Фольклор

Сказка торговки сладостями

Рассказывают, что жила в соседнем городе вместе с мужем торговка сладостями Халима. Она была известна как женщина мягкая и милосердная, не дающая в обиду даже больного нищего или самое низкое животное. Однажды перед ее лавкой собрались дети, чтобы выпросить чего-нибудь вкусного, и, пока Халима раздавала им орехи и сушеные фрукты, для забавы принялись кидать камни в тощую кошку, рыскающую по торговым улочкам в поисках пропитания. Увидев такую жестокость, добрая женщина отогнала детей, взяла кошку на руки и с укором произнесла:

- Плохо вы поступаете, обижая эту кошку, и Всемилостивый будет недоволен вами! Знайте, что всякая тварь имеет свои чувства, и всякую тварь уважать нужно в той же мере, что и почтенного соседа или собственного брата.

- Не верим! - воскликнул юный сын богатого купца, что недавно остановился в городе, - у этой кошки мыслей и чувств не больше, чем у камня!

- Это ты так говоришь, потому что не знаешь историю придворного мудреца и говорящей мыши, - ответила торговка.

Мальчику стало любопытно.

- Что же это за история?

- А вот послушай.

Маленький гость придворного мудреца

Говорят, несколько лет тому назад в столичном городе, где живет с женой и сыновьями мой брат, пышно отмечали свадьбу единственной дочери визиря. На нее был приглашен и придворный мудрец, ученый старец, бывший одновременно и лекарем. Собираясь на пир, он принял ванну, натер себя ароматными маслами, облачился в лучшие одежды и собирался было присоединиться к празднеству, как вдруг почувствовал, как что-то маленькое зацепилось за полу его халата. Смотрит - на драгоценной ткани повисла, вцепившись что было сил, крошечная мышь! Старец, пусть и был мудрецом, сперва осерчал, но после рассудил, что такое необычное поведение наверняка должно иметь столь же необычное разъяснение. Он только убедился в своих подозрениях, когда мышь обратилась к нему совершенно по-человечески:

- Не убивай меня, о мудрейший из мудрецов, я хочу всего лишь посмотреть на свадьбу дочери визиря, и, наслышанная о твоем уме и добром нраве, прошу спрятать меня в твоих одеждах.

- Будь по-твоему, чуднóе создание, - сказал тот, - но я потребую от тебя ответную услугу.

- Все, что пожелаешь!

- Когда мы вернемся с пира, а я прогоню слуг и удостоверюсь, что все во дворце легли спать, ты расскажешь мне, как научилась человеческой речи и зачем тебе понадобилось посетить свадьбу.

- Я с радостью расскажу тебе об этом, тем более и сама счастлива буду выговориться.

Тогда мудрец спрятал мышь в складках одежды и пошел на свадьбу. Веселились и пили весь день и всю ночь, а мудрец, помня о мыши, незаметно подсовывал ей крошки то того, то другого лакомства. Когда же, наконец, можно было покинуть пир, не нарушив приличий, он, сославшись на усталость, удалился в свои покои. Там мудрец прождал, пока не станет тихо, и вытащил мышь, усадив ее на подушку перед собой, после чего потребовал:

- Теперь рассказывай, о чем условились.

- С удовольствием! - откликнулась та и начала

Рассказ о юноше Алиме и двух джиннах

Некогда жил в нашем городе богатый человек, державший посудную лавку, и имел он трех сыновей. Когда сыновья стали подрастать, отец решил передать им дело и стал учить их премудростям торговли. Младшие братья учились охотно и скоро сами стали торговать, один лишь старший сын Алим не любил это занятие и стремился к наукам. За то, что не хочет походить на родителя, лавочник возненавидел старшего сына, в вслед за ним столь же жгучим презрением прониклись к Алиму его братья. И вот умерла жена лавочника, и некому стало заступиться на ученого юношу. Тогда отец дал ему всего десять дирхамов да кусок хлеба, и велел:

- Отправляйся теперь, куда знаешь, а я больше не желаю видеть тебя, позорящего семью, в своем доме! Не смей никому говорить, откуда ты и чей ты сын, чтобы не очернить мое имя. За что мне такое наказание, как ты? Лучше я буду заботиться о твоих братьях.

Как ни было горько Алиму покидать родной дом, он не мог ослушаться отца и ушел, не понимая даже, куда ему направиться и что теперь делать. Так, в тяжелых думах, дошел он до другого конца города, и вдруг слышит, как какой-то мужчина жалуется соседу, что его любимый сын, свет его жизни, в остальном такой послушный и разумный, никак не может научиться ни счету, ни письму. Стоит взяться учить его - он сперва внимательно слушает и прилежно занимается, но очень скоро начинает плакать и кричать, и совершенно ничто не может его успокоить, и нет никакой возможности продолжить занятия. Тогда Алим окликнул печалящегося мужчину:

- Мир вам, любезный; разрешите и мне попытаться научить вашего сына!

- Что ж, попробуй, - ответил тот, - я буду исправно платить тебе первые дни, даже если не увижу успеха, но если на десятый день все будет по-прежнему, выгоню из моего дома и потребую возврата всей платы!

- Хорошо, - согласился юноша и пошел с тем человеком, чтобы устроиться у него в доме.

На следующее же утро он пошел знакомиться с мальчиком, которого прозвали Ваиль. Тот по обыкновению уже приготовил все необходимое для занятий, но, к удивлению Ваиля и его семьи, Алим начал не учить подопечного, а беседовать и играть с ним, и вскоре стал ему хорошим товарищем. В последующие дни он таким же образом подружился с его друзьями и родственниками. Видя это, на седьмой день отец Ваиля спросил:

- Когда же ты начнешь учить моего сына? Или ты хочешь остаться без крова, работы, да еще и в долгах?

- В свое время я начну учить его, - заверил Алим, - не беспокойтесь, к десятому дню все разрешится.

И вот настал десятый день, что он провел в этом доме. Рано утром он позвал отца, мать и прибывшего погостить дядю мальчика посмотреть на урок, но повел всех не в комнату, что была отведена для занятий, а во двор. Родичи Ваиля подивились этому, но решили посмотреть, что будет. Тогда Алим усадил ученика перед собой и принялся втолковывать ему правила счета. Зрители же терпеливо ждали и думали, что вот сейчас ребенок начнет капризничать и плакать, но нет - час прошел, второй, и даже отец мальчика устал от такой горы премудростей, а сын его только однажды пожаловался, что у него устали ноги от сидения и попросил разрешения встать. Когда же первый урок кончился, и молодой учитель опросил Ваиля о том, что тот запомнил, оказалось, что смышленый отрок усвоил куда больше, чем можно было бы ожидать от человека его возраста. Похвалив сына и отпустив играть с соседскими детьми, отец обратился к Алиму с такими словами:

- Вижу, ты сумел унять беспокойного сына и заставить его прилежно учиться. Скажи же, как тебе это удалось?

- Очень просто. Не замечали ли Вы, что мальчик порой пугался не только во время урока?

- И вправду, такое изредка случалось, - припомнил отец.

- Дело вот в чем: когда ему было три года от роду, его тетка, в то время делившая с Вами стол, нечаянно облила его горячим маслом симсима, но побоялась Вашего гнева, промолчала и строжайше запретила жаловаться самому Ваилю, а в объяснение сказала, что это его товарищи по играм обожгли его из неосторожности. Некоторые ожоги до сих пор не зажили, и я сразу приметил их. Так и вышло, что сын Ваш невольно питает страх к запаху масла симсима, и по четвергам и пятницам, когда готовят плов, не может заниматься, почуяв его запах. Мне нужно было только сменить место и время занятий.

- Клянусь Аллахом, такого премудрого юноши, как ты, я еще не встречал, хотя за долгую жизнь свою перевидал немало! - воскликнул отец. - Я рад буду, если ты и дальше останешься в моем доме учителем.

- С превеликим удовольствием, - поблагодарил его Алим.

Так ученый старший сын лавочника поселился в доме отца Ваиля, которого считал отныне младшим братом. Но, из-за того, что собственный отец запретил ему говорить об его родной семье, и из-за недостатка денег - а дающая ему кров семья была не слишком богата - он никак не мог найти себе жену, чему сильно печалился. Однажды вечером, когда хозяева отбыли на свадьбу родственника в другой город, оставив Алима стеречь дом, он особенно предавался печали, и, сидя в одиночестве за книгой, воскликнул:

- Один Аллах всеведущ и всемогущ! Но не могу я понять, за что мне такое наказание - одинокая жизнь и бездетная старость? Семья Ваиля относится ко мне с добротой, но разве нужен я буду, когда мальчик вырастет?

Тут, неожиданно для него, из угла комнаты ему кто-то ответил:

- Ты будешь нужен мне, о достойнейший из юношей, и я всегда буду следовать за тобой, если только ты не убьешь меня от скуки или ради забавы.

Тут мышь сказала, что устала за сегодняшний день и хотела бы немного поспать. Придворный мудрец и сам едва мог держать глаза открытыми, взял с гостьи обещание окончить историю завтрашним утром, устроил её на ночлег в шкатулку, выстланную мягкой тканью, и лег сам. Утром, чуть пробудившись и отослав невольников, доставивших завтрак, он проверил, на месте ли мышь. Та никуда не сбежала и уже поджидала мудреца, умывая свою серую шерстку. Отломив для нее немного финика и хлеба, старец попросил:

- Расскажи же продолжение истории умного Алима!

- Слушай внимательно, - предупредила мышь и начала

Историю о мыши и узнике бутылки:

Как можно догадаться, тот голос, что неожиданно обратился к Алиму, принадлежал мне. Дело было в том, что я поселилась в томе родителей Ваиля как раз когда ему нашли такого хорошего учителя. Чуть заслышав речи юноши, я влюбилась в него без памяти, пусть это и не положено. Мне стало стыдно портить припасы в том доме, где живет мой возлюбленный, и с той поры я стала бегать по улицам, подбирая крошки. Однажды ночью, когда торговля уже не велась, я нашла запечатанную бутылку, валяющуюся на краю дороги - она явно была никому не нужна, и я рассудила, что не сделаю дурно, если прогрызу печать и посмотрю, что за жидкость там внутри. Как только я сделала это, о мудрец, из горлышка повалил пар, запахло горелыми углями и передо мной предстал джино высотой с дом!

