, выходящему прямо на море. В порту горел их корабль. Мальчик на всю жизнь запомнил это ужасное зрелище: мачты парусника – словно ветви дерева, а пламя – их листва.

Отец, бледный и покрытый кровью, с ножом в руке, вбежал в его покои и схватил Александра за плечи.

– Сын, мужайся, – сказал он и вложил в руку Александра нож, после чего подтолкнул его в занавешенный угол за комодом, где поместился бы лишь ребенок.

Прокуратор успел только это – дверь снова распахнулась, и в комнату влетела стража. Александр не видел их, но слышал ужасные звуки расправы над отцом. Он хотел вылезти из своего угла и наброситься на мятежников, но оглушительная сила страха помешала ему и сковала. Обхватив обеими руками кинжал, Александр вдруг понял, что отец дал его не для защиты.

Он уже научился разбирать язык местных, поэтому понял, когда один из убийц сказал, что где-то здесь был мальчишка и теперь надо найти его. Захлопали двери, западали кувшины.

Занавеску, за которой сидел Александр, отдернули, и он увидел старика стражника. Странное чувство отобразилось на лице мужчины, когда он увидел мальчика – будто приступ зубной боли. Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом стражник приложил палец к губам и снова задернул занавеску.

– Здесь больше никого нет, – услышал Александр голос. – Наверное, успел сбежать. Давайте проверим в соседних комнатах.

Александр подождал немного, прежде чем выбраться. Стараясь не смотреть на кровавое пятно на полу, он бросился к окну, перелез и, цепляясь за карнизы и выступы, спустился. Повсюду горели костры и бегали вооруженные люди. Прячась в тенях, Александр выбрался с территории дворца и побежал к порту, просто чтобы оказаться подальше от этого ужасного места. Он старался не думать о произошедшем с отцом – это было слишком ужасно, чтобы вот так просто осознать. Он не знал, что сейчас тело прокуратора и его приближенных волокут на главную площадь, чтобы повесить там в назидание империи. Что этот бунт скоро подавят быстро и жестоко. Что наказание от нового прокуратора коснётся и старика, который пощадил сына врага.

Их корабль горел – путь домой отрезан. Добравшись до порта, Александр кинжалом взломал один из ящиков, приготовленных для погрузки, и выбросил из него достаточно, чтобы забраться внутри. Свернувшись клубком, он застыл, дожидаясь, пока его найдут и убьют – и так не заметил, как уснул.

– Нам нужно развернуться и сдать его царю.

– Мы в двух днях пути. Накинь туда ещё два, да ещё два – и сколько нам придется объясняться? Неделя задержки, Бар-Косба!

– Но капитан, нас могут обвинить в измене. Весь экипаж «Впередсмотрящего».

– Обвинить в измене… Ох… Это же всего лишь мальчишка. Кто-то ещё знает, что он на борту?

– Нет. Я поймал его, когда он воровал еду. Наверное, пробрался на борт в одном из сундуков и рискнул выйти, только когда совсем оголодал.

Оба замолчали, задумавшись, а потом повернулись к Александру. Он стоял, опустив голову и разглядывая доски капитанской каюты под босыми ногами. Пальцы были чёрными от грязи.

– Мальчик, ты понимаешь наш язык?

Александр поднял взгляд на капитана – загорелого человека с крючковатым носом, сидящего за столом – и кивнул.

– Тогда подойди.

Когда мальчик приблизился, капитан пододвинул ему тарелку с собственным ужином, который прервало сообщение о беглеце на борту. Не дожидаясь приглашения, Александр начал есть прямо руками.

Бар-Косба – сильный мужчина, служивший на корабле старшим помощником, смотрел на мальчика со смесью сочувствия и отвращения. Наконец не выдержав, он схватил его за шкирку и, легко приподняв одной рукой, усадил на свободный стул.

– Ты забрался сюда по-звериному, но теперь веди себя по-человечески. Если хочешь есть, делай это вилкой.

Александр поднял на него взгляд, но не увидел в старпоме злобы. Он дотянулся до салфетки, вытер рот и руки, после чего взял капитанскую вилку и продолжил есть, с трудом сдерживаясь от того, чтобы напихать в рот как можно больше.

– Никто не знает прокураторского сына в лицо. Переоденем его – и без этой нелепой тоги никто не отличит его от наших бохэри. Скажем, что новый юнга. Пусть отрабатывает еду и ночлег.

Бар-Косба покачал головой, сразу увидев промашки в капитанском плане:

– Они поймут по языку, что он не один из нас. Да и готов поспорить, мальчишка за всю жизнь пальцем о палец не ударил и не умеет даже вещи постирать. Как он сможет отдраить палубу?

Александр оторвался от тарелки, поднял на старпома взгляд и сказал, четко выводя каждый слог чужого языка:

– Лайэ ми грэб. – «Я смогу».

Обязанности юнги тяжело давались мальчику: был он с детства не приучен к тяжелому труду. Его руки каждый вечер кровоточили, пока не покрылись мозолями; разбитые колени не заживали от падений и заноз. Но Александр не сдавался и каждый день трудился от зари до захода солнца и заботился о «Впередсмотрящем», как о собственном доме: мыл полы и посуду, штопал и просушивал вещи, помогал готовить – словом, выполнял все те черные, тяжелые работы, которые на кораблях отводятся новичкам. Команда удивилась его появлению, но не более – спокойный, рассудительный характер Александра пришелся морякам по душе, и, готовые простить ему неопытность, они принялись учить мальчишку всему, что знали сами.

Однажды, спустя месяцы в плавании – лицо и руки его почернели от солнца, а под ногтями появилось несмываемое кольцо грязи – Александр набрался духа обратиться к старшему помощнику капитана. Он спросил, сможет ли вернуться домой. Бар-Косба покачал головой:

– Мы ходим по другому маршруту и слишком далеко от твоих берегов. Но мы можем высадить тебя, когда в следующий раз вернемся в свой порт – я слышал, мятеж подавлен, и тебе уже ничего там не угрожает.

На том и порешили. Минул целый год, когда «Впередсмотрящий» вернулся в родной порт. К тому времени Александр вырос на голову, подтянулся и возмужал. Он носил моряцкие штаны, рубаху и шапочку, защищавшую от солнца, свободно говорил на языке мятежного царства и накопил мешочек монет, которыми ему платили жалованье. Он сердечно попрощался с командой, от души поблагодарил капитана и старпома и сошел на берег.

Странная тревога мучила Александра по пути к прокураторской резиденции. События той страшной ночи пусть и потеряли силу пугать его, по-прежнему разбивали сердце. Юноше было жаль отца. Кинжал, который тот отдал сыну перед смертью со страшным призывом мужаться, всегда был при Александре – он носил его на боку, как иные носят меч. Но та жизнь казалась теперь чужой, как будто произошедшей с другим мальчиком. Чем дальше он уходил от моря и «Впередсмотрящего», тем сильнее сомневался в своём решении. Но был ли у него выбор? Его родина, его мать и память об отце ждали Александра.

На площади перед прокураторской резиденцией он увидел тела, распятые на крестах – давно распятые, так что от них остались лишь мощи и кости. На груди каждого висела табличка «Предатели империи» – Александр насчитал семерых. Люди обходили это место стороной, а если приходилось идти мимо, отводили и прятали взгляд.

Александр подошёл к стражникам, назвал своё имя и сказал, что хотел бы поговорить с новым прокуратором. Стража посмеялась над ним.

– Возвращайся, откуда пришёл, бохэри, пока тебя не высекли за обман.

Александр снял шапочку, обнажая светлые волосы, каких не бывало у местных мальчишек, и достал отцовский кинжал. Он показал стражникам отделку рукояти, что смыло улыбки с их лиц. Один из них повел Александра внутрь, за ворота, и оставил дожидаться возле крыльца, в тени акации. Как только юноша остался один, кто-то схватил его за плечо и потащил. Он коротко вскрикнул, но шершавая, пахнущая дымом рука зажала Александру рот. Он увидел прямо перед собой лицо Бар-Косбы.

– Молчи, мальчик. У нас мало времени. Зря ты пришел сюда. Нужно уходить.

Александр ничего не понимал, но доверял старпому и привык его слушать – за год, что они плавали на «Впередсмотрящем», не было случая, чтобы Бар-Косба проявил несправедливость к кому-то из команды или напрасно наказывал юнгу. Александр кивнул, и вместе с моряком пошёл по темным тропинкам, до забора, через который они с одинаковой ловкостью перелезли. Только когда они отошли от резиденции, Бар-Косба снова заговорил.

– Я успел поспрашивать новости в таверне. Твой император жестоко подавил мятеж и наказал шестерых его зачинщиков. Их тела вывесили как предупреждение нашему царю.

– Кто же седьмой из распятых?

Бар-Косба странно посмотрел на Александра – с небывалой сердечностью, будто готовился обнять.

– Твоего отца назвали участником заговора. Новый прокуратор рассказал всем, что его убили верные империи солдаты.

Участником заговора? «Мужайся, сын». Знал ли отец, вручая кинжал, каким позором покроют его имя?

Тяжелая рука легла Александру на плечо.

– Я знаю, сейчас ты в ярости и хочешь восстановить справедливость. Но тебе нужно подумать о своей жизни. Для империи сын предателя – тоже предатель. И пока сына прокуратора считают мёртвым, ты в безопасности. Пойдём домой, мальчик.

С помощью товарищей Бар-Косбы со всех уголков империи – моряки сами себе народ – Александр узнал судьбу матери. Имперский закон, суровый к кровной родне, прощал женам преступления мужей – достаточно было публично от них отречься. И всё же Александра мучила мысль о том, что она осталась одна: юноша представлял картины нищеты, унижения и страшных лишений, обрушившихся на его нежную мать. И по сравнению с этими видениями его собственное счастье казалось украденным.

Да, Александр был счастлив. Его жизнь на «Впередсмотрящем» стала желто-синего цвета, солёной на вкус, наполнилась ветром и трудом. Он отрастил волосы, которые на его родине было принято коротко стричь, и они выгорели под солнцем. Он научился вязать кранцы и швартовать, знал по имени каждую мачту и мог забираться по ним без верёвки, полагаясь только на руки и собственную ловкость. В моменты особого расположения духа Бар-Косба учил его управлять кораблем, читать небесную карту и понимать сложный язык астролябии. Александр знал все сложности маршрута, которым они возили товары, и мог без сомнений указать, где течения образуют опасный водоворот, а где можно сесть на мель. Поэтому когда им изменили рейс, он радовался, как дитя – так ему хотелось побывать в новых водах. А потом капитан объявил, что они будут проходить через имперскую столицу, так что если кто задумал провозить контрабанду, то лучше сразу передумать, ведь проверка там будет особенно серьёзной.

Это погрузило Александра в глубокую задумчивость. Он не был дома три года. Александр не боялся, что его узнают: Бар-Косба давно выправил юнге документы, и теперь он звался Стингером. К тому же за эти годы изнеженный прокураторский сын стал обычным юнгой, крепким и смуглым от солнца, обзавёлся парой-тройкой заметных шрамов и вставлял в речь столько словечек, собранных со всего побережья, что никто и не подумал бы искать в нем признаков учёности.

В нескольких милях от порта столицы их задержали на карантин и измучили проверками. Когда же им наконец позволили пришвартоваться, Александр объявил, что хотел бы сойти на берег. Капитан выдал юноше часть жалованья авансом и, подмигнув, призвал соблюдать умеренность в своих прогулках. Александру уже доводилось бывать в борделях, но не они интересовали юношу в этот раз. Он шел знакомыми улочками, предаваясь ностальгии и воспоминаниям детства, такого далекого и чужого.

Александр пришел к их старому дому без особенной надежды, уверенный, что мать здесь давно не живёт – её переселили в одну из дешевых инсул, а то и просто выкинули на улицу. Он встал в тени сирени через дорогу и не решился войти. Зачем же он оказался здесь? Вспомнить былое? Оплакать мальчика, которым когда-то покидал этот дом?

– Я слышала, сына хозяйки убили много лет назад. Жестоко. Врут, конечно, – уж я-то знаю.

– Ты?

Девчонка тоже повзрослела и стала девушкой. Тёмные волосы теперь были собраны в незамысловатую прическу, из которой завитками выбивались пряди. Её глаза казались ещё глубже и насмешливее, чем при их первой встрече. Простое, сильно поношенное платье невероятно ей шло: оденься она по традиции местных аристократок, выглядела бы дурнушкой.

Юная гадалка кивнула на дом через дорогу.

– Не стоит тебе туда ходить. Тебя там не ждут.

– Если ходить только туда, где ждут, что за жизнь будет, – проговорил Александр просто затем, чтобы что-то сказать. А потом неожиданно для себя добавил: – Ты когда-то хотела сказать, где потонет мой корабль. Уже тогда ты знала, что я стану моряком.

– Не просто моряком – капитаном.

– Ты всю мою жизнь знаешь?

Гадалка протянула руку и коснулась его щеки. Наклонив голову, она разглядывала Александра, как будто читала его будущее по лицу вместо руки.

– Только последнюю остановку. Так что, моряк, хочешь узнать…

– Нет.

– Думаешь, я совру?

– Нет, я думаю, ты скажешь правду. Но я не хочу её знать. Не хочу жить в страхе перед концом. Так что оставь своё предсказание при себе. Тяжело, наверное, носить его повсюду с собой.

Дверь в доме через дорогу открылась, и на улицу вышла процессия – служанки в пёстрых платках и женщина, ведущая маленького мальчика за руку. Она смеялась и что-то говорила одной из служанок, а ребёнок потешно переваливался с ноги на ногу. Александр любовался своими матерью и братом, пока они не скрылись за поворотом.

– Ты была права. Не стоило мне сюда ходить, – он повернулся к гадалке, но она уже пропала. Александр остался совсем один.

«Впередсмотрящий» был обычным торговым судном, но Александру он казался лучшим кораблем во всём мире. За пять лет он стал не просто домом – настоящей родиной. Александр знал каждый угол и каждую доску и мог пройти по «Впередсмотрящему» в ночи и в бурю с той же лёгкостью, как и в ясную погоду. Когда же светило солнце и ветры были благосклонны, он забирался на нос и наслаждался безраздельной синевой, простирающейся впереди – целым миром, лежащим перед ним и только и ждущим, чтобы Александр открыл его. С тех пор, как прежний капитан сошёл на берег с тяжелейшей подагрой и хозяин корабля назначил на его место Бар-Косбу, юный Стингер всё чаще вставал за штурвал. Бар-Косба, этот резкий и грубоватый человек, не давал ему спуска и за малейший просчет бранил на чем свет стоит. Никто в команде не сомневался, что он готовит себе преемника.

Утро, когда всё изменилось, было особенно свежим, особенно светлым. Они плыли недалеко от берега в тёплых водах, и долетавшие сюда морские птицы садились на мачты и пели им свои южные песни. Александр, поправляя паруса – ветер оказался слишком сильным, а этот отрезок пути славился своими рифами, так что следовало замедлить бег «Впередсмотрящего», – размышлял о том, что уже через несколько дней они пришвартуются в Красноночье – крупнейшем вольном городе Южного моря, обители торговцев, путешественников, музыкантов и авантюристов всех мастей. В Красноночье жила рыжеволосая красавица, которую Александр навещал каждый раз, когда «Впередсмотрящий» заходил в порт выгрузить товары с севера – зерно и меха – и забрать южный груз – специи, хлопок и табак. Предвкушая приятную встречу и погруженный в сладкие образы, которые рисовались в его голове, юный Стингер не сразу заметил чёрное пятно, появившееся из-за скалы впереди.

Пираты поджидали их, спрятав свой корабль – в два раза меньше «Вперёдсмотрящего», он был дважды быстрее и маневреннее и совсем не боялся рифов. Александр едва успел спрыгнуть на палубу, как пиратский корабль нагнал их, толкнул боком, и вот уже гарпуны, кошки и багры полетели на их сторону, и перекинулись мостки, и люди с оружием в руках оказались на «Вперёдсмотрящем».

Многие из экипажа «Вперёдсмотрящего» умели сражаться – всё-таки им было не впервой встречать морских разбойников, но этот бой закончился быстро и жестоко. Александр даже не успел опомниться и подыскать себе оружие, как его ударили в живот и по голове, а затем оттащили на палубу, где под угрозой коротких, кривых мечей собирали всех выживших.

Захватили и капитана Бар-Косбу – поставили на колени, прижали к голове мушкет со взведённым курком. Его держал пират, одетый в серую кожу с серебристыми заклёпками. Его лицо пересекал уродливый шрам – он начинался у правого глаза, шел через переносицу и всю левую щёку и заканчивался завитком возле уголка рта, будто подпись. Волосы человека тоже были серыми, но не седыми. Длинные пряди падали на плечи, и только часть их стягивал ремешок на затылке, чтобы не лезли в лицо.

– Капитан, прикажите своей команде сдаться, – голос у человека в сером оказался звонким и таким весёлым, будто произошедшая битва стала для него не более чем шуткой. – Пусть они сложат оружие, не боясь прослыть трусами.

Бар-Косба с ненавистью смотрел на пирата, и на мгновение Александру показалось, что капитан сейчас разразится столь отборными ругательствами и оскорблениями, что их всех тут же и порешат. Но Бар-Косба сумел справиться с собой и сдавленным голосом обратился к своему экипажу:

– Друзья, сдавайтесь. Эти негодяи скоро обыщут наш корабль и поймут, что его груз слишком неудобен для их жалкого суденышка. Единственной наживой для них будем мы сами – вероятно, нас возьмут в плен и продадут на первом же невольничьем рынке. Не падайте духом: из рабства выбраться проще, чем из могилы.

Эти ужасные слова – «плен» и «рабство» – поразили юного Стингера в самое сердце. Он вдруг захотел броситься на человека в сером, лишь бы его пристрелили или закололи – словом, убили на том же месте. Рабство рисовалось ему худшим, что может произойти с человеком. Он помнил рабов в своём родном городе: их даже не считали за людей – скорее за предметы, которые можно покупать, менять и ломать. Никто не смел отдать в рабство граждан империи – вот только империя заканчивалась здесь, в этих водах, и дальше лежали вольные города, среди которых Красноночье было единственным, где уважали императора и где честные торговцы и моряки могли чувствовать себя в безопасности. Из рассказов старших товарищей Александр знал, что дальше лежат Такхизис, Руме-Доул, Банабирн – города пиратов, работорговцев и преступников. И вот туда-то теперь отвезут их?

Словно угадав мысли юного Стингера, капитан Бар-Косба посмотрел ему прямо в глаза и едва заметно покачал головой – не смей.

– Благодарю за содействие, капитан, – вежливость человека в сером выглядела насмешкой. – Предпочтёте отвернуться?

– Ну уж нет. Тебе придётся смотреть мне в глаза, ублюдок.

Александр не сразу понял значение их разговора, и лишь когда человек в сером со смешком проверил взвод мушкета, смысл раскрылся перед юным Стингером.

– Нет! – воскликнул он и, выставив руки вперед, кинулся к человеку в сером. Но один из пиратов тут же ударил его в грудь, и Александр упал на палубу. – Не убивайте его!

Человек в сером, казалось, впервые заметил юношу. Он сделал знак не трогать его и подошёл к Александру. За его спиной Бар-Косба что-то крикнул юному Стингеру, но тот не расслышал.

– Есть давний морской закон: где потонет корабль, там на дно пойдёт и капитан. Чтобы нарушить его, нужны веские причины. Что же ты можешь предложить нам взамен?

– Если вы действительно собираетесь продать нас в рабство, я… Я предложу знатного пленника. Из древнейшей имперской семьи.

Человек в сером криво усмехнулся, отчего весь его шрам дёрнулся и лицо перекосило. Он старался скрыть свой интерес, но юный Стингер всё же понял, что зацепил пирата.

– Это… это сын бывшего прокуратора Храмового царства.

Сквозь забранное решеткой окно трюма Александр наблюдал, как капитана Бар-Косбу вместе с несколькими оставшимися моряками сводят на берег. Он не знал ни названия порта, в котором они остановились – третьего за последние 10 дней, ни судьбы остального экипажа. Небольшими группами их выводили на берег, а спустя часы надзиратели возвращались, и корабль отплывал дальше. По какой-то причине пираты решили не продавать весь экипаж в одном месте.

По ночам ему снилось, как тонет «Вперёдсмотрящий». Отплывая, пираты тремя точными выстрелами пробили его борт, и вода хлынула в трюм и на нижние палубы, увлекая на дно корабль, ставший Александру домом. Он отбрыкивался, как огромное и доброе животное – вода вокруг бурлила, закручивалась небольшими водоворотами, и даже после того, как исчезла самая высокая мачта, пузыри воздуха ещё поднимались на поверхность. Всю команду заставили смотреть, будто просто отобрать у них свободу и друзей оказалось недостаточно жестоким. И глядя, как «Вперёдсмотрящий» навеки уходит на дно, Александр вспоминал гибель другого корабля, сгоревшего когда-то в порту. Он не плакал, когда убили отца и когда понял, что мать забыла о нем, но в вечер гибели «Вперёдсмотрящего» Александр рыдал, как дитя. Забившись в угол на полу трюма, он закусил кулак, чтобы никто не слышал его всхлипов. Она оплакивал корабль, как живое существо – верного друга, который пришёл на помощь, когда ждать её было неоткуда. Похожее чувство, лишь немного приглушенное усталостью, он испытывал 10 дней спустя, провожая взглядом Бар-Косбу. Но капитан, по крайней мере, жив: выбраться из рабства проще, чем с морского дна.

