Гаруда

Пролог

Деревня Сосновка располагается на краю леса. Как и в любой другой деревне, здесь все друг друга знают. На отшибе у старого оврага живёт старуха с клюкой, которую кличут Гаруда. Все местные стараются обходить её стороной не потому, что она страшная или злая, а потому, что после разговора с ней почему-то становится пусто и горько.

Как-то утречком Гаруда сидит на лавочке у колодца. Мимо проходит Пахом — мужик крепкий, но с вечно недовольным лицом, видит старуху, хочет пройти мимо, но она окликает его:

— Пахом, сынок, а что это у тебя корова вчера мычала? Никак, опять не доена?

Пахом останавливается и хмурит брови, ведь его корова Зорька действительно вчера мычала, потому что он проспал, но откуда старуха знает про это?

— Не твоё дело! — резко отвечает он.

Гаруда ласково улыбается так, что у Пахома внутри всё переворачивается.

— Ох, сынок, ну разве так можно? Вон, у Петьки коровы так коровы, а у тебя одна кожа да кости, не иначе, руки не с того места растут.

Пахом хмурится, ещё бы, Петька его давний недруг, и сравнение с ним всегда неприятно.

— Ты чего мелешь, старая? — повышает он голос. — Моя корова лучше Петькиной!

— Да что ты? — Гаруда прищуривается, будто оценивая его. — Чего тогда молоко у тебя вчера кислое было? Я видела, как ты его выливал за сарай.

Это правда, Пахом действительно вылил вчерашнее молоко, только откуда старуха узнала об этом?

— Следишь за мной, ведьма? — орёт он, весь багровея. — Тебе какое дело?

Гаруда чуть наклоняет голову набок.

— Да никакого, жалко просто тебя. Такой видный мужик, а хозяйство чахлое. Вон, и баба твоя вчера с рынка вернулась с пустыми руками. Всё пропил, поди?

Пахом багровеет ещё сильнее, ведь он действительно вчера «пропил» часть выручки, но об этом знают только свои. Старуха же сидит у колодца, до рынка ей далеко.

— Ты откуда... — задыхается он.

— Да я знаю, что всё-то у тебя наперекосяк. Корова не доена, ибаба злая, а сам ты как пень трухлявый, стоишь, кричишь, а толку нет никакого!

Пахом рычит, кровь ударяет ему в голову, он хватает с земли палку и замахивается:

— Убью, ведьма!

Гаруда спокойна, лишь её глаза довольно поблескивают. Она смотрит на него, как на праздничный пирог, и улыбается.

— Ох, Пахом, — протягивает она. — Злись, злись сильнее!

Пахом орёт, топает ногами, швыряет палку в забор и кричит что-то бессвязное, брызжет слюной, лицо его перекашивается. Гаруда сидит, сложив руки на коленях, и тихонько смеётся, от чего Пахому становится ещё хуже. Он чувствует, как его силы куда-то уходят, словно вода в песок, и чем больше он бесится, тем сытее становится старуха.

Наконец он выдыхается, стоит, тяжело дыша, с пустыми глазами. Гаруда поднимается, опираясь на клюку.

— Вот и славно! — говорит она, уходя прочь, не оглядываясь. Пахом смотрит ей вслед. В голове у него пусто, а на душе так гадко, будто он сам себя вывалял в грязи.

***

Вечером у сельмага собираются мужики. Пахом сидит на бревне, бледный, ни с кем не разговаривает. Рассказывать особо нечего, потому что сам не понимает, что произошло.

— Слышали? — начинает Фрол, почесывая бороду. — Пахом-то на Гаруду сегодня орал, как резаный. Говорят, чуть палкой не убил.

— И что? — спрашивает молодой Витёк.

— А то, она его доводит словами. Он бесится, а она смеётся. И знаешь что? Уходит довольная, как будто он ей денег дал.

Мужики переглядываются.

— Это ж уметь надо, — говорит Фрол, и в голосе его звучит нечто похожее на восхищение. — Довести человека до белого каления и даже пальцем не тронуть. Вот это мастерство!

— Ты чего, Фрол? — морщится Витёк. — Она же садистка, издевается над людьми и радуется. Нельзя так...

