Формалиновая неизбежность

Глава 1: Сочувствие?

История эта пропитана кровью, коварством и нечистой любовью. Студия «FORMA:LIN» представляет «Формалиновая неизбежность». Город Чхиянь. Восточные водопады. Поместье КаДы

«Сочувствие… Что же такое сочувствие?» — этот вопрос будоражил мысли ТиньШаня изо дня в день. Каждое биение сердца отдавалось в груди, словно кара небесная, — будто само его существование было наказанием. В этом мире, пропитанном подлостью и лицемерием, душа парня требовала не спасения, а покоя: пусть её похоронят где-нибудь в самом сердце Земель Кровавых Водопадов ВанСилиуса, пусть она истлеет в подземных царствах, лишь бы не чувствовать этой бесконечной тяжести.

Мысли постепенно сходили на нет, растворяясь в тяжёлом, прокуренном воздухе. До боли знакомый голос, приправленный ароматом элитных сигар, окликнул парнишку:

— Отродье. Опять лежишь и думаешь, как всё плохо? Слушай сюда: это всё твоя мать виновата. А ты… просто так вышло.

По телу ТиньШаня пробежали мурашки. Никто не смел говорить о матери в плохом ключе. Рука, перемотанная грязными бинтами, дёрнулась к лезвию на прикроватной тумбе. В голове пронеслось сразу два пути: убить себя или убить того, кто лежит рядом. Отчим. КаДа. Ненависть.

— Ладно, не строй планы, — голос КаДы стал лениво-жёстким. — Этот нож не для меня. Он для тебя. Заканчивай мечтать о чем-то. У меня новый товар, так что проваливай.

ТиньШань сжал кулаки, и в груди что-то надломилось.

— Зачем я тебе? Что я сделал плохого за свои шестнадцать лет? За что ты… так со мной?

Горячие слёзы обожгли глаза. Одеяло, жёсткое от засохшей крови, треснуло в пальцах, будто вот-вот разорвётся — как и его сердце.

— Я сказал: вон из моей комнаты! Или хочешь ещё жестокости? Стража!

Пустым взглядом ТиньШань скользнул по комнате. Белая и золотая палитра смотрелась красиво и жутко — особенно пятна его крови на полу. Они ложились на золото, как проклятие.

Он стал собирать вещи. Склонившись, поднял рубаху, пропитанную кровью, подхватил рваные штаны. Уже у двери запнулся о порог и рухнул на пол. Как оказалось парень потерял сознание после всех истязаний своего отчима, и нескончаемый поток мыслей привел паренька к нервному срыву, стресс довел его до белого колена, и отключил сознание на некоторое время, а если говорить точно, то на 3 восхода солнца. Стражник у двери даже не взглянул на него. Когда он очнулся солнце уже садилось. В воздухе висела пыль и запах железа.

Ежедневное коварство людей сбивало ТиньШаня с ног. Упрёки, побои, насилие — всё он мог вытерпеть. Но чужие слова о матери — это был грех.

Матери не стало тринадцать лет назад. Он до сих пор помнил её осунувшееся, потерявшее жизнь лицо. Исхудавшее тело, мягкие руки, изъеденные язвами и порезами. Всё это заставляло ненавидеть отчима так, что зубы сводило. Она скончалась по его вине. Он убил её — беременную женщину, замучил, уничтожил. Нет ему прощения.

Мысли о матери вызвали в ТиньШане что-то похожее на покаяние. Он хотел уйти этой же ночью — туда, где, может быть, его ждёт новая жизнь после перерождения, если боги вообще сулят ему такое.

Вдруг его мысли прервал голос за дверью. Мягкий, осторожный, до невозможности родной. МяньЦзы. Но что она тут делает?.. А, верно — он провалялся без сознания три ночи и четыре дня.

— Брат, можно войти? Я переживаю. Ты проснулся?

— Прошу, входи. Я тоже по тебе соскучился.