Пиратского предводителя звали Теуро Луд: он не был капитаном, но пользовался у команды непререкаемым уважением – таким прочным, что никто не посмел спорить, когда Луд сохранил жизнь Бар-Косбе. После абордажа Александр лишь дважды видел его. Один раз Теуро Луд спустился в трюм, чтобы проверить пленников, а во второй раз юного Стингера привели в капитанскую столовую – небольшое помещение на верхней палубе, большую часть которого занимал стол, стулья и огромный сундук с навесным замком. За столом сидели трое. Кроме самого Луда, там был капитан – по виду отпетый негодяй. Его лицо было покрыто оспинами и хранило на себе отпечаток жестокости – она залегла в глубоких складках рта, в уголках раскосых глаз. Его широкополая, с франтовским пером и загнутыми полями шляпа лежала на столе. Сам он ел, то и дело низко наклоняя голову над тарелкой, отчего Александр видел его лысеющую макушку. При виде розовой, по-детски мягкой кожи, просвечивающей сквозь жидкие волосы, юный Стингер испытывал отвращение.

Третьим человеком за столом был невзрачного вида мужчина, одетый, в отличие от пиратов, в простой костюм торговца – суконный пиджак и светлую рубаху. Вместо тарелки перед ним лежал толстый журнал и стояла чернильница. Он цепко, внимательно оглядел Александра, которого привел и оставил один их надзирателей, после чего скрестил руки на груди, откинулся назад, на спинку стула, и в разговоре не участвовал.

– Этот юный господин утверждает, что он – сын прокуратора-предателя, – начал Теуро Луд, и в каждом слове его сквозила ненужная насмешка. – Он заверил меня, что за его возвращение империя хорошо заплатит.

– И ты ему поверил, – капитан прервал свою трапезу, прямо рукавом вытер жир с подбородка и наградил Луда коротким, обжигающим взглядом.

Теуро Луд ничуть не стушевался и продолжил, не замечая явного недовольства подобным решением:

– До меня доходили слухи, что во время мятежа тела мальчишки так и не нашли.

– Слухи, слухи, слухи… Где доказательства?

– Капитан Исса прав. Империя потребует доказательств того, что возвращает своего славного сына, а не какого-то простолюдина, – Луд замолчал и, не мигая, уставился на Александра – последняя фраза была адресована ему.

Когда его выводили из клетки, на руки за спиной надели тяжёлые кандалы. Они сильно натирали, и Александр ёрзал, пытаясь уместить их наименее болезненно.

– Вы всё неправильно поняли, – тихо проговорил он. – Империя не захочет вернуть «славного сына». Но она заплатит за предателя, такого же, как его отец. Чтобы распять.

По тонким, будто обрезанным губам человека в костюме торговца впервые пробежала улыбка.

– Я смогу доказать, кем родился и кем был. Я знаю то, о чем не ходит слухов.

И Александр назвал им своё настоящее имя и имя его отца, и его отца, и их предков до пятого колена; рассказал в деталях, когда прокуратор прибыл в Храмовое царство и какие вопросы решал там; описал ночь, в которую его убили – не пытаясь избавить отца от клейма предателя, которое, Александр понимал, навеки приросло к нему.

Когда он закончил, трое за столом переглянулись. По лицу Теуро Луда было видно: пират доволен тем, что именно он заметил этого юнца, оказавшегося высокородным патрицием, да ещё и врагом империи. Александр представил себя добычей перед охотниками, которые теперь решают, что с ней делать – продать ли шкуру или набить и выставить среди трофеев.

– Что ж, если всё, что ты говоришь, – правда, мы пошлём своего человека в Красноночье. Пусть начнет переговоры с кем-то из имперских агентов, – капитан Исса отодвинул пустую тарелку и надел шляпу. – Не будем спешить, пока не набьём цену повыше.

– Нет.

Невзрачный человек заговорил впервые, голос у него оказался тихий, вкрадчивый, а оттого всё, что он произносил, казалось невероятно важным. Даже одно слово.

– Мы отвезем его в каганат. Великий хан недавно захватил Такхизис и сейчас заседает там. Он собирается идти на империю. Он щедро заплатит за всё, что сможет рассказать бывший патриций.

Капитан Исса и Теуро Луд удивленно переглянулись, а Александр почувствовал, как у него подкашиваются колени. Каганат – царство кочевников и варваров, заклятых врагов империи, которыми матери пугали непослушных детей. Сила наподобие стихии, сметающая всё на своём пути. Племя завоевателей и убийц. Даже пиратам, как оказалось, было страшно иметь с ними дело.

Оказаться в руках этих дикарей? Лучше бы он пошел на дно вместе с «Вперёдсмотрящим»!

Юному Стингеру так и не удалось понять, какое положение в команде разбойников занимает Теуро Луд. Остальные пираты испытывали к нему уважение пополам со страхом, а капитан Исса, как понял Александр из единственной встречи с этим человеком, приблизил к себе и слушал во всём. Между тем сам Теуро Луд вел себя не по-разбойничьи: говорил как образованный человек, одевался щегольски, к тому же при ближайшем рассмотрении оказался куда моложе, чем сперва показалось Александру из-за шрама и серых волос.

Вечером накануне дня, в который они вошли в порт Такхизиса, Луд вызвал пленника в свою каюту. Она была обставлена скупо даже по морским понятиям: походная койка, небольшой сундук, также служивший стулом, лютня и откидной стол – вот и всё убранство. На столе стояла бутылка вина и пустой бокал, но Луд не пил. Он полулежал на кровати, задумчиво перебирая струны лютни, и с лёгкой улыбкой наблюдал за Александром. Одним взмахом руки отослал надзирателя, который привёл пленника, а другим указал на сундук.

Александр сел. На нём снова были кандалы, но он изловчился уложить руки так, чтобы их вес пришёлся на сундук. Он молча смотрел на своего пленителя, не собираясь ни спрашивать, ни умолять. Ему вспомнилось, как Луд сражался там, на палубе «Вперёдсмотрящего», с мастерством опытного фехтовальщика. Юному Стингеру стало интересно, что за судьба привела этого загадочного человека на борт пиратского судна.

– Позволь, я сниму твои кандалы, – Теуро Луд отложил лютню, легко, по-мальчишески поднялся, загремел ключами – и руки Александра стали свободны. Он сложил их на коленях. – Вина?

– Нет. Не боишься, что я наброшусь и убью тебя?

– Я вернее заколю тебя сам.

– Лучше так, чем попасть в каганат.

Теуро Луд хмыкнул. Отчего-то прямолинейность юноши пришлась ему по душе.

– Нет, я не боюсь смерти. Я точно знаю, как умру – и это будет не от твоей руки.

– Точно знаешь? – нахмурился Александр. Предчувствие чего-то, что он не сможет забыть или изменить, советовало не расспрашивать дальше. – Откуда?

– Морская ведьма рассказала.

– И ты поверил ей?

– Никто пока не доказал обратного, – усмехнулся Луд.

Юный Стингер смотрел на человека, который ждал встречи со смертью и не боялся её. Пират знал, что не погибнет при набеге – а потому безжалостно грабил чужие корабли и продавал в рабство пленников. На какие ещё преступления толкало это знание, оставалось гадать, но, вглядываясь в его глубокий шрам, юный Стингер проникся уверенностью, что список велик. Ему вспомнилась девушка с тёмными волосами – её ли встретил Луд, или её сёстры ходили по многим берегам?

– Я бы на твоём месте не верил всему, что говорят девицы – некоторые из них и не такого наплетут за пару монет. Что ты от меня хочешь, Луд? Зачем вызвал?

Если Теуро Луда и разозлили слова юного Стингера, он ничем этого не выдал.

– Хочу предложить тебе сделку. Укради кое-что для меня у хана – и я верну тебя домой, к тому же осыплю золотом.

– Украсть для тебя?! Ты убил и продал в рабство моих друзей, потопил мой корабль, пленил меня… И хочешь, чтобы я для тебя украл?! – Александр вскочил и едва не бросился на Луда – остановил разделявший их стол.

– Друзья, корабль – всё это не важно. С моими деньгами купишь новых.

– Даже если бы я согласился, хан не подпустит меня к себе. Я же пленник и враг.

– Нет. Ты – человек, который как никто другой знает его врага изнутри. Я думаю, он захочет лично узнать всё, что ты можешь рассказать об империи. Ты кажешься мне смышленым парнем – уверен, ты придумаешь, как втереться к нему в доверие… Или к кому-то в его близком кругу. Всегда есть телохранители, жадные до власти сыновья, наложницы, сладострастные советники… Что-нибудь придумаешь.

– Почему ты не отправишься сам? Или не отправишь кого-то из своих?

Луд лишь на мгновение скривил губу – движение, которое он, вероятно, хотел бы скрыть, передалось шраму и исказило всё его лицо. Александр засмеялся и снова сел.

– Ты делаешь это втайне от Иссы и команды. Точнее, вы делаете.

Недавняя сцена в капитанской столовой теперь представилась совсем иначе. Это был спектакль, разыгранный двумя перед капитаном.

Особенного выбора у Александра не было – он и так отправится в каганат, и если не сможет выполнить задание Луда, тот вряд ли явится, чтобы потребовать обещанное. А ещё юному Стингеру стало ужасно любопытно: что за вещицу хочет получить этот странный человек и какова её ценность, раз за неё не страшно обокрасть и самого великого хана?

Остаток вечера они провели в разговорах. Теуро Луд в деталях описал ему предмет, который хотел заполучить: не драгоценность и не знак власти – прямоугольную статуэтку, грубо и схематично изображающую женщину. С открытым ртом, в который вставлен бирюзовый, с жемчужиной, язык, и такими же бирюзовыми прожилками по чёрному камню. Отчего-то Луд был уверен, что хан возит её повсюду с собой и старается не расставаться с ней надолго. Они условились о знаке, который подаст Александр, когда похитит статуэтку – Луд пообещал, что удержит пиратский корабль неподалеку от Такхизиса, чтобы в нужный момент быстро подобрать беглеца.

Вернувшись в тесную камеру в трюме и пытаясь заснуть, юный Стингер всё вспоминал благоговение, с которым Луд говорил о вещице. Оно навело на мысль о том, что Луд наделяет статуэтку тайной силой, способной объяснить, как хану удалось раскинуть свой каганат на пятую часть мира и оставаться непобедимым, соседствуя бок о бок с империей.

Такхизис – не тот город, куда можно попасть случайно: вы бы не оказались здесь проездом или сбившись с дороги. Чтобы добраться сюда, надо было точно знать, что искать. Вольный город прятался в бухте, незаметный с открытой воды – с проплывавших мимо кораблей виднелись лишь скалы с острыми, как будто отколотыми, вершинами. Подводные скалы также охраняли Такхизис. Чтобы заплыть в бухту, требовалось знать их расположение, причём в точности, иначе корабль рисковал разбиться и потонуть. Небольшое кладбище таких кораблей раскидывалась прямо возле главного и единственного порта вольного города. А те, что разбились при входе в бухту, местные жители буксировали к глубоким водам и топили либо разбирали на свои нужды.

Путь в Такхизис по земле был не менее сложным. Туда вели множество горных троп, столь любимых контрабандистами и преступниками в бегах. Для людей менее опасавшихся надзора оставалась узкая, длинная дорога, окруженная с обеих сторон высокими утёсами – пройти по такой незамеченным невозможно. И вот это-то место великий хан каганата захватил, чтобы сделать своей крепостью на подходе к ненавистной империи.

Каганат был разрушительной силой. Кочевые воины нападали в степях и открытом поле, на скаку сметая с пути целые войска и деревни. Но хану не потребовалась вся армия, чтобы захватить Такхизис – лишь несколько десятков лучших воинов, которые незаметно сняли стражу и взяли ключевые точки охраны. Так что когда по узкой, длинной дороге, окруженной с обеих сторон утесами, прошли сотни кочевников, город не смог остановить их.

В Такхизис вошли сотни – не подходе к нему дожидались приказа тысячи.

Александр надеялся, что пираты с трудом попадут в город, который наверняка тщательно охраняют, и уверился в мысли, что с ними будет иметь дело какой-нибудь военачальник. Он, выросший в семье имперского чиновника и работавший на торговом судне, как никто другой знал неповоротливость бюрократической машины, главная цель которой – помешать просителям добраться до власти.

Уже через час после того, как они вышли из шлюпки, великий хан принял их в главном зале собраний Такхизиса.

С юным Стингером на берег сошли Теуро Луд, трое пиратов и невзрачный человек – третий участник той памятной встречи с капитаном Иссой. Теперь они стояли в вычурном зале, который украшало золото и яркие ткани, а потолок покрывали фрески. Будто не обращая внимания на всю помпезность прежних владельцев, великий хан сел на обычный деревянный стул. Это был человек за пятьдесят, одетый скупо, по-походному – в широкие штаны, высокие сапоги и стёганую куртку без каких-либо украшений. На боку покачивался длинный, в полруки, кинжал. Его раскосые, умные глаза на несколько мгновений остановились на Александре, и тот вдруг испытал странное чувство, будто хан видит его насквозь и угадывает, какое поручение он получил от Луда.

С ханом пришла его свита – приближенные воины, которых по обычаю каганата называли братьями хана, а также слуги и, к удивлению пиратов, несколько белых людей – прежние владыки Такхизиса. Позднее юный Стингер узнал, что, захватив город, хан почти не пролил крови и не стал казнить управляющий им совет. Напротив, он приблизил его к себе, чтобы опираться на его опыт и знания.

По правую руку от хана сидела девушка – не то наложница, не то жена. В отличие от хана, ее одежда ослепляла роскошью. На голове был повязан платок, обильно украшенный золотыми монетами и жемчугом, на шее и груди лежало монисто, тяжёлое даже на вид. Длинное платье было расшито бусинами, золотыми нитями и разноцветными камешками. Зачарованный этой красотой – такой варварской, дикой и непривычной, – юный Стингер не сразу взглянул на её лицо. А взглянув, замер в изумлении. Прямо ему в глаза, едва заметно усмехаясь, смотрела старая знакомая. Тёмные волосы были не видны под платком, но почему-то Александру представилось, что они собраны в тугие косы и уложены вокруг головы. Заметив, что юный Стингер узнал её, гадалка лишь прищурилась по-кошачьи, но ничем не выдала их знакомства.

Тем временем Теуро Луд обратился к великому хану и рассказал, что привёл ему на продажу раба, а потом объяснил, кто этот раб и какой выкуп за него просят. В свойственной ему ироничной манере Луд расписывал, каким влиятельным вельможей был отец Александра, из какой древней семьи он происходил и как многое юный Стингер может рассказать о географии, владыках и в целом порядках империи. Хан внимательно слушал, как ему переводили слова Луда, а когда тот закончил, быстро произнес ответ на своём грубом, отрывистом, каркающем языке. Переводчик говорил с твёрдым акцентом, и всем присутствующим приходилось напрягать слух, чтобы понять его.

– Повелитель благодарит за предложение и отказывается от него. Повелителю не нужно знать порядки псов, чтобы растоптать их. К тому же… – тут переводчик приосанился и проговорил с нескрываемым презрением: – Каганат не признаёт рабства.

Теуро Луд удивлённо взглянул на своего невзрачного спутника, на прежних владык Такхизиса, а потом и на юного Стингера. Александр мысленно злорадствовал, впервые видя этого самоуверенного человека в растерянности.

– Возможно, повелитель изменит своё решение, когда поймёт… – начал было Теуро Луд, но хан оборвал его короткой фразой, которая не нуждалась в переводе, и поднялся, чтобы уйти.

Позднее, мысленно возвращаясь к этой сцене, Александр всё стремился понять, что подтолкнуло его поступить так, как он поступил: желание увидеть таинственную статуэтку, удивление от того, что хан оказался вовсе не таким, как представлялось, или врождённое стремление узнать, что будет дальше. А может, виной всему была девушка по левую руку от хана. Даже в тот момент Александр не отдавал себе отчет в том, что собирается сделать – будто непреодолимая сила двигала им. Он выступил вперёд и, прежде чем стражники успели его задержать, бросился к хану и опустился перед ним на колени.

– Эти люди – пираты. Они потопили мой корабль и продали в рабство всех моих друзей. Если вы откажетесь выкупить меня, они просто перережут мне горло и выкинут за борт.

Стражники схватили его под руки и потащили назад, но хан остановил их движением руки. Он взглядом приказал перевести слова Александра и выслушал их, не сводя с юноши взгляда чёрных, пронзительных глаз.

Юный Стингер продолжил, указав на Теуро Луда:

– Этот человек пообещал, что я расскажу всё про империю, чтобы помочь вам её завоевать. Он ошибается. Империя – моя родина, там осталась моя мать. Там живут обычные люди: честные мужчины, старики, женщины, дети… Я не хочу, чтобы их дома сожгли и разрушили, а их самих убили или оставили голодать. Даже под пыткой я не стану в этом помогать. Но я могу пригодиться в сотне других вещей. Я молод и силён. Я многое умею и многому могу научиться. Я отработаю каждую золотую монету, что вы заплатите этим людям. Я не прошу вас о милости, жалости или снисхождении. Я… – он запнулся, не уверенный, что стоит продолжать. Александр нашёл взглядом свою старую знакомую, которую теперь даже мысленно не мог назвать гадалкой, и её улыбка приободрила его: – Я прошу дать мне в долг.

Можно ли услышать биение собственного сердца? Александр слышал каждый удар, пока хану переводили его слова. На последней фразе владыка каганата удивлённо вздёрнул брови и несколько мучительных мгновений молчал. Затем он обернулся, сказал что-то одному из своих приближенных. Возникла возня, словно рябь пробежала по волнам, и вот в руки хана передали холщовый мешок. Он подошёл к Александру и, взявшись за мешок одной рукой, показал его юноше. Юный Стингер с ужасом подумал, что туда вполне могла бы поместиться его голова, если сейчас хану вздумается отрезать её за наглость.

– Очень много золота. Долго отдавать, – проговорил хан, после чего без видимых усилий кинул тяжёлый мешок Теуро Луду.

Она пришла посреди ночи – в комнату, где Александра оставили спать после того, как накормили и позволили помыться. Он не был пленником, поэтому его не отвели в тюрьму; он не был своим, поэтому его заперли на ключ. И всё-таки она пришла и в свете луны зажгла свечу, которую принесла с собой. На ней больше не было ни платка, ни монисто. Густые, сплетенные кольцами волосы рассыпались по плечам, когда она застыла на грани жёлтого и чёрного – света свечи и темноты ночи. На мгновение юному Стингеру показалось, что она сейчас сбросит платье и скользнёт в его постель, и он приподнялся на локтях, чтобы остановить её, но на самом деле любуясь ей.

Она села на подоконник, подтянула к себе ноги и недолго разглядывала его тоже. Наконец сказала:

– Интересные дороги ты выбираешь.

– Это был не мой выбор.

– Знаешь, он ведь мог легко убить тебя только за то, что посмел заговорить без спроса, – заметив, что Александр собирается возразить, она выставила вперёд ладонь: – Убереги меня от бравады, что лучше умереть свободным человеком, чем жить предателем.

Юный Стингер собирался сказать совсем не это.

– Уж ты-то должна знать, когда я умру.

Он чувствовал себя неловко, разговаривая с ней из кровати, будто был ребёнком. Александр выбрался из-под одеяла и под лукавым взглядом девушки нашарил свою одежду.

– У тебя есть сёстры? – спросил юный Стингер, когда стоял перед ней в рубашке и штанах, хоть и босиком.

– У меня много сестёр. Десятки, сотни и тысячи – зависит от того, кого считать роднёй.

– Человек со шрамом, который привёл меня… Теуро Луд. Он говорил, что встречал одну из вас. И она задала ему тот же вопрос, что и ты мне. Только он захотел узнать.

– Понятно, – только и сказала она.

Девушка спрыгнула с подоконника и подошла к Александру. Он почему-то запомнил её маленькой, низкой и очень хрупкой, а теперь с удивлением заметил, что они почти одного роста и хрупкости в ней никакой нет.

– Мои сёстры любят соль и ветер, наша мать – само море. Но мы твёрдо стоим на земле. Мы ступаем по берегам, и ищем достойных, и делимся с ними своим даром. Вы можете принимать его или нет – но все принимают. Тот человек – Теуро Луд – правда мог встретить мою сестру и принять её дар. Но то, как он им распорядился, уже его дело.

– А я думаю, она тоже виновата. Нельзя же просто сказать человеку его судьбу и бросить на её произвол!

Девушка вздохнула и протянула руку. Мягко коснулась его волос, светлых и изрядно отросших за последний год, и убрала прядь за ухо.

– Есть старая игра, и мы можем в неё сыграть – если ты, конечно, хочешь. Видишь, я тебя никогда не заставляю. И не обманываю, – её глаза предупреждающе сверкнули. – Я отвечу на три твоих вопроса, а взамен попрошу выполнить мою просьбу. И какой бы сложной, вздорной или непристойной она ни была, ты всё равно согласишься.

– Хорошо.

Юный Стингер опустился на кровать, подспудно догадываясь, к чему всё это ведёт. Но он подошёл к выбору вопросов серьёзно, точно зная, что не должен потратить случайно или понапрасну ни один из них.

– Что ты знаешь о статуэтке с жемчужиной во рту, которую хан повсюду берёт с собой?