Я едва не умерла со страху, ибо джинн был силен и грозен видом, но оказался не злым. Расправив все члены своего тела, уставшие от долгого заточения, он промолвил своим громовым голосом:

- Где тот счастливец, что выпустил меня и чьи желания я немедля исполню?

- Я здесь, страшнейший из духов, - робко пропищала я, - я всего лишь мышь и не хотела потревожить тебя.

- Неужели это правда? Воистину чудесны дела Аллаха! - засмеялся дух, что понимал наречие всех зверей, и, чтобы мне было удобнее разговаривать с ним, обратился в черную крысу. - Не бойся, мышь, я не шайтан, а заточен был в бутылку за то, что воспылал страстью к прекрасной джиннии, жене моего младшего брата. Теперь же повелевай, чего ты хочешь, три твоих пожелания будут исполнены! Быть может, ты грезишь об амбаре, полном зерна, масла и различных лакомств, куда не будет хода никому, кроме тебя?

- Нет, о дух; с твоего позволения я попрошу тебя об одном: сделай меня юной девушкой, чтобы я могла стать женой дорогого моему сердцу человека.

Джинна привело в задумчивость это пожелание, и, помедлив, он ответил:

- Много просишь ты, загадочное создание, и, боюсь, я недостаточно могущественен для исполнения твоей воли. Будь ты заколдованной девушкой, или, хотя бы, обезьяной или львицей, было бы легче, но ты такая маленькая, что я даже не могу припомнить, кто, кроме всемогущего Аллаха, способен на такое!

- Ничего не поделаешь, - с грустью сказала я, - тогда я загадаю три желания. Первое: пусть я научусь говорить по-человечески, чтобы в точности понимать моего возлюбленного и беседовать с ним.

- Исполнено, - склонил голову джинн, - говори же дальше. Возможно, ты захочешь, чтобы ни один зверь не смог поймать и съесть тебя?

- Ты почти угадал, дух: я желаю, чтобы жизнь моя была долгой, и умерла я в один день с обожаемым мною.

- Сложное поручение, но и оно исполнено. Повелевай же и в третий раз!

Я хотела было загадать, чтобы и Алим преисполнился ко мне нежной любви, но решила, что, пока я остаюсь в облике мыши, это будет тяжело для него, и не отважилась высказать такое желание. Взамен чего сказала:

- Я хочу, чтобы тот юноша - его зовут Алим - имел достаточно денег для безбедной жизни и стал уважаемым всеми человеком.

- Я в силах исполнить и эту просьбу, - промолвил джинн. - Запоминай же: не будет пользы от богатства, если оно свалиться на голову внезапно и без причины. Лучше будет сделать так: мне довелось слышать, что у визиря нынешнего царя уже много лет тяжело больна его любимая жена. Она отказывается от пищи, не хочет видеть ни мужа, ни детей и целыми днями только плачет и истязает себя, и скоро умрет, если не будет найдено верное лекарство. Ни один лекарь, мусульманин или присланный из далеких стран, не смог излечить её, и визирь не может помогать молодому еще царю в государственных делах, отчего они пришли в упадок. А причина болезни проста: кухарка, которую наняли как раз в то время, приходится ровесницей и дальней родственнице жене визиря, и страшно обижена за то, что сама не заполучила её место. Кухарка эта колдунья, потому все блюда, подносимые ненавидимой ею женщине, очень вредоносны. Дабы излечить несчастную, достаточно удалить кухарку от должности, а лучше найти ей хорошего мужа из другого города. Тогда жена визиря станет понемногу поправляться, и все обычные укрепляющие средства возымеют действие. Если этот Алим и правда такой достойный человек, не будет ничего плохого, если он воспользуется этим секретом и будет щедро награжден визирем. А за твою преданность и кротость, мельчайшая из мышей, я раскрою еще один секрет: среди драгоценностей, которые будут дарованы за спасение женщины, можно найти старинный сосуд, потемневший от времени. В нем заключен мой старший брат за пороки, о которых не принято говорить, но по нраву он добр и, подобно мне, выполнит пожелание освободившего его, но только единожды; теперь я вспомнил, что он куда могущественнее меня - если на то будет воля Дарителя, он исполнит изначальное твое желание!

Я от всего сердца поблагодарила духа, а тот, снова приняв истинный вид и поклонившись, умчался быстрее ветра, так что скоро совсем скрылся с глаз. Обрадованная, я побежала обратно в дом родителей Ваиля и застала там своего возлюбленного в глубокой печали.

Вот как, о величайший из мудрецов, я получила дар человеческой речи.

-Это поистине изумительная история! - воскликнул мудрец. - Но ты еще не поведала мне, как очутилась во дворце и отчего захотела поглядеть на свадьбу.

- Всему свое время, - ответила мышь, - слушай дальше.

Алим, конечно же, был удивлен моей историей не меньше тебя. Он был признателен мне за помощь и пообещал, что, когда визирь наградит его, он как можно скорее прикажет старшему джинну сделать меня девушкой и немедля женится. И вот, дождавшись возвращения хозяев дома, юноша отпросился на день добиваться, чтобы его принял визирь, и получил приказание явиться через два дня. В ожидании он собрал все накопленные за время службы учителем деньги и, взяв меня с собой, отправился на базар за красивой одеждой, чтобы предстать перед визирем в лучшем виде. Наконец наступил назначенный день. Юноша спрятал меня в карман халата, как это сделал ты, мудрец, и пошел во дворец. Там его встретила целая толпа стражников и слуг визиря- они окружили его и повели к своему господину. Пусть это была и не та часть дворца, где обыкновенно жил царь, но богатство и изысканность её убранства поразили Алима: во внутренних дворах цвели растения невиданной красоты, всюду были дорогие ковры, прекрасные ткани и изделия из тонкого цветного стекла и заморского дерева. В то же время заметно было, что многих вещей не хватает, а какие-то пришли в запустение.

«Видно, и правда визирь печалится о своей жене, и это мешает ему в делах», - решил Алим.

Пройдя в зал, где принимали просителей, он низко поклонился, а когда тот разрешил ему говорить, начал:

-Говорят, о величайший, что супруга Ваша, мать ваших детей, тяжело больна, и что никакое средство не может помочь ей. Если это так, я осмелюсь предложить свой способ лечения.

-Не могу я поверить, что после десятков докторов, хлопотавших над ней и так и не добившихся успеха, ты сможешь хоть что-нибудь сделать, - со скорбью в голосе ответил визирь, - но даю тебе одну попытку. Если же она окажется неудачной, я прикажу казнить тебя на месте, чтобы никто больше не смел насмехаться над моим горем!

Алим дрожал от страха перед таким суровым наказанием - вряд ли, думал он, мыши понадобилось бы врать, но неизвестно, правду ли сказал джинн. Даже если тот не обманул, юношане хотел навлекать беду на кухарку, а потому сказал так:

- Благодарствую; если будет на то воля Аллаха, мое средство подействует; а способ таков: Всевышнему угодно, чтобы кухарка, дальняя родственница Вашей жены, что готовит для нее, вышла замуж, и болезнь будет продолжаться, пока этого не произойдет.

- Да ты смеешься надо мной! - рассвирепел визирь. - наверное, ты сам хочешь жениться на этой несчастной кухарке и после сбежать!

- Вовсе нет, - со сдержанной улыбкой возразил Алим, - и вот доказательство: лучше будет, если мужа ей найдут в другом городе, как можно дальше отсюда.

- Что же; я испробовал многие лекарства для своей подруги, испробую и твое - у меня есть на примете достойный, пусть и не слишком знатный человек. Но помни о возможном наказании! Пока что ты будешь жить при мне, чтобы не вздумал бежать. В случае же удачи эти дни, проведенные в роскоши дворца, станут частью награды.

Визирь тут же принялся за устройство свадьбы кухарки, которую сыграли уже через три дня, и она не смогла больше подавать жене визиря губительные блюда. Спустя десять дней заметили, что больная стала охотнее принимать пищу, играть с детьми и выходить на прогулки, а спустя месяц совершенно оправилась от прежнего недуга. Тогда обрадованный муж её снова призвал к себе Алима:

- Как это ни удивительно, но, хвала Аллаху, твое средство подействовало! Знай, что я оставлю тебя во дворце и щедро награжу!

Тут он позвал слуг и велел подготовить роскошные покои рядом с собственными, и перенести туда немало драгоценностей, лакомств и прочих дорогих вещей, а Алима назначил своим советником и одним из ученых-улемов. Довольные, мы с ним удалились в новые покои и оттуда послали весть семье Ваиля, ибо мой возлюбленный не забыл о помощи со стороны этих людей и хотел теперь, когда он достиг такого богатства, по мере сил воздать им должное. В числе ценностей, дарованных визирем, нашелся и старинный сосуд, о котором рассказывал младший джинн, и мы уснули, намереваясь на следующий день с помощью его старшего брата сделать меня девушкой.

Долгое пребывание в роскоши, в окружении знатных людей и невольников, готовых повиноваться любому приказу, зародили в душе Алима сомнения: он рассудил, что ему полагается лучшая жена, чем жалкая превращенная мышь, и в тайне от меня он освободил джина, и пожелал в жены единственную дочь визиря, чья красота, по слухам, затмевала солнце и была дороже любой жемчужины. Я думаю, джинн выполнил поведение, ведь утром визирь снова послал за Алимом и обратился к нему с такой речью:

- Мне кажется, друг мой, что я недостаточно наградил тебя; на твое счастье у меня есть дочь, которой я так и не нашел достойного мужа, и я отдаю её тебе. Будем же готовиться к скорому празднику!

Сердце Алима наполнилось радостью, и он долго благодарил благодетеля, а я, услышав все это, убежала и в горе блуждала по дворцу, пока не нашла тебя, о мудрец. Я хотела если не отпраздновать, то хотя бы посмотреть на свадьбу, если не свою, то другой счастливицы.

Теперь ты знаешь, зачем я хотела побывать на пиру.

Пока мышь рассказывала, мудрец приходил все в большее волнение, а под конец не смог сдержать возгласа:

- Каких только чудес не бывает на свете! Знаешь ли ты, милейшая мышь, что твоя история как две капли воды похожа на две другие, что я перевел с древних языков? Теперь я дополню перевод твоим рассказом, о мышь!

Я буду счастлива, но о текстах, разумеется, не знала, - сказала мышь, - не можешь ли ты показать мне их?

С удовольствием, - согласился старец и вскоре принес книгу, куда переписывал перевод старинных текстов.