— А я тебе что говорю? — Фрол поднимает палец. — Это настоящее искусство! Слышь, на востоке говорят, есть такая птица Гаруда, которая питается негативными эмоциями. Люди злятся, а она сытеет. Получается, наша бабка прям как эта птица.

Витёк качает головой:

— Искусство или нет, а Пахома жалко, ходит теперь как в воду опущенный.

— Сам виноват, — отрезает Фрол. — Нечего было орать. Она его, может, и не трогала бы, если б он мимо прошёл. Так он взялся за палку и убить грозился. Вот и получил!

Мужики замолкают, где-то в лесу кричит ночная птица, всем почему-то становится зябко, как будто это не птица, а старуха Гаруда сидит на ветке и смотрит на них сытыми глазами.

— Ну её, — говорит Витёк. — Пойдём отсюда!

Они расходятся по домам, стараясь не думать о том, что завтра кто-то из них снова пройдёт мимо колодца, где сидит бабка, скажет что-нибудь резкое и накормит её.

Глава первая. Гость из города

Солнце высоко, просёлок в Сосновку покрыт пылью, поднимающейся столбом из-под колёс чёрной «Нивы». Машина трясётся на колдобинах. Туманов сжимает руль и думает о том, что ехать сюда было глупо и бессмысленно. Навигатор потерял курс, указав напоследок «вы прибыли», и теперь только пыль, лес по сторонам и редкие покосившиеся заборы.

На пассажирском сиденье лежит папка с четырьмя жалобами, написанными корявым почерком, и фотография со старухой в платке и размытым лицом, но глаза на снимке ясные и насмешливые, будто она всё знает. Туманов захлопывает папку и выходит из машины.

Пахом сидит на ступеньке своего дома и смотрит вдаль и даже не поднимает головы, когда Туманов подходит. Только когда тот останавливается в двух шагах, он медленно вскидывает пустые глаза, будто выгоревшие изнутри.

— Четыре человека за полгода, — говорит Туманов сухо, по-казённому. — Нервное истощение, врачи разводят руками. Что она вам сказала?

Пахом пожимает плечами и смотрит в сторону. В этом взгляде есть что-то детское, растерянное.

— Ничего, про корову и Петьку.

— И вы после этого сутки не спали?

Пахом молчит, потом поднимает глаза, в которых на секунду мелькает что-то, похожее на страх.

— Она всё откуда-то знала про меня.

Туманов записывает показания в блокнот, но на самом деле он уже принял решение, ведь он не верит в ведьм, чудеса или старух, доводящих людей до безумия словами, но знает, что есть четыре жалобы и за это можно привлечь к ответственности. Закрывает блокнот и идёт по тропе к оврагу быстрыми уверенными шагами, будто уже знает, чем всё закончится.

Дом старухи стоит на отшибе у самого леса, старый, но крепкий, с резными наличниками и крыльцом, на котором сидит хозяйка с прямой спиной, закрытыми глазами и руками, сложенными на коленях. Она не двигается и не открывает глаз, когда он подходит к калитке. Когда он кладёт руку на щеколду, она тихо и спокойно говорит, будто продолжает давно начатый разговор:

— Здравствуй, Илья. Я тебя ждала!

Рука Туманова замирает на щеколде. Он смотрит на неё, и в голове проносится сразу несколько мыслей: что она не могла знать его имени. Старуха сидит всё так же, с закрытыми глазами, и улыбается, будто знает больше, чем он сам знает о себе.

— Не стой на пороге, проходи. Чай уже настоялся.

Он входит во двор, калитка противно скрипит, на крыльце стоят две чашки, от которых поднимается пар. Туманов смотрит на чашки, потом на старуху, что-то внутри у него сжимается, будто он попал в ловушку, которую сам же и расставил.

— Откуда вы знаете моё имя? — спрашивает он, и голос его звучит резче, чем хотелось бы.

Гаруда открывает ясные молодые глаза, в которых нет страха, а только спокойное, чуть насмешливое любопытство.

— Оттуда же, откуда ты знаешь, что я ведьма!

Он достаёт папку и раскрывает её.

— Четыре жалобы! Вы понимаете, что это статья?

— Понимаю, а ты понимаешь, что приехал не за этим? — говорит Гаруда и наклоняет голову набок. — Тебе самому не спится.