– Немногое. Она не всегда принадлежала хану – он получил её в далёких краях и дорогой ценой. Он не дорожит ей, но всё же не станет расставаться. Трёх человек, которые пытались выкрасть её, привязали к коням и волокли по степи, пока они не истекли кровью. В погоне за ней Теуро Луд получил свой шрам.

Юный Стингер вздрогнул и задался вопросом – уж не раскусила ли она их сговор, не пытается ли намекнуть, что он обречён на провал? Но девушка лишь повела плечом и поторопила со вторым вопросом.

– Где мне найти капитана Бар-Косбу? Его отвели на невольничий рынок в Банабирне шесть дней назад.

– Банабирн – чудесный город, такой яркий и большой. Там много домов с красной крышей… В одном из них торговка вином завтра будет похваляться новым рабом, – она села на краешек кровати рядом с Александром, и они развернулись друг другу. Она снова убрала ему за ухо непослушную прядь и продолжила: – У него будут лохматые и густые брови, лоб – широкий, нависший над остальным лицом, две глубокие складки вокруг рта и большие, низко посаженные уши. У него будет имя Бар-Косба и нрав, которому не уступит ни одна торговка вином, даже из Банабирна. Ты найдешь его там, в доме с красной крышей, в винном погребе – а может, за стойкой в зале, а может, в постели своей хозяйки… Он не будет рад или счастлив, и уж точно Бар-Косба не будет доволен. Но он будет жив.

Юный Стингер сглотнул. У него перед глазами должно было предстать зрелище капитана, кувыркающегося в постели с краснощёкой торговкой, но его застилали совершенно другие картины, окрашенные в жёлто-чёрный цвет.

– Ну же, моряк. У тебя остался только один вопрос. И тогда я смогу попросить обо всём, что пожелаю.

Он – неуверенно, но потом всё же набравшись дерзости – протянул руку и убрал назад её темные волосы, заправил за ухо кудрявый локон. И наклонившись к этому уху, тихо задал свой вопрос. Она – с улыбкой, будто того и ждала – в ответ назвала свою просьбу.

Прошел месяц с тех пор, как Александр взял взаймы у великого хана свою свободу, но ни самого владыку, ни девушку он с тех пор не видел. Жизнь в Такхизисе шла своим чередом даже под властью каганата: город торговал и обменивал деньги, по утрам работал, по вечерам отдыхал – все постепенно привыкли к жизни с комендантским часом и по соседству с армией. Гарнизон оставался в городе, но юный Стингер не знал, куда пропал хан, да и не хотел знать.

Александр тосковал по морю. По утрам он забирался на городскую стену и наблюдал за морем издалека – блеск воды под солнцем, парящие в поисках пищи чайки, мачты редких кораблей были теперь не более реальны, чем статуэтка, призванная купить его свободу. Здесь он не считался пленником – но и не мог покинуть город, не выплатив хану долг. Байка о случившемся быстро разлетелась по Такхизису: юного Стингера знал в лицо каждый солдат, и даже если бы жителям города разрешали уехать – а им не разрешали, – ни один стражник не выпустил бы Александра за ворота. В каганате его называли Азар Акацыр – «золотая голова»: может, из-за того что за его голову заплатили мешком золота, с неё размером, а может, после обещания хана отрубить Александру её, если попробует сбежать. Был и третий вариант – вероятно, черноволосым, смуглым кочевникам светлые волосы Александра казались золотыми.

Работу ему давал городской совет. Александр занимался разным: то поможет починить дорогу, то спилит дерево, грозящее упасть прямо на дом. Он сшил мешок, равный по размеру тому, что хан кинул Теуро Луду, и решил собирать туда свой долг. За месяц ему удалось положить лишь три маленьких золотых монеты. Они даже не звенели, если потрясти мешок. Александр подсчитал, что таким образом будет расплачиваться с великим ханом до глубокой старости. Был только один способ получить столько же, сколько за него заплатили – а может, именно то, что за него заплатили: добыть для Луда статуэтку.

«Трёх человек, которые пытались выкрасть её, привязали к коням и волокли по степи, пока они не истекли кровью». Александру совсем не хотелось стать четвёртым, даром что здесь не было степи. Ему требовалось действовать умнее, чем те трое.

Он тосковал и по «Вперёдсмотрящему». По ночам Александру снилось, как он ходит по знакомым палубам или залазит на мачты, как стоит на капитанском мостике или смотрит за борт, где волны бурлят и пенятся. Вечерами он молился хозяйке моря, и она, наверное, услышала его горячие просьбы, потому что однажды утром Александра разыскал посланец и сообщил, что Азар Акацыра призывают в каганат. Спустя четверть часа он предстал перед великим ханом. За месяц Александр выучил немного фраз на языке кочевников – достаточно, чтобы приветствовать их владыку как подобает.

Великого хана развеселило то, как этот светлокожий человек говорил на их языке: он наградил Александра улыбкой если не за умение, так за старание. Переводчик был тут же. Он расспросил, правду ли говорят, что юноша прежде был моряком, и сможет ли он управиться с судном, если потребуется, и сколько человек команды ему понадобится. Александр отвечал сдержанно, не понимая, к чему они клонят: что ему доводилось заменять капитана, но сам он командой прежде не управлял; что всё зависит от судна и дальности рейса, но команда меньше десяти человек не бывает. Хан молча стоял у окна и не вмешивался в разговор – он смотрел куда-то вдаль.

По чему скучал этот человек? Вспоминал ли он степи с той же тоской, что Александр – море? И если да, то какая сила оторвала его от родных мест и провела через полмира, туда, где трава не растёт по пояс и луна растеряла всё своё серебро?

«Ему нужен моряк, – понял Александр. – Степь рождает воинов. Берег – моряков».

Нет, ему был нужен не просто моряк – великий хан удивил Александра и здесь. Ему был нужен капитан.

Двухмачтовая шхуна с вёслами – самое быстрое и маленькое судно, которое нашлось в Такхизисе, – успела за два года обогнуть материк с востока и вернуться назад, чтобы поплыть в другом направлении. Александр прежде не бывал в этом море, как и не возглавлял экипаж, пускай только из десяти человек. Нового выдалось много в этом затянувшемся рейсе.

Они обошли самые странные страны, что кормились у моря: воинственные и мирные, просвящённые, покорённые, людоедские. Александр не знал, что они ищут, за какой великой целью отправил их великий хан. Это знал его кровный брат Багер Ацын – «верная сабля», – который неумолимо уводил их в неизведанный мир. Не ветер прокладывал их путь и не вёсла, не звёзды подсказывали дорогу – порой Александру казалось, что это неистребимая уверенность Багер Ацына толкает их шхуну вперёд.

Они уплыли от одной войны, чтобы попасть в другую. Они видели города, уничтоженные пламенем извергнувшегося вулкана, растоптанные дикими слонами, запечатанные болезнями. Города, где было позволено всё, где человек стоил дешевле вещи – и города болезненной чистоты, где было достаточно взглянуть на женщину, чтобы осквернить её. В каждом порту Стингер спрашивал Багер Ацына, достигли ли они точки назначения. И он уходил, и пропадал часами, а иногда и днями, возвращался раненым или ублажённым, а однажды ослепшим, но непременно повторял: «Хатор пазаре, Азар Акацыр». Дальше на восток.

На пятый месяц команда приблизилась к бунту, и Стингеру пришлось проявить твёрдость. Когда он вставал перед выбором, то представлял, что сказал и сделал бы Бар-Косба – и говорил его словами, потому что никто не смог бы поймать на их воровстве. Потом они все заразились диковинной лихорадкой, которая отнимала слух и способность различать цвета, а попутно бросала из холода в нестерпимый жар. Половина команды скончалась. Выжившие похоронили товарищей по морскому закону и нашли замену. Волосы у Александра отросли до плеч, и теперь он собирал их на затылке и перевязывал кожаным ремешком – такую прическу Стингеру предстояло носить на протяжении всего плавания к месту, где потонет его корабль.

Когда у них заканчивались деньги, Багер Ацын просто спускался на берег в первом попавшемся порту и уходил, а возвращался с карманами, набитыми золотом и бронзой, монетами, бусинам и брусками, бумажными прямоугольниками и – однажды! – локонами человеческих волос, повязанными узлами.

Поначалу Стингер пытался выпытать у него цель путешествия – что или кого они так упорно ищут? И уверен ли хан, что отправил их в нужную сторону? Багер Ацын молчал. Стингер с ужасом думал, что тот сам не знает, а потом вдруг понял: знает. Знает, что если расскажет, команда откажется продолжить путь. Великий хан отправил их туда, куда не добраться всаднику, с какой-то страшной – или, наоборот, нелепой – целью. Багер Ацын точно знал, что ищет, но понятия не имел, где это находится.

В конечном счёте, на исходе тридцатого месяца пути они достигли края мира. Течения стали холодными, а небо серым. Стингер старался держаться недалеко от берега – с небольшой шхуной можно было не бояться сесть на мель. Берег этот с каждым днём становился всё более каменистым и безжизненным: исчезали растения, пропадали животные, портилась погода.

Однажды утром Александр обнаружил, что больше не слышит чаек. Он вообще ничего больше не слышал: в воздухе повисла и застыла тишина, такая же серая, скалистая и мёртвая, как всё вокруг. Море за бортом казалось вязким и ленивым, каким-то грязным, словно мыльная вода в ведре. Шхуна пробиралась через него нехотя.

Поначалу он решил, что лихорадка вернулась. А потом услышал зов. Тихий шёпот в парусах, призывающий последовать за собой за край мира и, без сомнения, именно туда и ведущий. Он был подобен песне сирены – заманчивый и губительный. И, как и песне сирены, ему невозможно было противостоять. Это не было наваждением – Стингер видел на лицах товарищей то же смятение, что чувствовал сам. Страх наполнял его сердце, медленно и неотвратимо, как вода наполняет ванную – поднимался, подступал к краям, был готов выплеснуться наружу.

Он увидел Багер Ацына, стоящего на палубе. Прищурившись, тот всматривался в берег, и победная улыбка гуляла по губам кровного брата хана. Он обернулся к Стингеру и указал рукой туда, в сторону берега. Только тогда Александр понял, что земля перед ним не просто серая – она выжженная. Он смог почувствовать запах гари в воздухе, ощутить золу на губах – столь мизерную, что её не видно.

– Слышал ли ты про Алгун Тар, город мёртвых богов? – спросил его Багер Ацын и, получив ответ, продолжил. Стингер выучил язык кочевников достаточно, чтобы понимать его: – По легенде, за пределами видимого мира, в краю вечной тьмы всё ещё существуют забытые божества. Они – эхо самих себя, бесплотные и потерянные, не способные вернуться в физический мир. Погружённые в тысячелетний сон, они медленно угасают, чтобы когда-нибудь исчезнуть без остатка. Среди них есть даже те, кому поклонялись первые из людей. Мой народ верит, что все боги когда-то пришли в человеческий мир из Алгун Тара – и однажды вернутся назад, когда последний из смертных перестанет верить. Древнее пророчество гласит: «Когда потухнет солнца свет, откроются врата. Земные боги в Алгун Тар вернутся навсегда». Посмотри, Азар Акацыр – мы достигли цели. Это место, куда боги уходят умирать.

Стингеру показалось, что чёрная туча окутала шхуну и вокруг уже не было мира человеческих страстей. Щемящая грусть уже давно сменилась сладковатой тревогой, предвкушением обещанного дара. Где-то сверкнула молния и раздался гром.

– Алгун! – грохотал он, поглощая все прочие звуки.

Багер Ацын о чем-то спросил, но его голос потонул среди грома. Стингер кивнул и пошел спускать на воду шлюпку.

– Тар! – звучало предупреждение: остановись, поверни назад. Поднявшийся ветер бил по щекам, оставляя влажные отметки.

И тогда хлынул дождь. Весь мир слился в какофонию звуков и чувств: они смешивались и подменяли друг друга. Громкое стало холодным, а чёрное – мокрым. И на непонятный отрезок времени Стингер слился воедино с этой стихией. Тревога оставила его, потому что стихию ничто не тревожит, и волнение сменилось горделивым равнодушием, а оно, в свою очередь, предчувствием постоянного покоя.

Не постоянного – вечного.

Они были только вдвоём в шлюпке, которую вели к берегу. Волны бились о неё, заливали внутрь, но путники не обращали внимания. Они синхронно, будто один человек, гребли вёслами.

– Тар! – напоследок содрогнулись небеса, и они оказалась по ту сторону света.

Грозу унесло без следа. Стингер и Багер Ацын вытащили шлюпку на пляж, покрытый маленькими камнями, и огляделись. За пляжем лежала равнина, пустая и бесплодная, а за ней начинался холм – и там, на возвышенности, темнели два силуэта – вставшие на дыбы кони в три человеческих роста. Понадобилось несколько часов, чтобы добраться до них.

Если Стингеру и требовалось напоминание о том, как ничтожен человек, то лучшего места он бы не смог найти. В ногах статуй, охранявших вход в Алгун Тар, он чувствовал себя муравьем. А за ними виднелись развалины, одним видом своим навевающие мысли о седой древности, которую только тронь – и осыплется песком.

Солнце заходило, и мир вокруг укутывала тьма, но в городе, который разлёгся перед ними за лошадиными вратами, будто был собственный источник света, независимый от прихотей каких-то светил. Стингеру стало жутко – по-настоящему жутко, а не просто страшно.

Что до Багер Ацына, то он разглядывал город впереди со смесью неверия и восхищения, как будто сам удивился, что им всё-таки удалось сюда добраться. Как будто сам не до конца верил в Алгун Тар – место из легенд, куда боги приходят умирать; будто сомневался, что правильно истолковал собранные по чужим берегам знаки и истории; будто не стоял на пороге такого вот божественного ада.

– Если не повезёт, нас могут принести кому-нибудь в жертву, – проговорил Багер Ацын, и они засмеялись – скорее чтобы приободрить друг друга, потому что в глубине души верили, что это не совсем шутка.

Они достали из шлюпки флягу с водой, оружие и огниво, а потом зашагали в сторону города, чьи развалины тускло подсвечивались невдалеке. Было непонятно, зачем здесь вообще понадобились ворота – стен-то не было. Прямо за конями простирался город, древний и пустой.

Вблизи каменные лошади оказались куда монументальнее, чем можно было ожидать: проходя под сплетением их ног, будто занесённых для удара, Стингер на мгновение почувствовал, будто ему на голову вот-вот обрушится копыто. А потом он только и делал, что крутил головой в попытке увидеть и запомнить всё вокруг. Посмотреть было на что.

Алгун Тар – или то, что так хотелось считать легендарным городом, – представлял собой причудливое сочетание культур и цивилизаций: мраморные стены храмов здесь переходили в деревянные обломки башен, а они в свою очередь рассыпались под напором песка. Даже он здесь побелел от времени. Повсюду стояли, кренились или уже лежали, обрушенные временем, статуи и памятники: забытые божества молний, короли первых людей, существа незапамятных времен и чудовища настолько древние, что о них не осталось даже легенд. Эти статуи стояли повсюду, на каждом шагу – некоторые из них протягивали вперёд когтистые лапы или незнакомого вида оружие, будто пытались остановить незваных гостей. Казалось, что это место стало складом краденого: промчавшись по миру, кто-то взял отовсюду понемногу и принёс сюда. Вот только тот мир давно исчез, а его обломки так и остались здесь единственным напоминанием о когда-то существовавших цивилизациях.

Стингера наполнило глубокое чувство утраты. Он вдруг понял, что ему совсем не хочется остаться в этом мёртвом городе одному. Он спросил у Багер Ацына, что они ищут.

– Колыбель, – ответил он.

В молчании они дошли до огромного здания, похожего на пирамиду. Ступени в три раза больше обычных вели к темному проходу. Если когда-то там и были двери, то теперь они истлели, сгнили или рассыпались в пыль – вместо них темнела пустота. Стингеру очень не хотелось туда идти, и вместе с тем он не смог бы удержаться.

– Багер Ацын, подожди меня, – он говорил тихо, потому что в этом городе совсем не хотелось быть громким. – Мне нужно справить нужду.

Кровный брат хана с удивлением уставился на него. Зов природы – последнее, что можно было услышать в этом месте, но все же Стингер отошел в сторону, чтобы ненароком не осквернить какую-то статую. Когда он вернулся, Багер Ацын уже закончил подниматься по лестнице и, не дожидаясь, вошел в темный проход.

Стингер последовал за ним, но стоило перешагнуть порог – границу света и тени – как Багер Ацын схватил его за грудки и оттолкнул в сторону. Стингер ударился спиной об стену, а потом увидел – даже не так, не увидел, а прочувствовал, сразу и за один раз – в каком исполинском месте оказался.

Изнутри здание («Храм, это их главный храм», – прошептал внутренний голос) оказалось больше, чем можно было представить. Оно уходило вниз, в вырытый в земле котлован, на краю которого Багер Ацын и остановил Стингера. Скудный свет падал сквозь вырезанные в потолке окна и косыми лучами отражался от зеркал, установленных в верных точках: хитрая система позволяла освещать всё пространство зала. В стенах этого огромного котлована были вырезаны ступени. Лестница опоясывала квадратный зал по периметру и уводила на самое его дно.

На уровне взгляда Стингера и Багера Ацына стояли три статуи – три прямоугольных столба с вырезанными чертами, которые, если отвлечься от их чудовищности, даже можно было назвать искусными. Ту, что стояла справа, Стингер узнал сразу, хотя и не видел оригинал – а может, он сейчас смотрел на него. Статуэтка великого хана, которую так жаждал получить Теуро Луд. Бирюзовые прожилки в человеческую руку шириной влажно блестели в свете, отраженном зеркалами. В ее открытый рот Стингер мог бы войти, не опуская головы. В него и нужно входить, вдруг понял он, или приходитсявходить – как знать, с какой целью её здесь поставили.

Остальные две статуи были похожими, но другими. У той, что стояла в центре, прожилки были золотыми, и вместо рта у неё был открыт глаз – единственный глаз, распахнутый прямо в центре лица и изображенный с поразительной точностью: белоснежное яблоко, чёрный зрачок, даром что вертикальный. Прожилки статуи слева блестели красным: глаз и рот закрыты, и сперва Стингер не понял, в чем же её особенность, пока Багер Ацын не указал ему вниз. Александр никогда прежде не видел человеческого сердца, но вдруг понял, что выглядит оно именно так – сплетение сосудов и плоти было высечено в камне, распахнутом волей загадочного создателя.

– Это она? – шёпотом спросил Стингер. – Это – колыбель?

Багер Ацын не ответил. Он боком протиснулся к началу лестницы, что вела внутрь зала, и начал спускаться. Стингер последовал за ним.

Они спускались быстрее, чем садилось солнце, и все же когда оказались в самом низу, с трудом видели мир вокруг: изножья статуй, отсюда казавшихся высокими домами, и мусор, принесённый сверху. Это были листья, хрустящие под ногами, и обгорелые ветви деревьев. А еще осколки какой-то посуды – а может, сосудов, в которых прежде хранили масло. Или других статуй. Стингеру представились десятки рядов керамических фигур, призванных охранять покой каменных исполинов. Им не суждено было пережить своих повелителей, и они не смогли победить самого смертоносного и опасного врага – время.

Александр начал понимать. Но он ещё не до конца осознал, что именно.

Им потребовалось несколько раз обойти зал, чтобы убедиться – нет ни лестницы, ни тайного механизма, чтобы забраться на эти статуи и заглянуть им в рот, глаз или сердце. Багер Ацын злился, и Стингер мысленно представлял, о чем тот думает: что пересёк половину мира и не может вот так сдаться и отступить.

– Что-то ещё. Должно быть что-то ещё, – повторял кочевник. На языке каганата эти слова звучали воинственно, словно проклятье: «Шуд кила арс».

Александр устал. Первое впечатление прошло, и статуи больше не пугали его, тем более что снизу он их и не видел. Он сел на нижние ступени лестницы и ждал, пока Багер Ацын сдастся, или устанет, или разочаруется – честно говоря, Стингеру было всё равно. Но кровный брат хана продолжал искать, и потребовалось лишь опуститься ночи, чтобы он остановился. Стингер достал огниво, нашел палку подлиннее и, оторвав от рубахи несколько полосок ткани, соорудил факел. Его тусклый свет помог не сорваться в пропасть, когда они поднимались по узкой лестнице. Только когда они вышли из храма, Багер Ацын заговорил. Но не сказал ничего нового.

– Шуд кила арс, Азар Акацыр. Шуд кила арс!

Стингер положил ладонь ему на плечо. В свете факела его голова и правда казалась золотой.

– Посмотри вокруг, друг мой, – мягко сказал он. – Видишь ли ты что-то ещё? Этот город мёртв и отдан богам, но это не город мёртвых богов. Когда-то народ, столь же великий, как твой каганат, выбрал это место и назвал священным. Завоевывая другой народ, они забирали их богов – статуи их богов – и привозили сюда, в дар собственным. Но это не спасло их.

Багер Ацын упрямо покачал головой, но Стингер знал – он и сам это уже понял. Алгун Тар и его колыбель не существуют, и богов нет. Есть только сожженный город древнего народа, который когда-то встретил тех, кого не смог покорить.