Когда же мышь услышала их пересказ, она крепко задумалась, а после спросила:

- Не сказано ли в древних рукописях, отчего все повести так похожи и почему повторяется их смысл?

- Кое-что, и правда, сказано, но мало, - припомнил ученый, - здесь написано только, что до десяти раз повторится эта история, пока не свершится записанное в книге судеб, Китаб Аль-Масыре. Боюсь, что ждать еще долго.

- Долго, - печально откликнулась мышь и добавила: как бы ни сложилась моя судьба и чем бы ни закончилась эта история, я благодарю тебя, о добрейший из мудрецов, за услугу и прекрасный ночлег.

- Не желаешь ли ты остаться при мне? Я сделаю вид, что изучаю тебя как диковину, и буду относиться к тебе со всяческой заботой, точно к дочери.

- Я не могла и мечтать об этом!- пропищала мышь.

- Но скажи теперь, наверняка ты страшно сердита на Алима?

- Вовсе нет. Ведь я ни чуть не меньше люблю его, и теперь рада, что он обрел уважение людей, богатство и прекрасную жену. Разве важно мое собственное счастья? Правоверный мусульманин не гневается на Всевышнего, если тот пошлет ему тяжкие испытания, а говорит: на все воля Аллаха! Так и я покорно принимаю свою участь.

- Я, подобно младшему джинну, восхищаюсь твоим смирением, мышь! Скажи же еще: как мне именовать тебя, если уж мы стали добрыми друзьями?

- У меня нет имени, - покачала головой рассказчица, - я всего лишь маленькая тварь и вряд ли заслужила его.

- Тогда я нареку тебя Наджия: такой верной дружбы я не встречал уже много лет!

Мне говорили, что мышь и по сей день живет под защитой придворного мудреца и лишь изредка видит советника Алима. Его отец и братья, прознав об успехах презираемого родственника, немедля простили его и теперь стараются, как только могут, ублажать его - это поведение, несомненно, недостойное, но Алим не держит на них зла. Вот какова история о говорящей мыши.

Дети притихли, слушая рассказ Халимы. Когда же она замолчала, тот мальчик, что сперва не верил ей, тихо сказал:

- А ведь это правдивая история: мой отец не кто иной, как тот самый Алим; чтобы не заскучать, живя в одном городе, он иногда путешествует под видом купца. Я и не знал, что своим положением он обязан мыши! Вот бы посмотреть на нее! Клянусь Аллахом, впредь я не стану обижать ни одно животное и постараюсь быть хорошим человеком.

Из жизни второплановых

Где-то за тридевять земель древняя, но не утратившая стати бабушка в очередной раз постучала отросшим ногтем по гладкой отражающей поверхности. Ничего. Даже дату не узнать, не то что новости посмотреть или путь-дорогу проложить! Хоть в болото!.. Она уже глянула на ставни с намерением распахнуть их и швырнуть поломку, но передумала: гулянки находчивых соседей, прикарманивших старую тарелку после прошлого приступа гнева, сильно портили жизнь. Ну хоть сейчас не шумят — у них-то тоже не ловит!

Попробовала потрясти несчастное устройство – иногда помогало. Не в этот раз. Тарелка явно сбоила — видно, быть грозе.

— И то ладно, — заключила бабушка. — Токмо зрение порчу. Останусь еще и без глаз на старости лет, и так нога ни к чер…

В болоте подозрительно булькнуло.

— Ни к чему не годна, — поправилась она. — Кваску попьем, на стихию поглядим!

Вопреки жалобам на здоровье, старушка легко стащила крышку люка в избяном полу и полезла было по лестнице в погреб — но тут снаружи раздался жуткий скрежет и кудахтающий рык: сработала сигнализация. Кто-то явился без приглашения и неровными прыжками с кочки на кочку уже приближался к крыльцу.

— Ну точно. Ванька! Черти принесли.

—Это не мы, — аукнуло из болота, но никто сей протест не услышал.

По объемистому томику в руках молодца бабуля сразу поняла, что он снова пришел в поисках творческой поддержки. Незваный, наплевав на сигнализацию и новейшие средства устрашения, хлопнул дверью и прямо в сапогах вломился в избу.

— Что дома сидим? Гляди, прирастешь! Ха-ха!

«Опять он с этой шуткой!»

— Не надоело? — спросила она вслух, имея в виду другое.

— Мне — нет. А вот вам всем наверняка! — буркнул юноша, устраиваясь за столом и раскрывая свою книгу.

— Ваня, Закон.

— Дуракам закон не писан!

— Ты не такой уж дурак.

— Но был же наверняка! Да ты смотри сама. Читай!

— Да и не был толком. Ваня, — устало повторила невесть в какой раз почтенная женщина, — существуют Законы. Ты он них никуда не денешься, ни одна душа не денется, и к счастью. На них мир держится, недотепа ты этакий. Архетипы. Пропп, время сновидений, Юнг. Читал?

— Чукча не читатель, чукча писатель! Да что, трудно, что ли, иль грамоту забыла?

Бабушка со вздохом раскрыла потрепанную тетрадь. Ознакомившись только лишь с началом первой главы, она побледнела, а потом густо покраснела.

— Ну дела…

Она долго подбирала слова, лучше всего подходящие для описания творящихся в сюжете непотребств, но в конце концов произнесла:

— И все это без наркоза?

— Ха-ха, смешно! Юмору учишься, карга?

— Цитата. Раневская.

— К чертовой бабушке твои цита…

— Вот туда не надо, — оборвала парня обитательница избы, на всякий случай отходя от окна. — Ты старших-то послушай. Знание — могучая сила. Народ ленивый пошел, без выдумки, это да: все бы цифры да факты, да денег побольше, жгут их, что ли. Вот и нам скучно. Но есть на свете и поныне люди толковые: книги пишут, синематограф осваивают. Каркуша как-то к свету-то летал и про потехи новомодные докладывал: этакая картинка, а там человечки, зверье всякое ну как живое; кто картинки глупые делает, злые, а кто — разумные и поучительные. Порой попадают — как в воду глядят. Вот так, постепенно, может быть, кто-нибудь и…

— Это все мелочи, несущественные вариации, — заспорил горе-писатель. — А у меня — потенциал! Революция!

— Помолчи, умник. Видали мы ужо революцию, еле живы остались! — рассердилась бабка. — А то, что ты тут нафантазировал — стыд и срам. И ужас. Экзистенциальный и неописуемый.

— Какой?

— И Лавкрафта не читал?

— А на что мне? Я, бабусь, патриот.

— Можно быть патриотом и образованным человеком. В общем, мотай на ус: все это, — она помахала тетрадью и бросила ее автору, — не то что на новый канон, а на самый разнесчастный «фанфик» не пойдет! Хуже только «ян адульт», или как его, что нынче на свете пишут. И то поклясться не могу.

Молодец открыл было рот, но получил по голове клювом — от Каркуши.

—А ежели тебя такие думы мучают, — продолжала его хозяйка, — к брату Барсика лучше наведайся, принеси сметанки и испроси пару-тройку успокоительных…

Не дослушав, Ивашка надулся, еще сильнее хлопнул дверью и зашагал по кочкам восвояси, на ходу умудряясь что-то править в своей писанине.

— Скатертью дорожка! — ухнула бабуся напоследок. Не всерьез, конечно. На самом деле она рада была видеть парнишку, но сумятица у него в голове творилась — ни в сказке сказать, ни пером… тьфу, привычка.

— И чего Машка на него Костика променяла? Вот баба дура, — поделилась с Барсиком женщина.

— Что поделаешь. Закон, сама говоришь.

— Угу.

Тарелка все не показывала.

— А сами-то: «яблочное качество, яблочное качество»! — ворчала бабка. — Все бы брехать. Тишка! Который нынче месяц?

— Июнь, бабушка, — пропищало из угла.

— А, так, кажись, Иван Купала скоро?

— Да, бабушка.

— Ну жить можно. Что-то да случится, что-то да совпадет.

В голову снова пришел неугомонный Ванька. И как его убедить? Стоит чуть двинуть канву — и мир рушится. Она сама, держась за голову от возмущения, видела по тарелке истории из света, в которых псевдо-Машенька превращала жизнь Медведя в кошмар, из Варвары делали эту… фифимистку, Илью забрасывало в африки какие-то… То ли дело годов тому пятьдесят. Милляр — загляденье!

Тут же хозяйка вспомнила про не к добру упомянутую революцию, потом про другой переворот, лет этак две тысячи назад — и ностальгия, как всегда, мигом отпустила. Пережили, и это переживем. Разумеется, всякие бездумные вольности их не затрагивали, но сильно влияли на сам свет. Далеко не лучшим образом. Вон зараза, война, протесты всякие глупые. Бабы готовить не хотят…

С такими тяжелыми мыслями старуха выудила из сундука полузабытое вязание (готовь носки с лета!), налила травяного настоя от бессонницы и уселась на крыльцо ждать бури.

«Как будто в буре есть покой… тьфу, еще пристало».

Ночью действительно наступила характерная тишина, собрались тучи. Вдали что-то погрохотало, унесло белье, спугнуло Барсика с окна — и обернулось пшиком. В четвертом часу заместо зрелища буйства природы на голову свалился новый гость.

— Тьфу, окаянный! — в сердцах воскликнула разочарованная хозяйка. — Все тучи разогнал! Помяни, называется!..

Тот отряхнул от вороновых перьев тщетно призванный скрыть худобу плащ, наводящий на мысли то ли о Марлоу, то ли о Штирлице, и как ни в чем не бывало поклонился старой знакомой.

— Все тебе ругаться. А как же обычай: накормить, напоить, спать уложить…

— Тебя это, нелюдь, не касается.

— Ну а попить чего хоть есть?

— Квас есть. Только один ковш. И воды не дам!

— Очень «смешно».

Наконец выдалась возможность добраться до погреба. Налив себе и гостю по большущей кружке, изголодавшаяся по новостям женщина принялась за допрос.

— Кость, как у вас с Марьей-то?

— Плохо, — «Кость» хлебнул кваса, скривился и отодвинул кружку. — Даже на «ты» переходить не желает.

— Quod erat demonstrandum.

— Чего-чего? По-русски можно?

— Ничего удивительного. Ты сколько за Марьей гоняешься? Один раз уже получил и унялся бы — но нет, упорствуешь. Выбрал бы себе кого из барышень незаметнее и неоднозначнее — их и правила обходят, и суженых, можно сказать, нету. А то кого перебороть решил? Ивашку! Он ж имя нарицательное! Нашел кому дорогу перебегать.