Туманов молчит, хочет сказать, что это не так и он здесь по долгу службы и ему нет дела до старухиных игр, но слова застревают, потому что она права. Он не спит уже несколько дней и не из-за неё, а из-за того, что внутри что-то горит, а он не знает, как это потушить.

Гаруда неторопливо поднимается с крыльца, опираясь на клюку. В её движениях нет старческой немощи, лишь уверенность человека, который знает, что делает.

— Ты дал себе три дня, а останешься на тридцать.

Она проходит мимо него, клюка стучит по доскам крыльца, как метроном. Туманов стоит, не двигаясь, и смотрит ей в спину. В голове у него пусто, в груди образовалась тяжесть, будто он только что подписал бумагу, о которой пожалеет.

— Заходи, — говорит Гаруда, не оборачиваясь.

Он входит в дом. Внутри пахнет травами, воском и старой бумагой. На столе лежит раскрытый блокнот. Проходя мимо, Туманов смотрит на него и видит мелкий аккуратный почерк с надписью: «Пахом. Первый».

Гаруда садится напротив, ставит клюку к стене и складывает руки на столе.

— Присаживайся, расскажу!

Туманов садится и сам не знает, почему слушает её. Что-то в её голосе заставляет его остаться. Где-то за окном, над оврагом, кричит птица, и крик этот похож на смех. Ладонь Гаруды ложится на блокнот и нежно закрывает его так, что страница с записью «Пахом. Первый.» исчезает. Туманов сидит напротив, чай в его чашке уже остыл, потому что он совсем позабыл о нём.

— Гордая — это ваше прозвище? — спрашивает он и сам не уверен, хочет ли знать ответ.

Гаруда поднимает глаза.

— Это имя мне было дано давно.

Свет в комнате меняется, как будто кто-то поворачивает невидимый выключатель. Туманов видит школьный коридор с выцветшими стенами и лампой, которая мигает на потолке. Молодая Аграфена идёт по этому коридору с журналом в руках, каблуки её туфель стучат, и этот стук всех раздражает. Она знает это, но не замедляет шага.

У стены стоят подростки. Один из них, долговязый, с прыщавым лицом, толкает другого локтем и говорит громко, чтобы она слышала:

— Гордая идёт! Не подходи, а то укусит!

Смех слышится в коридоре, но Аграфена не отвечает, а только сжимает губы и ускоряет шаг; каблуки стучат быстрее, но это не помогает, смешки слышатся за её спиной.

В учительской к ней обращается пожилой директор с красным карандашом в руке, смотря на неё поверх очков:

— Аграфена Ильинична, вы не умеете работать с детьми, вы их подавляете!

Она сидит напротив, руки на коленях, спина прямая, в глазах нет и тени сомнения.

— Я требую уважения, а не любви!

Директор качает головой и откладывает карандаш.

— Уважение не требуют, его заслуживают.

Она выходит из учительской и хлопает дверью. В коридоре пусто, мигает лампа, звенит звонок. Аграфена стоит одна, в глазах у неё слёзы, но они не текут, потому что она не позволяет им течь. Нынешний голос Гаруды звучит чуть горько:

— Так гордая стала моим именем...

Вспыхивает свет, теперь это ночь, повсюду огонь, горит старый дом на окраине города, где живут учителя и врачи. Пламя вырывается из окон, дым уходит далеко в небо. Молодая Аграфена стоит на улице, завёрнутая в одеяло, пожарные держат её за плечи, потому что она рвётся обратно в огонь. В руках у неё обгоревшая тетрадь, которую она сжимает.

— После этого я перестала быть учительницей, — говорит Гаруда. — И стала тем, кем стала.

Туманов подаётся чуть вперёд.

— Что было в тетради?

Гаруда поднимает глаза и спокойно отвечает с улыбкой на лице:

— Сорок восемь имён тех, кто меня так называл.

Туманов откидывается назад и долго смотрит на неё. В комнате становится тихо. Он думает, что эта старуха не ведьма и не мошенница, а человек, который ведёт счёт с юности.

— Я не спорила, — говорит она, ставя чашку на стол. Фарфор тихо звякает. — Птица, которая питается злобой, — не проклятие, а работа.

Она смотрит на него, и в её зрачках на секунду вспыхивает отражение того далёкого дня.