Когда они вернулись из своего путешествия – затянувшегося и достигшего цели, но не оправдавшего надежды, – то нашли Такхизис опустевшим. Каганат ушел на войну. Стингер вернул шхуну к удивлению её владельца, который давно считал его вместе с командой погибшим, а судно – потонувшим. Он раздал команде жалованье за три года, просто поделив между всеми деньги, которые удалось скопить от походов Багер Ацына. Он разыскал семьи погибших моряков и отдал им свою долю, добавив к ней золото из холщового мешка, сшитого по размеру его собственной головы. У Стингера не осталось ничего. Поэтому когда Багер Ацын предложил последовать с ним в каганат, Александр согласился. Да, он мог бы уплыть на первом отходящем корабле без страха, что хан разыщет его и потребует долг, и всерьёз раздумывал об этом, тем более что путь Багер Ацына лежал вглубь страны, прочь от моря. И всё-таки Александру хотелось узнать конец этой истории.

Так они вдвоем поскакали следом за каганатом. Армия кочевников двигалась мимо вольных городов, и повсюду путники находили её следы: привалы, сожженные деревни, поля сражений. Их зрелище ужасало Александра, но Багер Ацын оставался холоден к виду мертвецов, даже когда узнавал среди них товарищей. Только однажды Стингер рискнул заговорить о колыбели и статуэтке, но кровный брат хана ушел от ответа. Александр подозревал, что тот и сам почти ничего не знал.

Многое изменилось с тех пор, как Стингер оказался в Такхизисе. Империя узнала, что каганат пришел на порог, и успела подготовиться. Из дальних, самых сонных и мирных провинций, отозвали легионы, и они успели встать на пути кочевников. Воины каганата были храбры и сильны, но у империи были не воины – у неё была армия, профессиональная и закалённая в боях. Она встретила кочевников и смяла их, будто бумажную фигурку в кулаке. Когда Стингер и Багер Ацын догнали хана, он с остатками своего воинства отступил на север. Он умирал.

В духоте палатки пахло смертью. Хан пропустил в бою много ударов, но смертельной стала стрела, попавшая ему в шею в том единственном месте, которое не защищала кожа доспеха. Рану хана пытались вылечить, но безуспешно: она загноилась, а внутри застрял кусок древка, вытащить который не сумел даже самый искусный целитель каганата. Каждый раз, когда хан делал вдох, у него вырывался шипящий звук – рана мешала дышать. Александр с грустью подумал, что проблему решил бы любой городской хирург империи – разрезал бы горло и вставил в него трубку, а потом вытащил остатки стрелы, промыл рану и хорошенько заштопал. Ирония заключалась в том, что если бы империя взяла хана в плен, так бы и произошло – его бы вылечили. Только затем, чтобы потом торжественно казнить во время триумфа императора.

Стингер испытал необъяснимый страх при взгляде на хана, лежащего под лоскутным покрывалом. Александру доводилось видеть мертвецов и прежде, но повелитель каганата выглядел как человек, который уже перешёл границу мира живых и мертвых и только силой воли задержался в собственном теле. Багер Ацын опустился перед ним на колени, взял кровного брата за руку – она показалась Стингеру тонкой, почти девичьей. Он пытался разглядеть в теле перед ним правителя, который одним своим взглядом поставил на место Теуро Луда, узнать воина, которого боялась вся империя, вспомнить самого сильного человека в мире после капитана Бар-Косбы. Но тот человек погиб на поле боя, а здесь лежало лишь воспоминание о нём. Это видел и Багер Ацын, лицо которого перекосилось от гнева и ярости на тех, кто не позволил его кровному брату принять смерть достойно и унизил позором болезни.

А потом великий хан открыл глаза и внимательно, но главное – осознанно – взглянул на своих гостей.

– Значит, вы всё-таки нашли её. Колыбель, – он говорил свистящим шёпотом, будто чудовище из детского кошмара.

Стингер решил: сейчас Багер Ацын скажет, что город богов действительно существует – утешительная ложь для покоя умирающего человека, который никогда не узнает правды. Но Багер Ацын был не таков. Он тихо рассказал хану об их путешествии и древнем храме, найденном в Алгун Таре.

Хан ничего не ответил, лишь прикрыл глаза, и поначалу казалось, что он уснул. Но потом он завозился под покрывалом, и поверх него появилась черная статуэтка с бирюзовыми прожилками и жемчужиной, блеснувшей в открытом рту.

– Я называю её Альгэле. Мои братья погибли, пытаясь заполучить её – великий шаман сказал, что она даёт небывалую силу, с которой можно поставить на колени весь мир. Я не хотел ставить мир на колени. Я никогда не брал у Альгэле силу, но слишком боялся, что её получит кто-то другой. Возьми её, Азар Акацыр.

Стингер удивился, услышав своё имя. Хан смотрел прямо на него, и взгляд – последнее, что в нём осталось от прежнего человека, – прожигал.

– Возьми её, Азар Акацыр, она принесла достаточно несчастья моему народу. Это моя плата за твою службу. Твой долг тоже выплачен.

Он снова прикрыл глаза. Долгий разговор тяжело дался хану, его дыхание теперь булькало, как вода в закипающем котле. Стингер протянул обе руки и взял статуэтку. Она была холодной. Такой она была бы, если бы годами лежала на морском дне. Стингеру показалось, что камень даже начал вытягивать из него тепло – но это, конечно, играло воображение, подстегнутое мраком палатки и близостью смерти. Он не нашел слов благодарности хану, просто кивнул и отступил, чувствуя себя лишним.

Багер Ацын достал кинжал. И когда он воткнул его в грудь великого хана, одним точным, быстрым движением заканчивая его страдания, не нашлось бы в мире человека, который его осудил. Уж точно не Стингер.

В тот день они больше не разговаривали, хотя легли спать в одной палатке. Стингеру долго не удавалось уснуть из-за статуэтки – её близость беспокоила. Было в этой вещице что-то порочное. Он обмотал ее одной из своих рубашек, но всё равно сквозь ткань чувствовал холод чёрного камня. Ночью Стингера мучили сновидения, в которых он снова бродил по Алгун Тару, только в этот раз статуи чужих богов были живыми и следили за ним со своих мест.

Он приготовился к тому, что Багер Ацын заберет статуэтку себе, и даже надеялся на это, но кровный брат покойного хана больше не вспоминал о ней. На следующий день Багер Ацын вместе с остальными кровными братьями отправился в горы провожать повелителя. Каганат не признавал захоронений и сожжения – тела покойников следовало оставлять под открытым небом, чтобы их дух обрел свободу и смог вернуться. Но тело хана, даже мертвое, стало бы трофеем для империи, поэтому его нужно было оставить там, где его никто не найдет. Каганат же продолжит свой путь на север, отказавшись от войны с империей – по крайней мере до тех пор, пока не выберет нового хана. Александру с ними было не по пути.

Багер Ацын и Стингер сердечно простились. Оба знали, что больше не встретятся. Когда кочевник уже сел на коня, через круп которого было перекинуто закутанное холщовой тканью тело, Стингер спросил – узнать это ему вдруг показалось очень важным:

– Багер Ацын, как переводится слово «Альгэле»? Я не встречал его прежде.

Кочевник нахмурился, пытаясь подобрать ответ.

– Это слово описывает свет такой силы, что на него больно смотреть – свет, который озаряет всё вокруг, но может причинить боль, ослепить и даже убить. В языке твоего народа нет подходящего слова, Азар Акацыр. Но если бы мне пришлось переводить это имя, она звалась бы… – он запнулся и потом с твёрдым, слишком налегающим на согласные акцентом произнес на языке империи: – Лучезарная.

Больше всего Стингеру хотелось броситься в Банабирн на поиски таверны с красной крышей. Но его тяготил последний долг – а ещё пугала статуэтка женщины из камня, который оставался холодным, даже если долго держать в руке. Не то чтобы Александру вообще хотелось прикасаться к Альгэле – он предпочитал носить её завернутой в тряпицу, но даже сквозь седельную сумку будто бы чувствовал холод. Чутьё подсказывало, что Альгэле принесёт ему одни беды и отравит жизнь. Он должен был расстаться с ней как можно скорее. И Стингер как раз знал человека, который захотел бы забрать статуэтку.

Когда-то они с Теуро Лудом условились о знаке, который Александр подаст, добыв требуемое. Но подать его можно было только из Такхизиса – сейчас же Стингер оказался далеко от вольного города. Ему надо было отыскать пиратский корабль, но как? Он скакал к морю и не знал.

Удача была благосклонна к Стингеру, и в первой же прибрежной деревушке он узнал, что люди из команды капитана Иссы лишь пару недель назад сходили здесь на берег. Александр скакал вдоль берега и искал следы пиратской команды: внимательные мальчишки видели их корабль, невезучие рыбаки встретились с ними в море, пьяные мастеровые подрали в кабаке. Томная девушка, в объятиях которой Стингер провёл ночь, потому что они оказались дешевле комнаты в гостинице, на рассвете рассказывала, как безуспешно пыталась соблазнить человека со шрамом, идущим от правого глаза к левому уголку рта, но не сумела снять ничего из его серых кожаных одежд. Она немного влюбилась в него, этого странного человека с серыми волосами, и с беззастенчивой тоской, не боясь обидеть другого мужчину, вспоминала, как вместо любовных ласк он играл ей на лютне и пел песню на языке, который она не понимала.

Стингер догонял пиратский корабль – но была ли в том удача? Порой ему казалось, что его ведут силы куда более тёмные, чем богиня случая. Будто статуэтка хотела, чтобы её временный хозяин достиг цели. Словно сама стремилась попасть в руки Теуро Луда.

– Я думал, что ты давно мёртв, – проговорил Теуро Луд, не сводя взгляда с куля в руках Стингера. – А оказывается, умер великий хан.

– Я не имею к этому отношения. Я не забирал статуэтку с его хладного трупа, предательски заколотого в спину, если ты об этом. Он отдал мне её добровольно.

– Хотел бы я знать, за какую услугу.

Стингер ничего не ответил. Пират ничуть не изменился за минувшие три года – даже серые кожаные одежды были всё те же.

– Ты привёз?

Теуро Луд махнул на мула, впряженного в небольшую тележку. На тележке стоял сундук и два мешка. Стингер проверил их. В мешках – золотые монеты. В сундуке – золотая утварь.

– Как я могу быть уверен, что ты не убьешь меня, стоит отдать статуэтку? – Стингер умел фехтовать, но знал, что в поединке с Теуро Лудом у него не будет и шанса.

– Зачем мне тебя убивать? Ты честно выполнил свою часть сделки… хотя я и рассчитывал, что сделаешь это гораздо раньше. Что до золота, то это мелочь. Я смогу добыть десятки таких сундуков и сотни мешков. К тому же ты нравишься мне, парень. Хочешь, поезжай со мной в Руме-Доул: мы замечательно отпразднуем эту сделку.

– Вот уж нет.

Он протянул Луду сверток. Пират развернул статуэтку и первое время заворожено разглядывал, не смея прикоснуться. Взгляд Теуро Луда, всё его существо вдруг наполнились интимностью и почти физически ощущаемым сладострастием, отчего Стингеру захотелось отвернуться.

– Её зовут Альгэле. – Он направился к мулу, но на середине пути всё-таки обернулся и сказал: – Выброси её, а лучше закопай так глубоко, чтобы никто не нашёл. Это злая вещь. Она принесёт тебе лишь горе.

Но пират не слышал его. Он не сводил взгляда с женщины, высеченной в чёрном камне, и гладил её с нежностью любовника. Стингер знал: там, где пальцы Теуро Луда касаются статуэтки, камень холоден, как морское дно.

Он закопал большую часть золота в лесу на пути в Руме-Доул и хорошенько запомнил место, на всякий случай нарисовав себе карту. Стингер взял достаточно денег, чтобы хватило на выкуп команды «Вперёдсмотрящего». Он знал, что сможет найти не всех – по крайней мере, живыми. Три года долгий срок.

И всё-таки мысль об Альгэле не давала покоя. Ночью Стингеру снился Теуро Луд, полностью обнажённый и слившейся в страстном объятии со статуэткой в человеческий рост. Эта картина была порочной и в то же время кошмарной: пират в его сновидении выглядел изможденным, а его кожу покрывали кровавые укусы. Проснувшись посреди ночи, Стингер понял, что случилась беда. Он собрался и поскакал в Руме-Доул.

Город пылал, и зарево пожаров окрашивало ночное небо. Но когда Стингер въехал через главные ворота, он не почувствовал жара. А ещё он не увидел ни одного человека. Не было кричащих женщин, мужчины не пытались вытащить из дома скарб, никто не звонил в колокол. Город пылал, но город был пуст.

«Должно быть, это же случилось с Алгун Таром, – понял Стингер, проезжая мимо домов, которые разрушались и падали, но не обжигали. – Только здесь нет богов, чтобы остались умирать».

Что стало с жителями Руме-Доула? Превратились ли они в пепел? Или просто перестали существовать? А может, они сами стали огнем? Стингеру следовало давно развернуться и уехать, чтобы не повторить их участь, но он уже не мог. Так попавший в водоворот не способен всплыть на поверхность – стихия влечёт его с собой, на дно, туда, где всё начиналось.

В конечном счёте он нашел их, нашёл обоих: Теуро Луда и того, чьего имени Александр так и не узнал, но кого про себя всегда называл невзрачным человеком. О, этот человек не был невзрачным: он обладал самым ценным в мире – знанием. Он знал, как разбудить Альгэле ото сна, как высвободить её силу. Как заставить Лучезарную сиять светом, который озаряет всё вокруг, но может причинять боль, ослеплять, убивать и сжигать целые города.

Единственное, чего он не знал – как этой силой управлять.

Статуэтка стояла перед ними, всё такая же маленькая, меньше локтя – и вместе с тем Александр видел её сестру, оставленную в храме мёртвого города, с оскаленным ртом, способным проглотить человека. Невзрачный человек преклонил перед ней колени, Теуро Луд стоял за его спиной, а вокруг них поднимались, вращались, искрились обручи света. Лошадь Стингера забила копытом, затрясла в панике головой и попыталась встать на дыбы, но он осадил её. Бедное животное ещё слушалось, но Стингер знал, что долго это не продлится. Лошадь боялась до ужаса. Он и сам боялся.

Обручи света на его глазах наливались силой и становились осязаемыми. Стингер уже с трудом видел через них. Так что он пришпорил лошадь что есть силы, чтобы загнать её внутрь, в этот круг света.

Невзрачный человек что-то кричал. Обрывки его речи доносились до Стингера, но он не узнавал слов. Он даже не узнавал человеческой речи.

Теуро Луд заметил его, и Стингер протянул руку:

– Скорее! Нужно уезжать отсюда!

В бледном, неземном свете пират казался посланником мира мертвых – его кожа, волосы, костюм были не просто серыми – они вообще потеряли цвет. Только глаза горели, внезапно тёмные и живые. И улыбка – о, эта улыбка напугала Стингера куда сильнее, чем горящий город. Это была улыбка человека, которому в одночасье предстал замысел вселенной, – человека, который на мгновение заглянул в суть этого мира, который открыл божество и сразу уверовал, получив в обмен огромную силу. Словом, это была улыбка безумца.

Теуро Луд и шага не сделал, так что Александр снова пришпорил лошадь и заставил ее подойти ближе.

– Не будь глупцом! Она убьёт вас обоих, как убила всех в этом городе! Ну же!

– Я знаю, где умру! Это место не здесь!

– Будет здесь, если ты не поедешь со мной. Скорее! – Александр снова протянул руку, и на этот раз пират взялся за нее. Он сел позади Стингера, и тот позволил лошади наконец поскакать прочь.

Глава 2

Банабирн дышал летом и жаром. Он процветал. После того, как пожар разрушил Руме-Доул, а каганат отпугнул всех от Такхизиса, торговцы, пираты и вольные странники устремились в Банабирн – теперь главный из вольных городов.

В доме под красной крышей, в большом зале за стойкой человек в широких, обрезанных по колени штанах и в жилетке на голое тело – в Банабирне один месяц шли ливни и одиннадцать месяцев стояла невыносимая жара, а сейчас был девятый – проверял запасы специй. Он умел смешивать их так, чтобы вино становилось особенно вкусным, и это снискало таверне некоторую славу. Человек был полностью погружен в работу: его широкий, нависший над остальным лицом лоб прорезали несколько вертикальных складок, а лохматые брови сошлись под углом. Время от времени он сверялся с записями на небольшом листе бумаги и в задумчивости чесал волосатую грудь.

Таверна в этот утренний час была закрыта, но в неё всё равно вошёл молодой мужчина. Он был одет хорошо, но просто – только белая рубашка и холщовые штаны. Светлые, выжженные волосы были собраны в хвост на затылке, а лицо покрывал морской загар. Он не сводил с человека за стойкой напряженного взгляда, и когда тот обернулся, без слов бросился к нему. Конечно, это были Бар-Косба и Стингер.

– Дай я на тебя посмотрю, мой мальчик. Как ты повзрослел, – сказал Бар-Косба после бурного приветствия. – Я каждый день молился морской хозяйке, чтобы ты был жив.

Александр не мог поручиться, что молитвы прошли даром.

Хозяйка таверны отказывалась отпускать своего любимого раба, а вот её муж соблазнился баснословной ценой, которую выплатил Стингер. Они сразу отправились на поиски остальной команды «Вперёдсмотрящего», и следующий месяц объезжали все города, в которых когда-то останавливался пиратский корабль. Тех, кто не погиб и не пропал, они выкупили, а кого невозможно было выкупить, просто украли.

– Что будет дальше? – спрашивали моряки, и Стингер обещал им новые плавания и прежнюю жизнь. Она оказалась нужна не всем, и они покинули старых друзей, чтобы найти новую жизнь, коль от старой не вышло прока. Те же, кто решил примкнуть к новой команде, оставались ждать.

Ждать корабля.

В нужный день Стингер отвел Бар-Косбу в порт. Он возвышался там – светлый, пахнущий свежим деревом, четырехмачтовый галеон.

– Как тебе? – спросил Стингер, такой гордый, будто построил его своими руками.

– Если скажу, что не нравится, вернёшь, откуда взял?

– Скорее решу, что ты выжил из ума. Или совсем забыл, каково быть моряком. Но торгашу из винной лавки я прощу такую глупость – сделаю скидку на то, что алкогольные пары спутали ему разум.

Бар-Косба рассмеялся и хлопнул Стингера по плечу.

– Твой корабль и правда прекрасен, мой мальчик. Это лучший галеон, который мне доводилось видеть. Ты уже выбрал ему имя?

– Я назову его «Алкиона».

Бар-Косба внимательно взглянул на него, проницательный как всегда, но ничего не сказал. Он причмокнул губами и снова повторил:

– Прекрасный, прекрасный корабль… Хотел бы я пойти на нём в рейс. Да, мой мальчик, я должен был сказать тебе раньше. Пора мне остаться на берегу и отдать море молодым. Я и впрямь, наверное, стал торгашом из винной лавки. И знаешь, мне это нравится. Капитан Стингер с «Алкионы», оставь меня на берегу и не забывай, проплывая мимо. Навещай старика.

Капитан Стингер кивнул. В глубине души он уже знал – так и будет. Он поднял взгляд на «Алкиону», только и ждавшую, чтобы пуститься в путь.

Прошло полтора года.

«Алкиона» возила грузы далеко за пределы империи – через три моря к землям, где правили короли и князья. Грузы с зерном, тканями, вином и уксусом, а обратно – янтарь, пряности, сахар и красную древесину. Морская торговля была опасна – штормы и пираты губили почти столько же моряков, сколько болезни. Но «Алкиона» славилась как один из самых быстроходных галеонов, к тому же её капитан слыл большим знатоком своего дела – он ни разу не попал в штиль и не сел на мель. Таких в шутку называли поцелованными морской ведьмой.

На берегу капитана ждала невеста – красавица, чья любовь к моряку расстроила весь светлый город Сель-Мар. У неё были волосы цвета молодого пшена и чудесный голос. В него-то капитан Стингер и влюбился, когда впервые зашёл в Сель-Мар – проходя по улице, он услышал сквозь открытое окно, как поёт девушка, и с тех пор каждый день возвращался на прежнее место, пока не встретился с ней лицом к лицу. Её звали Лита.

Они решили пожениться, когда «Алкиона» вернётся из следующего рейса, и поселиться на краю Сель-Мара. У них хватило бы денег построить дом на мысе, с которого Лита всегда могла бы первой заметить «Алкиону». Их дети научатся плавать раньше, чем разговаривать, и вырастут загорелыми и согретыми солнцем. А когда Стингер состарится, он выберет «Алкионе» нового капитана и будет проводить дни за рыбалкой.

«Вот оно, место, где потонет мой корабль», – думал он ясным утром, наблюдая с капитанского мостика за мысом Сель-Мара и женской фигурой, махавшей с него платком, пока «Алкиона» неумолимо приближалась к берегу.

После бурного, полного поцелуев и слёз приветствия, когда капитан Стингер отдал все распоряжения на корабле, они пошли на обед к родителям Литы. Знатные и уважаемые жители города, те недолюбливали жениха дочери, потому что приходили в ужас от мысли, что их мягкой, ласковой, впечатлительной Лите придётся месяцами оставаться в одиночестве, дожидаясь его из рейсов. Но её отец был торговцем и уважал морских капитанов, особенно тех, что сами владеют своим кораблем, а не арендуют его у арматора.

За обедом Стингер почувствовал неприязнь будущего тестя, но ничем не выдал этого. Полный нежности взгляд Литы с другого конца стола говорил, как она признательна за это терпение, и служил лучшей наградой. Его кровь становилась горячее, когда она вот так на него смотрела, как не смотрел прежде никто – с бесконечным обожанием и любовью, будто и целого мира вокруг не существовало, взглядом улыбок, и признаний, и обещания вечного счастья. В ее улыбке он чувствовал ветер, наполняющий паруса по дороге домой, и солнце родных краёв, согревающее кожу. Её прикосновение было мягким, словно волна в голубой лагуне, и таким же тёплым. Рядом с Литой Александр был счастлив. И, что гораздо важнее, рядом с ним была счастлива она.