— Как же, сама ему помогла, легко говорить!

— Мое дело — порядок поддерживать. А твои затеи — что угодно, но не порядок. Сразу двух, значит, захотел, и мать, и дочь, больно умный. Хотя сказочка вышла знатная…

— Я решил: а вдруг?!

Аж язык зачесался поведать приятелю подслушанную по тарелке скарбезность о том, что и когда бывает «вдруг», но уважаемой даме такое говорить не полагалось.

— И кто знал, — продолжал мужчина, — что его мамаша – эта… Я думал, степенная, порядочная, три сына уже. Ну, из северных, как же ее... С бубном, зверями! И волки, значит, за нее, и вороны, и даже мой собственный заяц!

— Нойда? Из саамов?

— Да как ни зови, одна беда.

— Она, коли на то пошло, моя ученица. А читать больше бы надо.

— Другие дела имеются.

— Угу, как же, очередную девицу совращать. Ууу, развратник!

— Карга!

— Суицидник!

— Жердь!

Оскорбления повисли в тишине, но прозвучали как-то необидно, до того были привычны обоим.

— Да небось еще наладится? — примирительно предположила бабушка. — Как говорится, долго ли, коротко…

— Не тяни за душу! Сама знаешь, что нет. Наверное. А если да — нескоро.

— Эх, знаю.

Бабуля вдруг вспомнила недавний разговор.

— Тут этот, того самого, заходил… не суть. Там кое у кого такое напридумано!

Придвинувшись к самому уху собеседника, бабуля, что стеснительная школьница, принялась нашептывать ему прочитанный сюжетец.

— Ого! — восклицал слушатель. — Ого! А я что?.. А она? О…

Он, казалось, аж разрумянился от удовольствия, хотя ежу было понятно, что это психологический эффект: блеском в глазах и улыбкой дело ограничилось.

Когда рассказ кончился, он быстро сник.

— Хорошо бы... Но ты сама знаешь: ничего не выйдет. Так надо.

— Надо, — кивнула бабушка. — Ну да ты не горюй. Сходи вот… хоть к Аленке. Она же так и не того-этого…

Растекшийся по скамье гость заметно оживился и подсобрался.

— Ты думаешь?

— А то. Ты мужчина видный, богатый, красивый — когда хочешь. А насчет Аленки никаких указаний ни-ни!

— А ей не рано?

— Не-а, девица давно на выданье.

— Ну, я полетел! Спасибо за хл… — он снова покосился на почти полную кружку. — За гостеприимство! Бывай, Мурзик. Чего ты дома-то расселся, что, цепь лапу натерла?

— Он Барсик! И у него сменный график! — прокричала бабуля, но гость был уже далеко.

Ученая снова опустилась на ступеньку крыльца и покачала головой. Дело ясное, с Аленкой у него не прокатит, не на ту напал. Жалко парнишку, молодой еще, сколько бишь ему? Восьмая сотня пошла, десятая?

Барсик наконец успокоился и с довольным мурчанием устроился на коленях у хозяйки.

— Ах ты мой сладенький! Спи-спи, мама пока поработает.

Стараясь не потревожить кота, она крикнула Тишке, чтобы притащила рукопись и перо. Вполне удобные, но по-прежнему колоритные вещи ничего не нарушали. Пришла пора проанализировать и запечатлеть недавние разговоры жалобщиков. Вот закончит работу, выберет гонца и, может, подкинет кому толковому, филологу иль этнографу — хоть бы во сне.

Что до Тишки и Барсика, они не разделяли беспокойства хозяйки и ее гостей. Чем плоха такая жизнь? Вовсе им не скучно, а спокойно, уютно, безопасно. И сама бабушка дома…

Из своего уголка мышка с удовольствием наблюдала, как Баба-Яга с другом на коленях задумчиво выводит новую строку в монографии «Из жизни второплановых героев русского фольклора».

Северная песня

Это давнее предание, такое давнее, что прадед моего прадеда слушал его, когда ещё не мог охотиться. В то время юпик, люди, жили куда проще, и жилось им куда легче, ведь они разговаривали с животными и духами. Человек, в чьём зимовье закончилась пища, мог спросить у зверя разрешения убить его, и животное часто соглашалось; а инуа, если почитать их правильно, позволяли ловить рыбу и собирать ягоды на их земле.

Жил тогда молодой охотник, храбрый и хитрый, и звали его Унук, «ночь», потому что он любил обитателей своего дома, но одиночество и лунную пору любил больше. Часто он беседовал только со своим дедом, мудрым стариком.

И вот однажды, в конце осени, стоило Унуку взять в жёны девушку по имени Анука, дед умер, и только успели его тело завернуть в шкуру оленя, как Унук впал в уныние и скорбь, по силе подобные тоске-суйларкинеку, и ушёл, куда глаза глядели, подальше от людей, чтобы забыть горе и излечить свой анирник, воспрянуть духом. Но разразился страшный буран, он сбил с пути Унука, который не мог ни понять, где он, ни вернуться на своё зимовье. Охотник подумал было, что замёрзнет здесь и вслед за дедом отправится в верхний мир, но тут в снежном вихре появилась медведица. Её шкура сливалась со снегом, потому Унук заметил её уже только вблизи. «Я не замёрзну, голодный медведь убьёт меня», — решил юноша. Но медведица сказала охотнику:

— Забирайся на мою спину, я отнесу тебя в своё логово.

Унук испугался, но не стал спорить и забрался на спину медведицы, которой буран был нипочём. Они шли долго, и усталый охотник уснул. Проснулся он в пещере, что была устроена в разломе ледника: ветер не проникал сюда; кроме того, медведица спала, обернувшись вокруг человека, и согревала своим могучим телом. Почувствовав, что её гость пошевелился, она открыла глаза.

— Зачем ты отвела меня сюда? — спросил охотник. — Тебе что-то нужно от меня или ты хочешь свежего мяса?

— Не бойся, — успокоила его медведица, — я ничего не сделаю ни тебе, ни другим жителям поселения; ты видишь меня впервые, но сама я была ещё медвежонком, когда начала наблюдать за тобой и полюбила тебя. Вспомни, ведь на тебя и на твоих родных никогда не нападал другой медведь.

Действительно, такой опасности ни разу не встречалось.

— Ты нелюдим, Унук, — продолжала она, — а в твоем доме много взрослых охотников. Ты можешь остаться со мной, вместе мы точно не будем голодать и мёрзнуть. Я покажу тебе просторы, куда нет ходу другим людям, таким слабым и тонкошёрстным. Я буду рассказывать тебе истории моего народа, а ты мне - сказки ваших ангакуит. Или же ты можешь звать меня, когда захочешь, живя, где раньше.

Тот был тронут её словами и отвечал так:

— Я благодарен тебе за помощь и предложение, но я не могу принять его: ведь ты медведица, зверь, а я — взрослый мужчина, человек; к тому же, в доме меня ждёт жена Анука.

Он приготовился к тому, что снежный зверь, рассердившись, выкинет его из пещеры или убьёт на месте, но нет:

— Ну что ж, — грустно произнесла медведица, — в этом нет ничьей вины. Спи же, буря скоро уляжется.

Ветер, и правда, вскоре утих, оставив по себе только лёгкий снег. Тогда медведица проводила Унука к зимовью. Прежде чем спуститься в проход дома, он полюбопытствовал:

— Ты помогла мне, знаешь меня по имени, а какое же твоё имя?

— У меня нет имени, человек. У нас нет крепких семей, подобных вашим, и имена не нужны.

— Тогда я назову тебя Ила, подруга, — решил охотник и ушёл в дом.

С тех пор Унук не встречался с медведицей.

Пришла зима, и море замёрзло, и Негафук прогнал всех животных, и наступил голод. Охотник вспомнил о своей белой подруге и предложил обратиться за помощью к ней, но его семья из страха отказывалась, а строже всех возражала Анука. Холод становился всё суровее, и через некоторое время рыба осталась только на побережье, над котором властвовал злой инук, что уже убил нескольких товарищей Унука и не поддавался ни одному шаману-ангакуку. Унук сказал себе: «Пусть дух проклянёт меня, но я не могу не попытаться наловить рыбы. Если же встречу по пути Илу — тем лучше». По дороге он решил, что это, верно, было бы лучшим выходом — вряд ли родные откажутся от уже полученной пищи. Он звал Илу, но та не отвечала. Дело в том, что, долгое время не получая никаких просьб, Ила устроила себе берлогу и спала, как спят медведи в сильные холода, и не ведала о злоключениях возлюбленного. Поняв это, Унук вынужден был отправиться на побережье.

Рыбы там вправду оказалось много, даже лёд не везде покрыл воду. Юноша, довольный, сложил богатый улов в заплечный мешок и уже собрался было направиться домой, как вдруг прямо перед ним земля разверзлась — из трещины появился страшный видом инук, разгневанный на наглеца, посмевшего вторгнуться в его владения. Унук ответил духу:

— Ты всё равно не разрешил бы ни охотиться, ни рыбачить здесь, а наше зимовье голодает: уже и для детей не осталось запасов, а их матери сами столь истощены, что не могут кормить молоком. Мой собственный маленький сын едва не умер, не гневайся!

— О, это другое дело! В таком случае, — сказал дух, — я облегчу их бремя, ведь теперь у них будет одним ртом меньше!

И он, хохоча, в мгновение убил охотника. Душа юноши ему была без надобности, а потому она, как и положено, с плачем отправилась в Адливун, не оставаясь более у тела — ведь близкие не могли похоронить его.

В это время Ила-медведица, даже во сне, ощутила беду Унука, почуяла его кровь. Проснувшись, она по запаху поспешила к побережью, и, увидев тело и уяснив, чем охотник досадил духу, сильно опечалилась.

— Отчего же ты не разбудил меня, не позвал помочь тебе? — рассуждала она. — Если бы я знала, что вы, люди, отчаялись до того, что ловите рыбу в запретных владениях, я сама бы добывала пищу для селения. Но ведь ты умер не на охоте и не в поединке, не от болезни и не от проклятия — быть может, хозяева верхнего или нижнего мира согласятся вернуть твою душу?

Подумав так, она откусила маленький кусочек от тела охотника и понесла его к ангакуку, что жил уединенно, вдали от поселения. Шаман, обладающий мудростью, сразу понял, что медведица не опасна, и встретил её без страха. Она отдала ему кусочек плоти охотника.