— Сорок восемь было тогда, — говорит она и снова кладёт ладонь на блокнот. — Осталось двадцать девять.

Рука Туманова листает старую папку, страницы под пальцами шуршат, словно осенние листья. Он сидит в «Ниве», за окном темень, идёт дождь, приборная панель освещает желтоватую бумагу. Пальцы замирают на одной странице, он подносит папку ближе к свету.

Протокол давний, написанный от руки, с помарками и подчёркиваниями. В графе «погибшие» есть две строки: «Смородин И. П., 34 г.», «Смородин М. И., 6 л.». Туманов ведёт по ним пальцем, будто хочет стереть, читая дальше. Ниже, в графе «выжившие», значится «Смородина А. И., 22 г.», рядом приписка, сделанная ручкой другого цвета: «Отказалась от показаний и сказала: “Я сама”.»

Он перечитывает ещё раз, откидывается на спинку сиденья и смотрит в лобовое стекло, по которому стекают капли. В их мутных дорожках ему чудится что-то знакомое, как будто он уже видел эти слёзы, только не на стекле, а на лице старухи, которая смеялась у колодца. Дождь усиливается, звук становится ровным, усыпляющим, но Туманов не спит.

Свет фонаря за стеклом вспыхивает, перенося его в то утро после пожара на пепелище, где среди головёшек стоит босиком молодая Аграфена, завёрнутая в одеяло. Следователь, пожилой, с усталыми глазами, держит блокнот и говорит негромко, но твёрдо:

— Аграфена Ильинична, вы понимаете, что говорите? «Я сама» — это признание!

Она смотрит на него в упор.

— Я знаю, что говорю!

Следователь качает головой и закрывает папку.

— Тогда мы обязаны возбудить дело.

Она не отвечает, лишь прижимает к груди обгоревшую тетрадь.

***

Утро. Дом Гаруды. Туманов стоит на крыльце, папка в его руке кажется тяжелее, чем должна быть. Он не успевает постучать, как дверь открывается сама. На пороге стоит Гаруда в платке с чашкой в руке, будто она стояла за дверью и ждала.

— Нашёл? Так быстро!

Туманов поднимает папку, в голосе его слышится что-то похожее на вызов:

— «Я сама». Что это значит?

Гаруда отпивает чай, смотря на него поверх чашки. Поднимающийся пар хорошо виден в прохладном воздухе.

— Это значит, что я не стала их спасать.

Туманов замирает, потому что он ждал чего угодно: оправданий, слёз или даже смеха, но только не этого ответа.

— Вы... не спасли?

Она проходит в дом, и он идёт за ней, потому что не может остаться на пороге. Половицы скрипят под ногами.

— Я стояла под окнами, смотрела и ждала, — говорит Гаруда, ставя чашку на стол. — Муж пил, сын спал. Я могла разбить окно, но не разбила.

Туманов смотрит на неё и не узнаёт ту старуху, что смеялась у колодца. Перед ним стоит женщина, которая много лет назад сделала чудовищный выбор.

— Почему? — спрашивает он срывающимся голосом.

Гаруда поднимает глаза, в которых нет ни слёз, ни раскаяния, а только тот давний огонь, который она носит в себе.

— Потому что я устала!

Она садится за стол и кладёт руки перед собой. Туманову становится не по себе.

— В тетради было сорок восемь имён, — продолжает она. — Первые два я вписала в ту ночь.

Она открывает блокнот на первой странице. Туманов видит две строки, написанные выцветшими чернилами, будто рука писавшего дрожала:

«Илья. Митя.»

Он смотрит на эти имена и чувствует, как проваливается куда-то. Илья — это его имя, а Митя — имя сына. Он понимает, что старуха не просто ведёт счёт. Может быть, она знала это с той самой ночи, когда вписала в тетрадь два первых имени. Дождь стихает, в наступившей тишине слышно, как где-то далеко протяжно кричит птица.

***

Блокнот лежит на столе раскрытым на первой странице. Рука Туманова тянется к ручке, но замирает над бумагой. Он сидит в машине, за окном темно. В окне дома Гаруды горит свет и видна тень — старуха не спит. Туманов смотрит на блокнот и выцветшие строки: «Илья. Митя.» и ручка в его пальцах дрожит. Он мог бы записать её признание, закрыть дело и уехать, но ручка не опускается. Он закрывает блокнот, кладёт ручку и выходит из машины.

Трава мокрая после дождя, он идёт к дому, дверь открыта. Гаруда сидит за столом с раскрытой перед ней книгой. Когда он входит, она поднимает глаза.

— Опять не спится?

В доме пахнет травами. Туманов садится напротив и спрашивает:

— Кто такая Пелагея?

Гаруда закрывает книгу, кладя на неё ладонь. В этом движении есть что-то похожее на благодарность.

— Та, кто научила меня питаться негативными эмоциями!

Свет в комнате меняется, перенося их в избу, где пахнет дымом и сушёными травами. Молодая Аграфена сидит на лавке, чёрная после пожара, её руки лежат на коленях, будто она не знает, что с ними делать. Седая Пелагея с пучками трав в руках стоит у печи и говорит негромко:

— Эмоции — это сила!

Аграфена поднимает глаза.

— Я не хочу силы, просто хочу, чтобы не болело.

Пелагея наклоняется к ней, лицо оказывается совсем близко.

— Болеть будет всегда, а сила останется. Бери её и переплавляй. Гнев — это дрова, не дай им сгореть впустую.

Она кладёт перед Аграфеной пучок полыни. Та берёт его, сжимая пальцами стебель.

— Ты должна научиться питаться негативными эмоциями, — говорит Пелагея.

Свет вспыхивает, они снова в настоящем. Туманов смотрит на Гаруду, в его глазах что-то меняется, будто он впервые видит её не старухой у колодца, а женщиной, которая раскрыла секрет.

— И вы научились?

Гаруда улыбается.

— Научилась, но до сих пор не знаю, проклятие это или дар.

Туманов подаётся вперёд и в его голосе слышится что-то похожее на просьбу:

— А я могу научиться?

Гаруда долго смотрит на него.

— Это опасно! — говорит она.

Он не отводит глаз.

— Научите!

Она наклоняет голову набок, и в этом движении есть что-то от старой учительницы, которая уже слышала эти слова раньше, но всё равно рада их слышать.

— Я не учу, а показываю. Если хочешь, то смотри! — говорит она и пододвигает к нему книгу с потрёпанной выцветшей обложкой, на которой едва читается имя: «Эпиктет. Энхиридион».

Туманов берёт книгу, его пальцы касаются её пальцев, на секунду в комнате становится тихо.

***

Спичка чиркает в темноте, пламя свечи выхватывает из мрака лицо Гаруды. Глаза закрыты, губы беззвучно шевелятся. Она сидит на полу, скрестив ноги, с прямой спиной и ровно дышит: вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть. Так учила Пелагея: гнев — это не враг, а топливо, и его надо уметь сжигать.

Горит свеча, и в её дрожащем свете комната кажется маленькой. На столе лежит раскрытая книга, стоит чашка с остывшим чаем, лежит пучок полыни и блокнот с потрёпанными страницами. Гаруда открывает глаза и смотрит на стол, берёт книгу и ведёт пальцем по строке, написанной много веков назад: «Лучший способ отомстить — в том, чтобы не уподобляться».

Марк Аврелий, римский император, писал это в походной палатке. Гаруда переворачивает страницу, и там лежит вложенный листок с цитатой Лао-Цзы, переписанной её собственной рукой: «Мягкое побеждает твёрдое». Она смотрит на эти два текста, разделённые веками, и улыбается, будто встретила старых знакомых.

— Везде одно и то же, — говорит она вслух и достаёт обгоревшую по краям старую тетрадь с заговорами, переписанными от руки ещё в те годы, когда она только училась.

Страницы в ней ветхие, чернила выцвели, но буквы всё ещё читаются. Гаруда листает медленно, будто идёт по знакомой тропе, и останавливается на одной строке.

— «Не огнём жги, не словом бей, а терпением, — читает она негромко. — Терпение словно камень, а гнев — это вода».

Она поднимает глаза от тетради, в них вспыхивает что-то похожее на удовольствие, как у человека, который нашёл в старом сундуке давно потерянную вещь.

— Людям не говорили, что они философы, вбивали в головы: «Терпи», а надо было сказать: «Переплавляй».