После обеда они рука об руку вышли в городской сад, и там, прижавшись к его плечу, Лита попросила рассказать, в какие земли он плавал и что там повидал. Капитан Стингер описал своей невесте, как «Алкиона» пересекла Жемчуговое море, а по пути подобрала со скалы трех моряков, которые потерпели крушение в подозрительной близости от старой тюрьмы-крепости. Может быть, стоило заплыть туда и уточнить у тюремщиков, не теряли ли они чего-то в последнее время, пошутил Стингер. И тут же продолжил:

– Но я рассудил: кто-то теряет, а кто-то находит.

Троица попросила высадить их в месте под названием Порт Святых, и хотя «Алкионе» пришлось отклониться от курса, Стингер выполнил просьбу

Он рассказал Лите и про Порт Святых – небольшой прибрежный городок с белыми домами, расположившийся на самой западной точке материка, откуда лежал путь в земли настолько новые, что не каждый верил в их существование. Порт Святых славился своей ярмаркой: капитан Стингер купил там подарок для невесты – шёлковый платок, который он хотел отдать Лите тем же вечером. А пока он рассказывал, как спрятал на «Алкионе» юношу, которого городской мэр собирался вздёрнуть за то, что тот придумывал про него скабрезные смешки. Он даже тихо продекламировал Лите один из них, любуясь тем, как на её щеках вспыхивает румянец, и наслаждаясь её смехом – мягким и стыдливым.

Стингер рассказал ей о каждом шторме, каждой остановке, каждом увиденном дельфине. И, конечно, он рассказал, как сильно всё это время скучал по ней.

На следующий день Стингер со своей невестой пошли на рынок Сель-Мара – Лита вместе со знакомым поваром выбирала дичь, фрукты и вино для свадебного обеда. Они собирались отметить скромно, но Стингер обмолвился о празднике то старпому, то боцману с квартирмейстером, потом еще паре мастросов из экипажа – и как-то так получилось, что на праздник оказалась приглашена вся «Алкиона», а вместе с ней и огромная семья Литы вплоть до пятого колена. Деньги у капитана были, даже после того, как он внёс залог за строительство дома.

Он предоставил Лите гонять своего спутника по всему рынку, и вскоре они забыли о Стингере, увлеченные ощупыванием пернатых тушек, сравнением персиков и обсуждением, какую же закуску лучше подавать – сырную или овощную. Стингер знал, что Лита будет торговаться за каждую монету – возможно, до первой крови.

Сам он неспешно прогуливался мимо прилавков, заваленных ароматными плодами и душистыми специями. Он думал, что теперь его жизнь часто будет именно такой – наполненной обычными человеческими делами. Прогулки по саду, обеды с гостями, домашние дела. Никаких больше кошмаров – ни сожженных городов, ни кровожадных статуэток, не нужно скитаться без дома и крова. Всё это останется в прошлом, уйдет навсегда. И тут, будто в подтверждение, что прошлое никогда так просто не уходит, капитана Стингера кто-то потянул за полу плаща.

Он остановился, поначалу решив, что на плащ наступил нерасторопный зевака. Но рядом никого не стояло, и Стингер опустил взгляд вниз. На земле сидела нищенка самого отвратительного вида. Она была замотана в лохмотья, сквозь которые проглядывали струпья. Её лицо покрывали нарывы, готовые лопнуть – казалось, достаточно до них дотронуться, чтобы кожа разошлась, вот только дотрагиваться до этой женщины совсем не хотелось. Невидящие глаза затянула мутная пленка, а в их уголках блестел гной. Её темные волосы сбились в колтуны, и лишь по ним Стингер не столько узнал, сколько угадал свою давнюю знакомую. Она тоже узнала Стингера, каким-то своим редким чутьем, благодаря которому всегда находила его – в разные годы, на разных берегах.

Что с ней стало? В их последнюю встречу она была женой самого хана – красавицей, каких свет не видывал, в роскошном монисто. Стоило оценить иронию, ведь тогда сам Стингер был рабом, проданным по чужой милости.

– Ты… – Стингер услышал ужас в собственном голосе.

Алой лентой мелькнула мысль, что Лита не должна увидеть это создание, которое каким-то образом было связано со всеми несчастьями его прошлого, со всем грузом, который Стингер не хотел взваливать на плечи любимой. Он испытывал омерзение, представляя, как покрытые коростой пальцы схватят подол платья Литы, как она увидит этот упадок человеческого достоинства, как ей придётся вдыхать запах грязного, в испражнениях телах.

– Моряк, похоже, ты стал капитаном. Как бы я хотела увидеть твой корабль.

– Что с тобой случилось?

Он думал, что правильно было бы склониться к ней, проявить сострадание и внимание – которое она, несомненно, заслуживала, – но не мог пересилить себя. Жизнь, наполнявшая Стингера, рвалась прочь от смерти, уже забиравшей себе эту женщину.

Он вспомнил, как прежде блестели её волосы – не чёрные, а чудесного тёмно-каштанового оттенка, игравшего на свету. Как они сплетались кольцами и падали мягкими волнами ей на плечи.

– Не всем достаётся корабль и невеста – кому-то приходится клянчить медяки по площадям. Ты рассказал ей?

– О чём? – Упоминание о Лите болезненно укололо его. Стингер бы предпочел, чтобы эта особа не знала про его невесту.

Стингер почти ждал, что ответ вгонит его в ужас или краску – что она припомнит и вытащит наружу самые постыдные моменты его жизни, от убийства отца до скитаний в Такхизисе, но вместо этого она треснувшим голосом, который бывает только у очень больных и очень несчастных людей, сказала:

– Об одиночестве, которое море готовит жёнам моряков.

Александр вспыхнул.

– Ты бредишь! Не лезь не в своё дело, – капитан попытался уйти, но она вцепилась в полы его плаща уже обеими руками и заваливалась вперёд. Он вдруг с ужасом подумал, что если всё-таки пойдет прочь, она поволочется за ним по всей площади, схватит за ноги или устроит чего похуже. На них уже обращали внимание.

– У тебя только одна жена – морская хозяйка. Хочешь с ней расстаться – сходи на берег и стой на нём обеими ногами. А хочешь уйти в море – оставь на берегу всё, что не можешь взять с собой.

– Пошла прочь! – прорычал он и с силой дернул свой плащ. Ткань затрещала, и лоскут остался в руках нищенки. Но всё-таки теперь Александр был волен уйти.

– Никто из вас не будет счастлив, – хрипела она и заходилась в кашле.

Состраданию не удалось заставить капитана Стингера прикоснуться к этому жалкому созданию, но это сделал гнев. Нет, то был не только гнев, но и страх – ужас, подобного которому он никогда не испытывал. Стингер склонился над нищенкой, схватил ей за свалявшиеся, в опилках и перьях колтуны.

– Послушай меня, ведьма. Не смей приближаться к Лите – не думай даже оказаться рядом с ней, говорить с ней, пытаться выдать ей одно из своих безумных пророчеств. Они не нужны ни моей невесте, ни мне. Если я узнаю, что ты пыталась добраться до нее, клянусь своим кораблём, я убью тебя. Слышишь меня? Убью.

Через два дня капитан Стингер и его невеста сыграли свадьбу.

«Алкиона» покидала Сель-Мар. Груженная лишь тремя сундуками золота, несколькими мешками зерна и амфорами с вином, она начинала долгий путь к архипелагу на юге, где будет понемногу собирать по островам слоновую кость, фарфор, мускатные орехи и шелк. И, конечно, ароматные мешки с остро пахнущими травами: тмином, анисом, душицей, крессом, тимьяном, рутой, майораном, лавандой, фенхелем и кориандром. А еще мешки со смесями, которые там искусно готовили – гарни, ситими-тогараси, карри и янгиром. Ведь недаром это острова называли Пряными. Путь предстоял далёкий, сложный, опасный, но и пряности, привезённые в любое из королевств, не говоря уже об империи, стократно взлетали в цене.

Капитан Стингер всегда любил дальние плавания, но сейчас он с тоской смотрел на удалявшийся мыс Сель-Мара. На прощание Лита гладила живот, который уже начал округляться, и гадала ему по руке, обещая попутный ветер. Лита сказала:

– Если каким-то вечером тебе станет грустно или одиноко, подними голову и посмотри на луну. Будь уверен, любимый – в этот момент я тоже буду смотреть на неё.

Капитан Стингер поцеловал её в макушку, вдохнул родной запах волос и не стал говорить, что там, куда они плывут, луна выходит на прогулку гораздо раньше, чем на Сель-Маре.

Их дом пах свежим деревом, его стены выкрасили в белый и голубой – цвета моря. Под окном их спальни Александр посадил яблоню, чтобы весенним утром Лита могла вдыхать аромат цветов, а летом – срывать сочные плоды прямо с ветки. Он любил её, любил так сильно, глубоко и безысходно, что его это пугало. Предстоящие месяцы разлуки казались бесконечностью, а мысль о том, что за это время с ней может случиться беда, обжигала сердце.

Но хуже всего был голос в голове, который начинал звучать в моменты слабости – как, например, сейчас. Голос не кричал, но шептал, и всегда повторял одно и то же: «Море готовит жёнам моряков лишь одиночество, горечь и страдания. Они проводят жизнь в ожидании, а потом умирают одни, брошенные на берегу».

Их дом, тёплый запах её волос, округлившийся живот, само имя – Лита, будто пробуешь каплю мёда. Все эти мгновения счастья и мечты о доме – он бы без сомнения посвятил им всего себя, если бы у него нашлась вторая жизнь. Если бы когда-то капитан Стингер мог закончить свои странствия, а потом вернуться назад, к этой самой точке, и начать всё заново.

Если бы у него была вторая жизнь, он отдал бы её без остатка Лите. Но пока ей досталась лишь половина.

Моряки рассказывали друг другу легенду о Невесте пирата. Прекрасная девушка благословила своего возлюбленного отправиться к берегам Золотого залива – грабить корабли королей и королев. Она поцеловала его саблю, заткнула за пояс мушкет и осталась ждать на краю света. Каждый вечер она выходила на берег и зажигала огни, чтобы её любимый смог найти путь домой. Она грезила о жизни, которую они смогут вести, когда он вернётся с сундуками, набитыми золотом и драгоценностями, и ночь за ночью ждала, что в тумане появится корабль с чёрными парусами.

Но морю неведома любовь, море не строит планов и хранит только кости, а не мечты. Пират нашёл пристанище в деревянном гробу на дне Золотого залива, и единственное богатство, которое он добыл – две монеты на глазах. Умирая, он думал, что отдал бы три королевских корабля, набитых сокровищами, лишь бы ещё раз увидеть свою любимую. Говорят, Невеста до сих пор ждёт своего пирата на краю мира. По-прежнему она зажигает огни в ночи, но обречён тот, кто решится поплыть на них – Невеста всё так же верна только своему возлюбленному.

Что ж, моряки всегда были суеверным народом.

Но и это путешествие закончилось, пусть и затянулось дольше, чем думал капитан Стингер. У них с Литой родился сын, названный Ригелем – в честь звезды, которая однажды спасла «Алкиону», заблудившуюся в чужих водах. Когда Стингер впервые взял его на руки, он явственно услышал голос собственного отца: «Мужайся».

У мальчика были светлые кудрявые волосы, и стоило засунуть руку ему в колыбель, как он цеплялся за один из пальцев и уже не отпускал. Он действительно научился плавать раньше, чем говорить, а когда выучил достаточно слов, чтобы выражать свои мысли, объявил, что когда-нибудь тоже станет капитаном. Стингер вырезал для него из дерева небольшой кораблик – копию «Алкионы», – и Ригель запускал ее, воображая, как отправляется во все места, про которые слышал от отца. Каждый раз, возвращаясь из дальнего плавания, Стингер привозил ему подарок – книгу, игрушечное оружие или угощение, а один раз привез пушистого пса. Александр попросил этого щенка в награду у вельможи, которому доставил секретное донесение от шпиона в одном из королевств. Пока «Алкиона» возвращалась домой, щенок вырос и стал большим псом. У него была добродушная морда и синий язык, он напоминал одновременно льва и лисицу, и маленький Ригель не нашёл бы лучшего друга.

Лита по-прежнему была прекрасна и всё так же встречала его на берегу. Они никогда не ссорились, им всегда было интересно и хорошо рядом друг с другом. Иногда, просыпаясь в ночи, капитан Стингер слушал дыхание жены и говорил себе: запомни это время, потому что когда-нибудь оно закончится.

Лита не обижалась на то, что он месяцами не бывал дома, и не жаловалась на одиночество. В городе у неё было много подруг и жили родители, а в доме были Ригель и прислуга, не говоря уже о псе. И всё-таки Стингер всё чаще думал, что ему стоит найти человека, которому он мог бы поручить «Алкиону», если вдруг решит пропустить рейс – а лучше обучить всему, как его когда-то обучил Бар-Косба. Но в глубине души он знал, что ему слишком рано сходить на берег, что долгая сухопутная жизнь замучает его, иссушит, словно морскую звезды. Он не будет счастлив даже в окружении любимых людей.

А ведь ему ещё не было и 28 лет.

Однажды перед тем, как отправиться в далеку пустынную страну, Стингер спросил сына, что бы тот хотел получить в подарок – когда он вернется, Ригелю уже исполнится пять лет. Мальчику не пришлось думать долго – он бы хотел полк воинов, да таких, чтобы у них двигались руки с ногами и поворачивалась голова. Стингер не нашел подарка у пустынных купцов, но он знал подходящего мастера в Порту Святых – резчика по дереву, который создавал до того чудные игрушки, что их впору дарить и принцам. Они как раз собирались успеть в город к августовской ярмарке, чтобы продать пустынный груз. Команда «Алкионы» любила эту ярмарку – там всегда были интересные представления, вкусная еда, дешевая выпивка. Капитан Стингер тоже любил Порт Святых за то, как он отличался от пиратских городов по другую сторону моря. Но когда они пришвартовались и он увидел, кто ждет «Алкиону» на берегу, хорошее настроение испарилось.

Капитан Стингер старался отсрочить эту встречу. Он уделил много внимания портовому чиновнику, который поднялся на борт с инспекцией, и заполнил все документы, которые обязаны были заполнять входившие в город суда. Показал ему трюм и небольшой груз, который они везли. Портовый врач осмотрел моряков и отправил в карантин двоих, кто показался ему больным. Им запрещено было покидать корабль, и теперь они пропустят ярмарку, но всё равно смогут попробовать угощение, которое принесут товарищи.

Наконец Стингер сошел на берег, и она до сих пор ждала там. Она сидела на краю причала, свесив ноги над водой. Когда капитан «Алкионы» ступил на деревянный настил, она подобрала юбки и поднялась. Он хотел бы пройти мимо, но всё же не смог сдержать любопытства и посмотрел на неё. Ни струпьев, ни язв не осталось. Кожа её была чистой, скромная одежда – опрятной, и тёмные волосы теперь доходили до пояса.

– Не убегай, моряк! – весело сказала она, и весёлость эта вдруг разозлила Стингера. – Давай поговорим.

– Ты всегда приходишь, почуяв беду. Как ты меня находишь?

– Твой корабль очень заметный. А я знаю, как опередить ветер.

– Отличный ответ. А главное, понятный, – бросил Стингер и попытался пройти мимо, но она перегородила путь. Капитан упер руки в бока и почти зло сказал: – Что ж, хочешь говорить – я тебя слушаю.

– Прими мой дар, моряк. Ты долго сбегал от него, но делаешь всё только хуже. Я не смогу рассказать тебе о будущем, если ты сам не попросишь.

Она говорила с нажимом, почти обвиняя, как будто каждый раз, когда Стингер отказывался узнать свою судьбу, он совершал чудовищную ошибку. Но чудовищной ошибкой было именно принять этот дар – это знание, которое понемногу отравляло бы его жизнь и, что важнее, поставило бы её под угрозу.

Он очень хорошо помнил безумную улыбку Теуро Луда в лучезарном свете Альгэле. Стингер никогда не жалел, что раз за разом отказывался от ведьмовского дара – о чем он жалел, так о том, что дар ему раз за разом предлагали. Будто отказываясь, он только сильнее привязывал эту женщину к себе.

И тут он понял. И зло рассмеялся.

– Тебе ведь это нужнее, чем мне. Это знание... оно тебе в тягость. И ты не сможешь избавиться от него, только если я сам не соглашусь принять. Что ж, надо было внимательнее выбирать себе моряка.

– Думаешь, если б у меня был выбор, я бы выбрала тебя? – Она гордо вскинула подбородок и осмотрела его с головы до ног и обратно. Капитан Стингер выдержал этот взгляд, даже развеселился.

– Тебе придется придумать, как жить с этим. Но знаешь что? – Он подался вперёд и нехорошо улыбнулся, обнажив зубы: – Я бы на твоём месте на нём не был.

Он отвернулся и пошёл прочь, но не успел сделать и нескольких шагов, как она окликнула его. Не Стингер, не Александр, не Азар Акацыр и даже не привычное «моряк» – впервые обратившись по имени, она выбрала то, которое принадлежало мужчинам его рода.

Стингер давно не слышал этого имени, от которого отказался вместе с прежней жизнью, вместе с семьей и родиной. Если она хотела остановить его, то лучшего слова не нашла бы.

– Если ты хочешь предупредить меня о чём-то, просто скажи! – Он вернулся, схватил её за плечи. Вблизи он увидел, что в уголках её глаз уже наметились морщины – она взрослела вместе с ним. Эта простая человечность оказалась столь неожиданной, что навела Стингера на другую мысль, которая его разозлила: эта женщина – его самый давний друг. Она не просто знает, кем он станет – она единственная видела, кем он был.

Стингер сильнее сжал её за плечи и встряхнул. С «Алкионы» заметили, что разговор капитана принимает дурной оборот, и несколько моряков поспешили сойти на причал.

– Говори же, чёрт тебя побери!

– Я не могу, – прошептала она. – Если хочешь знать, узнавай всё.

– Капитан, всё в порядке?

– Тогда пошла прочь! – Он отпустил её, пристыженный за свой гнев и разочарованный, что подчинённые увидели эту некрасивую сцену.

На следующий день за завтраком капитан Стингер свёл необычное знакомство. Он зашел проведать мать юноши – того самого автора скабрезных стишков, которого когда-то спас от петли, и передать ей письмо. Она была хозяйкой таверны и всегда пыталась закормить его до смерти при встрече. Ранним утром, сидя за заставленным едой столом, капитан Стингер почувствовал себя одиноким.

Все, кто был ему дорог, оказались либо в могиле, либо на другом конце света. И ни одному из них он не мог бы целиком открыть свою душу, ведь это значило выпустить из неё всю тьму и все ошибки, вскрыть прошлое и выставить на безжалостный свет настоящее. У него в голове звучало имя, произнесённое женским голосом, и Стингер задавался вопросом, было ли у него право отказываться от этого имени. Неотомщенный отец протягивал к нему руки, красные от собственной крови.

Память о людях, брошенных по пути, все эти сожаления, все ошибки – с годами они не исчезали, просто до них становилось труднее добраться.

Капитан Стингер обрадовался возможности отвлечься от мрачных мыслей, когда в пустой зал таверны спустился по лестнице молодой мужчина. Пусть одежда его была неброской, Стингер по его виду заключил, что перед ним знатный человек, путешествующий инкогнито. Они были одного возраста, даже одного роста – разве что незнакомец шире в плечах. Решительное, волевое, несколько надменное и очень привлекательное лицо могло принадлежать императору. Квадратный подбородок с ямочкой посередине выдавал человека прямолинейного. Стингер почувствовал к нему мгновенную симпатию и пригласил за свой стол.

Мужчина назвался Артуром. Он рассказал, что путешествует с братом – они приехали на ярмарку в надежде отыскать еще одного брата, попавшего в неприятности. Они разговорились, и капитан Стингер пригласил его на «Алкиону».

– Вчера мы с братом заметили её у причала, – признался Артур, когда они оказались перед галеоном. – Это лучший корабль из всех, что я видел в жизни.

– И сколько кораблей ты видел в жизни?

– Морских? Один.

Стингеру показалось, что вчера Артур видел ещё кое-что на причале и сейчас собирается спросить об этом, так что он поспешил подняться на борт. Стингер проводил его на капитанский мостик и, повинуясь интуиции, оставил там в одиночестве. Он вспомнил, как ребёнком встретил на берегу девочку, которая сказала, что узнает моряка с одного взгляда. Кажется, теперь Стингер понимал её.

– Настоящего моряка я узнаю, даже когда он стоит на земле. Выдают глаза – в них не то блеск, не то тоска, – сказал он Артуру, когда вернулся.

Он не хотел смущать своего нового знакомого, но всё равно смутил. Артур отдернул руки от штурвала и покраснел. Было странно видеть этого сильного человека в таком смятении.

– Я не моряк. Я даже море вчера увидел в первый раз.

– А на следующий день уже встал за штурвал одного из лучших кораблей.

«Этому человеку я бы доверил “Алкиону”. Не сегодня и даже не через год – когда придет верный срок. Но почему я так к нему расположен?» – подумал капитан Стингер, а вслух сказал:

– У меня в команде есть свободное место. Вообще-то я рассчитывал подыскать в порту профессионала, но готов рискнуть и обучить новичка.