— Люди почитают тебя, ангакук, несмотря на молодость, как колдуна, целителя и мудреца. Скажи, верно ли, что этот человек был убит духом?

— Да, это верно, — подтвердил тот.

— Но почему ты сам не помог ему? Я знаю, что люди переживают голод.

— И это так. Но я не властен над всеми инуа. Я ещё не торгарсюк, каким был мой дед, и не могу повелевать духами, — признался шаман.

— В какой же мир попадёт этот человек? Верхний или нижний? Где мне искать, если я захочу вернуть его душу?

— Ему нет дороги в процветающий нижний мир, ведь он умер от злого помысла инука; анирник его отправится в холодный верхний мир, а возможно — на луну, в Куидливун, если местные хозяева так пожелают, но перед тем — в Адливун, ледяное царство, где он останется на год, как положено всем. Я бы не советовал никому из живых отправляться туда.

— И как же мне найти Адливун? — спросила Ила, не вняв предостережению.

— Звери и духи говорили мне, что он расположен дальше на севере — гораздо дальше, чем заходил когда-либо человек. Точного пути я не могу указать.

Медведица поблагодарила его и пустилась в путь. Пройдя значительное расстояние и порядком утомившись, она встретила белого зайца, что сперва рванулся от неё, но, услышав обращение, остановился.

— Я не собираюсь съедать тебя; скажи, знаешь ли ты, где Адливун?

— Нет, не знаю; никто в среднем мире не может попасть туда, пока его не настиг охотник.

Вторым, ещё дальше, ей повстречался песец, который ответил:

— Я слышал что-то, но этот край очень далеко, да никто и не хочет там оказаться раньше срока.

Наконец навстречу усталой от долгого пути Иле попался крупный, красивый карибу.

— Я знаю, где находится ледяной край, — произнес он, — ведь даже шкура моих сородичей помогает человеку найти его. Но не проси отвести туда — Хозяйка сама должна решить, пускать ли тебя.

Олень убежал.

Наконец, когда вокруг медведицы простиралась лишь ледяная пустыня, а сама она уже отчаялась помочь охотнику, но все равно продолжала идти из последних сил, поднялся туман, и пошел густой снег, и сквозь снежную пелену стали просматриваться странные и пугающие картины: огромные мохнатые звери с шестью лапами, маленькие люди со сверкающими красными глазами, и, напротив, фигуры вдвое выше обычного человека. Как ни страшно было Иле, она шла вперёд и вперёд, и причудливые существа не мешали ей. Вот то ли вдали показался мираж, то ли она и правда достигла владений Седны: впереди стояла невиданного устройства хижина высотой до неба, будто построенная изо льда и света — из сказок стариков-медведей и духов Ила помнила, что это называется дворцом. Вокруг она замечала тварей, чья нижняя половина была от собак, а верхняя — от людей, бесшёрстных чудовищ с длинными телами на множестве округлых лап, и ещё другие хижины, куда меньше, чем громада изо льда и снега, но не менее удивительные.

У самых стен замка сквозь снежный занавес она увидела высокую женскую фигуру, и, подойдя ближе, отчего-то сразу поняла, что это и есть Седна. На самом деле, богиня не очень отличалась от простой человеческой старухи из удачливого поселения. Оделась она в длинную кухлянку из серых и белых шкур, с меховым капюшоном и скромным узором, а седые волосы заплела в две косы. Несмотря на старость, весь её облик был величественным и даже устрашающим.

Стоило Иле сощуриться от очередного порыва ветра, как она обнаружила, что за спиной Седны вместо ледяного замка возвышался просторный, но обыкновенный зимний дом.

Седна пела, закрыв глаза и подыгрывая себе на бубне. Ила не решалась прервать её пение, но богиня сама почувствовала присутствие гостьи, перестала петь и открыла глаза. Глаза эти были глубокими и пронзительными, а цвет их постоянно менялся.

— Приветствую тебя, Хозяйка Адливуна, — склонила голову медведица. — Могу ли я узнать, о чём ты так хорошо поёшь?

— Я пою о зиме, о снеге и вьюге, об их времени и силе. Я пою для зимы и для того, что происходит в дни её власти, как пела и буду петь всегда, в разных мирах, временах и обличиях, — промолвила та, и голос её был подобен ударам штормовых волн о замёрзшие скалы.

— Говорят, Владычица моря, что ты жестока и недолюбливаешь многих своих детей, а особенно человека: тогда зачем же ты поддерживаешь их мир?

— Так говорят не зря. Я могу быть мягкой и милосердной, холодной и жестокой, причем одновременно, потому у меня много имен, все не знаю даже я сама. Но говори, наконец, что тебе так сильно понадобилось от меня, раз ты осмелилась на столь длинный путь.

Ила рассказала ей историю охотника и злого инука. Внимательно выслушав, Седна ответила:

— Просьба твоя уважительна, и я, так уж и быть, постараюсь помочь. Но второй раз не приходи: если твой охотник ещё раз оставит тело для поминального обряда, я ничего не сделаю. Теперь иди к отцу моему Ангуту — души очищаются и спят у него.

Седна показала куда-то в сторону — и правда: летящий снег в том месте как будто уплотнился и теперь закручивался в подобие коридора, что ведёт в зимнее жилище людей.

Быстро, пока богиня не передумала, медведица вошла в снежный круговорот.

Когда она оглянулась, ей показалось, что Седна уже не старуха в кухлянке, а прекрасная женщина с белоснежными волосами и кожей, и что на ней богатая, красивая одежда из такого же белого меха и легкой ткани, как будто сотканной из снега. Но точнее разглядеть она не успела: снова налетела метель, и скрыла богиню и всё вокруг, и Иле опять пришлось идти по слепящему, морозившему даже её шкуру, бесконечно двигавшемуся проходу.

Вдруг снежный кокон, напомнивший медведице берлогу, куда-то исчез. Теперь вокруг не было ни хижин, ни странных созданий — только снежно-ледяной покров, и тёмное небо чудесных цветов, на котором горели чужие, необыкновенно яркие звёзды. Встречал её страшный для непривычного глаза Ангута, проводник всех анирниит, лишившихся тела в среднем мире.

— Иди сюда, медвежонок, — окликнул её Ангута. — Я уже знаю, зачем ты обращалась к дочке. Повезло тебе, что она согласилась. Но скажи, не передумала ли ты?

— Нет, Отец, я не передумала и не боюсь.

Ила слышала от своей матери достаточно, чтобы уважительно относиться к хозяевам мира.

— Я могу выполнить твою просьбу, медведица, но знай, что Унук, если я помогу ему, отправится к своей семье; ты же не вернёшь охотника себе ни в этой жизни, ни в следующей, ни в той, что будет после.

— Я понимаю это и всё равно прошу за него, — отвечала Ила.

— Хорошо. Но за храбрость и настойчивость я предлагаю тебе три услуги. Хочешь ли ты избавиться от жены охотника? Ведь тогда он наверняка будет жить с тобой, только с тобой он дружит.

— Нет, Ангута-хозяин, это было бы жестоко и нечестно, — снова отказалась она.

— Ну а что ты скажешь насчет того, чтобы я заколдовал охотника: он сам бросит селение, забудет своих родных и не будет знать никого, кроме тебя?

— И этого не нужно, мне жаль жителей селения, и я не хочу затуманивать его разум.

— Предлагаю в последний раз: желаешь ли ты, снежный зверь Ила, стать человеческой женщиной, лучше которой твой охотник не встречал и никогда не встретит?

Помолчав, Ила произнесла:

— Все твои предложения, дух, чудесны и соблазнительны, но я не принимаю ни одного. Только верни анирник охотника в средний мир, из которого он был изгнан твоим злобным меньшим собратом. Большего мне не нужно.

— Что ж. Да будет так, — ответил Ангута.

Просящая приготовилась с какому-нибудь ритуалу, но тут Ангута засмеялся, зачерпнул снега и кинул в глаза медведице, ослепив её.

Открыв глаза, Ила поняла, что находится на том самом месте, где обнаружила тело охотника. Сам он, живой, но без сил, лежал рядом. Медведица кое-как перетащила юношу к его поселению, а сама спряталась неподалёку, чтобы проследить, найдут ли его люди.

Родные удивились и обрадовались возвращению Унука: они уже не чаяли увидеть его. На этот раз все единодушно согласились принимать пищу от медведицы, несмотря на протесты Ануки.

Не прошло и дня, и у входа в зимний дом охотника ежедневно стала появляться туша тюленя или песца, или хотя бы немного рыбы. Но мстительный инук был недоволен, что мужчине удалось избежать смерти, и он задумал еще худшую подлость — проклясть маленького сына охотника, которого тот в честь медведицы-помощницы назвал Нанухаком, медвежонком. Ночью дух подобрался к жилищам людей, стащил часть туши недавно убитого Унуком тюленя и провел обряд; уже утром маленький Нанухак отказывался есть, не хотел ни играть, ни выходить из зимнего дома. Узнав об этом от матери больного, Унук, очень любивший своего сына, опечалился и решил спросить совета у подруги-медведицы.

Выслушав несчастного отца, Ила немедля направилась к шаману, что однажды уже оказал ей услугу, и попросила у него защитный амулет для мальчика.

— Это посильно, но довольно сложно. Для такого амулета, — объяснил шаман, — мне нужен клык сильного животного, добытый при его жизни, клок его меха и часть рога молодого карибу, также отнятый у живого зверя.

— Я достану рог, а остальное ты возьмёшь у меня, — решила Ила.

Тут же она отправилась на охоту, и, только отойдя от жилища шамана, завидела подходящего карибу. Однако олень не стал убегать: это был её старый знакомый, встреченный на пути в Адливун. Он поздоровался с ней, сказав, что уважает её храбрый поступок, и спросил, не может ли как-нибудь выказать своё почтение.

— Да, сейчас ты как раз можешь помочь, — обрадовалась Ила и пересказала ему историю Нанухака.

Олень согласился пожертвовать концом рога и пошёл за ней к шаману, который отпилил ножом нужное количество, после чего перевязал обрубок. Настало время медведице отдать, что от неё требуется, и ангакук, как мог аккуратно, отрезал клок её меха, но вот безболезненно спилить клык не получилось. Тем больше Ила обрадовалась, что амулет, крепкий и красивый, был готов уже спустя несколько часов.