За окном светает, Гаруда встаёт, подходит к окну и смотрит во двор, где видна роса на траве, а за оврагом просыпаются птицы. На столе лежит блокнот. Гаруда берёт его и открывает на первой странице, где выцветшими чернилами написано: «Илья. Митя», — ниже, свежим почерком, — «Пахом. Первый». Она смотрит на эти строки с задумчивым лицом, будто решает сложную задачу.

Дверь скрипит, на пороге стоит Туманов с красными глазами и книгой Эпиктета в руке. Он молча входит и кладёт её на стол.

— Я прочитал всю за ночь.

Гаруда смотрит на него, потом на блокнот. Улыбка медленно появляется на её губах. Она берёт огрызок карандаша и, наклонив голову набок, пишет под «Пахом. Первый» новую строку: «Илья. Второй».

Туманов читает и хмурится.

— Почему второй?

Гаруда поднимает на него свои глаза.

— Потому что первый Илья уже был!

Он бледнеет, кровь отливает от лица, в комнате становится так тихо.

— Кто он? — спрашивает Туманов.

Гаруда отвечает не сразу, смотрит на свечу, которая уже погасла, и на струйку дыма, которая ещё тянется вверх.

— Мой муж, который сгорел.

Туманов медленно садится, будто ноги перестали его держать, смотрит на неё и не находит слов. Она ставит перед ним чашку и говорит:

— Пей и не спрашивай, пока не выпьешь.

Он берёт чашку дрожащими руками, чай плещется на стол, за окном светло, свеча уже не нужна. Старуха и следователь сидят друг напротив друга, как учитель и ученик. Между ними на столе лежит блокнот, в котором записаны два Ильи: один сгоревший, а другой живой.

Глава вторая. Провокация

Папка с завязками ложится на стол. Ладонь Туманова прижимает её так, будто это не бумага, а щит. Он снова в пиджаке, застёгнутом на все пуговицы. Удостоверение лежит сверху. Гаруда сидит напротив, держа чашку обеими руками, и смотрит на него, будто ждала этого возвращения.

— Я всё подготовил, — говорит Туманов. — Четыре жалобы, плюс моя.

Она отпивает чай и ставит чашку на блюдце. Фарфор тихо позвякивает.

— Пей, остынет.

Он не берёт чашку, подаётся вперёд, в его глазах виднеется что-то жёсткое.

— Вы обыкновенная мошенница, вас посадят.

Гаруда наклоняет голову набок, в её взгляде нет обиды или страха, только внимание, как у учителя, который слушает ученика, читающего стихотворение.

— Злись, Илья, — спокойно говорит она.

— Я не злюсь, а работаю! — отвечает он, но желваки на его скулах начинают ходить.

— Тогда почему у тебя руки трясутся?

Он опускает глаза и видит, что пальцы его лежат на папке и дрожат, будто их держит не он, а кто-то другой. Он отдёргивает руки и прячет их под стол, но поздно, она уже всё увидела.

Туманов встаёт и отодвигает стул, противно скрипя по половицам.

— Вы не имеете права калечить людей! — говорит он, срываясь на крик.

Гаруда не двигается, смотрит на него снизу вверх, как будто знает что-то, чего он не знает.

— А ты имеешь право судить? Кто тебе его дал?

Тут его прорывает, он начинает орать бессвязные злые слова, машет папкой так, что бумаги летят на пол, кружатся и падают. Он кричит, что не может уснуть из-за таких, как она, люди сходят из-за неё с ума, он найдёт на неё управу и она ответит за всё!

Гаруда сидит, внимательно слушает и улыбается, отчего ему становится ещё хуже, потому что в её улыбке нет злобы. Она фокусирует на нём взгляд, с каждым разом силы всё больше и больше уходят из него куда-то. Он выдыхается и замолкает, стоя посреди комнаты, тяжело дыша и смотря на неё.

— Что вы со мной делаете?

— Обедаю, — спокойно отвечает Гаруда.

Он опускается на стул обессиленный, ноги не держат, будто всё тело разом стало чужим. Бумаги валяются на полу, он смотрит на них и не узнаёт свой почерк. Гаруда подвигает к нему чашку с чаем.

— Теперь пей.