Артура при его словах передёрнуло – словно рябь пробежала по спокойной заводи. Сам того не подозревая, Стингер ударил по чему-то заветному и потаённому, скрытому в глубине души этого человека.

– Нет.

Артур бросился прочь, миновал палубу под изумленными взглядами команды и сбежал по трапу.

Стингер тоже спустился с капитанского мостика и от борта наблюдал за своим странным знакомым. Один из мальчишек-юнг, попавший на «Алкиону» лишь месяц назад – Стингер выкупил его у пустынного работорговца – подошёл к капитану и спросил:

– Проследить за ним, патрон?

– Нет нужды, Рашид. Я и так знаю, где он живёт. К тому же я уверен, что мы ещё встретимся.

И, опершись на бортик, он крикнул:

– Мы пробудем здесь до конца ярмарки! Возвращайся, если передумаешь.

Стингер видел, что Артур услышал его и кивнул. Он был в смятении – растерянный, пораженный, искренний в своих сомнениях, и капитан Стингер снова убедился, что не ошибся в этом человеке.

Так и случилось: на следующий день, вернувшись из мастерской резчика по дереву, капитан Стингер увидел на берегу Артура. Закутанный в плащ, он мерил причал нервными шагами, то решительно приближаясь к трапу, то отворачиваясь от него.

– Когда надоест притворяться шагомером, поднимайся на борт, я как раз собираюсь спуститься в трюм. Заодно устрою тебе экскурсию.

Артур приходил каждый день на протяжении недели. Стингер показывал галеон и объяснял его устройство, рассказывал, чем в рейсе занимается каждый из экипажа. Учил, как прежде учили его самого.

Он всегда думал о кораблях как о живых существах, у которых есть душа и характер, чье здоровье зависит от того, как о них заботятся. Наедине с собой капитан Стингер относился к морю возвышенно, но реальность была далека от романтики. Моряки жили тяжело, а корабельный быт требовал огромного труда и лишений. Плохая еда, теснота, отвратительный запах, мозоли и занозы, качка и бесконечная, обречённая на поражение война с извечным врагом морского люда – грязью. Такая жизнь закаляла людей или ломала. Обычно в море шли те, кого гнали нужда или закон. Конечно, были и романтики, влюблённые в мечту о дальних берегах: встреча с реальностью оказывалась для них особенно болезненной.

Артур почти не говорил о себе – предпочитал расспрашивать про «Алкиону», другие корабли и морскую науку. Капитан Стингер не лез в его жизнь, и всё-таки однажды за завтраком – такие встречи вошли у них в привычку – спросил, удалось ли Артуру отыскать младшего брата.

– Он в Порту Святых, и с ним всё хорошо… пока, – ответил тот. – Он приехал сюда с цирком. Вообще-то завтра они выступают на ярмарке. Приходи посмотреть.

Капитан Стингер улыбнулся, но ничего обещать не стал. Только подумал, что Лита и Ригель наверняка захотели бы посмотреть на циркачей. Сам он совсем не умел развлекаться.

– Капитан, скажи… если бы я согласился присоединиться к твоей команде, нашлось бы в ней место для моего брата?

– Мои парни, конечно, иногда разводят балаган, но это не значит, что нам нужен ещё один циркач…

– Другого брата. Среднего. Я не хочу расставаться с ним.

– «Алкиона» может принять пассажиров – груз мы так и не добрали. Но твоему брату придётся заплатить. Если же ты говоришь о месте в экипаже, то ему следует найти способ быть полезным для команды.

– О, он полезнее меня раз в десять. – Артур усмехнулся, но не особенно весело. Что-то точило его изнутри.

Наконец он заговорил:

– Всю жизнь я прожил так, как от меня того требовали – мой отец, мой народ, моё положение. Я совершал поступки, которые должен был совершить, которыми не горжусь, но знаю, что они были правильными. А потом всё вдруг спуталось – и то, что я должен совершить, уже совсем не то, что я бы назвал правильным. Моя жизнь прошла в сражениях, больших и малых, но я больше не ищу их. Не знаю, наверное, я просто устал и хочу начать всё сначала. Хочу научиться не разрушать, а создавать. Видеть звёзды с другой стороны. Разводить огонь, чтобы не сжигать, а согревать. Кидать камни не затем, чтобы ударить, а чтобы они прыгали по воде. Но чтобы сделать это, мне нужно отказаться от столь многого. Я буду никем.

– Даже никто когда-нибудь может стать капитаном.

Они условились отплыть сразу после ярмарки, на рассвете. Капитан Стингер решил было сходить на цирковое представление и даже собрался – надел парадный сюртук и повязал галстук, но потом на «Алкиону» прибежал мальчишка-посыльный из лавки резчика по дереву и сообщил, что набор солдатиков сделан раньше срока. Капитану Стингеру не терпелось посмотреть на подарок для сына – сыграло в нём что-то мальчишеское, так что он поспешил в лавку. Набор оказался чудо как хорош: пехота, кавалеристы и полководец были вырезаны искусно, и не находилось двух полностью одинаковых фигурок. Специально для них мастер сделал деревянную шкатулку, обитую изнутри красным бархатом. Александр поспешил вернуться на «Алкиону», убрал шкатулку с подарком и сел писать письмо Лите, чтобы поделиться с ней радостью.

Было уже за полночь, когда в каюту Стингера постучали и второй помощник сообщил сонному, в незастёгнутой рубахе капитану, что к нему пришёл странный посетитель и отказывается уходить. Александр почти скомандовал прогнать его, но помощник обмолвился, что гость выглядит как циркач. Нехорошее предчувствие прогнало остатки сна, и капитан Стингер поспешил одеться и подняться на палубу.

Спиной к нему стоял человек в красном сюртуке. В ожидании капитана он повернулся к воде – темнота скрыла линию горизонта, и море слилось с небом, а отражения звёзд превратились в сами звезды, так что казалось, что они повсюду и вместе с парой лун окружают человечество со всех сторон. Заслышав шаги, гость обернулся. Капитан Стингер поразился страданию, которое читалось на его лице – светлом и юном, но одновременно словно повидавшем жестокую сторону жизни. Он сразу понял, что это самый младший брат Артура – внешне они не походили друг на друга, и всё-таки их сближало то неуловимое сходство, что выдает в домашней кошке и льве представителей одной породы.

– Вы – капитан «Алкионы»? – Стингер кивнул и назвался. – Меня зовут Том, и я… Я хочу нанять вас.

Ночной воздух становился холодным, к тому же ветер – капитан Стингер про себя отметил, что к утру он станет попутным – не располагал к деловым разговорам. Он предложил спуститься вниз, в капитанскую столовую. При свете свечей Александр смог рассмотреть своего гостя внимательнее. У него были белые, даже светлей, чем у самого Александра, волосы, и пронзительные голубые глаза. В глазах этих скопилась такая печаль, что капитану вдруг захотелось оттолкнуть этого человека и прогнать его – лишь бы не знать, какое горе он принес на борт «Алкионы», лишь бы не услышать о том, что случилось непоправимое. И вместе с тем он знал, что не сможет – что он выслушает Тома до конца.

«Ночь, что ты принесла? Что-то страшное случилось этой ночью, но чего-то ужасного удалось избежать. В такие ночи убивают тиранов и сжигают корабли. Чего там корабли – целые города».

Они сели за стол, и в свете свечи Том, расположившийся напротив капитана, показался пришельцем из другого мира. Он держался по-королевски – и в то же время капитан Стингер явственно видел перед собой отребье.

– Я – распорядитель в цирке и пришёл от имени всей труппы. Мы хотим уплыть на запад, за море, на Новые берега. Мне посоветовали «Алкиону». Я вижу, что ваш корабль достаточно большой, чтобы вместить наших животных.

– Животным тяжело дается долгое плавание, – задумчиво проговорил капитан Стингер, мысленно перебирая причины для отказа.

– И всё же бросать их мы не намерены. – Видимо, заметив скепсис Стингера, Том поспешил добавить: – Мы хорошо заплатим. Деньги есть, в этом можете не сомневаться.

– Я сомневаюсь не из-за денег, а из-за курса. Мы не собирались к Новым берегам – признаться, мы и вовсе не бывали там. А плавание это долгое и опасное. Мало кто из знакомых мне моряков рисковал отправиться туда, и ещё меньше сумели вернуться.

– Тем больше причин попробовать, – тихо проговорил Том и взглянул на капитана Стингера так внимательно, словно мог читать в его душе.

Стингер не сумел вынести этого взгляда и отвернулся. По свече стекал желтый воск, так похожий на слёзы.

– Кто посоветовал вам «Алкиону»?

– Мой брат. Он сказал, что капитан корабля – достойный человек.

Стингер удивился, что Артур не пришёл просить за брата сам – но ведь капитан «Алкионы» предупредил, что пассажиры должны платить.

Он нашел причины для отказа: долгий и сложный рейс, слишком большое число пассажиров, невозможность перевозить животных, его собственное нежелание, в конце-то концов. Но открыть рот и озвучить это оказалось почти физически невозможно: Стингера не покидало чувство, что от него уже ничего не зависит, что решение приняли за него.

– Хорошо. Нам потребуется время, чтобы подготовить трюм и запастись провизией. Но, думаю, через неделю мы сможем отплыть.

Том сокрушённо покачал головой.

– У нас нет недели, капитан. Отплывать нужно завтра. Насчет провизии не беспокойтесь – в пути проблем с ней не будет.

– В чём же причина такой спешки, позвольте узнать? – холодно проговорил Стингер. Ему не понравилось, что с ним спорят на его же корабле.

– С нами на борту будет мой старший брат.

«Как будто я не знаю. Это же я его нанял», – собирался ответить Александр, но не успел. Том продолжил:

– Нам нужно похоронить его в море.

Морская хозяйка благосклонна к тем, кто рискует ради её славы; более лёгкого и спокойного рейса Стингеру не доводилось припомнить. А ведь в трюме «Алкионы» были заперты лошади, рысь, два огромных питона, птицы в клетке и небольшой слон! Иногда животные начинали нервничать, но стоило им разойтись, в трюм спускался Том и что-то такое делал, что они сразу успокаивались. Однажды Рашид подсмотрел за ним и потом всем удивлённо рассказывал, что странный циркач просто разговаривал с животными так, будто они люди – и они, кажется, понимали.

Они похоронили Артура в безоблачный день. Тело, закутанное в саван из старого паруса, обвязали верёвкой, а в ноги ему положили ядро. Стингер как капитан прочитал речь.

– Я плохо знал Артура – и, наверное, буду жалеть об этом до конца жизни. Но я успел понять, что он был честным и благородным, с открытым сердцем, которое стремилось к морю. Пусть он не жил моряком – он будет похоронен как один из нас.

Том в память о брате ничего не сказал, да и вовсе стоял вдалеке, потупив взгляд. Тем же вечером капитан Стингер решил навестить распорядителя и спустился в кубрик, где тот жил вместе с командой и остальными пассажирами. Он нашел Тома в обнимку с лютней – он наигрывал грустную и до боли знакомую мелодию. Некоторое время капитан Стингер молча стоял в дверях, отгоняя воспоминание о другом человеке с лютней на другом корабле. Но вот Том заметил капитана, и музыка смолкла. И прежде, чем Стингер успел что-то сказать, Том попросил:

– Научите меня морским песням, капитан.

– Большинство из них можно выучить за один вечер в портовом кабаке. Мы скоро сделаем остановку, можете сойти на берег.

– Нет. – Том загадочно и грустно улыбнулся, отчего его лицо вдруг словно осветилось. – Я хочу узнать песню, которая тронет сердце.

– Зачем же вам такие песни? – удивился Стингер. – Они все о горе и утраченных надеждах. Что толку петь о таком?

– Когда поёшь о чужом горе, своё кажется меньше. Ну же, вы умеете играть?

– Увы. – Капитан Стингер развел руками. Но он покривил душой – в детстве Александра учили многому, в том числе и игре на музыкальных инструментах. Вряд ли он сумеет вспомнить хоть что-то с тех времен – пальцы покрылись мозолями, а сердце слишком очерствело.

Том решительно отложил лютню.

– Что ж, раз вы не хотите развлечь меня, позвольте мне развлечь вас. Вам, наверное, интересно, откуда у бродячих артистов взялись деньги на такое плавание?

Стингер пожал плечами – в таких делах он был нелюбопытен. Том заплатил золотом и сполна. Циркач поднялся и поманил за собой в угол кубрика, который облюбовали себе силачи – сейчас они отдыхали на верхней палубе. А здесь, внизу, стоял большой и вычурный сундук. В полумраке он казался сделанным из меди, но капитан Стингер подозревал, что сундук позолочен. Его крышку украшали замысловатые узоры, некоторые из которых, как показалось капитану, складывались в фигуры.

– Опасно хранить вещи в таком богато украшенном сундуке. Могут украсть только ради него.

– Я бы с удовольствием посмотрел, как его попытаются поднять. Нашим силачам и то не с первой попытки удается.

Сундук запирался не на замок – по крайней мере, капитан его не заметил. Вместо того, чтобы возиться с ключом, Том как-то по-хитрому нажал то на одно место в чудесном узоре, то на другое, на третье – и с сытым щелчком крышка приподнялась.

При взгляде на содержимое у капитана Стингера пересохло во рту. Он вдруг испугался, как бы пираты не прознали о сундуке и не напали.

– Зачем вы мне это показываете? Морской дьявол, Том, такие вещи следует прятать! Я уверен в своей команде, и всё-таки они простые люди. Я не могу поручиться, что, прознай матросы о вашем богатстве, в них не взыграет алчность…

– Алчность? По-вашему, это чувство он вызывает? – Том не сводил взгляда с капитана, совсем не заинтересованный в сокровищах. Казалось, куда интереснее ему реакция Стингера.

Капитан нахмурился, потёр лоб. И признал:

– Нет. Не алчность. По крайней мере, не у меня.

– А что же?

Стингер вспомнил храм Алгун Тара и огромные, нечеловеческие статуи. Вспомнил улыбку Теуро Луда в отсветах сгорающего города. Вспомнил покрытые струпьями руки нищенки, говорящей о его жене.

– Страх.

Том кивнул. Казалось, он надеялся услышать именно такой ответ. Капитан Стингер заглянул в сундук и понял, что кроме золота и драгоценностей там лежат и другие предметы. Безделушки или вещицы, назначения которых он не понимал. Взгляд его зацепился за предмет из чёрного камня и с зелёными, цвета мха, прожилками. Это не укрылось от Тома, и он взял статуэтку в руку.

– Вы уже видели нечто подобное? – Он протянул вещицу Стингеру. Капитан осторожно, нехотя взял.

– Нет. Точнее, да. Я видел статуэтку из такого же камня.

– Это изображение стража. Солдата, охраняющего границы своей страны. Когда-то она принадлежала моему брату… он тоже был стражем. Считается, что она будет оберегать своего владельца. Знаете, капитан, я подарю её вам.

– Нет, не нужно! – Стингер протянул руки к Тому, держа статуэтку как можно дальше от себя, как какую-то ядовитую тварь. – От той, что я видел прежде, добра не было.

– Возьмите, – настоял Том. – Это просто детская игрушка. Она никому не причинит вреда. Пусть она останется хотя бы как память о моём брате. Я знаю, вы с ним могли бы стать хорошими друзьями. Иногда дружба, которая могла свершиться, становится дороже той, что свершилась. Её хотя бы нельзя потерять.

Стингер чувствовал себя очень неловко. Он сумбурно извинился и поспешил уйти, незаметно для себя засунув статуэтку под мышку. Оставшись один, Том повернулся к раскрытому сундуку и задумчиво проговорил:

– Если каждый станет бояться тебя, веселья не выйдет. Уж лучше пусть будет алчность.

«Алкиона» высадила своих необычных пассажиров в небольшом порту. Берега в этих местах были прекрасны и поражали дикими, буйными лесами, которых не касались рука земледельцев и топор строителей. Даже воздух здесь казался другим, а рассвет и закат наступили непривычно рано.

Когда всех животных выгрузили на берег, перенесли пожитки и даже грузный сундук спустили, едва не надорвавшись, капитан Стингер вышел проститься со своими пассажирами. Тома он спросил, что они собираются делать дальше.

– Я слышал, здесь уже есть несколько колоний. Пристанем к ним. Знаешь, мне понравилась ярмарка Порта Святых, и я подумываю устроить здесь свою.

– Новым берегам – новая ярмарка, – улыбнулся капитан Стингер и протянул Тому руку.

Они тепло простились, и хотя «Алкиона» задержалась в этих местах, чтобы поторговать и найти себе груз, с артистами цирка моряки больше не виделись.

Глава 3

«Алкиона» вернулась с приливом, с попутным ветром, под радостные крики чаек, что приветствовали её в родном краю. Она вошла в порт Сель-Мара золотистым утром, обласканная волнами и согретая лучами солнца. Она не была дома десять лет.

Но в душе капитана Стингера залегла тень. Заходя в родные воды, он не сводил взгляда с продолговатого мыса – одинокого и пустого. Никто не стоял на берегу и не всматривался вдаль. Не было там и белого дома.

Впервые в жизни он пренебрег долгом капитана – стоило морякам отдать швартовы, Стингер спустился на берег и побежал туда, где когда-то построил свой дом.

Немногое напоминало, что прежде здесь жили люди – лишь каменная кладка фундамента и несколько досок, обугленных и грязных. Он метался до берега и обратно, не в силах постичь своего несчастья, а потом упал на колени среди остатков прежней жизни. Она рухнула, как этот дом. Он хотел закричать, но горло сжало, будто чужой рукой; хотел разрыдаться, но позабыл как. Смерть показалась такой желанной, что он непременно бросился бы в море, если бы вновь научился ходить.

– Нам стоило построить его целиком из камня. Дерево такое хрупкое и не проходит испытания временем.

Верно, голос прозвучал у него в голове. Но Стингер обернулся и увидел Литу. Жена стояла в нескольких шагах от него и, скрестив руки на животе, с грустной улыбкой смотрела на капитана. Её волосы – длиннее, чем он помнил – были заплетены в косу, и она куталась в платок. В круговерти радостных мыслей – и мгновенного облегчения, и счастья от встречи – капитана Стингера кольнуло то, что она продолжала стоять в отдалении, словно чужая.

– Лита, где Ригель? – Стингер спросил тихо, почти шёпотом, но она услышала.

– С ним всё хорошо. Ригель дома.

«Но разве не здесь наш дом?» – подумал капитан Стингер, а вслух сказал:

– Что здесь случилось?

– Молния ударила посреди ночи. Хорошо, что Ригель вовремя проснулся и вывел всех. Дом сгорел, как сухой хворост.

– Храбрый мальчик. Отведи меня к нему. Я привез ему полк воинов в подарок.

Лита грустно покачала головой.

– Ригелю уже пятнадцать лет. Он больше не играет в солдатиков.

Озарение снизошло на него внезапно – острое, болезненное. Верно, точно так же в это место и ударила молния.

– Лита… разве ты не получала моих писем? Разве не знала, что я жив?

Она покачала головой. А потом закрыла лицо руками и разрыдалась. Тогда-то Стингер и увидел, какой у неё круглый живот.

Сидя на берегу и рассматривая «Алкиону» – ему редко доводилось любоваться кораблем издалека, – капитан Стингер думал об огнях, которые сейчас зажигались где-то на краю мира. А ведь он побывал там, на одном краю мира – и на другом. Но вот в чём загвоздка: стоило добраться до этого края, как оказывалось, что дальше есть что-то ещё – новые моря, чтобы проплыть, новые земли, чтобы на них ступить. Капитан Стингер начинал подозревать, что этот мир бескраен. Он не злился на Литу – разве можно злиться на чужого человека? Он просто хотел, чтобы где-то его по-прежнему ждали.

– Отец?

Юноша с лохматыми светлыми волосами держал на поводке огромного, похожего на шар пса. Капитан Стингер поднялся и провел рукой по глазам. Он стоял, безоружный и растерянный, и не знал, что сказать.

– Отец! – Ригель бросился к нему, обнял и прижался щекой к груди – совсем по-детски. – Я знал, что ты жив! Мне все говорили, что «Алкиона» разбилась, но я знал!

Потом они долго сидели, и от разговоров у обоих пересохло горло. Они сверяли свои жизни, делились историями и воспоминаниями, стараясь за один вечер нагнать утраченные десять лет. Ригель с восторгом рассматривал воинов – пехотинцев, кавалерию и генерала – вырезанных из дерева, но особенно оценил статуэтку из черного камня. Сначала он широко улыбался и водил пальцем по тёмно-зелёным прожилкам, а потом вдруг стал серьёзным, как будто повзрослел сразу на много лет.

– Отец, я ведь и правда знал, что ты жив.

– Не мог не знать. – Стингер похлопал его по плечу. – Ты ведь мой сын.

– Нет, я не об этом. Я… – Ригель вздохнул, набираясь решимости. – Мама думает, что в ту ночь, когда сгорел наш дом, я просто вовремя проснулся, но это не так. Меня разбудила та женщина. Она постучала ко мне в окно.

– Что она сказала?

– Что мне нужно разбудить всех в доме и увести их подальше. Что дети не должны отвечать за упрямство родителей. И что я увижу тебя снова. Живым.

– А она просила что-нибудь взамен? – Стингер взял сына за плечи и заглянул ему в глаза. – Ты что-то отдал ей или пообещал? Это очень важно.

Юноша покачал головой.