Ангакук повесил его на полоску кожи и вручил Иле с такими словами:

— Вот, отдай его Унуку и скажи завязать на шее сына. Но снимать его нельзя никогда, иначе тот инук, что желает зла мальчику, тут же почует это и заберет его, как когда-то забрал его отца. Хозяева Замёрзшей пустыни не помогут тебе во второй раз. Хорошо бы также сменить мальчику имя, чтобы духу не так легко было найти его, если амулет потеряется.

— Благодарю тебя снова, говорящий с духами. Я передам твои наставления, — произнесла Ила.

Медведица принесла амулет, но про потерянный клык не сказала, а недостаток клока шерсти объяснила схваткой с другим медведем.

Унук был очень признателен за услугу, сразу же надел амулет сыну на шею и крепко-накрепко завязал. Мальчик тут же почувствовал себя лучше, а через неделю совсем выздоровел.

Его имя отцу менять не хотелось, но для большей безопасности он был готов послушаться совета. Он уже размышлял над новым прозванием, когда его жена, красивая, но капризная Анука, воспротивилась этой идее:

— Может, амулет и помог ребёнку, но эта затея с именем мне не нравится! Не иначе, твоя медведица сама её придумала: захотела лишить его медвежьей силы и стойкости, чтобы только досадить мне. Зря, что ли, богиня Акна первым же подарила мне сына? Я не хочу, чтобы он вырос хилым и трусливым!

Как ни убеждал её Унук, Анука только больше ругалась. Ударить или по-другому наказать непокорную он не хотел — охотник был очень добрым человеком — а потому сдался и понадеялся, что имеющийся защиты будет достаточно. Ила уже не могла достаточно есть сама, порядком исхудала, но по-прежнему старалась охранять поселение и помогать ему с пропитанием.

Какое-то время всё шло хорошо. Унук любил свою жену, не обменял её и даже не взял вторую, потому она стала капризной и горделивой. Нанухак потихоньку подростал, но всё ещё жил с матерью и другими женщинами в эна, женском доме.

Как-то Анука вывела сына на прогулку и стала смотреть, как он играет с массивным амулетом. Это, видно, совсем рассердило её. К тому же, дружба мужа с медведицей до сих пор не давала ей покоя.

— Что же, — заворчала женщина, — разве пристало принимать подарки от медведя? Да будь это хоть сам Нанук! Подозрительно это! Не иначе, гнусные выдумки юнца-шамана и этой глупой Илы, — и сорвала амулет.

Чуть только амулет упал, земля перед Анукой и её сыном раскололась: мигом появился инук, всё это время поджидавший своего часа. В ужасе женщина схватила ребёнка и бросилась бежать, но дух на то и дух, что самому сильному животному не сравниться с ним в силе и скорости, что уж говорить о человеческой женщине. Обессилев, Анука упала и стала молить инука оставить их в покое.

— Ну уж нет! — воскликнул он. — Отец твоего сына страшно оскорбил меня, дважды оскорбил, и я собираюсь отыграться на его семье.

Тут Анука увидела, как в их сторону кинулся какой-то белый зверь: то была Ила, заметившая беду. Закрыв собой Ануку и Нанухака, она обратилась к духу:

— Я знаю, ты зол и хочешь мести. Но ни эта женщина, ни этот мальчик ни в чём не виновны, и, убей ты их, месть твоя будет неполной. Это я нанесла тебе второе оскорбление, вернув охотника Унука из мёртвых, значит, убей лучше меня — разве часто тебе доводится охотиться на медведя?

— Как замечательно, когда жертва сама идет в руки! Уж я вволю поиздеваюсь над тобой, прежде чем отпустить! — решил инук, лишил Илу жизни и собрался забрать также её анирник.

Но мстительный инук не заполучил желаемое: душу медведицы Седна взяла с тобой в Адливун. Богиня рассердилась на охотника, капризную жену и упрямых родственников, запретила животным и духам говорить с людьми, и тем стало куда труднее промышлять зверя и выращивать скот: без шаманов теперь было вовсе не обойтись.

Когда Унук вернулся и услышал обо всём, он нашёл тело Илы и яростно выбранил жену. В печали снял он с медведицы шкуру, принёс в мужской дом, кашим, и устроил в честь мёртвой подруги большой праздник, не хуже китового. Шкуру он хорошо обработал; он оберегал её и передал Нанухаку, когда тот стал мужчиной, и долго его потомки почитали снежного медведя как покровителя.

Говорят — не знаю уж, правда ли это — что во время праздника, на который явился даже ангакук-шаман, несмотря на холод, с неба полилась вода — светлые души верхнего мира плакали над медведицей.

Теперь даже шаманы начали хуже видеть и слышать, а простые юпик и подавно — вскоре после запрета Седны они совсем перестали замечать духов. Нынче и настоящие люди, юпик, и странные чужаки, твои собратья, считают всё это сказкой.

Внучка

Мне на ухо сказали, ты тут сидишь в одиночестве и не веселишься с одноклассниками. Знаешь, что на праздниках непременно нужно веселиться? То древний обычай, его не соблюдать опасно. Вот, держи платок, а то все глаза красные, некрасиво. Ты не бойся и не смотри, что я странно разговариваю: в то время и в том месте, где я росла, язык был другим, и люди по большей части грамоте не обучались. А в остальном люди как люди, всегда одни и те же. Доброго в них все же больше, думаю. Вырастешь — почитаешь, есть прекрасная книга, что об этом говорит.

Не плачь и не печалься, что никакого волшебства не бывает: если коротко говорить, все по-настоящему. Сейчас это и правда преподаватель физики у старшеклассников, а тот, кого ты видела в прошлом году — твой папа. Он, да не совсем. Если не коротко? Давай тогда расскажу тебе сказку, но не совсем обычную. Ты маленькая еще, тебе никто не поверит, и сама все быстро забудешь. Почти все.

Так получилось, что однажды я попала в гости к одному… человеку, что жил в лесу. Это был не совсем обычный визит и не совсем простой человек. Все остальные считали, что меня не было ночь, а я провела там год. История эта случилась в начале следующей после гостей тальби — ну, то есть, в начале следующей зимы.

*****

Отец, экономя свечи, шуршал где-то в темном углу избы — собирался в лес.

— Марфуш, сегодня метель ждать?

— Нет, батюшка. Тихо будет, но темно весь день и мóрозно. Только в сумерки непременно домой иди: к ночи начнется снегопад.

— Спасибо, дочка.

— И еще, ну ты знаешь: не руби дуб у третьего перекрестка. И овса взять не забудь.

Отец проворчал что-то, но согласно хмыкнул.

Стоило двери захлопнуться, заглушая ворвавшуюся было стужу, как послышался шум на печи. Зря мы не говорили тише. Приглядевшись, я поняла, что мачеха все это время не спала, наблюдая за нами. Я с детства знала зимнюю погоду, а ей ой как не нравились мои предсказания.

— Что, девка, все баешь?— фыркнула мачеха, — Откуда-то ты про все знаешь? Приданое у черта урвала и вконец обнаглела?

— Лесник сказал, — брякнула я.

— Лесник-лесник. Лесник тот с месяц назад околел!

Не дождавшись ответа, она продолжила расспросы:

— А дуб почем нельзя рубить?

— А зачем старое дерево губить?! Растет и растет.

Не буду же я говорить ей про Дуб и про Тойву, Натиного сына, что позарился на один только сук для потешной рогатины и пропал. Ну, то есть все думают, что пропал, шатун съел или озорники украли: я-то его видела, когда была в гостях. Лучше бы правда съели.

— Шишимора ты! — буркнула напоследок мачеха, слезла с печи и демонстративно взялась за метлу.

Кормить не будет, дело ясное, и слова не скажет. Но да я на нее не в обиде: она сама, не ведая, уморила своих Манку и Пешу, теперь совесть жить не дает. С другой стороны, сами дурачины корыстолюбивые: будто не знали, что Тот обычно делает с девушками…

Я понимала, что если начну сейчас помогать — только рассержду, напустится пуще прежнего. Оставалось убраться восвояси в хлев. Туда-то она не сунется: на улице лютый холод, а печь за ночь остыла, хватает только на горницу. Прежде я всегда страх как мерзла не то что в хлеву, аж на сеновале — но то прежде.

Даря, как и весь последний год, сторонилась меня, вот и в этот раз бросила сено и ушла в дальний угол, опасливо глядя темными глазами. Жаль, конечно. Правду говоря, доверять я могла только нашей коровке — отец и тот, чуть что не так, рассказывал мачехе. Убедившись, что никто не подглядывает, я сдвинула старое корыто и отсчитала нужную балку у восточной стены. Подарок, чудесный платочек с вышивкой снежинок, лесов и лесных тварей, чуть помялся, но сохранял удивительную белизну, будто не пылился невесть сколько в тайнике. Сложив платочек как велено, представила, что хочется, и перекинула из правой руки в левую. Мигом почувствовала, как веса прибавилось: в кульке очутились еще горячие калитки — с картошкой и с пшеном. Раз в день можно так сделать. А вечером отец уж угостит чем-нибудь. «До весны, глядишь, дотяну», — заключила я, смакуя калитку и критично осматривая жутковатое тощее запястье. Не люблю я весну. Что и говорить, терпеть не могу, и тогда не переносила. Но между посулом замерзнуть насмерть или ослепнуть от света… Спасибо на том, что мороз не так пробирает.

Отец вернулся как велено, засветло, чем заслужил свою долю ворчания, и с хорошим известием.

— Жди гостей назавтра, Марфуш, — хитро прищурился он. — Встретил мужиков из деревни. Покумекали…

Он довольно потер руки. Если бы невеликое тепло в доме и запасы крови позволяли, я бы залилась румянцем. Ясно, к чему дело идет. Ну конечно. С приданым-то почему не посвататься, знамо, уже не стыдно.

— Кто ее такую возьмет? Ни кожи ни рожи, тьфу, — окончательно разозлилась мачеха, наверняка от зависти: из-за вечного недовольства и, как поговаривали деревенские, кое-чего еще за минувшие лет пять она состарилась на все двадцать.

За ужином отец ожидаемо не смог сдержать языка за зубами и рассказал все подробности: сватом выступал деревенский кузнец, а женихом — его племянник Рéбо, сын купца. Нехудший выбор, ведь я знала парня еще мальчишкой: в детстве играла с ребятами, пока они не подросли, не нахватались от взрослых и не принялись дразнить меня из-за матушки. Меня ждала завидная жизнь: мух хорош собой, не то чтобы намного старше, уже вхож в прибыльное дело. Быть может, он даже стал бы брать меня с собой в дальние края — так-то жена дальше своей избы носа не сунет…

И все-таки будущая встреча сильно волновала. Укладываясь на лавку, я дождалась, пока мачеха начнет посапывать, и шепотом спросила отца:

— А вдруг он из обратившихся, батюшка?