Стража открыла двери, и в комнату вошёл единственный светлый луч во всей жизни ТиньШаня. МяньЦзы — младшая сводная сестра, пятнадцать лет, на год младше его, но умнее и смелее. Одежда — да, отрепья, но она умела за ними ухаживать, и они смотрелись почти нарядно. Волосы уложены в гульку, украшены дешёвыми нефритовыми заколками. Она не любила богатое — ей важен вид, а не статус.

Подойдя к ТиньШаню, она медленно раскрыла руки и обняла его. Усевшись рядом, со слезами на глазах, она прошептала:

— Брат, я вижу, ты хочешь уйти. Я чувствую. Что случилось?

Горло парня пересохло. Он не мог выдавить из себя ни звука. Склонив голову, он еле-еле прошептал:

— Я хочу покончить с этим.

МяньЦзы смотрела на брата с болью и упрямым недовольством — ей было невыносимо слышать, что он хочет всё закончить; в её взгляде читалось: она не позволит ему уйти, не даст сдаться, даже если придётся стоять между ним и самой тьмой. МяньЦзы вцепилась пальцами в край его одеяний, будто это могло удержать брата рядом, голос дрожал, срываясь на шёпот:

— Что значит «покончить»? Я не понимаю тебя, брат… ТиньШань, мой хороший… не оставляй меня. Здесь всё рухнет, если ты уйдёшь. Я каждый день прячу от стражи крошки хлеба, чтобы ты не голодал, каждый раз, когда КаДа повышает голос, я делаю шаг вперёд — чтобы он кричал на меня, а не на тебя. Не забирай у меня эту возможность быть рядом. Пожалуйста.

ТиньШань уткнулся лицом в ладони, и плечи его заходили ходуном от беззвучных рыданий. Ему хотелось жить полноценной жизнью — чувствовать всё: боль и радость, страх и надежду, даже ту самую любовь, о которой шепчут в тёмных переулках Чхияня, будто она способна растопить любой лёд. Сквозь слёзы, глотая слова, он выдавил:

— Я и хочу жить, МяньЦзы… Правда хочу. Но каждый вдох здесь — как нож под рёбра. Я не знаю, как дышать, когда тень КаДа накрывает весь дом. Я просто… устал быть мишенью. Прости.

МяньЦзы, будто ухватившись за спасительную нить, схватила его за руку — пальцы у неё были ледяные, но хватка крепкая:

— Тогда пойдём к храму Белой Бабочки ЦиньЗесия. Прямо сейчас. Там тихо, там стены помнят каждую слезу и не осуждают за слабость. Попросим божеств быть к тебе благосклонными, помолимся, попросим помощи… Пусть хоть раз небеса нас услышат.

ТиньШань медленно кивнул, выдавив из себя тихое:

— Да. Я пойду.

Но в голове у него всё звенело другим: «Там я и погибну. Или наконец обрету покой». Он не сказал этого вслух — не хотел снова видеть, как в её глазах вспыхивает этот отчаянный, детский страх. Вместо этого он осторожно накрыл её ладонь своей и прошептал:

— Хорошо пойдем. Я доверяю тебе.

Глава 2: Вечере дает надежду?

Город Чхиян. Восточные водопады. Поместье КаДы Храм белой Бабочки.

Они заснули рядом — ТиньШань на жёсткой лежанке, МяньЦзы прямо на полу, подложив под голову свёрнутую тряпицу. Он прикрыл её краем своего одеяла, и в этой тесноте, среди запаха пыли и старого дерева, на миг стало почти спокойно. ТиньШань смотрел, как медленно вздымается её плечо, и впервые за долгое время ему казалось, что тьма не такая уж непроглядная: пока сестра рядом, она не сможет его полностью поглотить.

Но посреди ночи тишину разорвал голос КаДы — резкий, будто удар хлыста:

— МяньЦзы! Живо сюда!

Она вздрогнула, подняла на брата испуганные глаза, будто спрашивая: «Можно?» — и, не дожидаясь ответа, вскочила и выскользнула за дверь. ТиньШань хотел крикнуть, схватить её за руку, удержать, но тело будто налилось свинцом, а в горле застрял ком. Дверь захлопнулась, и по коридору зазвучали тяжёлые шаги КаДы. Всё внутри сжалось: он знал этот тон. Знал, зачем тот позвал её. И понимал: сейчас отчим хотел избить и её тоже.

ТиньШань остался один. В комнате стало пусто и холодно, будто из неё разом выдуло весь воздух. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и вдруг понял: он не может больше ждать, не может надеяться, что завтра будет легче. Пока КаДа занят сестрой, нужно уходить. Сейчас.

Он тихо поднялся, нащупал в углу грубую верёвку — ту самую, что давно лежала там, словно дожидаясь своего часа, — и выскользнул из дома, когда первые лучи солнца только тронули черепичные крыши, и пошёл прочь, не оглядываясь. В руке он сжимал верёвку — она лежала в ладони тяжёлым, молчаливым обещанием.

Дальше путь его лежал через город: сначала по узким переулкам Чхияня, где камень будто впитал в себя всю усталость мира. По стенам стекали тёмные подтёки от ночных дождей, а в щелях между плитами пряталась серая пыль, сухая и едкая. Над крышами нависали резные карнизы, потемневшие от времени, а с балок свисали обрывки старых лент — когда-то праздничных, теперь похожих на высохшие лоскуты кожи. Из приоткрытых дверей тянуло дымом очагов, жареным чесноком и горечью полыни — запахами, которые ТиньШань знал наизусть, но сегодня они казались ему чужими, будто принадлежали другому городу, другой жизни.

Чем дальше он уходил от центра, тем реже встречались люди. Сначала это были торговцы, раскладывающие товар, потом — старики, греющиеся у костров, затем — нищие, молча протягивающие ладони. Потом и они исчезли. Дома стали ниже, крыши — просевшие, с проплешинами, где не хватало черепицы, а улицы сменились утоптанными тропами, петляющими между зарослями бамбука.

Постепенно город растворился. Тропа нырнула в рощу, и шум столицы сменился шелестом листвы и криками птиц, резких и пронзительных, будто предупреждающих о чём-то. По обочинам тянулись заросли дикой сливы — её ветви цеплялись за одежду, словно пытались удержать. Дальше пошли холмы: пологие, покрытые сухой травой, в которой прятались острые камни. С одного из склонов открывался вид назад, на город: он лежал внизу, как тёмная чаша, окружённая стенами, и казался теперь не домом, а клеткой, от которой ТиньШань наконец оторвался.

Тропа стала круче, воздух — чище и холоднее. Здесь пахло влажной землёй и прелыми листьями, а в низинах висел белёсый туман, похожий на рваные ленты дыма. Деревья росли гуще, смыкаясь над головой, и свет пробивался сквозь листву редкими золотыми пятнами. Где-то рядом шумел ручей — негромко, настойчиво, будто звал вперёд.

И вот среди деревьев показалась каменная лестница, ведущая вверх, к храму Белой Бабочки. Она была выщерблена временем, ступени покрыты мхом, а по бокам стояли полустёртые каменные фигуры — когда-то грозные стражи, теперь больше похожие на тени. Над лестницей нависали белые ленты, потрепанные временем, а выше, на площадке, белели стены храма, словно выточенные из самого утреннего света.

ТиньШань остановился у подножия лестницы, поднял глаза на храм и крепче сжал верёвку. В груди всё сжалось, но не от страха, а от странного, горького спокойствия: он знал, что поднимается туда не за спасением. Он шёл туда, чтобы встретить свой конец — и чтобы этот конец перестал быть просто мыслью, прячущейся в темноте.

Вокруг храма мерцало множество мотыльков — они кружились в воздухе, вспыхивая в лучах рассветного солнца, будто крошечные живые огоньки. Но ни один не смел сесть на ТиньШаня. Они вились рядом, почти касаясь его плеч, замирали на миг и тут же отлетали, словно что-то в нём отталкивало их.

ТиньШань смотрел на это безмолвное кружение и думал: «Я осквернён. Даже эти лёгкие создания чувствуют во мне тьму». Эта мысль легла на сердце тяжёлым камнем — ещё тяжелее, чем верёвка, которую он по-прежнему сжимал в руке. Он вдруг остро ощутил, как далеко ушёл от всего, что когда-то казалось ему правильным, и как мало осталось в нём того мальчика, который верил, что мир может быть добрым.

Он задумался над бытием в этом мире — над тем, почему одни люди становятся клетками для других, почему боль передаётся из рук в руки, будто проклятие, и есть ли вообще смысл просить о милости там, где её, кажется, никогда не было. «Если даже мотыльки не садятся на меня, — пронеслось в голове, — значит, мне и правда не место среди живого».

Но тут один мотылёк, самый бледный, почти прозрачный, на мгновение завис прямо перед его лицом, будто хотел что-то сказать. ТиньШань задержал дыхание, не смея пошевелиться. Мотылёк дрогнул крыльями — и улетел вслед за остальными, растворившись в золотистом свете. И в этой короткой тишине ТиньШаню вдруг подумалось: а вдруг не осквернение отталкивает их, а страх? Страх перед тем, что он уже принял решение, от которого не будет возврата.

Он поднял глаза на белые стены храма, на полустёртые фигуры стражей, на ступени, уходящие вверх, в прохладу тени. Верёвка в руке казалась теперь не обещанием, а тяжестью, которую он нёс слишком долго. И впервые за эту долгую ночь в груди шевельнулось не отчаяние, а вопрос: «А если я просто положу её здесь? Если не стану подниматься?»

Но эти мысли развеяло само пространство вокруг: тишина стала такой плотной, что заглушила все сомнения. ТиньШань поднялся по выщербленным ступеням, миновал стражей-теней и оказался перед алтарём храма Белой Бабочки — простым, из серого камня, покрытым тонкой сетью трещин, будто прожилками времени.

Он опустился на колени, не чувствуя ни холода плит, ни тяжести верёвки, которую наконец разжал и оставил у подножия ступеней. Склонив голову, он начал молиться — не заученными словами, а тем, что рвалось из самой глубины. Он молился за себя, чтобы хватило сил не сломаться окончательно. За МяньЦзы — чтобы она осталась живой и дерзкой, чтобы не взяла на себя чужую боль. За мать — чтобы её страдания хоть где-то были услышаны и признаны несправедливостью, а не расплатой. И ещё — за того, кого он почти не помнил, но чьё отсутствие всегда звенело в доме как пустота: за брата или сестру, умерших ещё до того, как мир успел стать для ТиньШаня по-настоящему чёрным.

Слова лились тихо, почти беззвучно, будто он боялся спугнуть саму возможность быть услышанным. И вдруг алтарь засветился. Не ярким, слепящим светом, а мягким, перламутровым сиянием, похожим на отблеск крыльев бабочки — будто камень впитал в себя рассвет и теперь отдавал его обратно. Свет лёг на ладони ТиньШаня, скользнул по плечам, но не обжёг, а согрел — так, как бывает, когда кто-то осторожно накрывает тебя одеялом в холодную ночь.

ТиньШань замер, не смея поднять глаз. В груди всё сжалось от страха и надежды одновременно: а вдруг это знак, что его всё-таки услышали? Что есть кто-то, кто видит не только тьму, но и то, что под ней прячется?

А где-то в глубине храма, за завесой света, что-то шевельнулось — не звук, не движение, а ощущение чужого внимания, пристального и неторопливого. Божество, хранившее этот алтарь, заинтересовалось парнем. Оно смотрело на него, взвешивало его боль и его мольбу, словно решало: станет ли этот изломанный юноша частью чего-то большего — или ему суждено остаться просто тенью у подножия лестницы