– Нет. Но она добавила – и я это хорошо запомнил, потому что меня это очень обидело! – что я не моряк и у её матери нет надо мной власти. Почему же я не моряк? Я хочу быть, как ты. Хочу стать капитаном. Отец, ты ведь заберёшь меня отсюда? Возьмёшь с собой на «Алкиону»? Это всё, о чём я мечтаю!

– Здесь твой дом, Ригель. Я не могу тебя забрать. Это разобьет твоей матери сердце.

Юноша нахмурился, но ничего не сказал.

Ригель больше не заговаривал с отцом о море. Каждый день они встречались и всегда находили занятие по душе – гуляли по рынку или по берегу, рыбачили, ходили на представления и, конечно, поднимались на «Алкиону». На корабле Ригель всегда был очень внимательным, всё подмечал и запоминал.

«Алкиона» простояла в Сель-Маре чуть меньше месяца, а потом подняла паруса. Незадолго до этого Ригель взял несколько монет, что успел накопить, и статуэтку из черного камня, подаренную отцом. Тепло попрощался с младшими сестрами, подозвал пса, а в комнате матери оставил письмо. Это письмо он составил заранее и обстоятельно объяснил причины, по которым не нужно ни искать его, ни беспокоиться о нем. Матросы «Алкионы» обнаружили неожиданного попутчика только на третий день, когда корабль отошел далеко от Сель-Мара: выдало собачье тявканье.

Состоялось объяснение. Ригель, едва сдерживая слёзы, признался:

– Я там несчастен, отец. Я чувствую себя чужим. Мама не выносит меня – ведь каждый раз, когда она меня видит, сразу думает о тебе. А я… думаю, я никогда не смогу её простить. Все эти годы я ждал, что ты вернёшься и заберёшь меня с собой. Ты – единственная семья, которая у меня осталась.

Александр покачал головой. Он хотел бы возразить мальчику и заступиться за Литу, которая всегда оставалась рядом с сыном, тогда как он пропал на долгие десять лет. А потом вспомнил собственную мать, выходящую из чужого дома, и боль, которую причиняла её улыбка.

Ригель напряженно ждал, пока отец примет решение.

– Ты ошибаешься, – наконец сказал капитан Стингер. – Я не единственная твоя семья. Пришла пора тебе познакомиться со своим дедом.

Бар-Косба жил в большом городе с каменными домами, мощенными булыжником улицами и речным портом, в который «Алкиона» не смогла бы войти, даже если бы в нём не стояло других кораблей. Но порт, как и сам город, пустым никогда не бывал – как и сам город, грязный, многолюдный, вечно занятой, он кишел торговцами, оборванцами, авантюристами и людьми самых сомнительных профессий. Пусть сам город находился вдали от столицы королевства, его жители пребывали в твёрдой уверенности, что здесь – центр мира. Или, как неэлегантно приговаривал Бар-Косба, пуп земли. Город назывался Гореречье и, в противовес имени, жизнь здесь кипела весёлая.

Веселились по-разному. В порту веселье было деловое: заключали сделки, искали работу, днем грузили товары на склад, а ночью потихоньку подворовывали. На севере Гореречья веселились по-умному – в университетском квартале жили школяры. Десять лет назад королева Ордалия, едва закончила войну, велела во всех крупных городах устраивать университеты. В Гореречье для этого специально освободили замок, отправив его прежнего хозяина на окраинные земли, где он больше не мог интриговать, а если б и задумал ещё разок предать отечество, вреда никакого бы не причинил. И школяры, и моряки с торговцами встречались в Весёлом квартале, где что ни день, то праздник: и представления, и пирушки в тавернах, и даже чудо инженерной мысли – первая в королевстве карусель. Там-то, в таверне «Пряная ягода», стоявшей прямо напротив карусели, и встречал свою старость капитан Бар-Косба.

Только старость никак не шла – не до того было. Слишком много дел, управлять таверной – почти что вести корабль по морю: тут тебе и подводные скалы, и свои пираты, и нет-нет, да взбунтуется команда. Бар-Косба, сам того не заметив, сделался уважаемым человеком.

Когда у него на пороге появился капитан Стингер с Ригелем и пушистым псом, старик ничуть не удивился. Оглядел внимательно юношу, сравнил со своим воспитанником и удовлетворённо причмокнул. Стингера обнял, Ригелю пожал руку, пса почесал за ухом.

– Мальчишку я, конечно, оставлю, – сказал Бар-Косба капитану, когда они вечером сидели в задней комнате и заканчивали вторую бутылку вина. Из общего зала доносились смех, музыка и звон бокалов. – Подрастет немного – в университет отправлю. Там разному учат. Ему понравится. А вот что с тобой делать – ума не приложу.

– Разве со мной что-то нужно делать? – улыбнулся капитан Стингер. Снова почувствовать себя нашкодившим мальчишкой оказалось очень приятно.

– Не возвращаться десять лет домой, бросить свою семью и дом – странное ты учудил. Ко мне-то каждый год наведывался.

– Ты просто был мне по пути.

– Я твою тоску знаю, парень. Мы с тобой перелётные птицы – тошно нам на одном месте. А когда душа к чему-то прикипит, сразу боимся, что оно-то нас на дно и утянет.

– Как же ты объяснишь… всё это? – Стингер обвел вокруг себя рукой.

– Старость. И устал я. Надоело по волнам шарахаться – хорошо мне на дне. Тепло и спокойно.

Капитан Стингер всерьёз подозревал, что за ним следят. Всю неделю, проведённую в Гореречье, он повсюду замечал подозрительных личностей, которые шли за ним по улицам и, стоило взглянуть через плечо, шарахались в сторону. Одного из них Александр даже попытался догнать, но тот завернул за угол и растворился в лабиринте подворотен.

Недруги у капитана «Алкионы» накопились за годы жизни, но вот врагов не нажил. Да и закон серьёзно не нарушал, чтобы королевские власти поставили его на примету. Даже любопытно стало.

Капитан Стингер решил выяснить, кто им заинтересовался. Нашел в Веселом квартале лицедея с себя ростом, который толково гримировался, и выпустил из «Пряной ягоды». А сам осторожно пошел следом.

И точно – стоило лицедею отойти недалеко, как со стороны карусели вышел тощий человечек в плаще и не спеша двинулся следом. Лицедей, как ему велел Стингер, походил по улицам, позаглядывал в магазины, а потом вернулся в «Ягоду», в задней комнате снял парик, умылся и переоделся – развоплотился, значится, – и вышел совсем другим человеком. Тощий до заката помялся напротив таверны, а потом пошел в сторону порта. Стингер – следом.

Но, оказалось, шел человек не в порт, а к особнячкам на набережной, где жила местная знать. Дошел до трехэтажного дома с синей дверью – богатого, с балконами и подстриженными кустами – и исчез внутри.

К дому Александр вернулся на следующий вечер. Хотел подежурить напротив, понаблюдать, кто там живет, но потом решил, что нечего время терять. Так что просто постучал. Ему открыл давешний тощий человечек – и, вот странность, ничего не спросил. Наоборот, повел вглубь дома, по богато обставленным комнатам. Довел до кабинета и открыл дверь, но сам заходить не стал.

– А я всё думал, когда ты заглянешь в гости. Уже собирался сам прислать приглашение. Но не был уверен, что захочешь увидеться. Помню, мы расстались на кислой ноте, Азар Акацыр.

Теуро Луд сидел за большим дубовым столом и криво ухмылялся. Годы, казалось, ничуть не изменили его: всё те же длинные серые волосы, всё то же выражение превосходства. Только одежда оказалась другой: он сменил пиратскую кожу на элегантное сукно и бархат.

Капитан Стингер подошел к столу и, не тушуясь, сел по другую сторону – прямо напротив бывшего пирата. Он искренне улыбнулся старому знакомому. Его уже давно не называли Азаром Акацыром.

– Я спас тебе жизнь и оставил свободным. Учитывая, сколько зла ты мне принес, Теуро, с моей стороны это было слаще мёда.

– Ты бросил меня на берегу без лошади и денег. Но, впрочем, дело старое: не хочу оказаться неблагодарным.

– Так значит, ты искал со мной встречи? Не томи.

Теуро Луд хитро прищурился и погрозил ему пальцем.

– Годы сделали тебя нетерпеливым, капитан. Но ты прав – у меня к тебе есть дело. Могу ли я быть откровенным?

– Прежде ты не отличался скрытностью. А мне твои секреты не интересны. Можешь говорить смело.

Теуро Луд все-таки помедлил. Он поднялся и подошёл к окну, занавешенному плотными шторами. Слегка отодвинул одну и бросил рассеянный взгляд наружу. Когда он снова повернулся к Стингеру, на его лице читалась решимость. Это был всё тот же пират, который когда-то спрыгнул на палубу «Вперёдсмотрящего» и одним махом отобрал свободу у его экипажа.

– Моё время на исходе. Пророчество морской ведьмы. Я знаю, оно вот-вот исполнится. Мне нужна твоя помощь, чтобы заставить её забрать свои слова.

Капитан Стингер опешил. И почему-то захотел рассмеяться – но удержался, взглянув на серьезное лицо Луда.

– Ты хочешь, чтобы «Алкиона» доставила тебя к ней? Но я не знаю, где живут морские ведьмы.

– И я не знаю. Свою я встречал лишь один раз. В отличие от тебя. – Теуро Луд испытующе глядел на старого знакомого и, кажется, остался доволен, когда тот растерялся. – Да, я знаю, что у тебя своя морская ведьма – но, в отличие от меня, ты её дар отверг. Я же дорого заплатил за своё знание, ещё дороже – за подсказку, как призвать одну из дочерей морской хозяйки. Скажи мне её имя.

– Прости, Луд, но я не могу тебе помочь. Да, мне действительно предлагали узнать будущее – «где потонет мой корабль», так она это называла. И да, я раз за разом отказывался. Я не видел её очень давно, уже десять лет прошло. Что до имени… она его никогда не называла, хотя обо мне знала всё с первой встречи. Я всегда думал о ней просто как о темноволосой девушке. Мне жаль. – Капитан пожал плечами. – Но если ты согласился узнать свою судьбу, готовься её принять.

Теуро Луд нехорошо ухмыльнулся, отчего его шрам задергался и искривился, утягивая за собой прочие черты – на несколько мгновений лицо бывшего пирата превратилось в бумажную маску, которую кто-то в сердцах смял, а потом расправил.

– «Где потонет мой корабль», – задумчиво протянул он. – Я долго задавался вопросом, почему именно «где», а не «как». Она предлагала назвать только место, а рассказала про всё – и про возраст, и про время. И только недавно я понял, что время – это тоже «где», туда тоже надо попасть, и дороги у всех разные… Чёрт. Прости, Азар Акацыр, но я тебе не верю!

Переход от задумчивости к тщательно сдерживаемой ярости оказался внезапным, так что капитан Стингер не сразу понял смысл последней фразы и не узнал опасность, следовавшую за этими словами. Он попытался было подняться, но две руки двух разных людей легли на его плечи и заставили остаться на месте. Он и не заметил, как в кабинет вошли слуги Луда.

Бывший пират тем временем продолжал:

– Я не верю, что тебе неизвестно имя своей «темноволосой девушки». Я думаю, ты просто решил её защитить. И знаю, что смогу переубедить тебя.

Мир сошёл с ума в первую же ночь. Подвал дома Теуро Луда был чистым, тёплым и сухим, обитым деревянными досками, освещённым доверительным светом свечей. Их пламя робко подрагивало, а когда Стингер кричал, замирало на миг, будто прислушиваясь. Капитан Стингер ненавидел эти свечи. Их жёлтый цвет смешивался с темнотой подвала и так походил на свет другой ночи, в совершенно другом времени и месте – и уж точно в другой компании. Когда их воск закапывали в свежие раны, он жёг огнем. Каждый раз, останавливаясь передохнуть, мучители произносили лишь одно слово:

– Имя?

Капитан Стингер качал головой – потому что после нескольких часов криков говорить стало тоже больно – и всё начиналось сначала.

В ту ночь Теуро Луд спустился в подвал только один раз. Он сказал:

– Прости за все эти страдания, но у меня нет времени убеждать тебя. Морская ведьма сказала, что я не проживу половины века – и день моего рождения близок. Я, впрочем, ни за что не поплыву на остров Трёх Глаз. – Последнюю фразу он проговорил тихо, словно собирался только подумать её, но перепутал.

Теуро Луд принес с собой бокал вина и теперь помогал своему связанному пленнику пить.

– Ты всегда был упрямым, Азар Акацыр. Глупый мальчишка! Сдалась тебе эта ведьма – она не стоит твоей жизни.

– Так отпусти меня.

– Не раньше, чем назовешь её имя.

– Я не могу сказать того, чего не знаю. Никакие пытки этого не изменят. Ты просто либо убьёшь меня, либо погубишь себя, когда меня придут искать и найдут… таким, – капитан Стингер говорил шёпотом, еле двигая распухшими губами, а в конце просто кивнул на свою левую руку, всю в крови и свечном воске.

– Никто не придёт тебя искать. Никто не знает, что ты здесь. Да и я слишком важен для этого города, чтобы попасть под подозрение. – Теуро Луд покачал головой и щёлкнул языком. – Мы с тобой могли бы стать хорошими друзьями, Азар Акацыр. Ты всегда мне нравился. Но быть живым мне нравится ещё больше.

Прежде чем он ушел, капитан Стингер успел спросить, что Теуро Луд собирается сделать с морской ведьмой, если всё-таки поймает её.

– Жизнь можно выкупить только ценой другой жизни. Ты знаешь, как каганат признает великого хана? О, это особая церемония, на которой собираются все его кровные братья, старейшины каганата и жрецы Степного бога. Они запираются в огромном шатре и окуривают его травами. Бьют барабаны, и илли хвите – юные невесты бога кочевников – танцуют особенный танец, столь невинный и в то же время столь развратный, что видеть его позволяют лишь мужчинам, сменившим три десятка осеней. В шатер приводят величайшего врага каганата, обычно это какой-то местный полководец. Захватить его живым в плен – особое мастерство, но без него великим ханом не стать. В шатре будущий повелитель должен вырезать из груди своего врага сердце и съесть его кусок прежде, чем тот умрёт. Я слышал, что твой друг Багер Ацын успел откусить трижды. Сработало для него – сработает и для меня.

Той ночью капитану Стингеру дали поспать лишь несколько часов. Его била лихорадка – казалось, что он весь окутан горячим свечным воском. Когда он проснулся, рука невыносимо болела. Она распухла и налилась багровой кровью, а от едва затянувшихся ран пахло гнилью и распадом.

Во второй день Теуро Луд потерял терпение – ненадолго же его хватило. «Глупого мальчишки» уже не было: он покрывал капитана Стингера оскорблениями куда более замысловатыми, но так и не добился желаемого. Спускаясь в подвал, Теуро Луд принёс с собой обитую кожей коробочку. Она показалась капитану Стингеру настолько похожей на ту, что он десять лет возил за собой по миру – на шкатулку, в которую умелец из Порта Святых уложил деревянную армию в подарок Ригелю, – что узник подвала безудержно смеялся, наблюдая, как Теуро Луд раскладывает её содержимое на столе.

Капитан Стингер смеялся, но больше не кричал. Крик, как и слёзы, умеет заканчиваться.

Порой наступали блаженные минуты, когда сознание оставляло его, но Теуро Луд сразу же возвращал своего пленника в реальность, сводившуюся к одному имени.

В конце дня Теуро Луд, утомлённый, сел на пол напротив капитана Стингера, достал трубку и принялся её набивать. Рукава его рубашки были закатаны выше локтей, а руки ниже так и не удалось полностью отмыть от крови. Рассматривая его пальцы и ногти, багровые по ободку, с чёрными полосами под ними, капитан Стингер отстранённо думал, что на месте Теуро надел бы перчатки.

– Ты ведь ещё можешь спастись, – протянул бывший пират, когда начал раскуривать трубку. Он сладко затягивался, а когда говорил, время от времени указывал трубкой на тот или иной предмет. Например, на левую руку капитана Стингера: – Не целиком, конечно, но некоторые части ещё поддаются восстановлению. Нацепишь красивый крюк – получится очень импозантно. Может, даже обзаведёшься новым прозвищем. Как на языке каганата будет «Однорукий капитан»?

– Халеви Атех.

– Халеви Атех. – Теуро Луд попробовал эти слова на вкус и выпустил вместе с табачным дымом. – А всего-то и нужно – поменять одно имя на другое.

– Ты мог бы получше распорядиться своими последними днями, Луд. Привести в порядок дела, попрощаться с любимыми. В последний раз сходить под парусом – опуститься в прохладную, чистую воду, почувствовать солнце на лице. Последний раз, наверное, самый прекрасный. – Капитан Стингер прикрыл глаза, представляя всё, о чём говорил. – Но вместо этого ты решил сидеть в подвале и мучить другого человека. Если так ты тратишь свою жизнь, разве стоит её спасать?

Теуро Луд рассмеялся грудным, каркающим смехом, в котором не было ничего весёлого или приятного.

– А как в каганате называют скопцов?

Капитан Стингер вздрогнул, но постарался ничем не выдать охватившего его ужаса. Он даже попытался улыбнуться.

– У каганата нет такого слова. Люди, которые считают честью съесть сердце своего врага, никогда не опустятся до того, чтобы оскопить его.

Бывший пират снова рассмеялся и позвал своих слуг. Когда те приблизились к Александру и принялись стягивать с него одежду, он извивался и бил их ногами, и кричал изо всех сил, и сыпал проклятьями. А потом, уже чувствуя кожей жар раскалённого ножа, сдался.

– Ирина, – выдохнул он, как утопленник выдыхает последний пузырь воздуха. – Её зовут Ирина.

Той ночью ему позволили спать на полу. Он метался в липком, горячечном бреду, на грани яви и сновидений, которая так тонка и которая, как любое переходное пространство, притягивает к себе грязь, нечистоты и мусор. Капитана Стингера жгло предательство и несчастье, собственная кожа стала для него раскалённой клеткой. В этом бреду он услышал тихий голос и, последовав за ним, провалился в сон.

Голос сказал:

– Мои сёстры любят соль и ветер, наша мать – само море. Но мы твёрдо стоим на земле. Мы ступаем по берегам, и ищем достойных, и делимся с ними своим даром.

Капитан Стингер, босой, шёл по каменному пляжу. За десятилетия волны обтесали камни, сделали их гладкими и круглыми, но ступать всё равно было тяжело. Серые камни, белые камни, синие камни – морская галька лежала справа и слева, насколько хватало глаз. А впереди волны накатывали на берег и разбивались, чистые, прозрачные. Без пены, мусора, водорослей. Только вода и камень.

Она сидела на самой кромке моря, с ногами, вытянутыми к воде, так что волны то и дело накрывали их. Её темные волосы были мокрыми – наверное, она недавно вышла на берег. В них уже можно было различить седину. Она сидела к капитану Стингеру спиной, но он знал, что, загляни в лицо, найдет морщинки в уголках глаз и складки вокруг рта. Время властно даже над дочерьми морской хозяйки.

Он в нерешительности остановился у неё за спиной, в нескольких шагах. Было прохладно, и ветер приятно остужал кожу. Он знал, что вода ещё прохладнее, но только сначала, когда опускаешься в неё. Поплавай немного, разгони кровь, и через несколько минут она покажется тёплой и нежной, как шёлк.

Капитан Стингер входил в море медленно, смакуя каждый шаг, со всем уважением и любовью, а в ответ оно заглушало боль, смягчало раны, утешало его душу. Он оттолкнулся от дна и поплыл вперёд, поднимаясь и опускаясь на волнах. Волны – это шаги моря, вдруг понял он. Так оно приходит к людям и так их покидает. Когда он наконец набрался смелости обернуться, берег уже находился так далеко, что ничего на нём было не увидеть.

Его разбудил Теуро Луд. Растолкал, очень весёлый и довольный собой, и поманил куда-то. Слуги помогли капитану Стингеру умыться и переодеться, его раны смазали мазью, искалеченную руку забинтовали. Потом его вывели из подвала. Они с Теуро Лудом поднялись на верхний этаж дома, а оттуда – на большой балкон, где уже накрыли стол с завтраком. Хозяин учтиво предложил капитану место и даже сам разлил им по бокалам вино.

– Жизнь удивительна, друг мой. Когда-то мы вместе вступили в вольный Такхизис, где правили пираты, воры и убийцы, а теперь пьём вино здесь, в этом чудесном городе, который – помяни моё слово – проживёт дольше, чем королевства и империи и станет камнем в основании новой цивилизации.

– Мало что изменилось, на мой взгляд. – Капитан Стингер, которого не кормили несколько дней, одной рукой осторожно накладывал себе мясо, овощи и хлеб, причем без посредничества каких бы то ни было приборов. – Ты вводил меня в Такхизис в кандалах, здесь же держишь на цепи.

Сделав вид, что не слышит, Теуро Луд продолжил:

– Когда я покупал дом, я специально выбрал тот, откуда можно видеть Гореречье. Я часто прихожу сюда и смотрю на город: как он дышит, чем живёт. Видишь вон там вдали тёмно-зелёные башни? Это университетские корпуса. А вон та круглая крыша неподалёку – это построили большую больницу. Я сам сделал для неё весьма щедрое пожертвование. Отсюда, кстати, видно и так полюбившуюся тебе таверну. «Пряная ягода», кажется? Вон она, правее, где поднимается чёрный дым.

Капитан Стингер выронил еду и вскочил. И действительно, в голубое небо поднимался густой дым.

– Рассмотри получше. – Теуро Луд протянул ему подзорную трубу, которую использовали впередсмотрящие на кораблях.