— Ну и выдумала. Спи уже, спи. Я семью его с малых лет знаю… хорошие люди. Порядочные… — вяло пробормотал отец, прежде чем уснуть.

Все утро и половину дня я провела у сундука с моим чудесным приданым, перебирая и рассматривая вещи, назначение многих из которых не разгадала до сих пор. Нужно ли скрывать их волшебные свойства, или лучше сразу все рассказать будущему мужу? Объяснять ли, что стало с волосами и почему у меня одно ухо без мочки, или выдать байку про прорубь, придуманную для деревенских?

Пополудни мачеха кликнула меня, чтобы привести в порядок. По еле заметной скрываемой улыбке и сердитым, резковатым жестам видно было, как она соскучилась по этому делу. Заплетание кос, подбор нарядов — все эти женские забавы одновременно веселили ее и напоминали потерянных дочерей.

Наконец день стал клониться к вечеру. Серьезность намерений сватов окончательно подтвердилась, когда вместо лошади или пешего гостя мы заметили новые сани, еле пробирающиеся по просеке. Правил тот самый кузнец — матерый громила, родич Ребо. Высадив гостя, он пообещал вернуться за нами к утру и повернул назад, сопровождая путь не самыми мягкими словами. «За нами», значит. Ну-ну.

Войдя, Ребо поздоровался с отцом, с некоторым пренебрежением оглядел дом и, не теряя времени даром, пригласил меня на прогулку.

— Идите-идите, гуляйте, — с застывшей улыбкой выпроваживала нас мачеха, ради такого случая сменившая гнев на милость. Надо же, и приданого ей было не жалко, только бы сбыть меня с рук. — Погода там хорошая, тихо, не темено еще.

Тут на меня напала горькая обида. Ясно дело: не будет ни рыбника, ни причитаний, ни праздника. От меня просто избавятся. А отец… он просто-таки боялся дурных слухов. Со мной ему завсегда приходилось выдумывать «нормальные» объяснения всякой небывальщине. Вот, не придется больше. А с другой стороны, может статься, все не так плохо? Вот Васси как уж плакала, когда ее выдавали за Хирби, а потом вроде как на свадьбе оправилась, через неделю и думать забыла, а теперь, гляди ты, уже четверо у них, и сама счастливая, и красавица какая была, такая и осталась. Муж добрый, работящий…

В этот момент мы с Ребо как раз остались наедине — и растерянно уставились друг на друга. Вернее, это я — растерянно, а жених — удовлетворенно. Однако, как всегда бывает с мужчинами, когда они не знают, что делать, он ляпнул глупость:

— Что за имя у тебя*? Чуднóе какое-то.

Ну и что на это сказать? Мать дала? Лучше смолчу.

— А впрочем, по мне сгодится. Марфуша. Мáрфушка, — как-то хищно произнес Ребо, едва не облизываясь, и протянул руку, чтобы потрогать мои волосы — некогда, зачем лукавить, роскошные, медно-рыжие, а теперь тусклые с проседью.

Возникло ощущение, что он хочет меня съесть. Я резко отступила в сторону, нарушив наказ мачехи во что бы то ни стало завлечь жениха. Ребо это не смутило.

— Мне видная жена не нужна, — продолжал он, как бы случайно шевеля массивными плечами, — я в девках ум люблю. А ты, видно сразу, толковая.

Напористость парня меня испугала. Не даром его назвали лисом**: пригожий, язык медовый, а глаза — глаза хитрющие. Я постаралась изобразить смущение.

— Хозяйка из меня дурная. Скот не жалует, холода не чую.

— Зато звери любят, — усмехнулся юноша, переводя взгляд куда-то в сторону.

Я проследила за ним: пока мы беседовали, на плечо уселась белка, так легонько, что я даже не почувствовала.

—Ты что зимой гуляешь, глупая?

Растерявшись еще пуще, я попробовала мягко отогнать зверька, но негодница и не думала убегать.

— Вот! Тебя надо звать Óраба!*** — приятель рассмеялся, но не зло, а даже приятно, будто сравнение с белкой считалось лучшим комплиментом для девушки. — И что ты тут поделываешь, без подружек-то? — предпринял он новую попытку наладить разговор.

Даже такой обычный вопрос в данном контексте прозвучал двусмысленно. Впрочем, в ту пору я не знала слова «контекст» и просто захотела провалиться сквозь землю.

— Знамо что. По хозяйству помогаю, временами батюшка в лес берет или в деревню, в окно смотрю, если не совсем мороз, читаю…

Это я зря. Привычка к одиночеству отбила необходимый в социуме навык легкого вранья. Заслышав слово «читаю», Ребо сделал такое лицо, словно я призналась, что летаю на помеле в полнолуние.

— И откуда… как же ты выучилась?

— Да матушка обучила, — я постаралась скорчить глупую миру, дескать, «со скуки загибалась — вот и выучилась, а зачем…»

— Матушка твоя померла, когда ты в люльке лежала, — изогнул бровь парень.

«Растрезвонили».

— Ну, раз так… У меня есть дедушка, — пробормотала я, нервно облизываясь. Дурацкая привычка! — Был то есть. Он меня учит всякому. Учил. Читать вот учил. Немного.

— Немного?

— Да пару ру… — чуть не проболталась! — значков только.

Мое честолюбие взбунтовалось из-за такого принижения. «Пару», ага, да я в ту пору была самая грамотная верст на… на… невесть сколько.

— Покажешь?

— Что?

— Что читаешь, — подмигнул хитрец.

Мгновение во мне боролись осторожность и хвастовство. Победило, разумеется, второе. Помните ту кинокартину? «Тщеславие…», да-да. Оно всегда было главным из человеческих пороков.

— А давай.

Надо было видеть лицо Ребо, когда я совершенно не по-девичьи взобралась на сосну, на уровень выше его роста, и выудила из ближайшего беличьего дупла свою книгу. В дупле с ней ничего приключиться не могло, у нас был уговор, и не найдет никто. Разве что ребята полезут — и обкусанные, зареванные, домой примчатся.

Мы немного углубились в чащу (на всякий случай я кинула в ближайшие кусты щепотку овса, чем заслужила очередной смешок), нашли подходящий камень и положили на него увесистую книгу. Чудные поначалу знаки знаки благодаря регулярным ночным тренировкам легко складывались в рассказ.

— Вот здесь говорится об истории леса, о временах, когда и духу людей не было.

Глаза у парня загорелись. Он задавал множество вопросов, тактичных, по показывающих искреннее любопытство. Такая реакция сильно обрадовала — вдруг он действительно мой суженый, раз один смог понять всю важность и интерес моих секретов?

— А по этому тексту можно понять, каков будет урожай.

Глава следовала за главой, я привычно погрузилась в удовольствие чтения, запамятовав, кто рядом со мной.

Но небольшая неурядица не давала покоя. С того момента, как я достала книгу, Ребо растерял показную спесь и все больше беспокоился. Часа, я бы сказала, через полтора, когда мы прочитали порядочно страниц, он куда-то заторопился, забормотал, что то ли не хочет меня смущать, то ли условился с дядей уехать по делам и забыл — короче говоря, он должен уйти, несмотря на позднее время.

— Дядька тут, за углом остался, наверно. Доберусь. Надо мне собираться. До скорого, Ораба! — снова подмигнул Ребо, направившись прямиком в чащу.

Поведение юноши показалось мне подозрительным; дядя, кажется, должен был уехать — но не волочить же его домой насильно? Мне бы и мощи не хватило.

— Ну, раз надо…

Оставалось возвращаться в одиночку. Мачеха и отец тоже подивились, но решили, что парень, верно, печется о моей чести и не собирается ночевать до свадьбы.

Свидание, по моей оценке, прошло неплохо, всяко лучше, чем ожидалось. Самоубеждение всегда было моей сильной стороной — так и эдак я представляла сильные стороны купеческого сына, дополнительно приукрашивая их. В конце концов я почти поверила, что жених мне нравится, и, засыпая, была уверена, что увижу его.

Но увидела я совсем другое.

***

На нашу округу напал страшный мороз — он превратился в губительные щупальца, проморозил землю до корней, уничтожил все живое, оставив только местных. Вьюга вырывала кустарники и сносила редкие камни, все быстрее наращивая силу. Снег резал кожу, сыпал в глаза, сбивал с ног. Но я почему-то упорно продолжала брести к лесу.

Как выяснилось, меня там встречали. Ветви зашуршали, мне показалось, от ветра — но тут на поляну вышел зверь, каких я в тех землях ни разу не видала, да и, наверное, никто не видал: огромный лось, и какой! Шкура у него была… не белая, нет. Услыхав впервые про альбиносов, решила, что вот она, разгадка — но то было что-то другое. Альбинос просто светлый, можно сказать, как чистый лист, а у этого шерсть была снежная, сверкающая. Или мне привиделось так: слишком бело было вокруг. Рога же огромные, толще многих ветвей — поначалу я и не сообразила, где кончаются его рога и начинается лес.

Во сне часто ничего не боишься — но это если понимаешь, что спишь. Хотела бы я сказать, дескать, произнесла следующие слова тихо и с достоинством, но на самом деле я завизжала, как малое дитя:

— Что ты тут делаешь?!

Еще бы, взрослый лось, с две сажени ростом. Не съест, конечно, но прибьет легче легкого. Однако на уме у него было иное: местный подогнул ноги и склонил голову. Осмелился бы кто-нибудь подойти к нему в явном мире? Не берусь судить, но во сне никогда не знаешь, чего от себя ожидать.

В ночных грезах нельзя точно определить время, но путь наш длился долго. Ощущения были приятными, но будто бы привычными, намного привычнее той неловкости, что я испытала, когда отец пытался научить меня ездить на лошади. А самое странное — путешествие имело смысл само по себе. Живя с отцом и мачехой, я всегда думала наперед, или припоминала прошлое, или скучала. Было у тебя такое: занимаешься чем-то, и больше ничего в голове нету, ты полностью живешь? Говорят, у художников и других артистов бывает.

Мы остановились у самой деревни. Я уже смутно помню ее, однако же могу описать впечатление: из захудалого, маленького, но полного жизни селения оно обратилось в мертвое, промозглое место, что года через два лес поглотит без остатка. Лось фыркал, как будто недовольно, чуял чье-то приближение. Пурга подбиралась к домам.

***

И тогда из метели и холода вышла ледяная дева, сотканная из снега, и стужи, и тумана, и звездной ночи. Зрелище было прекрасным. Очень сложно описать что-то настолько завораживающее и одновременно пугающее. Со стороны я сумела разглядеть ее лицо. До чего же красивое! Не молодое — молодые все похожи, ничего интересного. По чертам и манере движения ей можно было присудить как зрелый, расцветный возраст, так и непостижимую древность. Это скорее была стихия, а не человек. Но главное, что я откуда-то знала — во сне же часто так — что, если еще хочу остаться живой, в обычном, теплом, человечьем теле, ни в коем случае нельзя смотреть ей в глаза. К счастью, существо шло — парило, скорее — ко мне вполоборота, позволяя любоваться собой без последствий.

Она коснулась длинными пальцами окошка, и ветхая оконная створка открылась сама собой, открывая взору силуэты спящих жильцов. Дева легко подула внутрь — выглядело это как миниатюрный снежный вихрь — и в миг ставни и стена вокруг них покрылись плотным инеистым узором, а изба аж заскрипела от холода. Я уже не видела хозяев, но что-то мне подсказывало, что они больше не здесь.

На гибель мирных селян я смотреть не могла.

— Они ни при чем! Оставь их! Они мне ничего не сделали!

Мой голос звучал совершенно жалко и, очевидно, не имел никакого значения.

Тогда неожиданно для самой себя я выкрикнула что-то чужеродное и неясное:

— Skaði!

Она услышала, но едва повернула голову, переходя — перелетая — к соседней избе. Я повторила попытку:

—Móðir! Skildu þau eftir!

На этот раз она резко обернулась. Я не успела зажмуриться.

— Farðu eða þú deyrð.

Слова совсем не походили на женский голос, разве что отдаленно: они залетали в уши с ветром, шумели склонявшимися деревьями, скрипели растущим на глазах льдом. Последнее, что я успела подумать — где-то я похожий звук уже слышала. Год назад.

***

Сон внезапно кончился, но завывания ветра не прекращались. Никогда, ни до того часа, ни после, не слыхала я такой сильной вьюги — она почти что грохотала. Задыхаясь от страха, я терла глаза и вглядывалась в окружающий мрак до тех пор, пока не смогла хоть что-то видеть. Будто чудес было мало, к вьюге добавился какой-то тонкий звон. Звуки исходили из дальнего угла, у входа в хлев. И, как я поняла, это был не звон, а скорее писк, то и дело теряющийся на фоне метели. Маленькие тени, практически неразличимые в ночи, бегали по полу вокруг меня. Постепенно, словно в продолжение сна, я различила голоса и даже слова.

— Кто вы? Что случ… происходит? Что такое?

Комочки не заметили моего замешательства или же не посчитали его важным.

— Боится света, — пишал один голос.

— Боится солнца, — вторил другой.

— Боится жизни, — звенело со спины.

Они молча обежали круг и запищали снова:

— Бояться нечего!

— Матушка пособила!

— Мóлодец во льду лежит!

И, хором, они затянули нечто вроде простенькой, но жуткой песни — как я сейчас знаю, звучащей полифонически, а тогда просто диковинно, в которой говорилось о зиме, лесе, втором повороте замерзшей реки и почему-то обо мне.

Точных слов было не разобрать. Тени обежали еще круг и столь же незаметно, как появились, юркнули по углам.

Как бы мне ни хотелось объявить все новым сном, забыть и лечь обратно, догадка о том, что все-таки произошло, уже завертелась в голове, требуя немедленных действий. И куда я пойду одна?

— Батюшка, вставай! Пойдем скорее!

Видно, лицо у меня было такое страшное или голос испуганный, что он не стал ни спорить, ни ругаться, ни расспросы вести. Просто тихо оделся, чтоб жену не будить, и вышел со мной.

Холод и ветер не годились в сравнение с теми, что во сне почудились, но толком мешали. Разобрать тропу и пройти до нужного места удалось через час иль больше. Отец по пути принялся было ворчать, но затих, стоило нам обнаружить предсказанное место.

Верно, кузнец развел костер, дожидаясь Ребо — следы золы запачкали снег, выдав расположение двух заиндевевших фигур, что мы в ином случае приняли бы за белесые коряги.

Сани стояли пустыми: лошадка убежала или попала в пасть к местным, у бедного кузнеца недоставало значительной части ноги — чистый покойник — а вот неудавшийся жених казался целым. Отец поспешил к несчастному: проверил сердцебиение, приложил ухо к груди и губам. Разом сникнув, сокрушенно покачал головой. А потом, словно по наитию, отодвинул покрывшийся инеем ворот — и отпрянул.

— Права ты, Марфуша, — прошептал, поднимаясь. — Из новых он был, обращенных.

Отец испугался неизвестного, завезенной веры, а я-то знала больше: донес бы на меня Ребо. Наслушался сплетен, и решил оговорить. Зря, зря рассказала про книгу. Хорошо, что не попала в силки, но вышло дурно. Хотя кто знает, что хуже? Видела я разных обращенных. Одна старушка, что с сыном с Юга на базар приехала, была добрее всех, кого я только встречала. Но в большинстве люди попадались другие. Васси рассказывала, жрец у них на стол заранее наливал спирту, а мальчишка, спрятавшись, снизу незаметно огонек подносил — вот тебе и чудесный огонь. Водой, якобы священной, как-то вся община отравилась. А что по мне было самое противное, зверей приказывали насмерть бить: медведей, воронов, волков, зайцев, змей, кошек, мышей... Никого и ничего не хотят оставить и по сей день. Но тогда было не до рассуждений: надо было предупредить, насколько далеко все зашло — и как же мне выбраться ночью в лес после такого?

Глаза отца между тем заметно бегали. Ситуация сложная. Тела кроме нас никто не видел. Объявить, что нашли? Спрятать? А как поймают? Впрочем, я знала, что делать, если поймают, и это пугало даже больше разоблачения.

Решение приняли за меня.

— Марфуш, — обернулся ко мне отец, — Слушай, дочка. Я знаю, где ты была в прошлые холода, и что с тобой приключилось, и кем ты ему приходишься — вид-то при моей старухе делал глупый, да только давно на свете живу, многое видал и слыхал. Я сам струсил, только дело попортил. Сразу бы ушел с тобой маленькой куда — а тут связался на свою голову… Знач-т, я снесу этого — кивок на Ребо — в прорубь, глыбу потяжелее привяжу, да и рыбье ажно в холода водится. Пойду к ихнему дому, про кузнеца скажу, волки съели. Поверят-не поверят — сова его клюй, что будет! Теперь нужно тебя устеречь.

Это его выраженьице про сову вызвало невольную улыбку— сейчас так никто не говорит — но улыбка получилась сквозь слезы.

— Не горюй. Ты хорошая дочка. Прости, что не смог достойно тебя вырастить. Мож, свидимся еще. Беги теперь. Беги, не оборачивайся, Марфа. Он своих не оставит.

Я не оборачивалась: рванула в лес, как звереныш, только меня и видели. Уже в глухой чаще еще слышным отголоском меня проводил крик отца:

— Хозяину поклон передавай!

Я бежала, наверно, быстрее спугнутого оленя — только мелькали ветки, снег скрипел, сердце в ушах билось как безумное. Вернулось чувство из сна про лютый холод и лося: чистая жизнь и осознание себя, без переживаний, сомнений, считай, без мыслей. Это хороший знак, что ты на своем месте — постарайся запомнить, ежели сумеешь.

И вот чем дальше я бежала, тем яснее осознавала, что все сложилось именно так, как дóлжно. Ребо оказался обманщиком и подлецом, сгубить хотел и меня, и батюшку, и даже мачеху ворчливую — за свое учение, церковнику хотел угодить.

В ворот набился снег, лицо не чувствовалось, одежда вконец изорвалась о ветви — только мне было все равно.

Может, и счастье это — изба, двор, дети, может, и новая вера их к добру приведет, чего не бывает — только не моя это дорога, а дорога моя — сюда, к Дубу у третьего перекрестка лосиной тропы, где я впервые встретилась с Дедом и матушкой прошлой зимой. Как ни жаль, пришлось забыть батюшку, мою Даренку, наш домик, деревенских девчонок, глупых, да добрых — хватит ходить вокруг да около, смущать народ: никогда не будет у меня человеческой жизни, потому что сама я дочь не человеческая.

Вглядываясь в лесную чащу, где, чувствовалось, притаилось нечто большее, чем зимняя ночь, я наконец собралась с духом.

— Дедушка, возьми меня к себе.

***

— Дедушка, возьми меня к себе. Я хорошо себя вела и даже научилась мыть посуду!

Смотри-ка, еще девчушка, от силы лет шести, тянет Деда за рукав шубы и добивается-таки, наглая, привилигированного места на коленях. Иногда мне кажется, что вы, малявки, будь ваша воля, скорее разорвали бы его на кусочки, только чтобы не отпускать — да и разорвали бы, пользуйся он раз за разом одним телом. Дедушка долго живет, он может и не такое.

Вот что я тебе скажу. Люди, девочка моя, максималисты — отличное слово, да? — все время стремятся избавиться от «былого» и «устаревшего», не понимая, что в корнях вся суть. Впрочем, редкие умники кое-что да соображают. И тогда то, что считают потерянным или вовсе небывалым, отыскивается совсем рядом под неприметной личиной, а иногда оно приходит само.

Мне? Мне же досталась первокурсница Катя, твоя соседка по парадной. Не бойся за девушку: ничего с ней не случится, и ни о чем она не вспомнит, только, может, какое-то время будет видеть смутные кошмары. В них привычный окружающий мир стихает, время застывает, мороз становится все крепче, пока голос, раздающийся отовсюду и неоткуда, шепчет: «Тепло ли тебе, девица?»

Может быть, однажды его услышишь и ты.

___________

*Марфа — скорее славянское имя. В указанном регионе девушку звали бы Марта.

**Ребо (reboi) — «лиса» по-карельски (приблизительное произношение).

***Ораба (orava) — белка (карельский).

Дисклеймер: все отсылки на исторические реалии и отношение к ним героев являются способом выражения авторской фантазии и не имеют целью оспорить либо оскорбить чьи-либо убеждения.