Он берёт чашку дрожащими руками, чай плещется через края, молча пьёт, и с каждым глотком в нём что-то меняется. Гаруда смотрит на него, её голос становится мягче, будто она говорит с ребёнком, который только что перестал плакать.

— Приходи завтра, я расскажу тебе про птицу.

Он ставит чашку, встаёт и спокойно идёт к двери, на пороге оборачивается.

— Я составлю протокол!

Гаруда улыбается и кивает на папку, которая лежит на столе, раскрытая, с пустыми завязками.

— Составишь, только сначала бумаги подними с пола.

Он её как будто не слышит, выходит, за ним закрывается дверь. Гаруда остаётся одна и смотрит на разбросанные по полу листы. В комнате тихо, только где-то за окном кричит птица. Она наклоняется, поднимает один лист, где его почерком написана жалоба на неё, читает несколько строк, улыбается, открывает блокнот, кладёт лист между страницами, рядом с записью «Пахом. Первый.» и «Илья. Второй.», прижимая ладонью.

— Илья второй, — тихо говорит она.

За окном светает, на полу лежат бумаги, которые она не торопится поднимать.

***

Пожелтевший лист бумаги лежит на столе. На нём виден рисунок птицы, сделанный от руки простым карандашом: птица с расправленными крыльями, в когтях которой змея. Линии карандаша такие точные, будто рисовал не художник, а человек, который видел эту птицу наяву. Туманов рассматривает рисунок и хмурится, потому что не понимает, зачем она показывает ему это. Гаруда сидит напротив, держит чашку обеими руками и ждёт, пока он заговорит первым.

— Это птица? — спрашивает он.

— Да, птица Гаруда! — отвечает она, ставя чашку на блюдце и забирая лист. — На востоке верят, что птица Гаруда питается змеями, а змеи — это яд. Секрет в том, что она не убивает змей, а перерабатывает их яд в силу.

Туманов подаётся вперёд, стул под ним скрипит.

— То есть вы перерабатываете людей? Как алхимики делали из свинца золото в Средние века?

Гаруда усмехается и качает головой.

— Не людей, а их яд. Люди остаются людьми, золото тут ни при чём!

Свет в комнате меняется, они переносятся в избу, где пахнет сушёными травами. Пелагея сидит у печи, в её руках старая книга с пожелтевшими страницами. Молодая Аграфена сидит рядом с расширенными глазами. Пелагея открывает страницу с гравюрой Гаруды и змей в когтях, вырезанной на дереве много лет назад.

— Это не наша птица, — говорит Пелагея глухим голосом, еле различимым в треске печи. — Но наши бабки знали то же самое.

— Она ест злость? — спрашивает молодая Аграфена с недоверием в голосе.

— Ест и не толстеет, потому что переплавляет.

Свет вспыхивает, они возвращаются в настоящее. Туманов откидывается на спинку стула, в его глазах что-то меняется, будто он наконец-то всё понял.

— То есть вы переплавляете?

Гаруда встаёт и подходит к окну, свет падает на её лицо.

— Я нахожу место, где злоба может выйти. Человек держит зло в себе, оно его отравляет, я открываю крышку, и оно выходит наружу, — говорит Гаруда, глядя во двор, оборачивается, в её глазах нет насмешки.

— А вам не больно от того, что люди страдают? — спрашивает Туманов, чуть приглушая голос.

— Больно, очень больно, но я привыкла, ведь это работа.

Она возвращается к столу и садится, стул под ней слегка поскрипывает.

— А ты, Илья? Сколько лет ты держишь?

Он молчит, смотря в стол и сжимая губы, в комнате становится тихо. Гаруда наклоняется к нему, её голос звучит мягче.

— Вот и я о том же. Птица — это не проклятие, Илья, а ремесло.

Он смотрит на неё, в этом взгляде уже нет ни следователя, ни судьи, а только человек, который устал держать.

— Научите меня... ремеслу, — говорит он.

Гаруда улыбается, пододвигает к нему лист с птицей, бумага тихо шуршит по столу.

— Возьми, это будет твой первый учебник.

Он берёт лист, его пальцы касаются её пальцев, на секунду в комнате становится тихо, а потом где-то над оврагом раздаётся крик птицы, и в этом крике слышится что-то похожее на смех.