Таверна горела. Капитан Стингер видел языки пламени, бьющие из окон. Он видел, что люди не могу подойти близко к ней – видимо, из-за жара, и никто ещё не пытается её потушить. Он видел, что дверь в таверну заколочена снаружи.

– Бар-Косба… Ригель… Ах ты сукин сын! – Он замахнулся, чтобы ударил Теуро Луда подзорной трубой, но тому ничего не стоило перехватить руку капитана. Потеряв равновесие, Стингер покачнулся и мог бы упасть, если бы всё тот же Луд не поддержал его.

– С твоим сыном всё в порядке – мои люди убедились, что его нет внутри. Что до старика… Считай это наказанием за ложь.

Он мягко забрал подзорную трубу – и вдруг резко, без размаха, ударил ею Стингера по лицу. А потом схватил за воротник и притянул к себе. Лицо Теуро Луда искривилось от ненависти, шрам побелел и дёргался, будто жил своей жизнью.

– Ирина? Ты всерьёз думал, что я тебе поверю? Вздумал врать мне? Эта смерть – на тебе. А соврёшь мне ещё раз – следующим будет твой сын.

Рука капитана Стингера загноилась и почернела. Его больше не пытали: собственное тело причиняло больше страданий, чем самый профессиональный палач. Эти страдания заменили ему тело, они заменили жизнь и реальный мир, заняли место того, кто когда-то называл себя Александром Стингером.

Врач из больницы, которую так щедро одарил Теуро Луд, пришёл в один из дней, осмотрел руку капитана и, не задавая лишних вопросов, посоветовал отрезать её до локтя. С позволения хозяина дома он снова пришел тем же вечером с несколькими помощниками и исполнил задуманное.

В подвал Стингер больше не вернулся. Его разместили в тесной комнатке позади того самого кабинета, в котором капитан когда-то встретил Теуро Луда.

Самого бывшего пирата в доме больше не было. То ли он послушал совет Стингера и решил провести свои последние дни с пользой, то ли отчаялся выпытать имя и искал другой способ добраться до морской ведьмы – Стингер не знал. Незнание терзало, и, приходя в сознание, он мучился мыслями о судьбе сына и «Алкионы» и всепоглощающим чувством вины перед Бар-Косбой. Вина эта, подобно кислоте, разъедала сердце. Он уже понял, что проживет недолго, но также знал, что до конца это короткой и наполненной тьмой жизни не простит себя.

Капитан Стингер не задавался вопросом, чем заслужил подобные несчастья: он совершил слишком много ошибок и плохих поступков, чтобы вести им счёт и пытаться уравновесить их на весах божественной справедливости, в которую даже не верил. Он жалел лишь о том, что упустил столько возможностей умереть хорошо: разбиться в шторме, сгореть в Руме-Доуле, принять смерть от кинжала вместе с отцом.

Однажды ночью капитана Стингера разбудили голоса. В его закутке не было окон, и всё же он точно знал, что сейчас ночь – подсказала годами выработанная морская привычка чувствовать время. Он прислушался.

Голоса звучали очень знакомо, и поэтому так трудно оказалось узнать их. Спокойный, уверенный принадлежал Теуро Луду – значит, бывший пират вернулся домой. Второй голос полнился яростью, то взлетая, то опускаясь на её волнах. С трудом Стингер поднялся и приблизился к двери. Ногу его удерживала цепь, поэтому пришлось взять её в руку, чтобы случайно не выдать себя стуком по полу. Он не мог открыть дверь, но хорошо слышал разговор, происходивший за ней:

– В городе тебя считают почтенным человеком, а я знаю, что ты – подлец и убийца, разбойник и пират, к тому же – предатель. Скажи, где мой отец, и тогда я никому не раскрою твоих секретов.

Ригель – понял капитан Стингер, и хотел бы закричать и позвать сына, но тут же осёкся. Так он погубит юношу. Теуро Луд наверняка постарается скрыть, что имеет отношение к пропаже хозяина «Алкионы».

– Твой отец мёртв. Я перерезал ему горло и выкинул в порту, а прежде привязал к ногам мешок камней. Он с прошлого полнолуния кормит рыб.

Ригель ахнул и не сразу нашёлся, что сказать.

– За что?

– Старые счёты. Он разлучил меня кое с чем, что было мне очень дорого. Так что я разлучил его с тем, что было дорого ему – его жизнью. – Теуро Луд рассмеялся своим холодным, нехорошим смехом, но тут же зашёлся хрипом.

За мгновение до этого Стингер хотел крикнуть сыну, чтобы не слушал лжи, но теперь осёкся. За дверью произошло непоправимое. Он прижался к косяку, пытаясь услышать всё до малейшего шороха.

– Гори в преисподней и будь проклят, – тихо проговорил Ригель, прежде чем все звуки смолкли.

Слуги скоро нашли Теуро Луда. Бывший пират лежал на полу в собственной крови, а в груди его было три раны – от трёх ударов ножом. Каждый пришёлся в сердце, и всё-таки Луд был жив. Слуги позвали врача и стражу и рассказали о юноше, который пришёл к хозяину дома поздним вечером. Его приметы быстро восстановили – выяснилось, что его зовут Ригель Стингер и что он сын капитана «Алкионы», загадочно пропавшего месяц назад. Тут же его начали искать по всему городу, а на выезде задерживали каждого, кто хоть немного напоминал убийцу.

Что до Стингера, то его стража не нашла. Ночью двое слуг тайком вывели пленника из дома и отвезли его к морю. Там к его ногам привязали мешок с камнями, после чего на лодке отплыли подальше от берега и, не особенно церемонясь, выкинули за борт.

Но то ли в спешке они плохо затянули узел, то ли выбрали гнилую верёвку – а может, морская хозяйка не спешила приглашать его в гости, но Стингер выжил. Рыбаки нашли его на берегу и, польстившись на обещанное вознаграждение, тайком отвезли на «Алкиону».

«Алкиона» по-прежнему стояла на якоре наподалёку от порта Гореречья. Молодой Рашид, в отсутствие капитана оставшийся за главного, первым заметил рыбацкую лодку. Она плыла очень странно: не со стороны города, а откуда-то сбоку – верно, рыбаки пользовались дорогами, известными лишь их братству. Но что им за дело до «Алкионы» посреди ночи?

Всё же Рашид зажёг путеводные огни на борту и, когда лодка приблизилась, скинул верёвочную лестницу. Медленно, очень неуклюже под ней поднимался человек, и Рашид не сразу понял, что одна рука, которой тот едва цеплялся за верёвку, укорочена. А когда молодой моряк перегнулся через борт, чтобы помочь ему, то ахнул в изумлении: снизу смотрел капитан Стингер.

У Рашида были веские основания считать своего капитана погибшим, но вместо того, чтобы начать читать заклинание против злых духов или хотя бы молиться, он помог пришельцу из царства мёртвых попасть на борт, внимательно выслушал его и расплатился с рыбаками.

Капитан Стингер коротко рассказал помощнику о своём плене и спасении, а закончил словами:

– Мне нужно найти Ригеля, пока мальчишка не наделал глупостей.

– Боюсь, глупости уже сделаны, патрон, – с тяжелым вздохом сказал Рашид и поведал о стражниках, ищущих юношу по всему городу.

Оказалось, что за несколько часов до этого Ригель побывал на «Алкионе» – потому-то Рашид и не спал этой ночью.

– Он сказал, что нашёл человека, погубившего вас, патрон. И сказал, что отомстил ему. Его одежда была в крови, поэтому я дал ему новую, а ещё денег и оружия. Я спросил, что он будет делать – ведь за убийство в королевстве наказывают повешением. Он сказал, что не считает себя убийцей, что отнять жизнь у того, кто убил твоего отца, – это не убийство, а долг чести. «Я не планировал смерть этого человека, Рашид, – сказал он мне, и голос его при этом дрогнул. – И если бы погубил любого другого, будь он даже мерзавцем, я бы никогда себя не простил – тут же пошел бы и сдался страже. Но сегодня моё сердце легко, а совесть чиста». Ох, патрон, сколько горя было в этих словах – моё собственное сердце разрывалось, когда я слушал их. Вы правы, нужно обязательно разыскать Ригеля! Как он будет рад узнать, что вы живы, а он не убил этого ужасного человека!

– Ужасный человек умрет, если не сегодня, то завтра или через неделю – раны его слишком серьёзны. Что до меня… – Капитан Стингер осёкся и стиснул зубы. – Вот что, Рашид. Буди команду, готовьте «Алкиону»: мы снимаемся с якоря. И мне понадобится несколько парней – двое… нет, трое. И наш врач – надеюсь, Хемлер не спился, пока вы стояли на якоре? В этом плавании он нужен трезвым.

Доктор покинул дом Теуро Луда на рассвете, и почти сразу после него в дверь постучали. Перед слугой предстали несколько смуглых, но очень прилично одетых мужчин. Один из них – постарше, с густыми бакенбардами и едва заметным запахом, который так легко было спутать с лекарством, учтиво объяснил, что их прислали из больницы – там решили, что раненого хозяина дома лучше оставить под постоянным наблюдением врачей, а потому его нужно немедленно перевезти. На все возражения он категорично отвечал, что так будет лучше для больного, после чего мужчины вошли в дом, заставили провести их к раненому и вынесли его на походных носилках. Они сделали это так быстро, что слуги не успели никого позвать и опомниться. А когда позвали и опомнились, мужчины пропали.

Их повозка действительно поехала по направлению к больнице, но до нее не добралась – повернула к небольшой заводи, где их дожидалась лодка. Уже вскоре больного разместили в капитанской каюте «Алкионы», а сам корабль отплыл на юг.

Восемь дней они плыли на всех парусах прочь из королевства, к самой южной его границе – в тёплые воды, где всегда царит лето. Теуро Луд стоял на пороге смерти, и там его удерживал, вцепившись всеми пальцами, врач Хемлер. Такого внимания и заботы бывший пират не смог бы купить за все свои деньги. В пути бывший пират только один раз пришел в сознание, перед самым концом. Они доплыли до небольшого острова, омытого голубыми водами, и моряки спустили своего пассажира на землю, уложили его на чистый песок так, чтобы солнце не слишком донимало. Капитан Стингер остался рядом, пока остальная команда пополняла запасы пресной воды, собирала фрукты на дальней стороне острова, копала могилу, занималась своими делами и отдыхала. Несмотря на всю необычность их плавания, никому не было дела до человека с тремя ранами в сердце.

Тогда-то Теуро Луд и очнулся. Он зашёлся больным, кровавым кашлем, и капитан Стингер поддержал его, помог приподняться и подложил под голову свою куртку, а после вытер кровь с лица Луда и напоил из фляги.

– Где я? – спросил бывший пират, удивлённо обводя взглядом пляж, и лазурное море, и чистую линию горизонта.

– О, это маленький остров, ты здесь прежде не бывал. Здесь никто не живёт, разве что несколько горных коз и птицы. Видишь, вон в той стороне три небольшие вершины? Ты отсюда не разглядишь, а подзорную трубу я, увы, не захватил, так что придётся поверить на слово. На каждой из этих вершин есть озеро – добраться до него сложно, так что мы берём пресную воду из ручья неподалёку от берега. Но если обходить острова с юга на запад в солнечный день, то сможешь увидеть, как свет и небо отражаются в водах этих озёр. Они напоминают огромные глаза, следящие за всяким, кто хочет ступить на эти берега. Потому-то моряки и называют это место островом Трёх Глаз.

– Нет… – прохрипел Теуро Луд и рванулся вперёд, не то чтобы вцепиться Стингеру в горло, не то пытаясь уползти прочь из этого места. Это движение стало последним: бывший пират замер на мгновение и повалился набок, бездыханный.

– От судьбы не уйдёшь, – тихо проговорил капитан Стингер, укладывая его тело прямо. – Особенно когда знаешь, где она тебя найдёт.

Глава 4

Они узнали шторм издалека – почувствовали по ветру, увидели среди волн, разгадали подсказки птиц. Они спустили паруса и проверили трюмы, приготовили насосы, чтобы откачивать воду, и смолу – латать пробоины. И когда шторм приблизился, «Алкиона» была готова.

Вернее, так они думали.

Первая сильная волна ударила в борт столь яростно, что старик Стингер обязательно упал бы на мостике, если бы не зацепился за крюк – один из множества, торчавших на «Алкионе» на случай качки. Он видел струи пены, падавшей на палубу через борт – и гребень приближающегося вала, невыразимо белый среди тёмных вод. Тучи, полные влаги, нависали над «Алкионой» так низко, что казалось: они вот-вот навалятся на корабль, следуя примеру своей стихии-соседки. Но ветер рвал и тучи, гнал их прочь, заставляя уступать место следующим. А внизу – вал за валом.

«Мы заплыли слишком далеко, – думал Стингер, налегая на рулевое колесо. – Слишком далеко от дома и слишком далеко от берега».

Это был не первый сильный шторм, в который попала «Алкиона», и даже не сотый. Не сама буря пугала старого капитана, а место, где она застала корабль – незнакомые воды, где так просто не увидеть скалы или разбиться, налетев на рифы.

Вопреки всем усилиям команды, «Алкиона» не слушалась – старик Стингер чувствовал, как она медленно разворачивается вокруг своей оси, и капитану на секунду показалось, что сейчас галеон оторвется от воды, взмоет вверх и поплывёт прямо сквозь тучи. Будто сам воздух взрывался вокруг «Алкионы», и неизмеримая сила сдавливала её в своих тисках, раскачивала и бросала из стороны в сторону.

Цепляясь за крюки левой рукой, он двинулся к палубе – и увидел, как огромный вал поднимается над кораблём, словно сказочный исполин. Капитан собрался крикнуть всем, чтобы держались, но не успел – удар откинул его назад, и рука, уцепившаяся за стену, едва не вылетела из плеча. От резкой боли всё вокруг вдруг стало ярким и цветным. На несколько секунд старик ослеп и потерял ориентацию, а когда зрение вернулось, он всё равно не мог видеть ничего – только вихрь, пену и воду.

А потом «Алкиона» рванула вверх, прямо на гребень нового вала, и на мгновение шторм вокруг затих. В этот единственный момент полной ясности капитан Стингер увидел, как ломается и падает мачта, как рвутся снасти, а люди падают за борт. В отсвете молний палуба блестела, а человеческие фигуры на ней казались неживыми, застывшими в разных позах. Он вспомнил набор солдатиков, который три десятилетия назад подарил своему сыну, и подумал: «Вот и мы стали набором моряков. Сейчас нас соберут и уложат в деревянную коробку».

«Алкиону» увлекло вперед. Она кренилась набок, и старик Стингер, беспомощный как никогда, перестал различать верх и низ. А потом поток воды хлынул сразу со всех сторон и вынес его в открытое море.

Старик Стингер уцепился за обломки мачты. Когда накатывала волна, он отталкивался ногами и поднимался навстречу ей. Его отнесло уже очень далеко, но он всё равно видел, как «Алкиона» перевернулась и медленно ушла под воду. Душа старого капитана оцепенела, и он не испытывал ни страха, ни горя. Всё его существо подчинялось только одной задаче: подниматься навстречу волнам.

Шторм бушевал до утра, а потом вдруг стих – наступила блаженная тишина. Время от времени старик Стингер встречал обломки – части обшивки корабля, двери, куски дерева и даже крышку от собственного сундука. Но он не видел тел, поэтому надеялся, что многим удалось спастись, как и ему. Возможно, неподалёку даже есть земля – небольшой её кусок, остров или просто скала среди моря, – и они собрались там, дожидаясь своего капитана. Плыть оказалось трудно, даже невозможно. Он потерял крюк, так что держаться за мачту мог только целой рукой, а грести не мог совсем.

Становилось очень холодно. Старый капитан попытался забраться на мачту, но не смог – она то и дело переворачивалась, и он снова оказывался в воде. Весь день Стингер боролся со сном, но к вечеру силы окончательно оставили его. Он только сильнее обхватил мачту и, сам того не заметив, провалился в блаженную тьму.

Когда он проснулся, погода переменились. Небо стало чистым, без единого облака, и ярко-голубым. Холод ушел, и солнце даже напекло ему голову. Радостно кричали чайки – его первые товарищи после крушения. Старик Стингер мысленно отметил, что хочет есть, но совсем не чувствует жажды.

Но вот он заметил на горизонте тёмную точку. Она увеличивалась, и вскоре он смог узнать маленькую лодку. Старый капитан закричал, призывая на помощь, но человек в лодке, похоже, и сам заметил его.

Лодка подошла достаточно близко, и старик Стингер узнал ту, что сидела на вёслах. Её волосы уже не были темны, а на знакомом лице залегли глубокие морщины. С лукавой улыбкой она смотрела на капитана, что беспомощно цеплялся за кусок дерева.

– Глупый старик, – беззлобно сказала она. – Ты мог всё это узнать очень, очень давно.

– В чём бы тогда был интерес? Достаточно, что это знала ты.

Она рассмеялась, протянула ему весло и помогла забраться в лодку.

– На вот. – Она перегнулась и достала из-за спины одеяло и корзину, в которой лежало немного снеди и фляга с вином.

Потом она налегла на вёсла, на удивление споро развернула лодку и повела в только ей известном направлении.

Старик Стингер мог задать так много вопросов – их порядком накопилось за годы, но решил вместо этого перекусить. Они плыли в молчании, которое никого не смущало. А потом впереди показался берег.

– Позволь мне. – Капитан Стингер взял у нее вёсла и с удовольствием принялся грести. Он и забыл, как это удобно – работать обеими руками.

Она переместилась на нос лодки и свесила руку за борт, пропуская воду сквозь пальцы. Стингер мог без стеснения рассматривать её.

– Где ты была все эти годы? Почему не находила меня?

– В нашу последнюю встречу ты велел мне уходить прочь, а до этого пообещал убить.

– Как будто это могло тебя испугать.

Она выпрямилась и повернулась к нему. Откинула за плечи тёмные кудри и ласково улыбнулась.

Возле берега он спрыгнул в воду и дальше толкал лодку, пока она не оказалась на жёлтом, смешанном с ракушками песке. Капитан протянул руку свой спутнице, и она легко спустилась с борта, приподняв подол так, что Стингер увидел загорелые лодыжки. Она хотела было пойти дальше по пляжу, но он удержал за руку.

– Постой, Алкиона.

Её молодое, смуглое лицо казалось бархатным и немного блестело, будто кожу позолотили. Она была ещё прекраснее, чем при встрече в каганате – Стингер хорошо помнил тот день. Алкиона вопросительно смотрела на него, но сама ни о чём не спрашивала.

– Что это за место? Что случилось?

Она с облегчением улыбнулась, будто думала, что он спросит о чём-то действительно важном.

– Просто земля, которая оказалась неподалёку. Это хорошая земля, моряк, уж поверь мне. Ты сможешь твёрдо на ней стоять.

– И ты останешься здесь со мной?

Алкиона пожала плечами.

– Твой корабль потонул, и мне больше нечего предложить тебе. Я останусь, если ты этого хочешь.

Вместо ответа Стингер притянул её и сжал в объятиях. Он целовал её лицо, волосы, лоб, закрытые глаза и губы, и чувствовал себя счастливым, полным жизни, молодым и сильным, как никогда прежде. Ласковый ветер играл их волосами, смешивал светлое с тёмным, и всё было хорошо. Потом они рука об руку пошли вглубь острова – туда, где его уже заждался Бар-Косба. Капитан сидел под деревом, пил вино и спорил с Рашидом о достоинствах и недостатках гребного судоходства. Завидев своего юного воспитанника, Бар-Косба поднялся и встретил его с раскрытыми объятиями.

– Бар-Косба, прости меня, я…

– Ничего, мой мальчик, ничего. Славное было плавание.

За его спиной команда «Алкионы» со смехом обсуждала минувший шторм, и каждый пытался рассказать во всех подробностях, как его пережил и что успел заметить.

Юный Стингер видел множество знакомых лиц – друзей с «Вперёдсмотрящего» и «Алкионы», всех знакомых моряков, что когда-то отправились в последнее плавание и добрались до этого острова. Но одна фигура держалась поодаль – молодой мужчина стоял возле воды, бросал камни в воду и считал, сколько раз они подпрыгивали, прежде чем утонуть. Получалось подозрительно много, так что новые камешки он поднимал редко, а считал очень упорно.

Алкиона отпустила руку Стингера и легонько подтолкнула его.

– Он ждал тебя. Я удивлена, что он решил остаться здесь – есть много мест, куда он мог бы отправиться, где его бы приняли.

Александр быстро дошёл до старого знакомого и встал рядом. Некоторое время оба молчали, глядя в одном направлении.

– Мне кажется, Артур, ты вкладываешь слишком много мастерства в это занятие, – наконец сказал Александр. Он с поддельной серьёзностью кивнул на горстку камней, лежавшую тут же, и взял один. Прицелившись, запустил плоский камушек, но тот только три раза проскочил по воде, а потом ушёл на дно.

– Когда-то меня обещали обучить мореплаванию, но не сошлось, – в тон ему ответил Артур, взял в свою очередь камень и запустил его. Александр насчитал двадцать пять прыжков, но немного сбился под конец.

– Ну ничего, я уверен, мы найдем себе новое занятие. Насколько большой этот остров?

– Гораздо больше, чем можно представить.

– И сколько у нас здесь времени?

Артур наконец отбросил деланную серьёзность, рассмеялся и хлопнул его по плечу.

– Очень много, друг мой. Целое море.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге