Фермер по вызову

Глава 1

Ежли б я углём родился —

Пригодился бы в печи.

Ежли б смолоду влюбился —

Ел бы нынче калачи.

Но судьба ж моя такая —

Ни любимки, ни куска.

Вот и прём от край до края

Мы с тобой, да ты да я.

Безмятежно напевал Николя, покачиваясь в телеге и глядя по сторонам. Старая дедова песня летала над весенним зеленеющим лугом, в далеке по которому гуляли белые кочки овечек на выпасе.

Словам звонко поддакивал медный колокольчик на шее Рогника — крепкого козла особой ездовой породы. Он тянул за собой дряхленькую телегу, гружённую вещами, тугими мешками да орудиями различными: от вил да лопат, до топорища со скобелем. В делах мног чего пригодиться может, а потому Николя держал всё под рукой.

Шли они в Приозёрье на подмогу, по вызову с городского совета. Посевные в ближних местах уж закончились, и почти все наёмные фермеры разошлись кто куда до осенних уборок.

Ток Николя нынче задерживался: годом минувшим не свезло, мастер прежний за что-т разобиделся да почти все снасти словцом крепким злым прохудил. И то с граблей зубья откалывались, то вилы в стороны пальцы гнули, а с лопат всё черенки слетали — ток менять успевай. Лаврентий, мастер этот, мириться никак не хотел и вины своей не видел. Николя то раздувать не стал — мало ль чего приключилось. И просто на другое место за новьём поехал. Потому на разбор заявок, в городской совет поданных, самых ранних и выгодных, не успел.

Но расстраиваться — то не в его манере. К тому ж, с чего в грусть впадать, когда результатом — орудия новые, железные, добротные такие! Да заявочка запоздавшая.

В Приозёрье у местных в пахоте спины сорвало и они с нежданки такой чуть ли не пропадать думали — так старейшины передали. А тут он — свободный для найма.

Удачно сошлось.

* * *

На место прибыл Николя в советом назначенное время — три дня от заявки.

На въезде в деревню всё с любопытством сторонами смотрел: впервые в этом краю. Рогник шаг посбавил, к указкам своего человека прислушиваясь. А тот спешился, взял козла под узду, да дальше пошёл осматриваясь. Небольшая деревенька, тихая. Домики обветшалые, но ухоженные.

Николя чуть поодаль увидал старичка щупленького на лавочке под берёзкой. Остановился рядом, шляпу соломенную снял и представился. Тот Мироном назвался, посмотрев на него с недоверием. И головой закрутил, словно ещё кого ожидая.

На что Николя с улыбкой ответил:

— Один я, один. Ток вот — с Рогником. По вашему вызову с городского совета. С чего начинать?

— Как же? — возмутился Мирон и, с кряхтеньем болючим, с места встал, на клюку опираясь. — Сдюжишь-то?

Николя помог ему на место возничье в телеге забраться.

— Мы потому в наёмных и ходим, что можем там, где пятерых не хватает, — посмеялся добродушно и, под указкой старосты, вглубь деревни пошёл.

Мирон по пути домик заваленный для житья показал и к полям напрямую вывел.

Встали они у колодца, меж земляных угодий вкопанного. Николя у ближней кромки темнеющей присел, в землю ладонь опустил. Глаза прикрыл — слушает.

А земля ему в сердце сытостью да благословенной мощью отзывается.

— Хороша у вас тут кормилица, — добро заметил Николя, чернозём рукой проминая да радуясь: наскок же здесь она счастлива да плодородна.

— Бережём! — поддакнул Мирон, с трудом с телеги слезший. Посеменил к фермеру, от движи его удивляясь. — Стараемся кормилицу нашу не обижать. Золу даём, навозом подкармливаем да скорлупкой толчёной.

— Это хорошо. Это правильно.

Николя поднялся, руки отряхивая. К телеге вернулся, с орудий своих укрывную холщу убрал. Лопату взял и на Мирона глянул с улыбкой:

— Откуда начать?

— Вон с того края бери. — Староста в сторону указал, всё стараясь за наёмным поспевать.

Николя осмотрелся, прикидывая. Дня четыре на вскопку уйдёт — приозёрцы сами немало успели возделать. Но то не страшно — его, молодого, только направлять успевай. Труд в лёгких руках сам собой спорится.

К вечеру четвёртого дня Николя с задачей управился. Присел в берёзовой тени отдыхать, орудия чистит да лопату подтачивает — хорошо они сдюжили, потрудились. Рядом Рогник, верный спутник его, траву щиплет с видом шибко задумчивым, словно о будущем планы строит.

Николя на него поглядывает с улыбкой да видит, как тот всё к деревне стремится: на вечерние игрища к детворе местной. Сдружились они за время постойное: те ему листья капустные, а в ответ — он к ним поближе, в руки даётся. Видно, по нраву с ребятнёй крутиться.

Николя на то смотрел да улыбался тепло: видать, Рогник-то по сироткам, в городе живущим, и по Радушке, за ними присматривающей, скучает. Да и Николя за год уж стосковался по ним. А как только вспомнил о Раде с глазами ясными, об улыбке её, так в сердце чувства крепкие пшеничкой зрелой заколосились.

А тут заметил по боку движу: Мирон к нему семенит, на клюку опираясь, с лубяным коробом за спиной. А сам всё от полей взгляд восхищённый отвести не может, охая да приговаривая:

— Хорош! Чудо же как хорош! Всё поле как плугом взял, да наскоро так, кто б подумал! — рядом с Николей короб на землю спустил, головой покачал. — Молодец. Не надурил старого, по чести с делом расправился. Видать, прально-то, что мы в совет городской обратились.

— Это ничего, — ответил Николя, улыбаясь. — Это землице вашей благодарности надо — хороша она да отзывчива. Как сама в руки просится. — Посмеялся добродушно над удивлённым взглядом старейшины и добавил мягко:

— Семена-то готовы? Чтоб завтра с утреца да от солнца пораньше, свежими силами всё раскинуть.

— Готовы! — закивал Мирон, седым чубом потрясывая. — На днях ещё раз все проверили, почистили, гнилушки сбросили.

— Вот славно. Тогда разметку сейчас борозднём и завтра ж рассеем.

— Обожди, труженик, — засмеялся старейшина, короб свой открывая. Выудил из него крынку с узелком, фермеру протянул.

— Поужинай сперва. Бабка моя, вишь, расстаралась — лепёшек напекла да молока свежего передать велела.

Николя заботе обрадовался — за день голод хороший уж наработал. Орудия в сторонку убрал, угощения принимая. Жуёт неспеша, округу оглядывая да прикидывая, где да что посевать, чтобы местным в сезон уход по удобству пришёлся.

А Мирон, кряхтя, рядом присел, в своих раздумьях витая.

— Скажи, Николя, — вдруг негромко обратился он, затылок почёсывая. — Ты по жизни осесть-то не пробовал?

Тот в ответ головой мотнул, лепёшку дожёвывая. Молоком придавил и добродушно ответил:

— Думал об этом, бывало. Но мне ж по душе с места на место ходить. Помогать краям, где надобно да где другим тяжело. А что? — глянул на Мирона, а тот по траве взглядом блуждает, словно его тревожит что-то. Помолчал, глухо причмокнул и отвечает:

— Да есть тут недалече местечко одно бесхозное. Я ещё дитятком был, когда та земля могла пять деревень прокормить. Мы туда, бывало, бегали и своими глазами видали, какие она урожаи давала. Арбузы во-о-от такие, — он руки развёл, показывая, — в бахче, как в гнезде вызревали.

Николя кивнул, кусок лепёшки Рогнику предлагая. Тот подошёл тихонько, угощенье принял. И стоит рядом, жуёт, ток колокольцем позвякивает.

— Слыхал, было дело. Среди нашего брата о том крае чудесном чего ток не сказывали. Кто старше, как один говорят, что такого чернозёма нигде больше не было. И до сих пор не нашлось.

— Верно, — подтвердил старейшина и со вздохом добавил:

— Только не родит больше земелька та. Проклята. И от кормилицы знатной лишь пустошь осталась.

Николя кивнул: слыхал, что такое бывает. Но на то всегда ж в совет городской к старейшинам обращаются. Потому, не поняв, он мягко спросил:

— А чего ж вы в город за подмогой не справились?

Мирон шумно воздух втянул, взгляд уводя:

— Край же тот не наш, а соседский. Да и, — голову свесил, — не шибко дружны мы с ними-то были. Помню, по детству ещё, старшие наши с теми ругались. Пока оттуда все не разбёглись. Так и не с кем мириться стало. Вот и заросли дороги туда.

— А сами не ходили проведывать?

Староста тихо ответил, вопросом пристыженный:

— Давно уж ходили. Но далеко не прошли — спугались шибко. Там ревуны нас как встретили, ажно сердца вниз попадали. Ну и сбежали с проведки, за свои жизни боясь.

Николя нахмурился.

— Так ежли опасно зверьё у вас тут соседничает, чего ж подмогу охотничью не зовёте?

Мирон помолчал, взгляд потупив, и, с духом собравшись, ответил:

— Неведомо, зверьё то было иль колдовство какое. Я скок думал да дозорных на дороге ставил — а из лесу так никто и не вышел ни разу. Но временами по Рейке — речушке нашей — голос злобный эхом гулял да всё ревел, как зверина. Потому и не лезли.

— А чего ж тогда ко мне обратился, а не к охотникам, чтоб проверили?

— Притихло всё уж как с десяток лет. Я подумал, что поди разошлись, кто там были. А тут вижу, как землица тебе отзывается, вот и подумал. — Он вновь вздохнул и продолжил:

— Мож сходишь, посмотришь?

Николя его выслушал, крепенько призадумавшись: у самого уж иные дела на этот год определены. Но, с другой стороны, негоже землицу, пусть и проклятую, без вниманья оставлять. Вдруг и впрямь чем подсобить получится? Подумал ещё и кивнул, с улыбкой на старейшину глянув:

— Раз, говоришь, спокойней там нынче, то добро. Схожу и проведаю. Мож и впрямь тому краю можно помочь.

Обрадовался Мирон, аж лицом посветлел. Но, ещё что-т прикинув, добавил:

— Ты ток осторожно иди. Чуть что — сразу назад. Я пойму…

Николя его подбодрил, отвечая:

— Не с первой ходки получится, так опосля снова попробуем. Как говорил мой дед: «В сути своей всё решаемо. Особле, пока сами по земле топчемся». А ежли что, я о месте том в совет городской передам. Пусть уж там накумекают, как край очистить да к жизни вернуть.

Сговорились, сошлись в обоюдном согласии, да к делам оставленным возвратились. Николя под указкой старейшины по полям прошёлся, кольями отметки проставив. Пока занят был, всё слушал рассказы волнительные об урожаях больших, той чудесной землёй вскормленных.

Уже в сумерках поздних закончил да орудия в телегу сложил. И с Мироном не спеша по домам разошлись.

Спал Николя крепко, полевым трудом убаюканный. И снились ему огроменные арбузы в раскидистой бахче, своими боками в рассветной росе, как самоцветами сверкая.

Вот снял он один, дольку срезал, попробовал. Хрустящий, сочный и вкусом-то сахарный — хоть слюнями давись. А семена внутри большие, добротные: выходить такие, так на следующий год ещё больший урожай взрастить можно будет.

Но что его сильней-то поразило — корка не горькая! Николя её понадкусывал да удивился, какой вкус необычный. Терпкий такой, нёбу приятный.

Потом на другую грядку ушёл. Там моркова макушками рыжими над землицей торчит, своей ботвой как стрелами в небо рвётся. А упругая же листва! Даже ветер её не мнёт, ток колышет где слегонца.

Николя за одну из земли потянул и ахнул, как мягко корнеплод из землицы весь вышел. А до чего ж огромен! С целый локоть длиной. Да мясистый весь, здоровый, вкусом да цветом наполненный.

— Ух, хороша! — приговаривал он, ту моркову тягая да в телегу укладывая. И Рогник тут же — где надобно копытом подкапывает, а где и ботву рогами убирает, кормилицу очищая.

Так и трудился во сне, в тихой благости. Да всё думал Николя, как соседние сёла порадует урожаем таким. А на следующий год вновь рассадит и вновь соберёт. Да как представил, скок удивленья на осенней ярмарке с таким урожаем получит, так едва хохот сдержал.

Ток за этим всем витало облачко, тень в сердце отбрасывая. Он жеж этим годом на север поехать хотел, на подмогу. Да по иным краям странствовать тут-там подсобляя. А чего ж теперь, на одном месте осядется? А остальные как будут? Вдруг где ещё помощь нужна.

Взволновался Николя от мыслей своих, поутру хмурым поднялся. С домика вышел, Рогника увидал. А тот втихаря с плетни зеленуху обжёвывал, сонным глазом моргая. Человека своего увидал, заблеял приветливо. Николя к нему подошёл, по загривку погладил, всё думая, как же быть.

Даж к козлу с вопросом тем обратился, но тому, беззаботному, будто бы всё равно. Главное, чтоб Николя с ним рядом был да водил по местам любимым. Рогник боднул слегонца и снова разблеялся, мол, чего ты, Николя, в думах погряз?

Тот постоял ещё с мгновенье, предрассветным духом напитываясь и, решив по ходу с задачами управляться, умылся и к амбарке пошёл.

— …Вот так мне и снился урожай добротный на землице той, — рассказывал Николя, свою хмурость согнав. Они с Мироном и Далой, супругой того, у амбарки стояли, посевными мешочками Николю снаряжая.

— Видать, понравилась тебе затея-то, — подшутила она в ответ, цветастый платочек на седой голове поправляя. Мирон же молча пыхтел в своих размышлениях.

Николя мешочки в большую корзинку приставил, подумал и кивнул:

— Чует сердце, что неспроста это. Как будто землица к себе так поманить решила. Показала, как может да к силе какой обратной хочет. Так, по-своему, к себе зовёт.

— Может, почудилось просто? — хмыкнул Мирон. Утром он уж не так сильно своей мыслью вчерашней горел. — На вечерней усталости да с впечатленьями выдумка твоя и развольничалась.

— Чего ж ты, староста? — Николя всерьёз удивился. — Сам нарассказывал, что хорошо бы пустошь к жизни вернуть, попросил сходить посмотреть. Чего изменилось-то?

Старик попыхтел, как обиженный, да ток рукой махнул, в амбаре спрятавшись. Николя на Далу глянул, а та головой покачала:

— Не смотри на него, пустомелю. Он по-первости от сердца хотел. Нощно, бывает, о детстве своём вспоминает, об ошибках по молодости да вкусностях тех. Вот и спросился. А как с полночи корзинку поплёл, так сам собой разворчался, меня разбудив. Что, мол, дурость это всё. И пора уж успокоиться, отпустить. Так доспорился, что на себя разобиделся.

— Так как быть? Идти иль нет?

Дала кивнула робенько, мешочек ему передав, и сказала:

— Сходи, коль могёшь. Проведай. Глядишь, и впрямь край тот сможем поправить.

Николя кивнул понимающе, корзину на плечах устроил да ответил погромче, чтоб и в амбар слова донеслись:

— Всё ж, раз оговорено, то проведаю. Как с посевами позакончу, схожу и разузнаю, что там да как. К тому ж, не годно-то наёмному в просьбе людям добрым отказывать.

Дала ахнула, ладошки замочком к груди прижимая, и в открытые двери прикрикнула:

— Слыхал, люба моя? Не изводись попусту. Обожди, пока мастер земельный всё осмотрит глазами-то опытными. Да как сам и скажет: сгодится та земля для воскресу аль нет.

Старик что-то пробурчал неясное, но наружу не вылез. Николя его дожидаться не стал да неспешно к полям отправился, любимую дедову песню насвистывая.

А возле колодца меж полей, изучая разметку, двое стояли. Мужчина, что повыше, вроде чуть моложе Николи, а на палку опирается. Уж не один ли из тех, кто на пахоте спину сорвал? Вторая — девчинка, пониже того, с лукошком на локте. Николя приблизился, их разглядывая: рыжие оба, будто тыковки зрелые. Мужчина, видно, девицы постарше. А та юная, лицом веснушчатым с первым схожая.

Николя у колодца рядом остановился, приветствуя:

— Здоров буде!

— И тебе здоровее! — ответили они, наёмного с любопытством осматривая. Мужчина улыбнулся и, кряхтя, представился:

— Я — Пахо́м, пахарь местный. За поля все в ответе. А это Тиша, сестрица моя. Лекарка. Нас всех на ноги вот поднимающая.

Девчинка улыбнулась застенчиво, но строго спросила:

— Как ты сам? Не сорвал ничего? Сток лопатой махать, поди ж рассыпаешься.

Николя в ответ добродушным смехом зашёлся, корзину наземь спуская:

— Не тревожься, сестрица. Я и больше напруги сдюжу.

Пахо́м присвистнул уважительно, кряхтя:

— Видать, потому к вам, наёмным, не каждый-то хож. Мы скок на ярмарках бывали, так вашего брата сдалека видать. Говорил же тебе, — обратился он к Тише, — зря ты волнуешься.

Та ток фыркнула и отвернулась. А Пахо́м говорит:

— Вишь, как сестрица меня скоро на ноги подняла. Чудо-лекарка! Хоть сейчас всё поле разом возьму.

— Куда тебе! — осадила его девчинка, свободным кулаком того в бок пихнув, и к Николе повернулась. — Не слушай дурака. Готов он, как же! Ведро лишнее прихватит и опять сляжет. Знаю я эту хвору, просто так ей из тела не выйти. А ему всё неймётся, работать ломится.

— Так как не ломиться-то? Когда в самое время на ногах нужно быть. А мне с койки встать не дают.

— Стремление-то похвальное, — расхохотался Николя. — Но себя побереги. На тебе ж весь уход останется. А как сбор подойдёт, я в подмогу вернусь.

— Да ну, — отмахнулся Пахо́м, но сестра его осадила, тихо шикнув.

— Таковы условности, — строго, хоть и с улыбкой, произнёс Николя, семенную суму через плечо перекидывая. Смотрит, а мужчина-то глазами горит, переминается — тоже за работу взяться хочет.

— Скажи, сестрица, — обратился Николя к лекарке. Та на поле смотрела, одной рукой косу рыжую свою теребя, — сума — не ведро. Отпустишь? А то ж он у тебя без дела зачахнет!

Пахо́м поддержкой вооружился и стоит поддакивает. Тиша осмотрела обоих, лукошко к корзине приставила и сама за суму взялась.

— Вместе пойдём, — согласилась она, улыбаясь.

Наполнили сумы семенами, по ближнему полю рядом пошли: узкие полосы овощами просеивая. Николя с Тишей на Пахо́ма поглядывали, молча справляясь: как ему? Тот палку оставил и, кряхтя, за посев взялся. А как расходился чуток, так на передыхах уж и беседу завёл:

— Ты не думай, — громко выговаривал он, — как сговорено, так и считаемся. Я хоть размяться могу. А то чуть в койку не врос.

— За расчётные я спокоен, — отвечал Николя, свою полосу семенами устилая. — Нашего брата почти не обманывают. Знают же — пригодимся.

— Почти? — не поверил Пахо́м, с остановки сойдя и дале шагая, мелким жестом щедрящим овощнинку раскидывая. — Знач, ушлые есть?

— А то ж! — прикрикнул Николя, вперёд уходя. — Вот тем годом Наженские схитрили. Сговорились на целое, а в покосе половину не сдали. Плакались, мол, что пустые. Совет с ними беседы вёл, а те ни в какую. Всё на Маханю спихнули, якобы он-то всё и растратил.

— И им поверили?! — воскликнула Тиша, недалече идущая, по краю части своей ласковым жестом сея.

— Не скажу, — отозвался Николя, головой покачав. — Я то одним ухом слыхал. Что знаю — к Наженке больше никого не пошлют.

В молчании и дальше шли, и в обратную. Собрались у колодца, остатки семян по местам ссыпая. Николя, на мешки глядя, кивнул одобряюще:

— Хорош у вас тут набор, богат да различен. Как дед мой учил, и то правильно. Землице так проще всё будет, коль ежегодно посевы местами менять. Так, говорил, она сильнее да живче останется.

Пахо́м, уж видно порядком уставший, зарделся гордостью скромной:

— Так-то стараемся. Да и на водице нашей мног чего всхоже.

Его Тиша осмотрела, строгий наказ отдавая, чтоб следующий ход пропустил — спину свою успокоил. Покривился он, но послушался. Присел у колодца и, пока новых семян по сумам набирал — чтоб хоть как-то при деле, спросил:

— И как же? Как сберечься решили?

Николя ледяной водицы колодезной отпил и, утеревшись, ответил:

— Хотели старейшины на года будущие договорные бумаги готовить. Но заковырка в том, что не каждый с обеих сторон писать-то умеет. А учить каждого — дело хлопотное, как и писаря к заявке каждой приставлять. Дорогое. Потому нарешали старейшины на устной честности оставаться.

— Как бы к беде это всё не пришло, — покачала головой Тиша, у брата полную суму забирая. Вторую Николя принял, через плечо перебросил и к другому полю пошёл.

Тиша этим разом по дальним сторонкам ходила — подсолнушка семечки по краям разбрасывая. Николя же жестом сильным широким пшеницу раскидывал. Как управились, собрались вновь у колодца. Пахо́м уж на ноги снова поднялся, готовый новым заходом вместе идти.

— А больше ж ничего не надумали? — спросил он, к теме прежней вернувшись.

— Этим годом на совет ещё предложенье одно поступило.

— И какое же? — брат с сестрой вопросили, семенами шурша.

— Под печати колдовские все заявки-то ставить. Чтоб просвечивало, с какой стороны да что выполнено.

— Ох! — ужаснулась Тиша, едва мешок не рассыпав. Ухватила покрепче, отставила. — Это ж дорого как! Колдуны за такое с вашего брата в сотню больше возьмут!

— Вот и наши так думают, — покивал Николя. — Но старейшинки рассудили так ток припугнуть. Чтобы каждый-то понял, наскок дорого им враньё обойдётся.

Наполнил свою суму вновь до краюшков, на плечо закинул и удобно поправил. Тиша, так же готовая, на брата глянула. Тот, беседе кивая, и свою суму на плече устроил, кряхтя.

Двинулись вместе к чистому полю, а Николя и продолжает:

— Думаем, что спугнув так, другие не станут хитрить, чтоб с силой колдунской не связываться. Все ж знают, что честна она. И с ходу, без другого колдуна, её не обманешь.

— А другой колдун тоже дорого, — подхватил Пахо́м с передыхами. — Вот и выйдет, что полегче да выгодней станет прост совету отдать да наёмным.

— Вот-вот, — согласился Николя, с подсобой двойной по краю поля широкому расходясь. Встали каждый по своей стороне и пошли в шаг широкими жестами ловкими льнянинку рассеивать.

Покатилось солнце над далёким холмом, предобедним теплом радуя, а посевные уже управились. Стоят у амбара, остатки семян с мешками пустыми Мирону сдают.

Старик всё по местам определил, Пахо́ма на отдых отправил с Тишей, а сам к Николе побрёл, но понуро как-то. Видать, не отпустил ещё его собственный ночной спор.

— Спасибо тебе, — заговорил он, — за подмогу. Пойдём. Рассчитаю, как положено.

Николя пошёл за ним к домику брусовому да низенькому, с крышей соломенной. Там Дала, тихонько сама с собой разговаривая, печь от нагара чистила.

— Вот, — Мирон с нижней полки шкафа достал льняной мешочек, монетами звякнувший. Николя его взял и, не глядя, на пояс подвесил.

— Даж не посчитаешь? — удивился староста. Тот отмахнулся:

— Я и так вижу — люди вы честные. Самим тяжко, но уговор держите. Я о вас городскому совету слово замолвлю, чтобы впредь с оплатой попроще пришлось.

— Какое слово? — насторожился Мирон.

— Доброе, — улыбнулся Николя. — Не во всех деревнях монеты-то водятся. Потому наши, когда с таких воротаются, совету докладывают. А старейшинки уж дале сами справляются, чем помимо монет те иль иные додать могут. Вот, например, моя деревня родная — Нагорная, две трети платы шерстью сдаёт.

Старик выслушал внимательно, крепко задумался. Сам себе покивал и ответил:

— Наш край травами да рыбой богат. И льняниной хорошей.

— Вот, — поддержал Николя. — О том и скажу. И, впредь, ежли в совет обратитесь, то там и условитесь, чем считаться за подсобу вызовную.

— А ты не хочешь к нам в постоянную? — с тихой надеждой спросил Мирон.

Николя головой покачал:

— Пока не готов. Я этим годом собрался на север пойти. Там подмоги всегда много надобно. Но, кстати, — вспомнил он, — расскажи-ка, Мирон, где твой край чудесный искать? Раз с делами управились, можно сходить.

— Уверен? Неужто так проникся затеей.

— Я как думаю: раз вслух говорено да прошено, стоит проведать. Глядишь, и впрямь чего дельное сложится.

Старик на него посмотрел внимательно, повздыхал то ли нехотя, то ли с надеждой и, попросив обождать, в каморке скрылся.

Николя послушно на лавке к столу присел, раздумывая, как своей долей заработанного распорядиться. Телегу обновить иль одёжу? Но то всё мелочи, наживное. У него получше мыслишка имеется, от которой сердце трепыханьем заходится: наберёт Радушке да деткам её сиротливым снеди хорошей и сахарку. Чтоб сладкими булками она их потчевала, а те смехом да счастьем искрились.

От мыслей таких растеплело на сердце. Сидит, сам себе улыбается.

Вернулся Мирон, запыхавшись манёха. Свёрток потёртый, от времени выцветший, на столе развернул и рассказывает:

— Вот наш край родненький. Старый рисунок, правда, ещё при бабке моей выведенный. Но, вродь, неизменный. Вот, — указал он на ленту угольную, от озера на юг убегающую. — Это Рейка наша полноводная. Отсюда дорога к ней прямо идёт, да дальше на Юг.

Николя кивнул, внимательно глядя. Тот продолжил, показывая:

— Вот тут, вишь, переход? А от него сюда, сразу в лес. Там, чуть подале, — он сухим пальцем по бумаге повёл, — поляна большущая. Это и есть то место. А вот тут, — постучал по одному месту легонько, — чёрточки в кучке, вишь? Там деревня стояла, Лесной названная. Туда вот тебе и надобно.

Николя рисунок всё оглядывал, одну точку приметив. Указал и спросил:

— А это что?

— Пещерка, — ответил Мирон. — Тот лес в низ холма упирается. Отсюда его не видать, но помню по детству, в пещере той лесные жилу добротную нашли. Вродь даже брались срабатывать, но не справились. Толь меж собою повздорили, толь и впрямь руда не далась.

— А место-то хорошее, — заметил Николя, подмечая, что Лесная по удобству вся расположена: и дерево под рукой, и вода, и камень. Да сток землицы вокруг, лесом от ветров сберегаемой. И сторонка южная, тёплая.

— Было когда-то, — вздохнул Мирон, взглядом поникнув.

— Не печалься, — поддержал его Николя, с места встал и с собой рисунок спросил. — Сходим с Рогником, глянем, что там да как. А как вестей принесу, так решишь — грустить тебе иль рано ещё.

Глава 2

Снарядился Николя тем же днём, ещё до полудня. Все свои вещи в телегу аккуратно сложил и тканью накрыл. Рогника, к местным привыкшего, в запругу поставил. Тот упирался сперва — шибко полюбилось с ребятнёй тут крутиться. Но, скорее, не хотелось прощаться с капустными листьями, из рук детских щедро козлиный желудок полнящими.

Поупирался рогатый, даж гузном повернулся, но с уговорками мягкими на место-то встал. Николя его под узду прихватил и по южной дороге направился. По пути Далу встретил. Остановился. Та две корзинки со снедью свежепечёной ему передала, приговаривая, какой ж он хороший, их просьбу без ответа не оставил. Николя посмеялся в ответ, говоря, что ему то в радость.

Дальше пошёл, а у самого сердце как с крапивной колючки зазудело, и не по себе от того делаться стало. В проклято место он ток по юности с дедом ходил. Старался по тем временам каждый шаг-то запомнить, но поможет ли здесь? Да и вспомнит ли все наставленья старинные? Не напутает?

Тревожило то, под шаг в думку забрасывая, что не заметил сперва, как к нему другая провожатая подошла. Ток ядрёным чесночным духом в нос шибко дало, даж Рогник головой размотался, отфыркиваясь.

Очнулся Николя от мыслей своих, глянул: а то Тиша, лекарка рыжая. В руках — кувшинчик глиняный, с пробкой вощёной. Передала его, на вопрос отвечая:

— Настой это, на масле чесночном. Поможет зверьё разогнать.

Николя благодарностью ответил, подальше в телеге кувшинчик припрятав.

— Такой не ток зверьё-то разгонит. Всех прочих тож отвадит. — Посмеялся негромко и, неодобрительное блеянье выслушав, переставил кувшин в другую сторону, от козлика дальше. И говорит:

— Впрямь како действенное! Глаза едва не слезятся.

Тиша на то носик с гордостью вздёрнула, мол, знаю — моя заслуга. И дальше с ними пошла, косу пальцами перебирая.

— Николя, — вдруг негромко сказала она. — Ты если в краю том растений живеньких да пригодных встретишь каких, принесёшь для настоев? За отдельную плату.

Он ей с улыбкой ответил:

— Тебе что конкретное надо? Я ж в травах целебных не шибко смышлён.

— Попутно приглянь. В тот край, за переправу особенно, никто из наших не хож. Слишком боязно тишину нарушать. Мало ль чего. Но если там травы найдутся, я уж найду с кем сходить. За то монетой тебе отплачу.

Николя на неё внимательно глянул, храброму девичьему сердцу дивясь, и сказал:

— Добро, погляжу что там растёт. А помимо монет?

Она глазки сощурила, взгляд взметнув недоверчивый. Пальцы в косу вжала, интересуясь робко:

— А что тебе нужно?

Николя улыбнулся мечтательно:

— Льнянинки не осталось какой с прошлого года? Чтоб одёжу мягкую сладить.

Тиша в ответ ойкнула — видать, мног чего понадумать успела. Но просьбе такой улыбнулась, хватку ослабив:

— Найдётся, я думаю. Провожу тебя и у Сохи, рукодельницы нашей, спрошу. Она мне за зимний настой ещё не сплатила, так тем и с ней, и с тобой рассчитаемся.

— Вот хорошо, — обрадовался Николя. — Ну, пойдём мы. Если Мирон ничего не напутал, то к послеполудню до места дойдём.

— А обратно?

— Посмотрим. Быть может, и на ночь останемся, чтоб со всех сторон осмотреться.

— Лёгкой дороги, — попрощалась с ними Тиша.

Николя в телегу запрыгнул, шляпу соломенную поправил и тихонько дедову песню по несчётному кругу завёл.

Рогник, силами с отдыха полный, бодро топал по южной дороге, головой сторонами крутя — всё трава молодая манила. Николя с раза в раз его выпрямлял, подшучивая, какой же бездонный козлиный желудок, да глаза завидущие — ноги во все стороны тащат.

Скоро вышли к реке тихой, широкой, солнцем посеребрённой. Николя по её глади пока взглядом блуждал, приметил, как рыбка боками поблёскивает — ныряет, играется.

И впрямь нею край здешний богат. Мож, и дальше по руслу — не ток с озера — рыболовьем подкормиться можно. Равно как и прост отдохнуть от трудов, на пару с удилищем.

Таких приспособ при нём сейчас не было, но решил, ежли вернётся сюда, то с удилами добротными.

Солнце неба верхушку едва миновало, а они уже мост впереди углядели. Старенький, дощатый, местами с провалами, когда-т ограждённый, но нынче ток с пнями перильными. Да и те, почти как один, все набок завалены.

Как приблизились, так Рогник поворачивать на худой переход отказался. Как вкопался ногами, так и с места не сдвинется. Николя и так уговаривал, и эдак — всё без толку.

Тогда он с телеги снялся, шляпу поправил и сам на мост зашёл. Прошёлся взад да вперёд, подпрыгнул. Развернулся, на козлика глядя, потопался, руки развёл:

— Видишь? Крепкий же переход, хоть и с виду не шибко надёжный. Пойдём уж, подмога моя.

Рогник-то слова его выслушал, но не проникся. Коротко бякнул да ток головой мотнул. Николя на это вздохнул, сетуя на себя, что капусты не взял.

— Да что ж с тобой делать-то? — И руками всплеснул, ногою притопнул.

Тот на такое совсем разобиделся, в другую сторону развернулся, телегой гремя. Николя от капризы его гыркнул досадливо да с моста сошёл. Стал рядом, руки в бока уперев, с Рогника глаз не сводит. Подумал маленько и говорит:

— Мож, оседлать тебя, чтоб носом не крутил? Иль ты мне не веришь? С каких таких пор?

И смотрит сурово, но в сердце-то мягкий: сам виноват — избаловал. Но теперь что поделать? Уговаривать ток.

Козёл с прежним сомнением на мост посмотрел, разблеявшись обвиняюще да ушами прихлопывая.

Николя смягчился, по холке погладил:

— Не трусь, друже. Я ж рядом пойду. Ну?

Рогник на него посмотрел, морду вздёрнув. Хвостом-кочерыжкой размотался, потопал — возмущенье выказывая. Но за уговором таким да за голосом мягким, родным, шаг первый-то сделал.

Николя, как обещал, рядом пошёл, аккуратно по скрипучим доскам ступая да внимательно козла с телегой ведя, чтоб не влетели в провал ни колесом, ни копытом.

Спустились на той стороне, постояли, осматриваясь. Лес как лес, не страшный совсем. Как и везде, уже и листвой молодой по краю одет. Слышно, как птицы в ветвях щебечут, с ветки на ветку порхают. Неподалёку дятел прокормку добывает, кукушка рядышком дразнится. Странно то показалось: уж не приврал ли Мирон, застращав о проклятии?

Николя рисунок достал, сверяясь — до поляны означенной ещё ж дойти надо. И ежли смотреть, то отсель через лес сразу к месту отмеченному проходка была. А нынче тут ни дороги, ни тропинки — заросло всё крепкой порослью, староствольные деревья собой разделяя.

По общим чертам путь наметив, Николя рисунок в кармашек рубахи припрятал, взял козла под узду да потихоньку в лес зашёл. Рогник хоть и успокоился после моста, уверенней стал, но как под сень ступили, весь насторожился. Молча головой по сторонам крутит, ушами шевелит, словно чует что нехорошее. Николя по загривку его погладил, поддерживая, но по сторонам всё смотрит, дивясь: ни следочка животинки вокруг. Даже шерстью звериной не пахнет. А чем дальше идут, тем неприветливей лес-то становится. Вот корни выгнутые торчат над землёй, бородатые лишайники на себя понавесив, то сплетаются меж собой, как в борьбе застывшие. А то и вовсе, вон по правому боку, повылазили из землицы, да как острыми зубами торчат опасливо. И чем дальше, тем трава слабее — тусклая, чахлая, местами мшистый ковёр сухими пятнами перекликается.

Николю то шибко забеспокоило — не в порядке земля.

Остановился, так узду из руки и не выпустив, к землице присел, сухие листья шуршащие со мхом размёл и озадачился: травушка здесь редкая, вродь молодая-крепкая, а с корней как пушинка слетела.

Рукой в землю с трудом занырнул, пальцами мнёт — слушает.

Совсем слаба. Жизнинка в ней едва теплится, неведомо каким чудом поддерживаема. Да в сердце так голодно, сухо-то стало, Николя аж сам в мгновенье как пересох. Хотел уж подняться, как вдруг почувствовал, что с-под пальцев жизнь утекает. Да тихо так, равномерно — будто дыхание спящее.

Он руку отдёрнул, встревожился — даж Рогник замер. К лесу внимательней прислушался да поёжился, когда от корней торчащих едва уловимый вздох услыхал.

Николя с места поднялся, тревогу в сердце унять пытаясь. Да подумал, Рогника ближе к себе притянув, что лес-то, видать, сам всё зверьё и выгнал. Где ж им тут кормиться, когда ни травы сильной-сытной, ни другого прокорма? Гола земля, будто годами чем-то изъедена.

Дальше тише пошли, ещё внимательней под ноги глядя. Но даж так, то меж корней телега колесом подзастрянет, то в колдобину незаметную осядется. Но то ничего, на пару с козликом её нетрудно-то вытащить было.

Чем дале к чащобе двигались, тем трудней становилось. Николя помеж орудий топор выудил и путь прорубать принялся средь сухостоя да поросли буйной ломко-колючей. Думал ещё за корни шибко раскидистые да непроходимые взяться, но не решился деревья ранить: они ж-то не назло ногами своими из земли повылазили. Потому нарешал обходить, попутно раздумывая, что за обидчивый колдун тут расстарался?

Обойдя немаленьким крюком, вышли они к месту означенному. Встали у кромки и смотрят:

Поляна большая, раскидистая, далеко в стороны тянется. Да ток почти как в лесу: травушка редкая, чахлая, блеклая, по земле лежит, даж от ветерка не шелохнется.

Встрепыхнулось у Николи сердце в тревоге сильной, на шаг отступить призывая. Отказываясь испугу проигрывать, он топор в телегу убрал и Рогнику тихо шепнул:

— Ну-к, друже, тут-ка постой. Сам дальше гляну.

И, под тихое блеянье беспокойное, на поляну ступил.

Замер на первом же шаге, прислушиваясь. Тихо всё. Он к травушке присел, к её хлипким маковкам ладонь приложил и глаза закрыл, сердцем слушая.

Ответа первого не дождавшись, к ближней прогалине подошёл. Пальцы в землю пустил, проминая: сыпется вся, как пыль придорожная — нет в ней жизненной силы. И сердце щемит в тоске беспробудной — чует болючку саднящую. Старую, крепкую да шибко въедливую, ажно руки заныли тянуще.

Поднялся Николя, землю с ладони стряхнул и задумался, вокруг глядя. Видно, что край этот сухота да бесхозность годами мучили, уж почти погубили.

С силой собравшись, вновь туда же присел, ладонь ещё глубже вгоняя. И, в руках болючку терпя, чувствует, что земля здесь воскреснуть-то хочет, да не можется ей без заботы да водяного прокорма. Подземный поток давно уж куда-то ушёл. А одних дождей посезонных хватает лишь остатки скупые жизни держать.

Николя с места поднялся, руки с силой потёр, крапивные ощущенья под кожей усмиряя. И, горсть землицы в ладонь зачерпнув, к телеге вернулся.

Рогник, за ним наблюдавший, ажно ямки под ногами вскопал, топчась в волнении. Николя ему улыбнулся подбадривающе, из телеги бурдюк вытащил да в ладонь с землицей плеснул. Горсть смякшую меж пальцев промял: голодна, совсем истощилась, но в сокровенной глубине её сила всё ещё есть. Ток непонятно, иль спит сама, иль от беды какой прячется.

Земля ж воду жадно впитала да в мгновенье на ладони вся и иссохла. Николя её ссыпал под ноги, как пыль придорожную, шею потёр — призадумался, на телегу спиной оперевшись. С одной стороны, стало понятно, что при заботе неусыпной поляну эту можно к жизни вернуть. Но с другой, а надолго ли? Вдруг её сил иссохших не хватит, иль колдун какой дюжий был? Аль сама пагуба уж стара и прочно корни в округе пустила, а ток почует, что земля оживает, снова из неё всё повытянет?

Николя вздохнул тяжело, Рогника по уху погладив.

— А ты что скажешь? Поднимется ль земля тут? Чувствую, есть в глубине ещё остаточна сила. Но сможем ли вытащить, да заботой своей неусыпной жизнь снова вдохнуть?

Козёл помолчал в ответ, головой капризно мотая. К траве наклонился, понюхал и вздрогнул. Разблеялся обвиняюще и уж с поляны уходить собрался, но Николя за узду придержал да улыбнулся мягко:

— Ну чего ты так сразу? Не бросать же кормилицу в беде такой. Смотри, как ей тяжко без рук да сердец подсобных. А к ней не ток поляна, но весь лес подвязан. Неужто хочешь, чтоб мы невниманием её вконец сгубили?

Рогник фыркнул в ответ и отвернулся. Николя вновь взглядом задумчивым по поляне прошёлся и, к мысли придя, произнёс:

— Я вот думаю, давай-ка попробуем. У нас и орудия при себе, и удобренька хорошая. Найдём то местечко, где деревня стояла, да кусочек возделаем. Взрыхлим хорошенько, прикормим, а скоро и дождишки водицей напоют.

Этим разом козлик бякнул насмешливо, снова с поляны сойти попытался.

Николя покрепче его прихватил, к себе силой притягивая. Но словами, хоть и мягко, куснул:

— Разве ж не затем мы с тобой годами на подмоге-то ходим? Чтоб краям, особле тяжёлым, подспорьем-то быть? Помню, что на север с тобой собирались, — напомнил Николя, козью голову к поляне повернув аккуратненько, чтобы тот словами проникся. Рогник ток сильнее ногами упёрся, нос в обратную воротя. — И что ж, по-твоему, даж не попробуем? Оставим как есть, на других дело, нам лишь посильное, скинем? А ежли не выйдет, то так и быть — дальше пойдём.

Он паузу сделал, вздохнув тяжело, и, узду отпустив, тихо добавил:

— Как тогда нам по делу выбранному ходить, коль пред тяготами трухать будем, а?

Замолчал выжидающе. Рогник первые шаги назад сделал, но на человека внимательным глазом-то посмотрел. Потоптался да в руки вернулся, бякнув по-своему, мол, прав ты, прав. Николя широко улыбнулся, ласковым словом подбадривая, и, за повод взявши, козлика с телегой на другую сторону поляны повёл.

Лесной край осматривают, а деревни и нет нигде. Ток трава пожухшая да земляные проплешины. И ни домов, ни печей остовов. Разве что корни могучие, местами тонкие, а где и в целый обхват шириной, над землёй возвышаются, деревья креня да в одно место стягиваясь.

Скок на них Николя смотрел, так нигде проходу не видел — как полукольцом поляна от леса отрезана.

— Видать, время деревню давно уж поело, — пробормотал он, осматриваясь. — Но какие ж корневища-то странные. Как стеной стоят, и неясно даж, откуда все тянутся.

Углядел он просвет и Рогника молчаливого туда направил. Прошли и остановились. Прислушались — тихо всё. Даж ветер, по другой стороне ощутимый, это место как облетает — ни ветвишки не шевельнёт.

Николе от тишины такой необычной не по себе сделалось. Потому порешил он Рогника распрячь — мало ль чего. Вдруг срочно бежать понадобится.

Вынул лопату с телеги, с краю поляны присел, да пальцами лишь по земле поскрёб — насток она поверху твёрдая. Удивился разнице, поднимаясь. С размаху лопату воткнул да едва из рук не выпустил — под жухлинкой такой землица вся будто каменная, неподатливая.

Он затылок почесал, недолго раздумывая. Взял кайло, меж тем землю осматривая, выбрал пятак почище и первым ударом махнул. В руки с новой силой ему отдало — непослушна земля, вся противится. Но Николя упорней.

Квадрат в косую сажень ток вскопал, а уж весь-то взмок.

Рогник его из виду не упускал, рядом ходил в поисках чего съедобного. От травы сразу-то нос отвернул, но вот поросль молоденькую не преминул обжевать.

Николя отошёл водицы хлебнуть. Рукавом утирается, дыханье переводя, да всё думает: наскок же не в порядке в этом месте земля. А ведь по рисунку мироновскому деревня именно тут когда-то стояла, но ведь проще селиться да жить с другой стороны. Там хоть и пыльна́, но мягка почва да податлива.

Пока думал, вновь к работе пристал. И в момент удара сильного, руки по самые плечи отбившего, ажно искры взметнулись, а из леса позади жуткий рёв загремел. Николя аж на землю упал, кайло из рук выронив. То Рогник перепуганный с громким блеяньем в сторону поляны как понёсся, так его с ног и сбил.

— Стой! Куда? — прикрикнул он козлику.

А лес всё ревёт болезненно, стенаньями громкими весь заходится.

Николя вскочил, обернувшись к деревьям, и орудие в руки взял. На шаг отступил, холодея от ужаса: зашевелились корни-то, поползли да задвигались. Почти на поляну тяжело заползают, взметаются да падают, как землю хлеща. От их движи телега, брошенная у кромки, ходуном вся ходит, того и гляди перевернётся. Иль перебьют её корни те.

— У-у-у, ты!.. — прогудело из леса так яростно, ажно нутро затряслось. — Аккуратней там будь!.. Больно же!!!

И снова ревёт, сухими ветвями дрожа, да самые хрупкие обламывая.

Николя лишь кайло удобнее перехватил, по сторонам глядя. Из лесной глубины никто хоть не вышел, но опасность всё чуялась.

Он на место удара последнего обернулся да под снятой землёй корень увидал. Чернющий весь, удивительный, словно годами креплёный. Кайло его не пробило, даж отметины не оставило.

— Ты прости! — прикрикнул Николя, к лесу взором вернувшись. Орудие опустил, озадаченный. — Не со зла я в твоё корневище попал! Уж не чаял, что оно далеко от тебя так тянется! Прости уж, — повторился он с повинной. — Не состорожничал.

А корни всё шевелились, его как не слыша — то взметаясь, то оседая грузно — поляну по краю избиваючи. Сжалось сердце у Николи. От того лесу прикрикнул сурово:

— Уйми же ноги свои! Не губи землю-матушку!

Прислушались корни да успокаиваться стали. Ток стенанья как прежде звучат.

— Что же ты такое? Не древень ли? — громко спросил Николя, своей мысли не веря.

— Тебе-то что? Какое дело? — загудел возмущеньем лес. — Вредитель! Всё ноет теперь! Лечи!

— Чем же лечить, ты скажи? — смягчил голос Николя, с трепыханьем сердечным понимая, что с чудом столкнулся.

— Воду лей на место побитое!

Николя призыв понял и к телеге, меж корней буйных застрявшей, решительно двинулся. Сменил кайло на бурдюк с водицей холодной, вернулся. На корень чёрный слил половину.

— У-у-у, — протянул лес блаженно. — Хорошо! Ещё лей! Ещё хочу!

Николя призадумался, ёмкость качнув: а воды-то поболе и нет. Если сейчас всю вылить, дальше тяжко придётся. Но и лес обидеть тож не хочется.

— Чего стоишь?! Лей!

— Обожди чуток, — примирительно обратился Николя. — Ты лучше скажи, здесь ли деревня стояла?

Затряслись ветви опасливо, недовольство выказывая:

— Тебе-то что?

Николя бурдюк перед собой поднял, как деревьям показывая, и говорит:

— У меня тут — тебе только капля дразнящая. А в деревне колодец должен быть. С него и подсоблю в исцелении, и себя смогу пропоить.

— Была тут деревня когда-то, — после долгого молчания ответил лес. — Но сух тот колодец. Подземный поток ушёл давненько. Голодно мне! — разворчался лес требовательно, вновь корнями ворочая. — Лей!

Николя ещё крепче задумался, лоб почесав. Что делать-то? К Рейке идти? А отпустит ли лес? И в чём воду нести? Не в мешках же да не в телеге.

— Потерпи для начала, — попытался он успокоить чудо чудесное. — Непростое у нас положение.

— Это чем же?

— Не в чем тебе воду нести, — вздохнул Николя, вину принимая. Осмотрел корневища стенные да прикинул, что ежли отсель в сторонку чуть взять, то по прямой к реке на Рогнике за часик неполный туда дойти да обратно воротиться можно. Но заросло всё вокруг этими корнями буйными, что ток в обходку пробираться.

Лес заворчал, гулко вздыхая:

— Сначала изранил, избил! А как исправлять-помогать, так сразу и не чем? Вот как разобью твою телегу! Да козла, коль воротится, под землю возьму-утащу! Тогда у тебя сразу найдётся, чем вину-то свою заглаживать!

Николя нахмурился, на корни внимательно глядя. Ток за словами ни один из них не шевельнулся. Понял, что угрозы пустые. Сил, видать, мало совсем.

— Не наговаривай лишнего. Ты мне лучше вот что скажи, подсобишь ли для вододобычи? Одному, даже с козликом, мне не справиться.

Помолчал лес, ветвями скрипя, да ответил нехотя:

— Смотря что тебе надо.

— Есть ли где рядом пустотелы?

— Есть, но подальше, — отвечал лес иначе — будто заинтересовано, хоть через раз и с болючим вздохом-стенанием.

— Вот хорошо! — приободрился Николя, широко улыбаясь. — А корневища свои можешь развести манёх в сторону? Чтоб отсель по прямой сразу к Рейке телега прошла.

— Потихоньку могу. На то время надобно.

— Сколько?

— Немало, — протянул лес, хмыкая.

— Тогда давай так, — предложил Николя. — Покажи, где пустотела забрать, а пока его в корыта я сладить успею, ты потихоньку нам путь и откроешь.

— А не уйдёшь? — тут же встрепенулся весь лес негодующе. — Вы, людки, обманывать-то горазды. Веры вам всем на полшишки сосновой, — протянул с глубокой обидой.

Видать, были тут ушлые, что лес обманули, доверие потеряв. Потому Николя, сердцем открытый, твёрдо ответил, смеясь:

— Да как же ж я уйду, когда мы с тобой ещё не сознакомились как положено? И, к тому же, путём моим жизненным я приучен подсоблять, где надобно. А тебе, вижу да чувствую, сильно подмога нужна.

— Нужна! — пылко лес загудел, ветвями дробно тряся. — Очень нужна! Давай покажу, где пустотел мхом зарастает. Ежели ток за годы текучие он трухой не рассыпался.

Когда обеденный зной поуменьшился, а закатным цветом небо ещё не скрасилось, Николя два продолговатых корыта сладить успел. С телеги все вещи вынул, аккуратно их меж корней пристраивая, а ёмкости худые на их место определил. На поляну вышел, Рогника зазывая. Тот же, как сбежал с перепугу, так уже близко не подходил. Всё на открытом месте топтался, копытами ямки подрывая.

Лес, тем временем, своё слово держал, шурша потихоньку и путь прямой открывая.

Николя Рогника выловил, и, обняв, успокоил. Обратно к телеге привёл, за холку придерживая. Козёл с опаской на корни смотрел, но в запругу встал как положено. Николя пообещал, что как в город приедут, за храбрость такую, самой лучшей капустой накормит.

Рогник посмотрел недоверчиво, вопросительно бякнув. Николя его по загривку ласково потрепал, говоря:

— У Жижело самой лучшей капусточки спросим. А ты ж знаешь, он нас не обманывает. И я тебя тож.

Услыхав слова тёплые да имя знакомое, козёл согласно покивал, колокольцем звеня, да к задачам всецело готовый вид принял.

Так они снарядились да сквозь лес молчаливый к Рейке пошли.

К берегу вышли, нашли спуск пологий да на месте том встали. Николя цокнул досадливо — а чем воду черпать, то он не додумал. И, как во вред, даж ведришко с собой с деревни не взял.

Но, поняв, что отступать негодно-то будет, решил телегу в воду ввести, чтоб корыта сами наполнились.

Ток вот Рогник с затеей такой не был согласен. Взбрыкнул, звонко разблеявшись, да повыше на берег взметнуться попробовал. Николя его за рог один прихватить-то успел, но, сил не рассчитав, шибко дёрнул, что козла вместе с собой в воду вогнал. По пояс вымочился, зубами застучал — до самых костей от воды леденющей в мгновенье продрог.

Рогник всё упирался, ногами по каменьям донным скользя, но, за рог уводимый, задом в реку сдавал. Ток поскользнулся с жалобным блеяньем, по самую шею в реку присев. И снова метнулся, шибко испугавшись да из рук вырвавшись.

Мало того, что ладонь поцарапал, так ещё и Николю в реку целиком опрокинул. Тот вынырнул весь прозябший, шумно дыша и ругаясь.

На берег выскочил, приплясывая, да поскорее одёжу мокрую стянул. С ноги на ногу прыгает, растирается, согреться пытаясь, да всё думает, что вот дурной, можно ж было козлика с упряжи снять и самому телегу втолкать, воды набирая. И сухим бы остался, и козла б не спугал.

Рогник ток стоит рядом, зенки ясные в волнении пучит да потешные рожицы строит — как будто решить пытается, то ли рад он тому, что человек за задумки свои получил, то ли в обратку — переживает, что сам же того опрокинул.

Разблеялся снова, теперь уж извиняясь. Николя, зубами стуча и кивая, говорит:

— П-поним-маю, д-д-друже. С-сам в-винов-ват.

Посмотрел на телегу, всю водицей струйно журчащую, да понял, что медлить нельзя: худы корыта, всесторонне текут.

Потому, вещи свои скоро на возничьем месте развесив, да в одном лишь исподнем, рядом с Рогником обратно пошёл.

Вернулись, шелестеньем неясным встречаемые. Николя, ещё манёхо дрожа, оба корыта в ямку на корень задетый опрокинул.

Зашуршал лес, водицу впитывая, и словно с облегченьем целиком-то вздохнул. А как вода ушла, Николя подивился, как быстро она в почве этой безжизненной вся иссохла.

Глава 3

Николя в сухое оделся, на корне по-хозяйски мокрухи развесив, да снова с Рогником за водицей пошёл. Этим разом козлик уж посмирнее в реку ступал, хоть и побаиваясь. Но Николя, штаны закатав, всё время рядом был — поддерживал да словом подбадривал.

— Куда эту лить? — спросил Николя, ток на поляне показавшись.

— Вот под тот корень, — прошебуршал подобревший лес, корневище одно заворочав. Николя сделал как велено, распрямился и произнёс:

— На сегодня-то хватит. Скоро стемнеет, а там и пути не разобрать-то будет совсем.

— Ещё неси! — тут же всколыхнулись ветви в капризе. — Мало. Голодно мне!

— Не жадничай, — мягко осадил он, распрягая из телеги Рогника. Тот вяло проблеял в ответ да головой качнул. И, свободу ощутив, прямо тут же, на месте, улёгся.

— Видишь, вот уж и Рогник устал, — обратился Николя к лесу, козью макушку поглаживая. — Эт со стороны ток легко — воду тягать.

— У-у-у, — застенал лес болюче, ветвями скрипя. — Знал бы ты, каково это — иссыхать годами тягучими! Вокруг ведь ни родника, ни потока. Мало нам пропитанья на всех.

— Ты мне так и не ответил, — припомнил Николя, костерок аккуратный на свободном месте, от корней подальше, укладывая. — Кто ж ты? Дух лесной или сам лес?

Помолчало вокруг всё, как раздумывая, и прошелестело робко:

— Не дух, но часть леса. Древень я.

У Николи ажно сердце в волнении дрогнуло. Взаправду, что ль? О древнях слыхал лишь в детстве раннем. Неужто не обманывал дед, сказки на ночь рассказывая?

Ток не сходилось в голове: с рассказов тех, это хранитель быть должен, свои угодья берегущий да благость привечающий. А здесь? Осмотрелся Николя и вздохнул: всё как в обратную. Ежли древень своими ногами раскидистыми силу с земельки тянет, то получится ли вернуть? И надолго ли? А как снова всё выпьет?

— Скажи, — обратился он с верой, сомненья развеять желая. — Что с кормилицы этой все соки тянет? Тебе, думаю, должно быть то ведомо.

Помолчал лес, без ветра ветвями качая, и с неохотцей ответил:

— Должно быть, я и тяну. Вишь как, когда я маленький был, силы всем-то хватало. И вас, людок, земля эта благословенная кормила. Добротно так. Слыхал я не раз, пока рос, как мои говорили, что за то им завидуют.

Николя улыбнулся, мокрую одёжу ближе к костру перевешивая, и говорит:

— Не бери целиком на себя. Я от деда слыхал, что не бывает такого, чтоб ток один виноватый был. Так что с землицей случилось-то?

— А вот напоишь ещё, и скажу, — прогудел тот, капризничая и на своём настаивая. Николя в ответ головой покачал.

— Экий ты самолюб. Понимаю, что шибко болюче и голодно годами без водицы стоять. Но и ты нас пойми — не готовы мы были к такому да притомились за день. Вот с утра, как сегодня, трижды привезём.

— Не обманешь? — вновь усомнился древень.

— Я приучен слово своё держать, — улыбнулся Николя, с корзинки одной снедь выуживая. К костерочку присел и добавил:

— И подсоблять где надобно.

— Я запомню! — прогудел древень, воодушевлённо ветвями тряся. И стал рассказывать:

— От своих слыхал, что с поры, как им другие завидовать начали, так землица худеть стала. Всходы затягивались, побаливали да хирели. Так и урожаи скуднели. Но то мои, как могли, поправляли — заботой неусыпной кормилицу холили да поддерживали. И вродь в обратку почти вернули, но как прежде уже не смогли. А потом… — замолк древень, лесом тяжко вздохнув. Николя, лепёшку жуя, нахмурился, нехорошее предчувствуя.

— Что случилось-то? — осторожно спросил он, тишину затяжную нарушив.

— Слыхал, может, — медленно, словно нехотя, продолжил древень. — Как под холмом рудную жилу нашли?

— Слыхал манёхо, — кивнул Николя. — С породой вродь не справились — бросили.

— Э-эх, давно то было. Да иначе, чем говорят… Пещера та — дом духа горного, древнего. Я ещё росточком был махоньким, когда первые людки сдружилися с ним. Овощами делились, а он им по-своему подсоблял. Каменьев щедро давал да советничал…

Помолчал древень, тихо лесом вздыхая, и продолжил:

— Было годом одним, то хорошо помню, он жениться надумал. Свататься собирался, у моих дыньки сладкой целу телегу спросил. А пока нагружали, помню, он завет людям дал: чтоб в его дом не ходили. Старшие-то прислушались, с почтеньем все согласились. Но не доглядели они… Молодая поросль, с пяток голов пососедских, не послушалась. И тайно они к жиле пошли, пока горняк отлучился. Ду-урни! — вдруг проревел лес, словно горестно. Вздыбил корни, землю взметнув. Ажно Рогник проснулся, с перепуганным блеяньем далеко на поляну сбежав. Николя уловить его не успел, палки хватал — от движи этой вещи с них в костёр едва не попадали.

Притихло всё, ветвями поскрипывая. Древень всё молчал. Николя спросить хотел, что дале-то было, но тихонько зашелестело, спокоившись:

— Помню, как гомон поднялся да по всему лесу звоном отдало. И горняк тут же в деревню примчался. Свадьбу свою сорвал. Да так разозлился да разобиделся, что тех пятерых в пещере и схоронил. Родичи слёзно просили молодых отпустить, но тот наотрез. Кричал всё, что коль они завет порушили, за жилу взялись, так пущай сами ему под землёй в вечности служат. И, в назидание да в ярости, он тех в зверей каменных обратил, на карауле у пещеры оставив. И вот так закрыл дорогу к холму.

— Уж не те звери-то, что соседей ваших годами пугали? — аккуратно Николя спросил, древню внимая. Где ж ещё да от кого он всю правду узнает? А пока слушает, вещи сухие в мешок убирает да на поляну поглядывает: Рогник обратно не спешит. На месте топчется, растревоженный.

— Может и те. Они по-первости шибко ревели, то ль от горести, то ль от злости — мне неведомо. Всё живое зверьё отсель разогнали… Эх… Но вот как они сами-то стихли, так и я спячке отдался.

— А дальше что было? Отчего же землица погибла?

Хмыкнул лес недовольно, будто бы перебитый людским нетерпением, но ответил:

— Вот с той поры и пошло. Стала землица худеть, с каждым годом всё слабей урожала. Перестало, помню, даж моим прокорма хватать. А с событием тем все ругаться стали. Да зло так, болюче, даж горняку о вредительстве думали. А вы ж, людки, колдунами плодиться можете. Что слово, что взгляд может след тяжёлый оставить. Так и тут, выходит, случилось. Отношения все друг с другом попортили, да смириться никак не могли. Вот и стали уходить кто куда. Ведь кто будет в склоках-то жить да горестях? А без сердец счастливых да рук заботливых любая земля кормящая быстро зачахнет. А там и я подрос, прожорливым стал…

Поник лес ветвями, опечалился. Николя его внимательно выслушал, вновь тихонько Рогника к себе приманивая. Тот, поняв, что угрозы-то больше нет, вернулся, у друга под боком укладываясь.

Николя его за ушами да по спине гладил, успокаивая, и всё раздумывал над услышанным. Ток не совсем понимал, что древень имел в виду, о «своих» говоря.

— А кто эти «твои»?

— Селяне. Я ж среди них, как в семье большой жил да рос. А они, вишь как, обо мне и не вспомнили. В своих бедах зачахли… — с глубокой обидой проскрипел древень.

Николя, в пламя костровое задумчиво глядя, сказал понимающе:

— Тяжело вам пришлось от распрей да уговора порушенного. Видать, то землю и впрямь изгубило. Слыхал я, что такое бывает, — он замолчал и на поляну взгляд перевёл.

— Скажи, древень. Ежли сюда людки снова зайдут, смогут ли в землю жизнь заботой вдохнуть?

— Вряд ли, — с печалью отозвался тот. — Зависть да злоба сильно здесь всё подточила. И горняк ещё ж наподдал. Да и я вон, вишь, как разросся. Кто ж захочет это всё исправлять?

Николя покивал, ещё крепче задумываясь, хворостиной угли вороша. Посмотрел, как искорки снопом взметнулись, вздохнул.

Было бы просто, без злых чувств да колдунства, он бы, с годами, потихоньку и справился. Но вот чужую зависть в одного перебить — эт никак. Ещё и горняк обиженный, как супротив весь будет? И зачатки трудов на корню пресечёт? Видать, думал Николя, ладонь к твёрдой земле под собой приложив, от обиды того да словец креплённых она вся тут каменная, в округе бывшей деревни. Ещё и древневы ноги, силу тянущие. Чтоб их прокормить да исцелить, не ток о земле заботиться нужно будет. А чем он сам лесу поможет? Где воды сток возьмёт, чтоб всем вдоволь хватило?

Видать, придётся Мирона расстраивать — в одного этот край не потянуть даж если на весь год тут остаться.

— А ты сам как в это место попал? — зашуршал древень, тишину ночную нарушив.

— Я-то? — Николя думки свои развеял, к беседе целиком обращаясь. Улыбнулся и говорит:

— Был на пахоте тут недалече, в Приозёрном. Так меня староста их, Мирон, спросил, могу ль посмотреть. Рассказывал, какие он в детстве тут арбузы пробовал. Да такие огромные, вкусные, что весь по ним стосковался. Да и мне любопытно стало. Я ж и от нашего брата о крае этом немало слыхал. О его плодородии да чернозёме чудесном. Вот и подумал, раз спросили, да как с делами управился, зашёл узнать и проведать.

— Приозёрье… — загудел лес, ветвями шурша в глубокой задумчивости, будто вспоминал о чём. — Мирон… Арбузы… Уж не Миронка-хорёк? Помню, было, он с подругой тогдашней своей, Далкой-палкой, на бахчу ворьём набегали. Вот арбузы-то и таскали — один на двоих. Слыхал, как по лесу они их ночами к Рейке катали. Да друг на дружку всё пошикивали, чтоб тише быть. Он её, помню, обещался всё, коль помогать как положено будет, в супружки возьмёт по времени. Врал, должно быть. Поросль же вся такая — пустоветрена в своих обещаниях.

Николя это выслушал и в голос захохотал. Аж Рогник, рядом с ним спящий, голову поднял да озадаченно бякнул. Но, поняв, что друг его в порядке, боднул легонько за сон порушеный и, смешливо причмокнув, обратно улёгся. Николя его по шее погладил, а сам древню отвечает:

— Как их вся жизнь сложилась — то мне неведомо. Но с того, что я видел — живут они душа в душу. Уж старость свою коротают. Кто бы подумал, что в детстве, оказывается, оба хорёчничали, — вновь тихо засмеялся Николя, головой качая. Он и помыслить не мог, что староста Приозёрья когда-то огородным воришкой был.

— Надо же! — удивился древень, да искренне так, весело, ажно сердце дрогнуло. — Сдержал, выходит, слово-то!

— Выходит, что так, — подтвердил Николя, в небо звёздное взгляд обращая, и о Раде прекрасной вдруг вспомнил. Заиграла улыбка неудержимая, душу теплом согревая.

Древень тихим шелестом произнёс:

— А ты, значится, после проведки своей отсюда уйдёшь?

Николя ответил спокойно, мыслями к себе и лесу вернувшись:

— Да. Тебя с утра напоим и дале пойдём. Понял я, что в одного тут не справиться. Подмога нужна с орудием крепким и подходом внимательным. А то вон, даж тебя случайно задел. Шибко корни раскинулись, да не ясно, где именно спрятаны. А без нужных приспособ да умелости, землю на должную глубину не вскроешь. Не обработаешь. Да и советов спросить надобно, иль другим передать, чтоб накумекали, как лучше-то поступить.

— Понимаю, — глухо ответил древень тоном неясным. — У вас, людок, так принято — со своими советовать. Понимаю… — повторился он и замолк.

Николя ещё у костерка посидел, но больше лес ему ничего не сказал. Так он и задремал, к боку Рогника привалившись. Снов Николя не помнил да и сам отдых будто не шёл — не по себе было от историй наслушанных. Ток сердце всё стремилось здесь же остаться, в порядок край привести. Да и древень ещё…

Дед рассказывал, что живой такой — чудо редкое. Взрастает ток там, где людские сердца любовью и дружностью все крепко спаяны. Но, рассказывал, живых уж давно никто не встречал. Потому Николю и тянуло здесь ежли не остаться, то снова прийти.

Истории древня могучего слушать да о землице заботиться. И так крепко это намеренье в душу-то въелось, что поутру он уже целиком убеждён был, что однажды — ещё незнамо когда — сюда вновь вернётся.

Нравилось ему в этом лесу, хоть и непросто задача выглядит. Хотелось причастным стать в подмоге и землицу погибающую к жизни направить, силу в неё вернуть.

Да и с древнем оказалось интересно дружить — он поутру, как Николя с Рогником обещанным его напоили, показал, где полянку цветочную в лесу отыскать. Покуда корни его туда ещё не добрались, там живых-то растений можно собрать. Ток, обозначил, что неведомо — наскок они живые да сильные там попадутся.

Николя на то место с козликом по боку сходил, набрал пучков жиденьких, но свеженьких. Даж корешков чутка подкопал. А как вернулся, свои вещи с корытами в телеге плотненько умостил, холщой прикрывая. Пока Рогника в упряжь ставил, с древнем на добрых словах условились, чтобы проход прямой через лес к речушке оставить.

И, распрощавшись, они обратно в Приозёрье пошли по новой дороге. К Рейке скоренько вышли, а до моста там рукой подать.

К деревне вернулись они перед самым полуднем. Николя с удивлением на дороге, у крайних домов, соглядатаев увидел. Те его встревоженно встретили, сообщив, что Мирон с вечера караульных поставил, как рёв из леса воздух потряс.

Николя им передал, что опаски с той стороны переправы-то нет — то всё лес, им случайно пробужденный, голос подал. Не поверили деревенские, с сомненьем переглянулись. Но сказали, пусть он сразу к старосте едет, всё рассказывает. А они дальше бдеть будут — мало ль чего.

Николя медлить не стал и к дому Мирона пошёл. Старичок, у крылечка на скамейке сидел, голову свесив и всё ей качая. Заслышал телегу, взгляд мутный от земли поднял и, наёмного живого завидев, аж подскочил, ладонями лицо растирая. За клюку схватился, споткнулся об неё пару раз, пока навстречу шёл, приговаривая:

— Живой! Вернулся! Чу как перетрухали мы все, когда ревуна позабытого вновь услыхали! Я думал, всё! Сгубил я тебя капризой своей! От того, что направил, сам чуть не помер! Ух, глупый старик! — Мирон, глаза рукой утирая, возле телеги встал, дрожащими пальцами к Николе потянувшись. Тот, с улыбкой спокойной, спешился, старосте ладонь на плечо положил, кивая и успокаивая:

— Жив да цел. А тот, кто вас спугал, из леса не хож. Древень там живёт, с половины леса да той поляны корнями питается. Но я поболе разузнал…

Они вместе к дому прошли, на лавочке присели, Николя всё и рассказал. Староста на каждое слово головой кивал, слушая и клюку вертя. Видно было, что шибко глубоко в него рассказ проникает, через раз взгляд то ввысь, то под ноги устремлялся.

— Древень, значит… — бормотал он. — Чудо какое! Не чаял я, что в жизни о живом-то услышу! А тут, эвоно как, прям под боком соседствует. Ох, тяжело ему, видно, пришлось. Да и сама история… — он вздохнул тяженько, как с грузом душевным, на палку свою руками опёршись. Помолчал мгновение и негромко сказал голосом дрогнувшим:

— Сколько лет… Сколько лет я всё думал, что это мы виноваты! Что хорёчничьем своим тот край погубили! Уносили с урожаем и их плодородие! Да ток сил не хватало признаться… Вину на себя принять… — старик губами затряс и замолк. Николя теперь понял, с чего у старосты в том крае свой интерес. Улыбнулся мягко, подбадривая:

— Вы, видать, с супругой в перекрестье событий попали. Вот и надумали, что где-т там виноваты. Ток древень о вас с Далой иначе рассказывал. Даже рад оказался, что вы друг друже обещанье сдержали. Он после всего уж людям не верит.

— Понятно отчего, — тихо произнёс Мирон, нахмурившись. Причмокнул глухо и продолжил.— Мы скок соседями с краем тем были, они ни разу даже словом о событии том не обмолвились. Токмо когда уходили, то бросили, что пропала земля. Вот по тем временам наши старшие с ними и рассорились. Подмогу им предлагали, но те всё отказывали. Им там, мол, от нашей всей зависти худо стало и ревуны объявились злобные, покоя лишившие. Нехорошо тогда, помню, всем было. Переругались шибко да и перестали на уходцев смотреть.

Посидели в молчании, Николя за Рогником наблюдал, всё норовящего с ближней плетни чего обжевать. А сам думал, как же так получилось, что и совет городской в судьбе Лесной не участвовал. Неужто ни подмоги им не предлагали, ни выхода? Не верил Николя, что старейшинки без внимания край на гибель оставили. Не по ним это. Что-то не сходится. Иль деревенские, как и тут, никому ничего не сказали? Тогда ясно становится, почему старейшинки ничем не подсобили.

Порешив обо всём в совете по возвращении узнать, он к древню думкой вновь обратился. Да историю про воришек припомнив, усмехнулся по-доброму.

— Вот скажи, Мирон. Что тебя древень хорьком обозвал, то мне понятно. Но Далка-палка? С чего так?

— Глазами слаба была, — встрепенулся Мирон. На Николю взгляд ясный направил и широко улыбнулся, рассказывая:

— Она по детству из-за них с палкой ходила да щурилась всё по-кротовьи. Дразнили её, а мне вот обидно было — чего так? Пусть дальше носа не видит, зато сердцем открыта. Я за ней тогда долго смотрел, ну и подбил с собой на хорёчничье. Она согласилась и со мною пошла. А потом приловчились на пару, сработались.

Николя спросил неуверенно:

— Эт как же? Она глаза себе возвратила? Я ж то думал, что коль с детства с очами худо, то дале уж лучше не делается. А тут, выходит, в обратку случилось?

Старик похмыкал, чуб залихватски поправил и, причмокнув, сказал:

— Да. Прально думаешь. Я сам не раз думал об этом же — как так получилось? Думал, что эт чудо с ней приключилось. За доброту её же сердечную. За что и глаза к ней с годами возвращались да мир яснее виделся. Помню даж, сидим с ней как-то пред рассветом на бережку Рейки, арбуз из Лесного надвое делим. А она возьми и скажи: «Миронка, ты рыбку вон ту видишь?». А я ей: «как же мне её увидать, в такой темени?». А она захохочет, руками в саму серёдку речушную мне показывает и говорит: «А я вижу! Вижу, представь! Как вон чешуйки окунька молодого посверкивают!» Я ей тогда не поверил, думал, что привирает, чтобы мне, знач, понравиться. Но я уж тогда был в неё по самые уши влюблён. Ждал ток удобного, чтоб пойти к отцу её свататься. Мы ж хоть и малые были, но невест себе сразу выбирали.

И смеётся негромко, кряхтяще, но добро так, как из самой души.

— Во дела! — восхитился Николя, смеясь. А сам за арбуз всё думает: необычным кажется да чудным. Есть ли связка какая, иль прост безымянное чудо случилось? О том и спросил.

— Кто ж его знает? — пожал плечами Мирон. — Мы с тех арбузов всегда третину да корки всё в реку кидали, чтоб и нашим на воровстве не попадаться и рыб прикормить. Дала шибко любила за ними, игривыми, подглядывать. Особле когда те у самой кромки водичной плескались. Говорила всё, что покуда мы остатками с природой-то делимся, то всё хорошо и у нас будет.

Николя расхохотался:

— Эк хороша история! Как ладно жизненка ваша складывается.

— Сами удивлялись, порой, — согласился староста, отзывчивостью гостя расположенный. Да улыбкой сверкает благодушной, чу монета начищенная. — Как у бога за пазухой жили и нынче живём. Даже нынче вон, вишь, ты нам пропасть-то не дал.

Посидели ещё, о разном беседуя да в молчании округу тихую слушая. Вдруг Мирон робенько обратился:

— Расскажи, Николя, как к древню пройти? Мы б со своими сходили, проведали. Раз уж тебя он принял, то поди и нас не погонит. Ещё и помнит обо мне с Далой! Того паче, нужо сходить, поздороваться… — голос его дрогнул, будто собственной храбрости испугавшись.

Николя кивнул одобрительно, рассказывая и по рисунку показывая, где с древнем новый путь проложили:

— Как вдоль берега пойдёте, увидите накатанку — то мы с Рогником водицу возили. А оттуда уж по прямой дорожка пойдёт. Ток как двините, аккуратней идите, ногами внимательней. Шибко корнища там распоясанные. Местами незаметные, но опасно торчат.

— Хорошо! Хорошо, — соглашался Мирон, с лавки соскакивая. И, едва клюку в стороне не забыв, поклонился, добавив тепло, как от сердца:

— Спасибо тебе, Николя. Пусть не о земле радостные, но о крае самом вести принёс. Раз нет там зверья, ежли в горнякову вотчину не лазать, то мы тож подсобить попробуем да поухаживать. Если древень нас не сгонит.

— Вы ток себя берегите, — напутствовал тот, с места вставая. Посмотрел в небо ясное, на Рогника да на Мирона. Улыбнулся:

— Я как со своими делами управлюсь, сам туда ж ворочусь. По нраву мне там пришлось, хоть и выглядит всё непросто. И, к тому ж, кто откажется с древнем дружить? Дед мой говаривал, что они — чудо редкое. Как обережники на своих-то местах. Потому, я считаю, нужно силы собрать, приложить, чтоб его и кормилицу исцелить.

Старик весь растрогался, глазами слёзными заблестел, кивая. И, попрощавшись, к дому направился — с супругой своей вестями добрыми поделиться.

Николя Рогника взял под узду и дальше пошёл, рыжую лекарку выглядывая.

Та встретила их во дворике, под навесом травы развешивая.

— Нужна ль подмога?

— Справлюсь, — улыбнулась она, занятье оставляя. Платье поправила, косу за спину перекинула и к телеге приблизилась. Николя коротко ей историю передал и о древне упомянул. Тиша ажно ахнула:

— Неужто живой?! Я от наставниц слыхала по детству, что такие в наших краях давно не взрастают!

— Ты, коль подробней узнать всё захочешь, к Мирону иди. Он сам всё расскажет.

— Пойду, — согласилась Тиша, с любопытством в телегу заглядывая. Николя холщи укрывной уголочек убрал, травы с кореньями девице показывая. Она шибко-то удивилась:

— Какие хорошие! — взяла пучок маленький, к носу поднесла, бесшумно вдохнув. — Чувствую, есть в них сила целебная. Ой, хорошо как! На одних луговых травинках много хорошего не наделаешь, — будто сама себе она бормотала, листочки щупая. На коренья внимание обратила, взяла один, надломила, меж пальцев растёрла:

— Видать, не такое и гиблое место, как староста нас стращал, — протянула она.

— Не совсем так, — поправил Николя, терпеливо рядом стоящий. — Древень то сам нас к полянке нужной направил. Сказал, что покуда корни его туда не добрались, есть живое.

— Вот славно! — обрадовалась Тиша. — Значит, сможем и мы за лесными травами-то ходить.

И, попросив Николю на месте обождать, скрылась в домике. Скоро оттуда вернулась, в руках увесистый белёсый свёрток неся. Протянула его, ответной улыбке кивая:

— Вот льнянина, как договаривались.

— Вот спасибо! Эк хороша, — обрадовался Николя, ткань принимая и в телегу бережно укладывая. На корытах своих взгляд задержал и, обернувшись, спросил:

— Скажи, сестрица, плотник ваш на месте?

— Захар-то? — она травы пучками на рабочем столике уличном разложила, не оборачиваясь. — С утра с Пахо́мкой на пару лодку взяли да пошли озеро колыхать. К тому берегу, камышовому, за щучкой. К вечеру обещались вернуться.

— Эх, — Николя затылок поскрёб, решая, что ему теперь, с собой эти колоды пустотельные тащить? Их бы доделать… Иль совсем на дрова расколоть.

— А что? — обернулась Тиша, коренья нитью обматывая.

— Да вот, хотел спроситься к нему, — Николя в сторону отошёл, на корыта указывая. — Сможет ли довести до ума своими руками мастерскими? А то они все текут, как решето.

Она взглядом по телеге скользнула, улыбнувшись:

— Оставляй, передам.

Отошла от стола, в сторонку указывая — к плотничьему дому дорогу. Николя её поблагодарил, с Рогником туда и направился.

Пока с телеги корыта снимал да вещи обратно укладывал, всё думал, что нехорошо, что поток подземный с того края лесного ушёл. Без водицы, даж с заботой неусыпной, тяжко придётся. Но как быть? Наставить бочек больших да в них дождевую воду ловить-собирать? А ежли лето будет сухое?

Вот бы — думал мечтательно — способ найти, чтобы с Рейки водицу брать по сезону. Ток на то надо ж русло копать. А эт времени не на один год быстротечный. И не для двух рук занятие. Толпой ежли справятся, то уже хорошо. Но где толпу брать? И как опосля за самим руслом бдить? А ежли схудеет река от такого вмешательства?

Вздохнул, так ничего не надумав. Шляпу поправил, на Рогника бодрого посмотрел. Спросил, не хочет ли он перекуса с пропоем. Тот головой покачал, копытом прикапывая — в путь уже рвётся, непоседа.

Потому Николя задерживаться не стал, на место возничье влезая. Повёл козла на северную дорогу, со встречными приозёрцами здороваясь и тут же прощаясь.

А у самого уже сердце в город летело — к Раде с детишками, к их улыбкам и хохоту. И с советом городским побеседовать надобно. Что узнал передать да советов спросить со знаниями. Вдруг и найдётся решение, как краю брошенному подсобить да как древня исцелить с его ногами могучими чёрными.

Глава 4

Одолели они путь за полутора суток, сначала дорогой на север, затем на восток. Рогник-крепыш бодренько топал, знакомым местам радуясь да травинкой свежей придорожной прокармливаясь. А Николя всё размышлял о крае проклятом, позади оставленном. Не давало ему покоя, что древень стоит одиноко средь леса тихого, без подмоги совсем, в одиночестве. И всё больше Николя думал, что негоже такое чудо в беде оставлять.

Потому нарешал: меж своими делами будет наведываться в край тот, за землицей ухаживать и древню по силам подсоблять. Да присматривать, чтоб пагубка дале не разрасталась.

Дошли они вечером до путевого постоя чуть в стороне от дороги, где давно уж избушка да стойло поставлены. Приметили свет костровой да лошадок крепких на привязи спящих. А вокруг костерка гомон стоит с голосами знакомыми. Николя весь обрадовался — Тихона, одноглазого охотника, признав. А вместе с ним ещё двое на отдыхе. Видать, с угодий идут иль обратно — на место охотничье по своему вызову.

— Здоров буде! — поприветствовал он, Рогника у стойла останавливая.

— Здоровее, Николя, — поздоровались они в ответ и к костру пригласили. Тот козлика распряг, у корыта с сеном оставил. Корзину со снедью с собой прихватил и к столу подошёл.

— Как посев нынче? — басом низким, чуть тихим, обратился Тихон, в бороду цокнув.

— Добро всё прошло, гладенько, — улыбнулся Николя, снедь на столе разложил и с общака в тарелку ужин с вялениной набрал. Присел в общий круг на свободном пенёчке у костерка, рассказывая:

— В Приозёрье нынче вызвали на подмогу. Ток там такого узнал, ух!

Тихон насмешливо в бороду могучую фыркнул, головой качнув и молодого из тройки за лепёшками с николиной корзины отправил.

— Поди о зверье наслушался? Ревунами всё кличут. Ток ходили мы там со старшими, даж следка звериного не нашли. Пхе, малокровные! Напридумали небылиц! — разошёлся Тихон.

— Не руби сгоряча, — улыбнулся Николя да рукою махнул, остужая горячий норов охотника. — Я и сам туда сходил. Не в зверях дело-то. А в колдунстве.

Тихон ясным взором пристально глянул и гыркнул:

— Дык чего тогда?!

Николя им с печалью рассказывал о крае погибельном, да с трепетом о древне живом, в месте том взросшем. Сам, между словом, трапезничал. Выслушали охотники молодые, расфыркались:

— Брешешь! Не слыхали, чтоб деревья живыми бывали!

— Тьфу на вас, непутёвые! — осадил их Тихон. — Молчите уж о чём не ведаете. Словам старших молча бы внемли, так и, глядишь, в коробушке, — он себе костяшками по голове постучал, — бы чего завелось. Пхе!

— Не хватай лишку, Тихон! — вмешался Николя, руками всплеснув да едва миску не опрокинув. — Чего ж на своих-то кидаешься? Сам как зверь весь-то стал.

— Ты в чужое давай-ка не лезь! — гыркнул тот, взглядом сверкая. — Я с ними сам управлюсь по уму да по делу.

Двое, пристыженных речами старшего, взгляды потупили и на ночлежку спросились. Тот добро дал, но велел сперва коней проведать, а сам к Николе повернулся, тяжко вздохнув:

— Как есть — непутёвые, — головой покачал, тише продолжив: — Взяли намедни кабанью тропу. А эти, тьфу, балаган развели! Сами спугались, матёрого просмотрев, силки попортили. Я этих глупырей полдня с деревьев снимал, уж думал сам зашибу! Такую охоту спортили! А что до тебя, — бросил сурово, в Николе дыру глазом своим прожигая. — Не лезь, коль не надобно, и всей правды не знаешь. Вы-то добряки все, как земля ваша — мягкотелые. А нам рука крепкая нужна! Пущай виноватыми терь топчатся, пока кумекать не съучатся.

— Не ругайся, Тихон, — примирительно ответил Николя, головой поклонившись. — Я ж от сердца хотел.

— Вот и повторю, скок то надо — не лезь незнаючи!

— Добро. Ты мне лучше вот какое скажи, ваши старшие о древнях что ведают?

Тихон задумался, палкой угли в костре шерудя. Цокнул:

— Коль древо живое в краю водится, то и зверина вся там. Да смирная — хошь, руками лови! Ток нынче так не бывает. Потому как нет живых-то. И где твой, говоришь, стоит — лес весь пустой. Я б и не поверил, так сам видал. Нехорошо то всё. Неправильно! — прогудел он, палку переломил и в пламя бросил.

Посидели в раздумках недолго, Николя и спрашивает:

— Выходит, вашему брату неведомо, как с корнями древесными сладить?

— Не... Наши не лезут в чужие угодья. Тебе к лесорубам лучше сходить, с них спросить. Глядишь, их старые и знают чего. Иль совет потряси: старейшины, думаю, ведают.

— Эт верно. В Подгорку не с руки мне идти — шибко долгим крюк получится. А нужно плату совету отдать и дале за дела браться. Эт пока времени мног кажется. А пролетит — не заметишь.

— Вернό говоришь, — поддакнул Тихон, кулаком по ноге себя стукнув. — Ещё б другие то понимали!

— А вы сами откуда-куда? — скорей добавил Николя, на корню словеса громкие обрубая.

— Мы-то? В Подгорный прём. Говорят, хищник там распоясался. Будем сезоном стоять. Коль понадобимся, бушь знать где искать, — прогудел Тихон, со своего пня поднявшись. Шеей могучей хрустнул, Николе на прощанье рукой махнул и добавил:

— Пойду и я отдыхать. Тьфу, непутёвые! Весь дух с меня вышибли, — разворчался он, к избушке по-медвежьи бредя.

Николя у костерка один остался. На пламя смотрел да всё думал: мож, с ними в Подгорку сходить? С лесорубами посоветоваться. Да на их диво дивное вновь поглядеть. Хмыкнул, вспоминая, что в деревне той видал.

На реке бурной, с горы шумно текучей, на берегу лесопилка стояла. Да не простая, не мулами движимая. А водяная! С колесом огроменным, всё в перекладинках поперечных. Их по низу вода бурно бьёт и толкает, колесо шевеля. Смотрел на то Николя, как приворожённый — взгляд отвести не мог.

И внезапно подумал, а ежли вместо прямых тех лопат поперечных чашки приделать? Чтоб водицу наверх поднимали. Ток куда, да зачем?

— С пустого в порожнее, — как с удивлением пробормотал он, головой мотнув — красиво было бы! Так на воду смотреть, колесом тягаемую.

На рассвете охотники в дорогу собрались, своё добро на себя да на лошадей сонных пристроив. Николя, с ними поднявшийся, ток головой качал, Рогника запрягая: это же надо все снасти на своих же плечах и спинах носить! С телегой-то всяк удобней.

Друг с другом простились да разошлись в разны стороны: охотники — ровным рядом по западной дороге, а Николя с Рогником — по восточной.

Едет, в телеге покачиваясь, духом холодным рассветным взбудораженный. Да вместо дедовой песни, путь его годами красящей, всё о колесе водяном размышляет, и вслух с Рогником о том одностороннюю беседу ведёт:

— … Вот как думаю, — вдохновенно рассказывает, — ежли не чашки, а корытца вмест лопастей сделать. Чтоб не крутились, а водицу черпали и вниз опрокидывали. А под тем желоба наклонные. Чтоб по ним она дальше лилась. Как тебе, а? Хорошечна мыслишка! — посмеялся Николя, своим рассужденьем довольный. Ток вот сработает ли? То он не знал, но считал, что сведущий плотник иль бондарь ему в думках поможет.

А ежли получится, — сердце ажно подпрыгнуло, — то таким ходом и поляну с реки напоит, и древню целебный прокорм водяной обеспечит. Глядишь, тот сам на поправу пойдёт, вдоволь напоенный.

От таких размышлений у Николи душа словно пела. Оставалось ток ссоветоваться да по месту правильно всё устроить.

* * *

Полуденный город встретил их воротами запертыми.

— Стой! — окликнул караульный молоденький, Николе рукой махнув. Тот шляпу поправил, Рогника останавливая. Спешился.

— Откуда прёшь? В город с чем? — как можно суровее спросил страж, тяжёлый бердыш к плечу приложил и, приподняв, к телеге направился.

— Дивно ж дело! — всплеснул руками Николя, шибко сдивившись: давно его на воротах не останавливали. Осмотрел юнца в одёже подшитой — видно, что не по нему вся. Знач, со старых осталась. — Не ругайся. Вижу, что ты молодчавый привратник. Видать, недавно поставленный?

Тот кивнул да так резко, ажно шлем на глаза навалился. Николя улыбнулся с пониманием, с другой стороны обойдя, и холщи укрывной один край поднял.

— Николя я, фермер наёмный — представился, пока вратарь, морщась, вещи осматривал. — Иду в совет городской с заявки. Из Приозёрья.

— Врёшь! — вдруг выдал тот, озадачивая. — Все вызовные уже разошлись по своим до покосов.

— Как вишь — не все, — спокойно ответил Николя, вспоминая, как по первым годам — когда начал без деда ходить — через раз приходилось в совет за встречными посылать.

— А воняет чем? — вратарь с сомнением мешки осмотрел, принюхиваясь да всё нос через раз отворачивая.

— Настоем чесночным, — он на кувшин в уголке указал, про себя посмеиваясь: как за дни прошедшие они с Рогником к этому запаху уж привыкли. — Снадобье то от дикого зверя.

— Тьфу! — отвернулся страж. — Такое и с живых душу выбьет! С ним, — повернулся обратно и ткнул пальцем в настой, — не пущу!

Николя растерялся, шею потёр. Как жеж это?

— Чего в проходе застряли? — со сторожки второй привратник высунулся, усами длинными седой, замер, заминку изучая. На Рогнике взгляд задержал и тут же целиком вышел.

— Да вот… — хотел Николя ответить, но молодой его перебил, на телегу рукой указал и говорит сурово:

— Вредность везут.

Старший к ним подошёл и сам всё осматривать взялся, нахмурившись. На кувшин ткнул, принюхался, спросил.

— Настой с Приозёрья, — терпеливо ответил Николя.

— Чтоб тебя, пустозвон! Всё-й неймётся? — разворчался старый вратарь да молодому подзатыльник как выписал, у того ажно шлем под ноги слетел да лицо раскраснелось. — Молодой, да дурной весь! Первый день на воротах, а уж пятого останавливает! И в каждом чёй-да не нравится. Ух, я тебя! — и снова замахивается.

— Не ругайся, Митрич! — встрепенулся Николя, заступаясь. — Тебе б радоваться дόлжно, что такой ревнитель рядом стоит. Пусть проверяет, зато лишнего внутрь не пустит, да чужих отвадит.

— Были б чужие! — потряс кулаком старик, усы раздувая. — От капитана по шее мне за него получать, что всех подряд останавливает.

Николя рассмеялся и добродушно ответил, пылкий старческий норов остепеняя:

— Вот и ответишь, как старший. Зато сам-то спокойней спать будешь! Иль не правый я?

— Правый, правый, — недовольно забурчал Митрич и молодого стража в сторонку отодвинул, пропуская телегу. — Иди уж, пока старейшины по своим делам не разбёглись.

Николя попрощался и дальше пошёл, Рогника рядом ведя по прямой дороге к ратуше, — первым делом в совет. И застучали тележные колёса по мощёным улочкам, а Николя как впервой всё — головой сторонами крутит, каменными домиками любуясь.

Оставил козлика у стойла пустующего, наказал младшему слýжке, во дворе подметающем, его накормить-напоить. А сам внутрь дома большого зашёл, прохладе радуясь — всё ж жаркие деньки нынче стоят. После дожди хорошие пойдут, да с грозами. Всю землицу собой омоют-накормят. А после них уж бодрее зеленуха полезет, к лету готовясь, ток косить успевай. Главно, чтоб ветра не шалили, как прошлым годом. Когда они с детворой на сиротском доме крышу сорванную всей толпой починяли.

Осмотрел Николя большой зал — пусто уж было тут этим временем. И впрямь, наёмные разъехались кто куда. Даж вещичек нет на хранении с тех, кто в городе перед отправкой недолго стоят.

Он к доске широченной, во всю стену длиной, подошёл, разрозненные листочки приметив. Встал напротив заявочек и читает, по слогам слова складывая:

— Ка-мен-ку шах-тёры, кам-не-тё-сы, про-мы-ва-тели. На пос-то-янную. Лу-говое го-то-во про-дать, — нахмурился, всматриваясь, — у-ли-ки. В На-горное нуж-ны стри-галь ра-зо-вый и па-стух на се-зон. О! — он листочек этот с доски оторвал, сердцем теплея: то его деревня родная. В аккурат туда собирался заехать, проведать да семье подсобить. Вот и получится, что вдвойне поможет, овчинный постриг на себя взяв. А за работу хорошечную у матушки шерсти напросит. И там же додумает, дособирается, чтобы дале в обратку к древню идти, ему посильно во всём подсоблять.

Поймал он себя на том, что от раздумий таких всё чаще к краю погибшему обращается да и сам туда всем сердцем тянется. Ухмыльнулся, головой мотнув — эк его проняло. И ведь есть с чего ж! Такое чудо живое встретил, как жеж бросать?

— Радушке расскажу, не поверит, — улыбался Николя, листочек с заявкой в руке сжимая и в дальнюю комнату топая. Дверь отворил, а оттуда на него голоса боевые задорные как налетят, с ног чуть не сбивши:

— Аха! Мухлюешь, плешивый! — возмущеньем кряхтела, старым голосом-то шипиля, Терентия — одна из старейшин фермерских. А ей другой старческий, весь наобиженный, отвечал:

— Чур тебя, бабка склочная! Я с тобой по чести расправился! А ну-к подставляй лобешник, я за клевету ещё два щелбана накину, — и хохочет квакающе. То, распознал Николя по говору твёрдому, Федот, другой старейшина. С зубами заговорёнными, чтобы общее слово совета людям нести. Да чтобы понятно оно всем-то было.

— Здрав будьте, старейшинки, — поздоровался он, к ним заходя.

— О! — Терентия со стула соскочила, за клюку хватаясь, и к нему поковыляла, приветствуя и попутно же наказания избегая. — Вернулся ушо? Как всё?

Николя с пояса мешочек мироновский снял, ей протянул.

— Добро всё прошло, по-честному. Вот их целая плата, как условились.

Она мешочек ловко схватила и по столу монетки рассыпала, пересчитывая. К ним, тем моментом Федот подошёл, заговорённым зубом клацая. С укоризной на Николю головой покачал, что, мол, не вовремя он — в шашки им играть помешал.

— Ещё будешь заявку-то брать? — спросил сурово, но тут же подобрел, листочек в его руках углядев и себе же спросив.

Николя подтвердил, заявку протягивая:

— Я уж взял. С Нагорного. Всё равно туда собирался — семье подсобить.

— Ношницы ток добротные бери, — напутствовала Терентия, монетами звеня. — У них нынще овцы все как шелезом обросшие. Видать на худой траве зимовали.

— Возьму, — согласился Николя, глядя как Федот слово с заявки вычеркнул и ушёл, чтоб обратно на доску её поклеить.

— Воть твоя доля, — Терентия горсть монет в маленький мешочек, со своего кармана вынутый, скинула и Николе передала. — Трать себе на здоровье — щедры оказались приозёрцы-то.

— К слову о них, — обратился он, своё слово держа. — Они людки честные, но такая подсоба им тяжко далась. Видел я, что трудом да землёй кормятся, а с монетами у них туговато. Зато расчёт обменом-то можно поспрашивать. К тому же староста сказал, что их край травами да рыбой богат. И льняниной добротной.

— Советуешь, значисся, и ручаешься? — беззубым ртом заухмылялась старейшина, другую горку монет на место пряча.

— Советую и ручаюсь, — подтвердил Николя. — Мне они по душе.

— Хорошо, запишем слово твоё, — она хитренько так прищурилась, но как и сказала — в книгу толстенькую запись-то сделала. — Будет им по заявкам полегше, раз ты говоришь.

— Вот спасибо, — Николя голову низко склонил, а как выпрямился, поглубже вдохнул, думая, как о древне начать: — Тут ещё какое дело…

Обернулся к дверям, Федота дождался и стал им рассказывать о крае погибельном. Старейшины, за доской игровой оба сидя, слушали молча, друг на друга взгляды бросая, но на Николю так ни разу не глянули.

— … Чуждо мне древня да край тот в беде оставлять, — завершил Николя, руками разводя. — Вот и подумал у вас советов спросить да узнать о том, как вышло, что за сток лет ту землю никто не смотрел. Да узнать, можно ль подсобить в исцелении.

Погрузилась комната в тяжёлую тишину, лишь сопящим да свистящим дыханьем старейшин рушимую. Николя на них всё смотрел да ждал терпеливо ответного слова.

— Чёрные, гришь, корни. Да… — первой Терентия заговорила, сухие пальцы друг с другом сплетая. На Федота глянула грозно, подбородком мотнув. Тот ещё шибче очами к столешке прилип, голову свесив.

— Так как быть? — не выдержал Николя, на стариков поочерёдно глядя.

Федот вздохнул тяжело, рот открыл, но ни слова не выдал. Отвернулся ток в полоборота. Николя озадачился: с чего старейшинке от такого вопроса прятаться? Уж не причастен ли, часом?

— Договором мы связаны… — очень тихо ответил Федот, не поворачиваясь. — Колдовским. О молчании. Но, — вновь вздохнул тяжело, на Терентию взгляд перевёл да пальцами челюсть свою потёр. Та кивнула будто без слов его поняла и к наёмному повернулась, на стул головой указав.

Николя молча присел, шляпу в руках зажимая да брови хмуря: чу за дела таки странные?

— Мы ток на слушбу заступали, в подряде посольном ходили в окрушные дерефни, — заговорила Терентия, головой качая. — Мног чё узнали…

— Я сам!.. — вдруг перебил Федот, решительно спину расправив. На Николю взгляд нечитаемый перевёл:

— Я в том участник, потому мне отвечать.

Кивнул сам себе, узловатые пальцы до бела сцепил, и начал рассказывать:

— Мы пока молодые в посыльных по краям нашим ходили, узнали, что с горняками — древним могучим народом, с людьми соседствующем, никоим ругаться нельзя. Инач, ввек не видать нам ни камней, ни руды. Горняки мудры, но шибко капризны да стойки в нравах своих. Сказали — нельзя. Значит — нельзя. Потому мы сызрани с ними учились сговариваться, обоюдны решенья, двум сторонам удобные, принимая. И, раз ты с Лесной всё узнал, должен понять.

Николя медленно кивнул, вслушиваясь так крепко, чтоб ни единое слово мимо ушей не прошло. Федот тихонько зубами клацнул, продолжая:

— За всеми всё равно не досмотришь. Я тому самовидцем был когда в Лесную опосля вновь приехал. Сам видел, как целому краю худо стало с договора порушенного, — замолчал, вновь с тяжбой вздохнув, после тише сказал:

— Как служака совета, пусть и младшего чина, я взял смелость сходить к горняку на поклон. Жутко было на тех людок разбитых смотреть. На то, с какой болью они место родное покидали. Да слышать, как друг друга они будте звери сгрызть хотели. Но зря пошёл. Пущай каменья пещерные, до ознобины воющие, меня и не слопали, но горняк злющий взял с меня колдунскую клятву, что покуда о случившемся с моих уст никто не узнает, он своим родичам не пожалуется… Инач, если сжалуется, разобьют общий союз, перестанут горы нас слушаться — не будет впредь ни руды, ни каменьев. Вот и выходит, что на это обменял я молчанье.

Замолк Федот, горько вздохнул, и едва слышно добавил:

— … К тому ещё, горняк дал зарок, что покуда я тайну его края храню, зубное здоровье при мне будет. Ток вот теперь, видать, раз сказал, придётся проститься с зубами-то… — он пальцами вновь челюсти коснулся да к окну отвернулся.

— Обожди, Федот, с зубами прощаться, — ответил Николя над словами его размышляя. — Я ведь не от тебя о крае да событии том разузнал. Выходит, что и свой договор ты не нарушил, — он улыбнулся ободряюще. И снова задумался: и выходило-то, чтобы край поправить, не ток древню подсобить в исцелении надобно. А ещё и с соседом его, горняком, примириться. Ток пустит он к себе-то? Да и будет ли слушать? Но об этом он позже узнает. У древня. Как к обиде такой подступиться. Но пока решил, что без подарка добротного он к горняку не пойдёт. А сейчас собираться будет и подумает, чем его уважить.

— А ведь знаешь, Николя, — после молчания произнёс Федот. — В чём-то ты прав. Да если не прав, пусть так. Ныне хоть этот груз с моей спины снимется. Глядишь, пусть и беззубый стану, так хоть спать лучше буду. Чем не радость? — засмеялся голосом своим квакающим да ток не шибко весело. Терентия тут же подхватила:

— Так чего-й с древнем думаешь?

Николя встрепенулся, раздумья сморгнув:

— То у вас ссоветоваться хотел. Как быть да поправить.

— Хм-м-м, — протянула Терентия, очи к потолку направляя и бровями седыми, густющими, шевеля. — Топор те нужόн особенный. Штоп чёрны корни срубить.

Николя руками всплеснул негодующе, едва шляпу не выронив:

— Как жеж это?! С живого рубить, болюче ведь…

— Обошди, неуёмный! — махнула рукой Терентия, недовольно взглядом сверкнув, что перебил он её. — Сперва всё-то дослушай. Потом уш рот открывай.

Николя смутился, пристыженный, голову опустил покорно кивая. Старейшина сказала:

— Орудием правильным коль восьмёшь, древо боли со сруба не счуствует. Но другим чёрный, проклятый, не снимешь никак. Ток беду привечёшь: буде место то гнить, соком шизненным истекая. И сточит древня хуже червя подкорного. Фот то болюче будет. Да так, што он тебя в семь колен проклянёт!

— А иначе никак? — с безнадёгой в голосе Николя спросил на старейшин глядя. На что Федот ответил:

— Иначе сток долго, что тебе и трёх жизней не хватит.

— Как же это?

— Заговорами крепкими да сердцами сильными, любящими. Чтоб светлыми чувствами, рядом живущими, так древня прогреть — от ветвей высоких до самых корней глубоких. Да не его одного, а и всё, что вокруг. Ты можешь попробовать, но сам скоро поймёшь, что в одного такую злобу чернющую не перебить.

— А ежли подмогу найду? С таким же сердцем сильным, открытым.

— Тогда не три жизни, а две с половиной, — фыркнул Федот, хмурясь. — Ток где найдёшь-то? Думаешь все как ты, по первому зову на подмогу бегут готовые себя положить лишь бы справиться? Да и тут-то непросто. А как счахнут сердца доверенные на пути долгом? Тогда придётся опять начинать, если не с бόльшего. Ведь древень с вами жить будет, всё впитывать. И новый разлад под сенью его ещё больше болючки с собой принесёт. Сдюжишь за такое ответку держать, а? — взглянул остро так, колко, да через глаза в самую душу. Николе от того не по себе стало, аж на стуле заёрзал, будто мальчишка виной вновь пристыженный.

Понимал он правду в словах Федота. Как и понимал, что в одного не справится этим путём идти. Где ж три жизни возьмёт? А кого попало с собой в подмогу тож никак не привечь — вдруг старейшина истино говорит, и любая оступка ток хуже сделает?

— А топор какой нужен, чтоб с живого, — Николя шумно глотнул, — рубить?

— Со стали грозовой, в особном месте кладёной, — ответила Терентия, по доске шашечные фигурки неспеша расставляя. — У горняков о такой спрашивать надобно.

Николя звучно хлопнул ладонью себя по коленке, решительно кивая:

— Значит, смирюсь с тем, что с лесными повздорил и у него попрошу.

— Чур тебя! — ахнула Терентия, шашки рассыпав. — Ишь, чего сдумал, непутёвый! Не смей в то дело влезать! Побереги шизнь-то свою! Сам ше сгинешь! — распричиталась она, Николю отчитывая.

Тот её выслушал, но не отступил, с места встал и сказал низко кланяясь:

— Не ругайся, Терентия. Моя жизнь и мне люба. Поберегу её как смогу. Но и древня — чудо живое, в беде не оставлю. Коль есть способ — возьмусь! А ежли полягу с тем — тому и быть. Ни о чём не сжалею.

— Ишь, упёртый какой! Прям как дед твой! Тьфу, — фыркнула она в сторону, отвернувшись.

Николя на Федота вопросительный взгляд перевёл. Тот, челюсть потёр, задумчивый и ответил:

— Попробуй, коль хошь. Мы своё напутствие тебе уж додали. Дале сам свою жизнь разрешай. Ток не забывай о тех, кто тебя дожидается, — подбил он, заставив Николю едва не вздрогнуть.

— Аха! — вступила Терентия, посмеиваясь. — Знаешь ведь, кто тут тебя дошидается!

Федот покивал, поддакивая:

— Радкины костетрясы уже дважды о тебе прибегали справляться. Так вот, помни об этом, когда решенье принимать будешь. Стόит ли древень жизни твоей, аль не стόит? Хорошенько подумай.

Николя молча кивнул, глубоко в сердце рассветом теплея от таких вестей: помнят его и ждут Рада с сиротками. Как же он их оставит, ежли свою жизнь на закланье отдаст? Пусть хоть и чудо дивное древень живой, о коем дед столько сказок сказывал. Но эти все поголовно роднее да ближе. Разве ж он их оставит?

— Благодарствую за советы добрые, старейшинки! — Николя в пояс старикам поклонился, шляпу на голову водрузил, уходить собираясь, как Федот его окликнул:

— Ты, коль живым останешься, да как с постригами и покосами справишься, на ярмарку приходи. Там событье большое будет.

— Добро, — согласился Николя. Из комнаты вышел, дверь прикрыл, а сам мрачен весь в думках тяжёлых, даж не легчают они от чувств сердечных, памятью о Раде с детишками всколыхнутых.

Вышел во двор, к Рогнику понуро побрёл. Козлик, жуя, вопросительно бякнул, так что часть сена из пасти и выпала. Боднул Николю легонько, вниманье прося. Тот рядом встал, весь шибко задумчивый, шерсть жёсткую гладит, по шее рукой ведя. Постоял так мгновение да вдруг отвлёкся от мыслей нерадостных. Улыбнулся ласково:

— Да ты никак выше-то стал! Растёшь на харчах дармовых, — за ухо легонько того потянул и, выслушав горделивые фырканья, взял его под узду, к городской площади направляясь.

Понял Николя, что задачи за раз эти все не решить. Шибче крепко да глубоко подумать надо, всё внутри взвешивая. Но то по ходу всё будет да по пути. А пока нужно на рынке пройтись, полезностей взять да хорошестей прикупить, чтобы Раду с сиротками-то осчастливить.

Глава 5

А на рыночной площади да по торговым улочкам, к ней прилегающим, жизнь ажно кипит, подобно котлу бурлящему. И видно да слышно, как то тут, то там передрягами булькает. Караульные да торгаши с покупщиками в одном месте ток выяснять успевают кто да в чём виноват, как уж с другим разбираться надобно.

И гомон стоит то скандальный, то зазывной, как ветром пёстрые ткани накидные лоточные снизу вверх поддувает.

Николя крайней сторонкой пошёл, большие толпы минуя, да вполоборота, чтоб за телегой присматривать — мало ль чего. Ушлых пальцев проворных в любое время на рынке в достатке. Могут и потащить с-под холщи без пригляду.

Рогник головой крутил, всё принюхиваясь да фыркая — изобилие запахов от людей и снеди ему голову будто кружило. Заметил Николя, что тот вяло побрёл, повернул его в улочку ближнюю, чтоб ещё дальше от гущи пройти.

Потеснились с телегой они на узенькой улочке, недовольные взгляды встречая. Да не задерживались, в первый же поворот ушли, выходя где поширше да поскромнее.

Тут и народу поменьше слонялось средь мастерских да амбарных и лоточные ткани попроще висели — некрашеные. Николя Рогника первым делом в бондарню повёл.

Её владелица как раз перед входом пустые бочки ворочала.

— Здравствуй, Стефана, — громко произнёс Николя, в бондарный дворик зайдя.

— И тябе здоровей! — пропыхтела хозяйка, выпрямившись. Прядь чёрную со лба сдула и спрашивает: — Чаго хошь?

— Мне бы две бочки вместительные да пару ведёрок. — Николя Рогника перед собой поставил, на телегу головой указав. — Ток, чтобы с прочим скарбом влезли.

Стефана приблизилась и, опытным глазом повозку окинув, ответила:

— Подберём, чаго нет-то? Вёдра по́ две, бочонка — чатыре.

Николя монеты ей передал, та кивнула, в мешочек их пряча, и к бондарному складу пошла. Он стал холщу убирать да орудия перекладывать, место в телеге освобождая, а Рогник как чувствует — с ноги на ногу топчется, головой крутит да с блеяньем, будто радостным. Николя отвлёкся, его целиком осматривая, но не завидев ничего, обратился насмешливо:

— Чего не стоится? — он телегу ещё раз осмотрел да за бортами с двух сторон глянул — никого и ничего. Ток подальше во дворе мастеровые трудятся, доски да ободы в бондарню носят.

А Рогник всё топчется, головой крутит да принюхивается. Николя за ним наблюдает, орудия кучней перекладывая, и вдруг видит, как по ту сторону телеги, над самым бортом, макушка вихрастая, цветом пшеничная, медленно двигается.

Признал он вихры те, но виду не подал, хоть у самого ажно сердце от радости в грудине подпрыгнуло. Стоит, дале делом занятый, улыбается и говорит Рогнику беспокойному:

— Ты будто родного почуял! Видать, стосковался совсем по ребятне Радушки, что места знакомые тебя так растрогали. — А сам за вихрами, на месте замершими, наблюдает. Посмотрел, как те в обратную сторону двинулись, отложил своё дело тихонько, да с обратной сторонки подкрался. Схватил девчушку за бока тощие да над головой подкинул. Та аж взвизгнула с нежданки. Обратно поймал, и, смеясь, к себе прижал.

— Ай, Растрёпа! Попалась!

И она хохочет, да так звонко и заливисто, аж сердце тает! Николя на неё ток глянул… и едва не потонул в большущих глазах лучистых — синющих, будто небо бездонное.

— Если б не Рогнюша, то я с тобой в бочке поехала! — задразнилась она, радостью вся светясь да шею Николину обнимая ручками тонкими, но хваткой такой цепкой — чуть не сдавила. — А ты и не заметил бы!

Николя её от себя с трудом оторвал да на землю поставил. Погладил вихры пшеничные, непослушные, как солома сухие, рядом на корта присел и нахмурился строго:

— А ты чего в одинокую? Эк Радку волненьем доведёшь, — приструнил он сироточку, в общем приюте живущую. Та ток носик-пуговку вздёрнула, с гордостью отвечая:

— А я с братцем!

— И где же он?

— В бочонке! — расхохоталась Растрёпа, убегая. В мгновенье влезла на место возничье, а оттуда — на спину Рогнику. Обняла за шею, по спине распластавшись, и давай в козьи уши нашёптывать, как скучала да встречи ждала.

Николя за ней посмотрел, посмеиваясь, да заметил, как с её слов да голоса Рогник весь как замлел, аж притоптывать перестал, блеяньем ей поддакивает.

— А вы чего в бондарне-то? — спросил Николя, всё на девчушку задорную глядя. Та развернулась, с козьей спины наземь скатилась и, одёжу латаную поправив, гордо ответила:

— Иваша мой — взрослый теперь. У Иллара в подмастерьях! Во как! Радушка нас вместе пустила под ихний присмотр, — она головой мотнула в сторону мастеровых. Николя обрадовался: эт вести хорошие, что ребятня взрослеющая при деле полезном.

— Как же здорово, солнце чудесное! И Раде полегче будет с помощниками рабочими.

— Будет, — поддакнула Растрёпа, Николю за рукав цепко хватая. — Ты к нам зайдёшь?

— Конечно зайду, — кивнул Николя, Стефану с бочками завидев. — Вот сейчас тут с делами управлюсь — и к вам.

— А нас и не будет до вечера! — поддела девчушка и захохотала, улыбкой сияющей ясный день ещё ярче делая.

— А я подожду! — в тон ответил Николя.

Принял бочки и ведёрки у Стефаны, в телегу их грузить принялся.

Растрёпа вприпрыжку в бондарню умчалась, хозяйка взглядом её проводила и к Николе повернулась, головой покачав.

— Ну детвора! Знал бы ты, скок в них жизни плещется. Цельный день — как веретяно́, подспорьем насаются и всё им как с гуся вода — хоть один бы устал! — засмеялась она ласково.

— Справляются хоть? — спросил Николя, бочки стойко в телеге крепя и орудиями их обкладывая.

— Ещё б! Один Ивашка за двоих успевает. Мы вот, думаем этих двоих под сво́ю крышу забрать. Если Илларка мой сердцем оттает и решится, точно с приюта сябе заберём.

— Это хорошо было бы, — отозвался Николя, понимая, что такие супружки, как Стефана с Илларом, добрыми родителями детям-то станут.

— А ты? — вдруг спросила Стефана, с любопытством на него посмотрев.

— А что я? — удивился Николя, с холщёй в руках замерев. Даже Рогник озадаченно бякнул и головой потряс.

Та усмехнулась по-доброму, по-матерински совсем:

— К сябе в подмастерья никого не берёшь? У Рады дятвора подросла. Узнай, вдруг кто из них схочет, как ты с зямелькой возиться. Иль с животинкой, мало ли.

— Я как-то и не думал об этом, — опешил Николя.

— А ты покумекай, — настояла она, прощаясь, и в сторонку ушла — новых покупщиков приветствовать.

Николя вещи холщой укрыл, взял Рогника за поводья и неспеша с бондарного дворика вышел. И будто земли под ногами не чувствует — вопрос Стефаны как с-под ног её выбил. С одной стороны, дело верное — подспорье в труды себе взять. А с другой, они ж ещё дети. Да сдюжит ли с пропитаньем, воспитанием? И как же это — с подмастерьем ходить? В одного уж привык…

Идёт дале по широкой улице, почти что пустынной, даж лоточек нужный не высмотрел — крепко задумался, дороги не видя. Ток Рогник в сторону потянул настойчиво. Встряхнул Николя головой, думки развеяв, и по сторонам осмотрелся. Улыбнулся, завидев, что Жижело, амбарщик толковый, козлика капустными листьями приманил.

— Ты где потерялся, задумчивый? — с грудным смешком поприветствовал тучный амбарщик, корзинку широкую пред лотком выдвигая. Набросал в неё листьев, жилетку поправил да на Николю с любопытством уставился. Рогник молча к угощеньям пристал, лишь колокольцем позвякивая.

Николя улыбнулся приветливо.

— Да вот, Стефанка меня озадачила.

— Чем это?

— Говорит, чтоб мне в подмастерье кого из Радкиных взять.

— Так возьми! — поддержал Жижело, жилет снова одёрнув, и продолжил:

— Она ж хорошее дело насоветовала. И тебе ещё две руки, и Раде полегче. А то порой уж не поспевает за всеми присматривать. — Он усищи пышные пригладил. — Недавно вот стражи двоих на горячем поймали — хлебца подворовали чутка.

У Николи ажно сердце упало, и сам ощутил, как лицом помрачнел.

— Да ты не расстраивайся! — поспешил успокоить амбарщик, рукой замахав. — Прост порицанием обошлось. Но к делу порядочному пристроить их надобно, инач монетами взыщут.

— Точно Радкины? — спросил Николя, в душевной глубинке надеясь, что это другие хорёчничали.

Жижело молча кивнул, взгляд опуская. Вздохнул невесело и говорит:

— Они, вишь, растут. Потреб всё больше, а доходности, считай, и нет совсем. Ток на тебе, кормильце подсобном, держатся. Да на Радушкиных руках умелых. Ток тяжче им из года в год. И со стороны пособы-то нет.

— Какой стороны? — не понял Николя.

— Не слыхал ещё, что ль? Ты ж пока ветром краями вольными ходишь, к ней какой-то купчишка пришлый заглядывает. Всё, слыхал, сватается. Ток вот сиротинушек её видеть не хочет совсем…

Николя столбом в землю врос, а в сердце как иголки калёные впились. Заёршились внутри чувства, да сильно так, будто в крапиву без одёжи свалился. Жгуче так стало, ажно с места на место заходил, поводья с онемевших пальцев выпустив. Сделал вид, что к семеньям в мешочках, по лоточку выставленных, присматривается. А на деле — не знал, куда себя деть с этой болючкой.

— Тебе чего нынче? — спросил амбарщик, лопатку резную достав. Николя на ней взгляд задержал, вспоминая с чего-то, как пяток лет назад нею совет наградил Жижело за бережливость.

Прошёлся молча вновь взад-вперёд, почти что без сил рукой на мешки указывая:

— Ячменки поболе, чтоб и на лето, и на озимку хватило. В коем месте раскидывать буду, даж овёс пока не возьмётся.

— Где ж ты землю такую сухую нашёл? — удивился Жижело, в льняной мешок семеньев ссыпая.

— Да вот, набрёл на край один, жизнью чахленький, — собравшись с собой, ответил Николя. Но, чтоб расспросов поизбежать, поспешно добавил:

— Дай-ка ещё тыквы да бобовых побольше.

Жижело покивал, очередной мешочек наполняя. Ловко бечёвкой его перехватил, завязал и говорит попутно:

— Ты о Радке духом не падай. Вижу, что с вестей тебя проняло. Как обухом-то ударенный стал. Ток смотри, не затягивай.

— С чем? — не понял Николя. И Рогник чего-т голову вздёрнул, ажно кусок листа недоеденного уронил.

Жижело замер прищурившись, а затем захохотал утробно, но по-доброму:

— Ты что же, сам в женихи к Раде не пробовал? Ну даёшь! Сток лет к ней ходишь, её с оравой безродной всё опекаючи, а посвататься и мыслишки не было? Эх, Николя… — он головой покачал, как с досадой, и за следующий мешок взялся.

Николя молча постоял, под шуршанье семян за руками Жижело ловкими наблюдая. Да и говорит, едва губами шевеля:

— С чем же мне свататься? Ни кола, ни двора. Ток Рогник под боком. Холщу над телегой натяну — вот моя крыша над головой.

— А зиму где пережидаешь?

— На подворье родительском, в домишке, от старшего брата свободном. Тот на юга ушёл, но так и не воротился ни разу. Ток мастерскую плотничью в одной половине оставил. А я, когда в наёмные пошёл, так от тяти добро получил на постой в нём меж сезонами. Но чтоб моим стал — слова-то не было.

— Эвоно как, — протянул амбарщик, второй мешок завязав. Покивал, как сам себе, и говорит:

— Ты это, местечко себе присмотри хорошечное. Да сколоти домишку, чай с руками весь. И иди свататься, не затягивай. Уж тебе-то Радушка обрадуется.

Николя подумал и ток головой покачал. Жижело посмотрел на него и нахмурился, горох и бобы в один мешок насыпая.

— Чего нет-то опять?! — будто пригрозил он, напутствуя. — Пока о порожняке своём думать бушь, её с-под носа у тебя уведут. Девка-то собой хороша! Иль тебе она не люба? Ток почто каждый год к ним ходишь да долю с работы на них всю истрачиваешь?

— Что ты! — встрепенулся Николя, ладонь к сердцу прижав. — Я о ней как вспомню, так радость внутри колосится! Да и жаром таким обдаёт, будто перчинку острую надкусил, не заметивши. И как берётся внутри всё от сердца гореть, так подолгу ещё и печёт!

— Вот! — ободрил его амбарщик, с третьим мешком управляясь. Отдал Николе и спрашивает:

— Чего тебе этим годом додать? Каких круп да муки? И, поди, сахарочку, вдобавок? — хохотнул он, понимающим взглядом Николю оглядывая.

— Ты, главно, не медли особо. Мало ль чего. А если нарешаешь посвататься, уж я, по нашенской дружбе, подсоблю словесами кусучими, иных женихов поотваживаю, — добавил он. Лопатку бережно в ткань обернул и в карман жилета пристроил.

— Я понял, — ответил Николя, благодаря за напутствие, и улыбнулся с трудом. — Мучнинки ржаной да пшеничной возьму. По мешку полному. Из круп — пшена да овсяны. И сахарочек, то верно. Пусть Радушка и себя, и деток порадует сладкими булками.

Сам не заметил, что пока говорил, вновь затеплело на сердце, печали развеивая. Понял Николя, что прислушается к словам Жижело да посмотрит, как быть. Ежли и впрямь край чудесный в древневой вотчине возродить ему сможется, то, быть может, в нём и осядется, всю семью с собой зазвав. Ток пойдут ли из города? Тут уж, считай, всё привычное.

Но порешил размышленья эти не распалять, а смотреть по событиям.

Жижело пригласил в амбар позади лоточка. Там показал на мешки запрошенные, подождал пока Николя их в телегу стаскает. Затем мешочек поменьше протянул и говорит:

— С прошлогоднего урожая лакомство, но добротное. Упреди Раду, чтоб лишка в булки не сыпала, инач шибко сладко придётся.

— Передам, — согласился Николя, покупки в телеге устраивая. Рогник, за ним наблюдавший, разблеялся, шаг вперёд сделал, будто проверить — сдюжит поклажу иль нет. Николя на него посмотрел да тут же вспомнил про своё обещанье.

— Дай-ка в довесок капустки кочан, да самой лучшей, что есть. Обещано слово прикрыть. — И на Рогника мотнул головой. Жижело, улыбаясь, кхекнул и попросил обождать. Скрылся в амбаре, да надолго так, что Николя вновь к тоскливым раздумьям обратился: а ежли не успеет к Раде посвататься, пока свой край обхаживать будет? А ежли она не захочет с ним уходить?

Трепыхалось сердце со стороны в сторону да всё определиться никак не могло. Хотел уж плюнуть на это, да не смог — шибко Раду он полюбил, как и всех детишек. Судьбы всех сиротинушек знал. То Рада тихим шёпотом ему нарассказывала, и будто были то их обоюдные тайны.

Вспомнив об этом, Николя понял, что зря весь изводится. Надобно с самой Радушкой побеседовать, её слово узнать — ведь не чужие друг другу. А она, коли нужно, сама поправит, где надобно.

Вернулся Жижело с кочаном большущим. Рогник его как завидел, ажно ногами передними в пляс пустился, Николя ток приструнивать успевал да на место ставить. А тот блажит блеяньем, кушанье требует. Амбарщик смеётся, капусту в корзинку у лоточка пристраивая:

— Эк застращал! Видать, за хорошую подмогу так его награждаешь!

Николя лицом посветлел, припоминая, за что обещал, и говорит:

— Да. Он в просьбе непростой себя проявил, не бросил. — Погладил козлика по спине, глядя, как тот всей мордой в угощенье зарылся.

— Молодец он у тебя. Верный друг да пособник надёжный. Где такого ж найти?

— У Делайлы, в Нагорке. Она их, ездовых, в родовом четвёртом колене разводит.

— Вспомнил! На ярмарке видал! Нынче спрошусь, уж как выносливы, ух, — похвалил он, головой качая.

Постояли в молчании, капустный хруст слушая, Жижело и говорит:

— Если семена вглухую уйдут, ещё заходи. Я повторно отсыплю — нынче в схронах немало осталось, зима-то щадящая была. Можно и подсобить.

— А взамен что попросишь?

— Мне бы каменья хорошие для помола. Быть может, по пути где встретятся? Я за то и сверху даж монету накину.

Николя подумал, нос почесав:

— А чего в совете не спросишь? Иль сразу в Каменку не пошлёшь?

— Ты что, не знаешь, что ли — после оползня у них там все разбежались, — вздохнул Жижело.

— Эвоно как… — протянул Николя, заявку в совете припомнив. — И верно, им нынче подсоба большая нужна.

Амбарщик покивал, вздохнул тоскливо и тут же свой вид обыденный принял:

— Ну да ладно. В общем, знай по каменьям. Мало ли, вдруг встретятся.

— Я запомню, — ответил Николя, дожидаясь, пока Рогник от корзинки нос отвернёт. Убрал недоеденные листья капустные в телегу, за поводья схватился и дале по улице широкой пошёл.

К площади вернулся да сам не заметил, как спешить стал — проникли слова Жижело в самую глубину. Николя даже на диковинки не смотрел, к выходу с рынка шагая, да старался не думать о том, что к Радушке купечишка сватается. Но мысли нет-нет, а возвращались к тому, тяжёлые вздохи вызывая. Ведь что он ей да деткам дать может? В разъездах весь половину от года.

Вздохнул тяжело, огляделся, да к крайнему лоточку пристал. Шибко в глаза пестрота его бросилась.

Торговка кучерявая да волосом чёрная, в одёже заморской, улыбнулась робенько, будто впервые свой скарб предлагая. Да и лицом смугла — видать, и впрямь как с южного краю.

— Что это? — Николя с удивлением рукой указал на коробушку ступенчатую, в которой тоненькие палочки стояли. Гладкие, как спицы вязальные, ток с диковинными хвостиками шерстяными на верхах.

— Это кисть рисовальная, — напевно слова растягивая, от того непривычным говором ответила торговка. Рукой над лоточком вдоль провела, тонкими браслетами звякнув, на закупоренные напёрсточные стакашки, с приписками по бокам, указывая:

— Это краска и бумага чистая. — И указала на ворох листов, уголками под ветерочком скудным вздымающихся.

— И для чего же они?

Николя на эти диковинки всё смотрел и сразуметь не мог, для чего эти краски нужны, коль угольки у всех в доступе есть. Ими ж и буквы писать и места зарисовывать можно.

— Вот, смотри, — протянула торговка, кучеряшки растрёпанные за плечи откинула и из-под лотка большую книгу выудила. Поверх напёрстков её разложив, с шелестом страницы раскрыла.

Николя ажно рот раззявил, на листах тех желтеющих целый мир увидав!

Вот на одном луга зеленеющие, цветами пёстрыми все усыпаны. А по ним овечки шерстистые белоснежные бродят. Кто травинку жуёт, кто вдаль поглядывает. Да как живо ведь нарисовано! Будто вот-вот ветришка по лугу тому загуляет, своей силой ласковой цветы с травой зашевелит.

Она страничку перелистнула, а там иная картина — озёрная гладь безбрежная, с лодкой большой, парусной, меж волнами движущейся. А над лодкой птицы замерли, словно в ней чего углядели.

Смотрит изумлённо, через раз глаза протирая: эка невидаль! Картины будто живые, тонкими чертами красоты свои взгляду выдают. Да такие яркие, что очи отвести никак не выходит.

— Во дела! — Николя головой покачал, от очередной картинки отшатнувшись — та вся тёмная, мрачная — воины храбрые с неведомым существом мечами сражаются. А сама тварина какая, ух! Вся чешуйчата, с мордой огромной, пламя из пасти выпускает. Глядишь на такую, ажно кровь в жилах стынет.

— Скажи, торгашечка, — обратился он, вновь глаза потерев, марево разгоняя. — Почём красота-то такая?

— Двадцать монет — и твоя книга, — улыбнулась она, с аккуратным хлопком её закрыв.

— Эх, — вздохнул Николя и головой покачал. Брови свёл, вновь свой достаток подсчитывая. И выходило почти что вровень с остатком. Но он же в Нагорку ещё на вызов пойдёт — с того на осень запаску себе наработает. А такой вот диковинки — на книге взгляд задержал — в другой раз может и не быть-то совсем.

Стоит в размышлениях, стоит брать иль без надобности? Но решил, что Раде с детишками по сердцу красота такая придётся.

— Беру! — махнул он рукой решительно.

— Торговаться не будешь? — удивилась та, бровки взметнув.

— Зачем это?

Растерялась она, то на Николю, то на книгу свою глядя. Подобралась и улыбнулась лисицей:

— Цену меньше сделать.

— А зачем?

Она замерла на мгновенье, опосля хохоточком звонким лёгким зайдясь.

— У меня в крае вся радость на рынке — в торге! — отсмеялась она, рукой перед собой помахав.

— А-а-а, — протянул Николя, наконец, понимая. Улыбнулся тепло: — Не, не по мне такое. Дел ещё шибко много, а с таким ходом и до утра следующего простоим. Давай просто возьму?

— Дивный ты! — весело хмыкнула она, ткань цветастую с-под лотка вынимая. Стала в неё бережно книгу укладывать, и говорит: — Другой бы цену ломал и без выгоды не купил.

— Не, — повторился Николя. — За труд, хоть и необычный такой, по достоинству платить надобно. Сказано два десятка, знач так и есть. А меньше и не ставь.

Она улыбнулась тепло и застенчиво, свёрток протягивая. Николя ей монеты отдал и, уложив покупку в телегу к льнянинке, дальше двинулся. Затрепетало сердце в предчувствии, как Радушка с ребятнёй красотой такой залюбуются, да и в душе горячее стало.

Вышел к восточной окраине, по сторонам поглядывая да вздыхая тихонько: с каждым годом всё здесь ток хуже делалось. Заборы вокруг скотных хозяйств косятся, да горбылём неумело чинятся, у домиков крыши худятся, на то им старых досок хозяева накидывают. И дороги уже не мощёные, грязные.

Николя на это всё смотрит и думает, ежли Радушке предложенье его не по сердцу придётся, то хотя б попытается уговорить в городе место сменить. И, ежли согласна будет, то вместе со старейшинами для сироток и приюта почище уголок найдёт.

Впереди углядел крышку дощатую на длинном двухэтажном доме, с дымком из трубы чадящем. Застучало сердце быстрее, ноги вперёд подгоняя. Пошли вдоль заборчика к воротцам покошенным да услыхали плач ребячий.

Рогник голос признал, головой размотался в волнении, разблеялся и, если б не телега гружёная, так бы и сорвался галопом в подмогу.

И Николя встревожился, шаг прибавляя. В воротца свернул и Рогника стормозил: у самого входа, у домового крылечка, Лёлик стоит да рёвом заходится. И скулёж щенячий откуда-т слыхать. А на верхней ступени — Рада, брови тонкие хмурит, руками в бока свои осиные упирается. И всё головой покачивает, с косою толстой да растрёпанной, цветом землистой, негромкий выговор тому делая.

— Здравы буде, родненькие! — поприветствовал их Николя, к крылечку быстрей зашагав. Рогник к мальчишке впритык подошёл, боднул ласково. Лёлик вздрогнул сперва, но, друга признав, приобнял одной рукой того шею, а вторую от груди так и не отнял. Рёв тут же стих, но слёзы так и текут в три ручья.

— Что стряслось? — Николя мальчишку всего осмотрел, но ни ран, ни ссадин на нём не приметил. Зато увидал, как с-под худющей ручонки рыжий комок скулящий выглядывает, уши к голове прижимая, да глазками-бусинками испуганно смотрит.

Рада взгляд подняла и лицом посветлела.

— Ох, Николя… Выручай! — выдохнула она, головой на Лёлика указав. — Вон вишь, забота наша опять под крышу всех тащит. — Всплеснула руками. — Самим кормиться уж нечем, а он оглодышей подбирает. Не пущу, говорю. А он в слёзы!

— Ну что ж ты так сразу… — Николя головой покачал, Лёлику ладонь на плечо хрупкое положив. Тот всхлипнул, плечом к нему прижимаясь. Николя улыбнулся тепло, щенка за ушами почесал и к Радушке обратился:

— Зато, мож, хороший защитник в будущем будет!

Рада нахмурилась, острым взглядом сверкнув и, как прежде, руки в бока уперла.

— Ты на чьей стороне?!

— Вестимо — на вашей, — кивнул Николя, по-доброму смеясь. К Лёлику обратился:

— Не роняй слёз, солнце ясное. Всё сладим! Сейчас присядем и подумаем, как с таким пополненьем в ладу-то всем быть.

Мальчишка угукнул, Рогника отпуская, и, слёзы по лицу растерев, щенка к сердцу прижал.

— Вот и как так-то? — встрепенулась Рада, сдаваясь. Оглядела мужчину целиком, улыбнулась. — С возвращением, Николя. Мы уж по тебе истосковались все. — В глазах его свой взгляд задержала — такой тёплый, лучистый, аж до сердца достала и насквозь прогрела.

— И мы не задерживались, — кивнул Николя, мальчишке напутствуя:

— Не зажимай его так. Задушишь! Лучше на землю поставь, пущай своими лапами топает.

Лёлик послушно кивнул, щенка опуская. А тот худющий, как сиротка голодная, да пузом чумазый, как порося.

Рада тяжко вздохнула, к ним спускаясь. Русую голову мальчишки нежно погладила, подолом лицо ему вытерла и к себе же прижала в примирении. Тот в неё крепко вцепился, плечами дрожа. А она рассказывает голосом мягким:

— Достал его, говорит, из ямы отхожей. В какой-то луже помыл и сюда приволок. Вонища такая стояла, аж несушки все перебились. Ни яичка сегодня ещё не выдали. — И головой покачала.

— То-то, я гляжу, ни одной кумушки по двору не гуляет! — рассмеялся Николя, — Но то ж разве беда? Запах быстро уйдёт, да и я вот не учуял, как подошёл — знач, выветрился. А куры ваши закалки добротной, поворчат да к гнёздам воротятся — всё будет, — убеждал он голосом тёплым.

Рада только хмыкнула, Лёлика от себя отнимая. Улыбнулась ему, лукошко под руку прихватила и в курятник пошла на новые поиски.

— Спасибо, Николя, — всхлипнул мальчишка, окончательно успокоившись. На корта присел, находку свою, от ног неотхожую, по спинке гладит. А тот, заботе обрадованный, лапами топчет, пальцы нализывает и хвостом, в калач загнутом, воздух колотит. — Он же чуть не погиб там! Не мог я его бросить! Ты скок нам говорил, что нельзя оставлять, коль подсоба по силе.

— Говорил, — согласился Николя, к телеге отойдя. — И всегда говорю. Потому радуется сердце моё за поступок твой — не оставил в нужде погибельной. Как назвал-то?

— Калачом и назвал. Вишь, хвост как загнут, оттуда и имя. — И хихикнул тихонько, на щенка указав.

— Вот и славно, — одобрительно отозвался Николя, мучной мешок на спину нагружая. Потопал на кухню, а Лёльку за водицей отправил — Рогника с пути напоить.

Вошёл на кухню просторную, а там четыре девчушки — и как воробушки налетели, счастьем-радостью звонко щебеча. Он с ними разздаровался, каждую на плечах покатал.

Николя обратно на дворик вернулся и Раду завидел, с лукошком из курятника выходящую. Всколыхнулось сердце от её лёгкой улыбки да голоса теплого:

— Очухались, кумушки, разродились. — Она к крылечку приблизилась и Лёлика, заботой о Рогнике занятого, подозвала.

Тот, с капустой в руках, так и прибежал. Щенок тут же за ним, ни на шаг не отходит. И Рогник прискакал вслед за капустой.

— Ладно. — Кивнула ему Радушка смеясь. — Оставляй своего Калача. Но за прокормку сам бушь в ответе.

Лёлик от слов таких просиял и в объятия бросился, чуть с ног её не сбив.

— Спасибо, Радушка! — сказал он голосом дрогнувшим. Отстранился и зверьё за собой увёл — играться. Даж Рогник, будто и не уставший совсем, с ними запрыгал, рожицы корча.

Рада за ними ещё посмотрела, улыбаясь, и Николю за собой позвала. Он из телеги сахарный мешочек вынул, двумя руками бережно понёс. За ней на кухню зашёл и всё так же, двумя руками, ей протянул, улыбаясь:

— Вот, хорошестей у Жижело выпросил, — не сдержал, скромной гордостью говоря, — Ток он упредил, чтоб не шибко сыпала, а то мож булки пересластить.

Радушка ему молча кивнула, принимаясь хозяйничать.

Николя, чтоб не мешаться, за столом на лавку присел. Рада перед ним кувшинчик с квасом холодным поставила вместе с кружкой большой. Николя с благодарностью угощение принял, жажду утоляя.

— Большой уж Лёлька у тебя, совсем взрослый. Ответственный. Мож, к делу его пристроить?

— Да куда? — с грустью отозвалась она, хлопоча. — В городе ему мало что любо. Сам видишь, ему б со зверьём всё в обнимку ходить, но кто сиротку к своей скотинке домашней подпустит?

Николя её выслушал, да напутствие Стефаны припомнил и говорит:

— А ежли в совет городской пристроить? В наёмные. Нынче вот в Нагорное пастух нужен на сезон. Отправь, пусть попробует? Как справится, на постоянку, мож, останется. Ему по душе там будет — коз да овец поголовье большое, и дружке его вольно придётся. Что скажешь?

Пока Рада молчала, Николя услыхал шорохи за спиной. Обернулся и увидал, как Лёлька в дверной проём заглядывает, уши развесивши. И Калач у ног его, одним ток носом выглядывает.

Николя расхохотался, внимание Радушки привлекая. Та удивлённо глянула, чашу с овощами на стол поставив. И улыбнулась, Лёльку в дверях заметив. К Николе повернулась и говорит:

— Да как же справится, когда ни гор, ни порядков их отродясь не видал?

— А давай вот как сделаем, — предложил Николя. — Я сам в Нагорку скоро пойду на подмогу. И Лёльку возьму — пусть попробует. Там и родитки мои, ежли что, за ним приглянут. А как устроится, так, глядишь, и монетой разживётся.

— Что скажешь? — обратилась Рада к мальчишке.

— Пойду! — воскликнул тот, в проход выскакивая. — Хоть сейчас пойду! С Калачом и Николей — хоть куда!

На его голос девчушки с лестницы кучкой сбежали и давай поддакивать:

— Мы тоже пойдём! — щебетали они, на кухню влетая. — Всем чем хошь напоможем! Вместе пойдём дела хорошие делать!

Захохотали дружно они да взялись Радушке в хлопотах подсоблять. Николя за ними смотрел, в их общем скромном счастье душой греясь.

Глава 6

Пока девчушки с Радушкой на кухне хлопотали, Николя с Лёликом курятник почистили. Прошлись вместе по всему двору, Калачом неутомимым сопровождаемые, осмотрелись внимательно. Мальчишка слабые места у забора показывал, Николя — с ним же в подсобе — их починял.

Как управились, Лёлька сбегал в сарайку за чёской и, с щенком своим звонким, встал Рогника вычёсывать, что-то нежно ему наговаривая. А тот стоит смирно, довольный, коротким блеяньем мальчишке поддакивает.

Николя, за ними посматривавший, улыбался тепло, думая, что хорошее будет дело — Лёлика в Нагорном пристроить. Сам же к огородчику ушёл, в тени за домом раскинутом.

Присел ко вскопанным грядкам, рукой в землицу проник — слушает. Та отзывается в самое сердце силой да крепостью. Ток, чувствует Николя, подкормки чутка не хватает. Сходил до телеги, мешок один с удобреньями взял и аккуратно просыпал всю вскопку по верху, чтоб посадки не ворошить.

Разровнял граблями деревянными, водицей пролил. Постоял, посмотрел опытным взором. Довольным остался.

А как умылся, к дому пошёл. К нему Лёлик подбёг с корзинкой малой, шерстью наполненной. Счастливый рассказывал, что с неё Радушка крепких нитей обережных наделает. Зашли внутрь, а там запах свежей выпечки витает, нос то и дело в сторону кухни притягивая. Лёлик с Николей шумно воздух втянули, от ароматов замлели, да пошли вместе в ремесленну комнату добычу оставить.

Николя убранство скромное оглядел внимательно. Где потреба была, полочки укрепил, где поправил. Лёлька за ним всё подглядывал, Калача к груди прижимая, и вдруг прошептал волнительно:

— А ты… — и смутился, заробел. Николя на него посмотрел и, не дождавшись ответа, поддержал мягко:

— Не трухай, солнце ясное. Говори, что хотел.

Лёлик ещё помолчал мгновение и выдал как на духу:

— Когда ты насовсем с нами останешься?

— Трудно сказать, — серьёзно ответил Николя. — Тебе знамо ведь, что не могу я цельными днями на одном месте сидеть. Мног где подсоба наша, наёмнична, нужна. Вот и бродим с Рогником там, где не можется, пропасть не даём. Понимаешь?

Лёлик молча кивнул, голову опустив, Калача ещё крепче прижал.

— Знаю. Но я не о том.

Николя затылок потёр, понимая, что нельзя больше своё решенье с думками откладывать. Иль сегодня обо всём говорить, иль не приходить сюда боле, чтоб сердца их ломкие не бить, не тревожить.

От таких мыслей едва худо не сделалось. Тихо вздохнув, напротив Лёльки присел, рукой к себе подманив. Мальчишка с глазами ясными, слёзными да серыми, будто стальными, на него посмотрел с печалью глубокой.

Николя тихо, как секретом огромным делясь, сказал:

— Ток ты никому не рассказывай, потому как я сам ещё не шибко уверен. Но знай, что есть на приметочке местечко одно, куда я вас всех с собой бы забрал.

— Правда? — прошептал Лёлик. Николя степенно кивнул, палец к губам приложив, и продолжил:

— Ток пока никому. Когда уж всё сложится, я сам с этим к Радушке подойду.

Мальчишка закивал, Калача на землю поставил и, радостный, тут же на кухню сбежал.

Николя макушку почесал да рассудил, что так ловко Лёлик с него обещание вынул. Видать, не с пустого Жижело о женихе купечьем-то говорил. Ток, сказал ведь, что пришлый тот на детишек не смотрит даже. А они за то обиду затаили. И теперь сами Радушку в руки купечьи не отдадут.

Растеплелось внутри от мыслей таких, зыбкое сердце скрепляя. Николя, поддержку почуяв, с улыбкой с места поднялся. Огляделся ещё раз, порядок проверив, и на ужин пошёл.

Собрались все в кухне просторной за одним широким столом. Ивашка с Растрёпой Николе наперебой рассказывали, как же здорово в подмастерьях ходить. Их и кормят, и словом лелеют за подсобу добротную, за руки ловкие да ноги быстрые. Рада их слушала, тарелки деревянные по столу расставляя, и всё улыбалась тепло так, лёгонько. Николя на неё посматривал, трепыханье сердечное успокаивая. А она с такой нежностью деток то по голове погладит, то приобнимет. И те к ней в ответочку тянутся.

Тут и мальчишки постарше воротились. Николю завидели, вместо приветствий вопросами засыпали — что нового в краях видал? Где был да встретил кого?

Он, смеясь, с ними делился о разном, но о крае погибельном с древнем чудесным пока умолчал. Рассудил, что покуда неясно, как там всё сложится, негоже-то будет ребятишкам ложных надежд оставлять.

Девчинки затем наказали мальчишкам на стол котелки увесистые аккуратно поставить, сами же взялись по одним тарелкам похлёбку капустную разливать, а по другим — овощи пареные. Какой аромат чарующий по кухне поплыл! У Николя аж живот пустой заурчал.

Детвора, заслышав то, хохотом разошлась. А ему хорошо! Вместе с ними смеётся, тарелки паром чадящие, передавая, да всё на Радушку поглядывает — на улыбку её лучистую, на заботливые руки тоненькие, будто ивовые веточки. И глаз оторвать не мог.

Калачу у дверей миску полную поставили и о Рогнике, в открытые двери с любопытством заглядывающем, не забыли. Поделились с ним овощами, в тарелке у крылечка устроив. Лёлик едва там же у дверей со своей тарелкой не присел, так о живности раззаботился. За то над ним старшие мальчишки подтрунивали, дразнясь по-доброму. Ежик даж предложил одну лавку на улицу вынести, чтобы братцу младшему удобнее было с другами хвостатыми наперегонки объедаться.

Расселись все за столом, деревянными ложками о тарелки стуча. Да ток молча кушать в большом семействе не можется, и стоит от того гомон с хохотом, своим дружным теплом пуще дров в печи грея. А как опустели тарелки, Радушка, будто ручейком, с места выскользнула и булочки в большой плоской корзине на стол поставила. Ахнули дети, с робким трепетом к вкусностям потянулись. Да словно замерли все во мгновении, сладостью наслаждаясь.

Как отужинали, пальцы от булок все облизали, так собрались разбегаться кто куда. Николя их обождать попросил, опосля скоренько в тёмный двор вышел и с телеги два свёртка взял. Вернулся обратно, а вокруг всё уж убрано, ребятня за столом так и сидит — с оставшихся булок ароматы счастливо вдыхая.

Николя льняной свёрток Радушке протянул. Она ахнула, подарок приняв, и таким благодарным взглядом в его душу проникла, что тот едва на ногах устоял. Второй свёрток, цветами весь разукрашенный, под нетерпеливые взгляды на столе развернул. Вся гурьба в мгновенье над столешкой склонилась, с восхищёнными возгласами книгу рассматривая.

Николя в сторонку на лавке сдвинулся, Раду к себе пригласив. Та, льнянику на краю стола положив да щеками зардев, рядом присела и своими руками нежными, под вздохи, очарованьем полненные, книгу раскрыла.

Аханье восхищённое почти что до ночи стояло, пока ребятня увлечённая чудные картинки рассматривала. И Николя, и Рада с ними же, будто в детство дались, взгляд очарованный отвести не могут.

И вот, на пожелтевших страницах, то луга расписные, вечноцветущие, едва ароматом не пахнущие, то горные цепи, с шапками белыми, реками бурными в озёра стекаются. То леса разномастные, а у озера почти что прозрачного пара оленей напаивается. От таких картин Рада ещё больше румянилась, от Николи в сторону взгляд отводя. А он, рядом сидя, будто закаменел, очарованный.

Детвора от рисунков пёстрых взгляды никак не сводила, всё прося обождать, чтоб подольше налюбоваться. Радушка с такой аккуратностью листы шелестящие переворачивала, будто в руках её драгоценное сердце мира билось неслышно.

— Красота какая! — влюблённо ахали да вздыхали девчушки, пальцами касаясь страниц с девами длинноволосыми, танцующими в платьях, камнями украшенными, из ткани воздушной, словно вода текучая.

И всё то на страницах в едином мгновенье застыло!

Колдовство чудесное, не иначе!

— Да, — вдруг согласилась Рада тихонько. Николя опешил, не поняв сперва. Она на него кроткий взгляд бросила, лисичью улыбку надев:

— Ты то вслух произнёс.

Николя ощутил, как его жаром захлёстывает, даж чутка отодвинулся, сделав вид, что поудобней решил устроиться. Рада тихонько, словно девчинка, хихикнула, следующую картину всем открывая.

Там уж мальчишки, как один встрепенулись, с восторгом необычайную битву разглядывая. С одной стороны, на куче камней от замка порушенного, ящерица огроменная крылатая восседала. Да с такой жуткой мордой, пламенем дышащей, ажно кровь в жилах стыла! А с другой стороны — всадники на крепких вороных лошадях, с пят по макушку в латы сверкающие закованы, да мечами, будто от колдовского слова сияющими, на эту тварину замахиваются. Да живо так картина смотрелась, словно вот-вот галопом дробным пронесутся сквозь кухню, чтоб вредителя жуткого силой своей одолеть.

— Вот как вырасту, тож буду на коне губителей всяких рубить! — воскликнул старший мальчишка, Ежиком названный.

С места соскочил, да в чувствах пылких принялся рукой махать, будто оружку держит. Его страсть средние братья схватили. Принялись втроём по кухне скакать, лавки сшибаючи.

Ток Лёлька в сторонке остался, к Калачу подбежал, собой защищая, чтоб старшие не стоптали в порыве. Щенок встрепенулся от движи, растявкался и воздух хвостом заколотил.

А девчушки, взорами недовольными, что им красотой любоваться мешают, мальчишек поголовно всех обругали.

Николя поднялся, лавку сбитую на место поставил да обратно присел, но чуть подале от Рады. И на мальчишек свой взор обратил. Сурово похмурился и зычно спросил:

— Так кого из вас, задир неуёмных, давеча на краже поймали?

Тут же притихли все, будто мышки испуганные. Ток Ежик, будто всё нипочём, грудь худющую выпятил, руки скрестив:

— Я это был, ясное дело.

Николя хмыкнул, его целиком осмотрев. Тот уж подрос, окрепчал. Да видно, что одёжа в плечах уже маловата, местами латана. Видать, от драк и склок дворовых. То и понятно: с его норовом обидки ни к себе, ни к братьям-сестрам от чужих он не терпит.

— Так, говорят, вас же несколько было? — сказал Николя и на подельников-братцев посмотрел. Те глаза тут же в пол опустили, переминаясь за спиной старшего брата.

— Не, — заявил Ежик, хитро щурясь. — Я сам.

— Знач, за всех вину на себя принимаешь?

Мальчишка фыркнул, горделиво подбородок вздёрнув. Но, за Николю взгляд бросив, в мгновенье осадился.

— А чего в стражу не спросишься? Им бы норов твой боевой пригодился. Да и имя доброе, самим же подпорченное, восстановил.

Ежик краской стыдливой залился, смешками сестринскими покусанный. Расцепил руки, одной отмахнулся.

— Ну их! Они ж ток и могут, что в казармье своей бочины отлёживать да на базарке с торгашами тягаться! А как до дела доходит, так сраз на попятную, — он руками всплестнул, на край лавки присев.

— Вот как… — протянул Николя, задумавшись. — А к охотникам? Их-то судьбинушка повеселее выглядит.

— Да не берут его! — выкрикнул кто-то.

— А чего так?

— Говорят, шибко я дурной, — нехотя ответил Ежик, кривясь по-детски совсем. — Шумливый, мол.

— А сам как считаешь? — спросил Николя, раздумывая. — Коль все отказывают, мож, и впрямь не в порядке?

— Зачем ты при всех-то… — укорила его Рада тихонько, но Николя, будто не услышав, продолжил:

— Скажи, Ежик мой солнечный, тяжёлой работы не боишься? Я ж помню, что ты ленцой не отмечен. Дури и впрямь в тебе многовато. Но если такую по делу пускать — много хорошего миру дать сможешь.

Тот с сомненьем на него посмотрел, на краю лавки присев:

— Смотря какой работы.

— В Каменке вот подспорье нынче нужно большое. У них после оползня, говорят, разошлись все. А тебе бы по силе пришлось на тяге-то крепкой, юношеской.

— Не, — ответил тот, рукой махнув. — Камни тягать — то не по мне. А с тобой я бы пошёл!

Николя смехом фыркнул:

— Так ты ж что, думаешь, что наше дело ток пахотой, посевом да сбором держится? А вот нет. Нам то лес вальнуть надобно мочь, то те же каменья тягать, чтоб погребок поправить иль целиком сложить. — Он головой покачал, но заметил решимость в глазах мальчишки.

— С тобой мне никакая работа не страшна! А если меня с собой нынче в год не возьмёшь, я воровать пойду, чтоб вам всем… — и притихнул, язык прикусив от Радкиной затрещины. И остальные все замерли — лишка Ежик ляпнул.

— Прости… — пробормотал он, затылок растирая. Виновато на Раду посмотрел, да на Николю быстрый взгляд бросил. — С дуру словцами бросился. Не подумал совсем… Простите меня.

Николя первым оттаял, слова Стефаны припомнив.

— А пойдём. Посмотрю, на что ты горазд. Коль сдюжишь этот сезон да проявишь трудолюбие честное, то в подмастерья к себе возьму.

Ежик аж глазами засветился весь в благодарности. Но рта раскрыть не успел, как его перебили:

— И меня возьми!

— И я с тобою пойду хорошие дела делать!

— Ща вещички-то все соберём и поехали!

— И я!

Воскликивала ребятня, смеясь да играясь. Всем хотелось в подмогу пойти, вместе с Николей по миру кататься да людям добрым помогать. Тот посмеялся в ответ, ладонь на стол приложив, и говорит:

— Всех мне вас разом не взять, тут как ни крути. Двоих вот возьму — да и то на сезон. Чтобы силы проверили. Правильно?

Лёлик с Ежиком в ответ закивали и, Калача с собой прихватив, наверх отправились — вещички скудненькие в узелки собирать.

Два прихвостня Ежикиных как стояли у входа, так затылки и чешут — куда ж им без главного теперь податься? Николя то заметил и улыбнулся:

— А вы б к совету иль стражникам сходили. На службу да на какое подспорье спросились. Всё ж лучше, чем на Радиной шее, ножки свесив, сидеть.

Те кивнули и, шепчась, во двор ушли.

Только девчушки ясные, радостные остались — с Радой по дому-то будут, пока свои места не найдут. Лишь Шурка как-то тоскливо на него посмотрела и, ни словечка не обронив, тенью с кухни выскользнула. Рада её движу заметила, пока книгу цветастую в ткань заворачивала, да вздохнула:

— Тяжко ей тут. Всё никак не обвыкнется. Вижу, что труд в её руках с лёгкостью спорится, пальцами ловкая. Но вот сердечко… — она головой покачала, Николю в задумчивости оставляя, и на второй этаж с книгой подаренной ушла.

Он моментом воспользовался и вышел за воздухом свежим, ночным. По сторонкам смотрит: вон те двое мальчишек на пальцевой игре решают, куда по утру-то пойдут. А Шурка в одинокую у заборки стоит, ближе к курятнику, к сонным цыпухам прислушивается.

Николя обратно на кухню вернулся, а там и Рада спустилась. Та улыбнулась ему и кваску домашнего подлила. Сама тихонько спросила, как его путь нынче стелится. Но Николя спросил о том, что видел во дворе, на что Рада кивнула:

— Да, иногда вечерами она так подолгу стоит. Видать, родных вспоминает. У них, если помнишь, в Наженке большое подворье было. И птицы разной, и отарка небольшая. Даж, вроде, корова была!

Николя с тоскою кивнул: а как не стало старших-то в её семье, так староста наженский всё поголовье увёл. Сказал, мол, общее оно теперь — деревне надлежащее. И выпер девчушку, в городской приют отослав без наследства и памяти.

Старосты с горсовета за такое дело совсем обозлились. И зареклись тому краю, гнилью поганенькому, помощь ссылать — пусть хоть потопом, хоть засухой, но как хотят, а сами справляются. Не будет им впредь от совета подмоги. А те самовольники, кто вопреки их слову туда на подспорье пойдут, — вылетят с треском с наёмничества, пенёй поверх припечатанные.

Николя посидел задумчивый, древня припомнил и, подумав ещё, говорит:

— А если я её с собой позову? Пойдёт?

— Куда тебе три головы, ну? — Рада не на шутку встревожилась — по своему же опыту знает, какого такое семейство держать да кормить.

— Почему же три? Лёлька в Нагорном останется, обусловились же. Ток Ежика с Шуркой с собой поведу, если сама-то захочет. А коли и нет, то в Нагорье тож может остаться. Им рукодельники ловкие нужны — шерсть обрабатывать.

И рассказал ей о своём приключении да задумке недалеко от Приозёрного встать.

— Настоящий древень?! — Рада изумленьем глаза округлила, ажно рот ладошкой прикрыв. — А не свредительствует?

— Вродь не должен ещё, — ответил Николя, плечами пожав. — Лес вокруг-то живёхонький, знач, не добрался ещё пагубкой своей. Но старейшинки — Терентия с Федотом — грят, что корень этот, чёрный, проклятый, ток орудием особым взять можно. Чтоб не болюче было и чтоб краю тому помочь.

Николя вздохнул маленько, колеблясь, сказывать дале или нет. Но порешал, что от Рады не будет правды таить. А та и не торопила его, лишь смотрела участливо, внимательно, да с интересом живехоньким.

— Топор то особенный, со стали грозовой. У горняков ток достать можно будет.

— И что же? Придётся к горнякам на поклон идти? Говорят, капризный народ они. Отдадут ли орудие доброй волей? А если не выйдет уговорить их?

— И другой способ есть, шибко долгий, правда: заговорами крепкими да сердцами сильными, любящими, помочь.

— А если поздно уже? Иль не успеете? — Рада тревожно руки к груди прижала.

Николя с тяжёлым вздохом ответил:

— Не думаю. Хочется в лучшее верить. Да и Миронка, быть может, заботой своей древня поддержит. А там уж посмотрим, как сложится.

Пока они беседу вели, Шурка тенью в дверях мелькнула, видать, хотела тихонько наверх уйти. Но Николя её подозвал, улыбаясь тепло:

— Скажи, солнце тёплое, хочешь со мной и Ежиком на заданье пойти?

Шурка, оробев, замерла, не ответив, но на предложенье Николи присесть устроилась к Раде поближе, ждёт.

— Иль, хочешь, в Нагорье с собою возьму? Там себя в рукоделье или в уходе можешь попробовать. В горах же у нас и овцы, и козы, а тебе, вижу, звери по душе. Может, там-то сможешь свою тоску сердечную развеять.

Она неверящим взором на него посмотрела, ответив тихонько:

— А не по тяжести ли придусь? Лишний рот мало где нужен…

— Так то лишний, коль без дела. А трудолюбивые руки везде нужны.

— Правда? — всё так же тихо, но с надеждой чуть слышной, спросила она, на Раду глянув. Та Шурку по спине погладила, улыбаясь тепло:

— Подумай, родная. Может, и впрямь тебе лучше в то же Нагорье пойти. Ты ведь знаешь, как со скотинкой-то обращаться. Глядишь, и сердечку твоему получше-то станет.

Помолчали в задумчивости, Шурка лишь молча кивала, глаза опустив. Заметил Николя, как слёзка одинокая по её щеке-то скатилась и, потянувшись, поднялся:

— Пойду я, Рогника проведаю да на ночлежку пристрою.

— А он уж подле курятника, с Калачом в обнимку-то спит, — шепнула Шурка, слезу рукавом утирая.

— Уже и пёс там же? — ахнула Рада, проворности щеночьей удивляясь да смеясь. — Я думала, Лёлька его от себя ни на шаг не отпустит.

Николя хохотнул:

— Ну, раз все устроены, отдохну у тебя тут, хозяюшка, — обратился он к Раде. — А поутру дальше пойдём. До дождей надобно успеть в горы подняться. Инач дорогу размоет, тяжко да грязно идти будет.

— Твоя койка всегда для тебя, — тепло улыбнулась ему Рада.

Николя, уходя, обернулся невольно и взгляд её лучистый поймал. Тут же поспешил дверь за собой прикрыть, чувствуя, как жарко от чего-то стало.

Утром ранним, с петухами поднявшись, вышел Николя во дворик, туда, где приютовский огородчик скромный отмечен. Снова землицу прослушал да поглядел, как удобренья впитались. Взялся вновь аккуратно граблями ровнять.

Его шебуршанья из окна спальни Ежик заметил и тут же спустился — сонный, растрёпанный, но помогать готовый. Знамо, делом показать намерился, что не с пустого на сезон напросился.

Николя ему заданье выдал — водицы по бочкам набрать и рядки хорошенько пролить.

И, пока дело спорилось, попутно изъяснил, что тогда удобренья почву не разом, а постепенно уйдут, обогатят её и насытят.

— Чтоб в последе кормилица не истощилась, — напутствовал он, за усердным юнцом наблюдая.

Потом Николя с Ежиком, Лёлькой и Шуркой за птицей ухаживали, козла почистили-накормили да собаку непоседливую отмыли. За то время на кухне уж Рада с девчушками всем каши сготовила да лепёшек напекла. А как приготовила завтрак, на порог вышла да осмотрелась. И, трудяжек во дворе завидев, телегу поправляющих, всех к столу зазвала.

Посидели, откушали. Ивашка с Растрёпой в бондарню пошли. Мальчишки, Николей в подспорье взятые, за своими вещами поспешили. Ток, заметил он, и Шурка куда-то делась. Николя подумал, да и пошёл телегу готовить. Найдётся.

А потом Рада с известием про неё подошла:

— Говорит, животных любит, и они ей тем же все отвечают. Но робеет шибко, потому как без почвы-то под ногами. Так что с вами в Нагорку отправится.

Николя кивнул, Рогника в упряжь ставя:

— Ничего. В горах люди попроще да почестнее. Постепенно пообвыкнется. Я и матушку свою попрошу за этими двумя приглядеть.

— Не придётся ль ей в тягость? — забеспокоилась Рада, козла по шее поглаживая, от её внимания довольного.

— Не думаю, — улыбнулся Николя. — Она духом сильна — считай, четверых нас сама выходила пока тятя в Каменке весь трудился. А молодое подспорье такое будет ей в радость. К тому ж, — негромко задумчиво добавил он, — мы у неё все-то мальчишки. А видно же, что девчушку бы тож хотела. Так что, считаю, всё по сердцу уладится.

— Хорошо, — улыбнулась Рада, на выкатившуюся из дома шумную ребятню глядя. Троица, с узелками худыми вещичными, к ним подошли, оглядываясь. Даж задиристый Ежик притих — впервой надолго из дома уходит.

Николя их вещи средь своих пристроил, орудья в телеге подвинув, чтоб место освободить, и говорит:

— Рассаживайтесь да отправимся. Ток в городской совет для начала зайдём.

— А Рогник-то справится? — заволновался Лёлик.

— А то ж! — Николя добро улыбнулся, козла по шее погладив. — Он за то время подрос да сильнее стал. Вы для него теперича всё равно что пушинка — даж не почувсвует!

Козёл бякнул согласно, головой потряс и шею выпрямил, мол, верно-то — сильный, могучий он спутник дорожный. Лёлик улыбнулся во весь рот щербатый да Калача своего в телегу поднял. Тот, хвостом колотя, на мешок один влез, принюхался, да как расчихался, видать, запах настоя чесночного учуяв. Потом и растявкался недовольно, на другой край телеги пристраиваясь. Похохотали все напоследок и, от девчинок корзинку с лепёшками свежими получив, в путь отправились.

Через рынок обратно двинулись, Николя смотрит — а вчерашней торговки с красками и нет-то уже. Пустой лоток стоит. Видать, в другое место пошла. Иль не разложилась ещё.

А с утра на рынке народцу поболе, чем днём. Но с шестью парами глаз, вокруг смотрящих, в сохранности были тележные вещи — никто с них хорёчничать не посмел.

Зашли в совет городской, отметились. Благословенье получили Терентии и Федота, с Макаркой вдобавок. Вернулись на рынок, монету авансовую, Николе за хлопоты выданную, на снедь пустили. Попутно набрали чашек, котелочек побольше и, окончательно снарядившись, с трепетаньем в сердцах, на западный путь вышли.

— Ты ж никак подмогой завёлся! — провожал их Митрич своим возгласом старческим, добро смеясь. Сегодня он один на воротах стоял. — Лёгкой дороги! Да поглядывайте сторонами, особле как лесом пойдёте. Говорят, кто-т всё ж недалече тут водится.

— Кто водится-то? — спросил Николя. — Зверь или люд?

— Да поди разбери, — фыркнул Митрич. — Давеча перепуга одна так визжала, ток не разобрать-то было, на кого налетела.

— Ну, — посмеялся Николя. — Раз живая бежала, знач, не страшно-то! Но по сторонам посмотрим. У меня ж, вишь, скок зенок теперь. И звонарька в телеге — мимо такого не пройдёшь!

И вот, смеясь да хихикая, вышли из города, на северный дорожный рукав повернув — в сторону гор.

Глава 7

«Ежли б я цветком родился —

Пригодился бы пчеле.

Иль красивенькой девице

Я б пришёлся по душе.

Но судьба моя такая:

Ни медочка, ни руки.

Вот и катимся по краю

До заката от зари»

Легко до Нагорного путь их стелился. А Николя всё диву давался — наскок же в толпе веселей! И вот они то шутят друг с другом, то советничают.

А Ежик неугомонный, возьми да спроси:

— Николя, ты Радушку нашу в жёны брать думаешь?

Он ажно опешил, на ровной дороге споткнувшись, а от Рогника дёрнутого выговор получил под смешки ребяческие. Выпрямился, козлика успокоил, а с сердцем не справился — застучало громче оно.

— Вот умеешь ты, Ежка, вопросом под дых-то попасть! — а сам счастлив безмерно, что детвора на его стороне. — Думал об этом. Но, считаю, ещё не ко времени. Нужно сначала место своё заиметь, устроиться. Потом ток свататься.

Ежик фыркнул задиристо, словами кусаясь:

— Не боишься, что пока готовиться бушь, её другой уведёт?

Николя взглядом померк, но опосля встречи с Радушкой духом крепче стал. Хотя как знать, вдруг в сужденьях ошибся? Засомневался, шибко задумавшись.

— Не уведёт! — заявил Лёлик. — Ты ж своим вчера перед сном наказал, чтоб чужих-то отваживали.

— Лёлька!.. — вскинулся Ежик, кулаком пригрозив. Николя на него глянул и усмехнулся — у того уши заалели, почище рябинки зрелой. — Что ты болтаешь?! Ух…

Грозился он так потешно, даж Шурка тихонько хихикнула.

— Ну детвора, — Николя головой покачал, да не нашёл сил от улыбки избавиться — шибко за душу его взяло. — Каждый, знач, порешал в наше дело вмешаться?

— Так ежли ты тянешь, чего, молча ждать? — хмыкнул Ежик. — Ты для Радушки самый лучший жених.

— Эт как смотреть, — ответил тот. — Я ж ежегодно в делах да разъездах наёмничьих. Тут и там на подсобе, а из добра — Рогник да телега. Где ж мне с купцами соперничать?

— Зря сомневаешься, — не унимался мальчишка, — Рада всегда ток тебя ждёт.

— Верно, — поддакнул Лёлик. — К тому ж, ты сказал, что место уже на присмотре-то есть.

Николя тепло улыбнулся.

— Не совсем так, солнце ясное. Я ж сказал, что то — древня вотчина, ещё и погибельная. Вот ежли он сам согласится, да земельке сможем силы вернуть, тогда там и устроимся.

— А разве нет других мест? — тихонько спросила Шурка. Мальчишки на её вопрос закивали бодренько, соглашаясь. Выходит, где бы Николя ни устроился, они все следом пойдут. Как семейство большое, дружное.

Заволокло его мыслями этими, как облаком мягким. Но мечтанья свои приструнил и здравым словом ответил:

— Много мест есть, то верно. Но коль по силам краю помочь, надобно делать. Даж если в шалаше жить придётся. Скок долго трудиться там надобно — неведомо. Потому и говорю, что сватовство ещё не ко времени.

— Но как получится, да осядешься, наших с собой заберёшь? — спросил Ежик.

Николя на него посмотрел внимательно и тихо вздохнул. Неспешно ответил, слова подбирая:

— Если нас земля не прокормит, как жить-то будем? Целина — эт не город, где мног чего в доступности. А как к осени без урожая, даж худого, останемся — как быть? Рыбой да корешочками с грибами кормиться? И много с них насытишься? Иль, думаешь, в деревни бум под крыши проситься? В зиму-то. И кой смысл тогда городище на деревню менять?

Ежик брови нахмурил, под ноги взгляд уводя.

— Не скажи, — негромко произнесла Шурка, вмешавшись. — Есть разница.

Николя к ней повернулся, голову наклонив в ожидании. Она, Калача на коленях спящего погладив, оробела сперва, но, заметив, что её слушают, продолжила:

— В деревне всё ж лучше, я думаю. Особенно тем, что люди подобрей да отзывчивей. Вот хотя бы… — она на мгновенье запнулась, голову опустив, и дрогнувшим голосом продолжила:

— Наженка наша… Они же городом в скором стать хотят. Ток не разрослись ещё до нужного, а порядки уже устраивают. Так с нашей семьёй и получилось…

На Калача две слезинки упало, тот проснулся, носиком вздёрнув. Увидал, что подруге его грустно стало, хвостом заколотил, принимаясь её утешать да руки облизывать. Тявкнул звонко, её внимание на себя привлекая.

Николя мальчишкам головой мотнув выразительно, чтоб на девичьи слёзы открыто не смотрели. Те головы в разные стороны отвернули, а Лёлька и говорит, с чего-то смущеньем зайдясь:

— Я тож так считаю. Что в деревне, особле в своей, шибко лучше, чем в городе. Там мы сами и себе же хозяева. Делай что хошь…

— И не плати за всякое! — тут же подхватил Ежик. Николя к нему присмотрелся и спрашивает:

— Эт за что, например?

— Да вот хотя бы за место. Ты знал, что по осени совет городской за приют цену поднимет? Чтобы в зиму, знач, топливом и запасами дать. Я на рынке слыхал. Никто не верит, что колдуны к зиме воротятся, чтоб очаги заговорить.

Николя степенно кивнул, размышляя:

— Дык, имеет же смысл такой подход.

— Эт тебе так кажется, — фыркнул Ежик, подбородок вздёрнув. — Радушка хоть и молчит всегда, но мы ж сами с ушами — понаслушали, о чём люд толкует. А говорят, что цену поднимут, но запасами не додадут. Эт чтоб самым слабым ещё туже пришлось. И чтоб с города немощи, — скривился он, — уходили.

— Я тож слыхал как-то, — подхватил взволнованный Лёлик. — Чтоб для других места освобождали. Для тех, у кого монеты в достатке водятся.

— Эвоно как… — протянул Николя озадаченно. Шею потёр, призадумавшись: странны делишки. И в совете об этом ни слова-то не сказали. Уж не скрытничают ли старейшинки? Но, подумав, понял, что вряд ли. Они ж за людей простых, работящих, горами нерушимыми стоят. О краях да другом — то да, смолчать могут. Но тут?

Не поверил Николя, мысли хмурные разогнал и ответил:

— То, что вы наслыхали всякого — то молодцы. Но неужто поверили? Что добрых людей с мест обжитых погонят? Не складно это. Пустое.

— Может и так, — дёрнул плечом Ежик. — А если случится?

Николя помолчал, и, к мысли придя, кивнул:

— А ежли впрямь случится, Радушку со всей ребятнёй с собой заберём. За осень надумаем, где на зимовке встанем. А дальше… Там видно будет. Главно, чтоб по душе ей пришлось… — едва слышно пробурчал он, смущеньем одолеваемый.

Взял себя в руки да на Ежика посмотрел. Тот идёт довольный, по-лисьи ухмыляется. Глянул на Лёлика — тот взгляд под ноги увёл. Шурка удивлённо на них смотрит, слёзы ладошками утирая.

И тут Николя заметил мальчишек переглядки. Как громом его поразило, неудержимым хохотом из груди вырываясь:

— Ай, проказники! Понапридумывали, знач, небылиц, чтоб нам всем по жизни вместе пойти? Ай, молодцы! — И смеётся заливисто, понимая, как ловко эти двое с него обещательное словцо-то вынули — хоть и обманом, но на сердце легко и тепло. Посмеялся ещё, на довольные лица мальчишек глядя, и убедился, что в жизни этой он не один. И есть подмога-то за плечами. Хоть сейчас позови — все прибегут!

И так хорошо да спокойно от этого стало, ажно путь в горку самым лёгким сделался.

Без стоянок они к Нагорному в поздних сумерках подошли. Рогник, крепыш-молодец, телегу без каприз тащил. Николя на него то и дело поглядывал, ухмыляясь понимающе: как рвётся сердце козье к краю родному.

Ребятухи, утомлённые, бок о бок в телеге устроились да в дрёмку упали, спокойным путём убаюканные.

А как к деревне подошли, соглядатаи вечерние Николю повстречали. Обрадовались, признав, и до самого дома родительского проводили. А там уж матушка с отцом к ним вышли, встрече радуясь. Николя их обнял, рассказывая, как сезон пошёл этим годом. Отец ему о Лаврентии поведал, с чьих слов орудия прошлые прохудились. Оказалось, у каждого такая беда стряслась, кто его снасти заказывал. И не словца то худого вина, а руды тощей. Всем уж о том известно, как месяц.

— И как ж вы? — забеспокоился Николя. — Совсем без орудий?

— Мы с Каменки терь снасти берём, — ответил отец, головой кивая в старческой дрожи. — За мою выслугу, вишь, добром отплатили. Не оставили.

— Вот хорошо! — вздохнул Николя, сердцем полегчав.

От долгой стоянки детвора вся проснулась, от свежего горного духа слегка прозябнув. Матушка спохватилась, сыну выговор сделав, что негоже-то, в дом не войдя, лясы чесать. Зазвала всех за собой на ужин сытный. Шурка сама в подмогу ей пошла, напутствие Радушки исполняя. А мальчишки с Николей и его отцом, пока стол не накрыт, отправились к соседнему домику ночлежку готовить. Лавки вместе составили, шерстяных покрывал набросали.

Рогника распрягли, накормили. Тут и Шурка с тулупками тёплыми пришла. Одёжу ток примерили, да на ужин пошли.

А как на ночлег устраивались, на Николю воспоминанья нахлынули. В себе их не сдержал и рассказывать принялся, как он тут со своими братьями рос, как дедовы сказки без устали слушал, да однажды с ним в путь напросился. А вместо сказки ночной, говорил, как в горах обитать: когда да куда ходить можно да чего опасаться.

Потянулись деньки хоть и дождливые, но хлопотные. Николя первым делом за домом родительским, на огородчике небольшом, земельку твёрдую, непослушную вместе с Ежиком кайлом приподнял и тыкву раскинул. И у Лёлика с Шуркой ладно всё складывалось. Матушка нарадоваться не могла за такую подсобу добротную. Те к словам старших прислушивались, не ленились и не капризничали.

Пока Лёлька с Шуркой отары выгуливали, Николя с Ежиком за стрижку взялись и, за недельку неполную, всех овечек под одного из шубок раздели. Правда, за тем делом двое ножниц сточили — права оказалась Терентия, грубая нынче шерсть выходила.

Как с этой задачей управились, дале за обработку принялись. Николя всё на Ежика посматривал, и добрело сердце. Тот хоть и норовистый, а жизнью здешней шибко проникся — по душе такой труд ему приходился.

Вечером одним, когда тот помогал с переделкой телеги, Николя спросил, смеясь:

— Вот, Ежик, вижу, что тебе дело-то наше любо. Ток ты ведь обмолвился, что хошь быть как вояка, да на коне добротном вредителей изгонять. Передумал поди?

Тот призадумался, колёса ободом оббивая, и, плечами дёрнув, ответил:

— Так то ж мечты прост. А они как облако — высоко и далеко, но, когда видишь их — радостно. Такой труд мне и правда по нраву. Я, по-моему, даже усидчивей стал. — И рассмеялся.

Николя кивнул понимающе, продолжая досками борта перекладывать.

— Эт верно. Мечта всем нужна. Хорошо, что она всегда при тебе.

— А твоя в чём?

— Моя-то? — хекнул Николя, остановившись. На небо облачное с улыбкой взглянул. — Помогать где надобно и тем, кто шибко нуждается. Ещё дед меня тому научил, когда в подспорье к нему напросился. Как и вы ко мне нынче. Мы с ним мног где бывали. Но ток посеверней, в другом долу. За этими вот горами, — он на пики головой указал, к делу своему возвращаясь. Взял новую доску и говорит:

— Ток там людкам потяжче приходится, чем здесь. Но тем труд интересней. Хотя, — Николя нахмурился, тихо вздохнув, — не все-то справляются.

— Почему?

— Шибко худо приходится. Там, вишь, зима не как у нас. Там она две трети года себе берёт. А у нас лишь третину.

— Как же это?! — изумился Ежик, горные пики взглядом обводя. — Всего ж за этими горами! Да не бывает такого!

— И я раньше не верил, пока своими глазами всё не увидел, — смеялся в ответ Николя, вместе с подспорьем новую телегу собирая-скрепляя — поширше да подлиннее. А как до упряжи добрался, так остановился: Рогник за время постоя успел себе невестушку из стада молоденького подобрать. И всё с ней рядом да рядом. Даж на знакомство приводил. Вот и решай теперь: на одного упряжь делать иль уже на двоих?

Поговорил с Делайлой, этих козликов разводящей, да выторговал подругу Рогника за чесночный настой. Та шибко довольной осталась — сказала, что зверья дикого развелось в последнее время, что за каждой козочкой ток глаз да глаз! Охотники наёмные ещё незнамо, когда придут, а так хоть хищника подале держать получится.

И Рогник радостный был, что Тува, козлиха им выбранная, с ними пойдёт!

Так, за делами попутными, постепенно и снаряжался Николя с Ежиком, чтоб до покосов под лесной сенью стать, землицей заняться и с древнем сдружиться.

А намедни отъезда странное дело случилось — в Лёльке душа колдовская проснулась! Да такая ласковая и заботливая — за словом его скотинка вся поголовно как за любимкой ходить стала.

Деревенские как распознали — пирушку посильну закатили, всех к общим столам собрав. А мальчишка от смущенья и краснел, и бледнел, и даж спрятаться норовил. Но Шурка с Калачом ему то сделать никак не давали.

Посмотрел на них Николя да порадовался — в будущем из этих двоих ребятишек семья крепкая сложится. И сердце-то запело, что они место своё в мире нашли. Да такие счастливые стали, аж слезинки что у ребятни, что у Николи накрапывали.

— Вот Радушка обрадуется, — улыбался Николя, следующим днём после празднества с матушкой под навесом сидя, из шерсти пряжу закручивая. — Я вот как подумал, мож пока они малые ещё, пущай в братском доме осядутся? Что скажешь, матушка?

Она, прялкой умело работая и от нити взгляд не отводя, ответила:

— Добренько. Ежли с нами решат остаться, мы им отарочку соберём, земельки кусок огородим. И пущай живут. То только в городе сиротам тяжко. А в деревне их труд плодами быстро вернётся. Главно, чтоб не ленились и не сами были. Разумеешь, о чём я? — и так внимательно на своего сына глянула, что Николя смущённым румянцем залился.

— Разумею, матушка, — ком скашлянув, сказал он. Видать, и впрямь, как от древня добро на соседство получит, пойдёт к Радушке свататься. И всю детвору с собой заберёт. От мысли этой ажно сердце зашлось, дыханье прихватывая.

— Вот и славненько, — улыбнулась матушка, вновь к прялке взор спокойный возвращая.

Ушли тучи дождливые, солнечному взгляду горячему край открыв. И, как дороги высохли, Николя с Ежиком в дальнейший путь снарядились.

Вещи, горкой в телеге собранные, холщой плотно обвязали, колёса ещё раз проверили. На паре козлиной, статной и молодой, запругу подтянули и, одобрительное блеянье получив, на Юг двинулись — к Приозёрному.

Рогник с Тувой так ладно в паре двигали, что пришлось в телегу залезть, чтоб не отставать. Николя место возничье занял, а Ежик в телегу влез и веретеном нить тугую крутить принялся — им с собой два мешка шерсти чёсаной дали.

— Хорошо, что всё так устроилось. Вишь как в Лёльке дух колдовской пробудился! И по сердцу ему в Нагорке пришлось, — сказал Николя, то на дорогу, то по сторонам поглядывая. А вокруг красота — весна в полную силу уж раскрыться успела.

— Да он всегда за зверьё больше радеет, чем за нас иль себя, — ответил Ежик. — Мы ток оглодышей его успевали по рукам раздавать. Он же не ток Калача — всех тащил. В том году целу корзину котят приволок! Где взял? Никто из нас не скумекал. Зато ору мяукающего стояло, ты б слыхал! — рассмеялся. — Ток и видно было, как хвосты по комнатам разбегались. И вечерами на кухне хором горланили! Мы всё смеялись и думали, что Радушка Лёльку вместе с этой оравой выгонит. Но успели подрасти котята, окрепнуть. Сами и разбежались кто куда. А потом, — хмыкнул, — ток успевали с порога мышей да птичек задавленных убирать. Ой, Рада ругалась… — головой покачал, замолкая. Мгновением позже тише добавил:

— Видать, с рожденья Лёлька наш породы колдунской-то был!

Николя вместе с ним посмеялся, представляя, как котята-топотуны по приюту насаются, детей веселя. Вспомнил душевные Радушкины рассказы и говорит:

— Можь и впрямь. Его родитки сгинули, когда он совсем малый был. Радушка случайно его в собачьей будке нашла. Видать, дворняга его, брошенного, выкормила.

— Потому и он всем сердцем к ним тянется, — серьёзно так, по-взрослому, кивнул Ежик. — И они к нему тем же — своего признают.

Помолчали в дороге, подумали, Николя и говорит:

— А знаешь, Ежка, в нашем деле почти так же бывает. Мы, наёмные, со своими дарами в сердцах ходим. Кто-т с зеленухами сговаривается, чтоб те здоровее росли. Кто подземных вредителей может учуять и без труда отыскать все ходы с норами. Я вот голос землицы услышать могу. И для меня она такая ж живая, как ты да я.

— Знач, ты тоже колдун?! — присвистнул Ежик. — Я слыхал, колдуны за силу жизнью своей платят.

Николя ответил спокойно:

— Разное говорят, но не всё так страшно, как кажется. Вот мы с Лёлькой, к примеру. Ежли будем всю жизнь на своём месте силу дарованную применять, то и бояться нам нечего — мы ж природе, как есть, помогаем. А помощь — то благое дело, правильное. И путь наш жизненный легче пройдёт и счастливее. А вот кто злобствовать начнёт иль поперёк дара пойдёт, тогда да — спросится и с жизни, и с самой души.

— Я слыхал, — бойко ввернул Ежик, ухмыляясь, — что злыдни в следующей жизни жабами рождаются. Иль змеючками. Да такими жуткими, склизкими, что, говорят, с их спин и зубов яд безудержно капает.

— Тож об этом слыхал, — кивнул Николя. — Но не скажу, правда иль нет. Сам не видывал. А верить на слово, — махнул рукой, — то дело последнее. Скок всего соберёшь — в голове не уместится.

— А раз ты землицу слышишь, то отвечать ей же можешь?

— Могу. Но то нужно, чтоб она слушать-то захотела. Сперва заботой да любовью занежить надобно, чтоб прислушалась и в ответочку силу подняла свою из недр запечатанных.

— А что за печати?

— Ой, деда мой много о том сказывал. Твердил, что земелька — как луковка, вся слоистая. А в недрах мощина така недержимая, что ежли захочет — нас всех изничтожит и владенья свои из рук людских заберёт.

— А почему ж тогда слушается?

— Мож, потому что словцом колдовским её, как зверинку по шерсти, ласково поглаживаем? — Николя пожал плечами, рассуждать продолжая:

— И заботой причёсываем. Не знаю, да и кто ж ответит, коль голос землицы совсем глубоко? Даж мне нелегко его верно понять. Ток поверху могу слушать-разгадывать, а до нутра ещё никто не добирался.

— Даж горняки?

— А кто ж его знает? — хохотнул Николя. — Если они это и могут, нам, людкам, вряд ли расскажут.

— Эт да… — протянул Ежик. Помолчал недолго и хекнул, восхищаясь:

— Вот диво же, как всё устроено! Хорошо, что я с тобой в путь пошёл.

— Эт чем же?

— Тем, что сток чудес с тобой повидать да вызнать смогу! У тебя вот выучусь с землицей общаться, узнаю о потребах её. Возиться с ней всегда мне по сердцу было. Ты знал, что огородчик приютовский я сам выхаживал?

Николя вспомнил свои ощущения от той землице тенистой и улыбнулся:

— Знач, эт ты в то местечко сток силы вложил? Хорош! — с искренней гордостью похвалил он. — Я ж её как слушаю каждый год, так всё диву даюсь, как она в таком уголочке жизнь всё ещё держит. А эт, выходит, твоя заслуга.

— Выходит, что так, — негромко подтвердил Ежик голосом дрогнувшим. Видать, смутила его похвала.

А Николя задумался — коли душа Ежика и впрямь такой дар сильный носит, то верно сделал, что к древню его взял. Гляди, с такою подмогою да общими силами, в край тот погибельный свежие силы-то смогут вдохнуть.

Глава 8

Прибыли в Приозёрье на тяге двойной перед полуднем. Селяне, Николю признав, встретили радостно, тотчас передав, что его староста дожидается. Николя затягивать и не думал, сразу к дому Мирона направился.

По пути им мужичок встретился, высокий да крепенький, волосом чёрный да кожей шибко смуглый. Видать, всё время под солнцем проводит. Захаром представился, плотником местным. Николя ответно с ним сознакомился, подмастерья своего представляя. Ежик молча поклонился, беседы старших слушая.

Захар говорит, с ними шагом идя:

— Я, эт. Как Тишка спросила, твои колоды поправил. Ты хоть счас забирай.

— Вот спасибо! — обрадовался Николя. — Что по цене?

— А, эт, — отмахнулся Захар, рвано посмеиваясь, — лёгкое дело. Мне для души пришлось. Ток, эт. Что с водицей надумал? С наших хоть каждый к древню сходил, но, эт. Тяжело. С коромыслом по лесу бродить.

Николя кивнул, понимая, что задачу стоит решать, и ответил:

— Обожди чуток. Бродит в голове у меня мыслишка одна. Как вспомнилось, так никак не отвяжется.

— Занозилась, — перебил Захар, с пониманьем кивая. — Ты, эт. Заходи за колодами. Там и скажешь. — И в другую сторону зашагал.

— Добро, — ответил Николя, уже ему в спину широкую. Направил козликов к нужному дому, у плетней, цветами обвитых, притормозил. Рогник, по дальней стороне от зеленухи стоящий, ажно капризно разблеялся, глядя на то, как Туве его плетень обжевать смоглось.

Из дома Дала вышла, руками взмахнув, да старчески громко проскрипела:

— Дале топай, надёжа наша! — она в сторону на другой конец деревни указала. — Там они. Крышу чинят.

Николя её поблагодарил тепло и, взяв козликов под узду, хотел дале пойти. Ток Тува от угощенья сочного отказываться никак не хотела, потому шибко ногами в землю впиралсь. Николя посетовал, что поспешил он невестушку друга своего рогатого в упряжь ставить. Не приученную к его голосу.

Потянул за собой, Рогника уговаривая, чтобы тот её на своём козлином наречье подгонял, покуда надобно. Но тот, обиженный, что до плетни не достал, ток морду в сторону отвернул.

Ежик, хохоча, с телеги спрыгнул, за вторую узду берясь и помогая старшему ездовых с места сдвинуть да по дороге вести — шибче ж много зеленухи вкусной да сочной вокруг налилось!

С трудом добрались до нужного места, ещё сдалека хлопоты увидав да голоса заслышав. Вышли к дворику, глядя, как двое на соломенном коньке сидят, верёвками снопы тугие к себе с земли подтягивая. А внизу Миронка стоит, ужо без клюки, руками машет да громкими словцами бросается — направляя.

— Здрав будьте, труженики! — поприветствовал Николя. Мирон обернулся да едва на месте не прыгнул — так обрадовался. Посеменил к нему, на ходу выдавая:

— Вернулся! Ох, хорошо! — разахался он. — Сток тебе насказывать есть — не переслушаешь! Мы ж сходили, проведали! С древнем сзнакомились, подружились. Стали в день-два к нему хаживать, могучие корни водицей напаивать! Ох, скок сказать — не услушаешь! — в страстях необъятных делился Мирон.

Николя в ответ ему смеялся негромко, кивая:

— То хорошо, что сдружились. Я вот сам же решился этим годом под сенью лесной устроться. Ежли древень нас примет. Будем с подмастерьем моим, — на Ежика головой указал, — хлопотать. Землицу обхаживать, воскрешать. Глядишь, потихоньку и справимся.

— Скажи! — не унимался староста, от своих чувств индюком распираемый, даром что тощий весь, сухонький. — Он тебя ждёт пуще нашего! Я ему всё говорю, что вернёшься. Он то верит, то нет. Но нам благодарный за прокорм водяной. Ты ток подумай, Николя, как бы так сделать, чтоб поменьше с коромыслом по лесу бродить? Мы с Захаркой кумекали, но что придумали, то совсем ненадёжа.

— А что придумали-то? — улыбнулся Николя, головой качнув от того, как Мирон с Захаром слова друг друга повторили.

— Желоба бы поставить по нижним ветвям. Да в уклон. Чтоб с Рейки, знач, черпать, — показал вдохновенно, как ведром невидимым зачёрпывает. — Туда лить, — в другую сторону махнул, сливаючи, и дале рукой потянул, — чтоб она сама в лес, к корням древня журчала. О как! А то мы уж ишака нашего к делу пристроить хотели, с телегой малой, чтоб сподручней моглось… Но тот…

— Сама… — пробормотал Николя, столбом в землю вростая. Ажно поводья выпустил. Рогник, волю почуяв, вместе с Тувой ломанулся к ближней плетне. Ежик, ахнув, их двоих за рога ухватил, силами меряясь.

А Николя, будто громом сражённый, всё стоит и бормочет: «Сама…», мысли складывая. Представил желоба, да всё думал, как их водой наполнить, чтоб без спины да рук не остаться. Нужно что-т, что само черпать будет да сбрасывать.

Вспомнил о том, что в пути за ним по пятам в мыслях бродило, шумно ахнул, Мирона за плечи схватив. Староста крякнул с нежданки такой да историю об ишаке капризном вздохом проглотил. Николя хватку ослабил, чтоб хрупкие старческие плечи не повредить, а сам рот, как рыба, открывает, слова нужные произнести пытаясь.

Мирон поглядел на потуги, хмыкнул понятливо. Из рук николеных выкрутился, приговаривая:

— Топай к Захарке нашему. С ним думкой делись. Он хоть речью слабоват, зато кумелкой, — похлопал себя ладонью по маковке, — вышел. С ним и сговоритесь, как быть. А нам, вишь, пора к делу вертаться. Крышка сама себя не поправит. Хорошечно её нынче сдуло, — покачал головой, с досадой вздохнув.

Николя молча кивнул, поводья с ежкиных рук забирая. Пошагали бодренько к плотницкой. А в голове будто рой пчелиный засел и жужжит о колесе водяном, в желоба воду бросающем.

Захар, рубанком умело орудующий, их в своём дворе встретил. Николя, Ежику поводья отдав, приблизился, на ходу говоря:

— Есть думка одна, чем коромысла-то заменить! Ток, смогём ли?

— Ты, эт. Говори, — поддержал Захар, равномерно стружку с брусины снимая.

Николя рядом с ним встал, рассказывая о колесе водяном, что он в Подгорном видал, на лесопилке. Да что под кожу ему въелось, пуще занозы.

Захар, его слушая, аж стругать перестал, глаза выпучив. Слушал внимательно, кивая.

— Я, эт. Знаю, что ты говоришь. Бывал в Подгорке. Видал. Так, эт. Давай сделаем! Я, эт. Сперва на малых обрезах спробую. Через пару деньков приходи. Мы, эт. Будем смотреть.

Николя шикнул с расстройства, виновато сказав:

— Не обессудь, Захар. Пока воротаться не сможется. Нужно на месте освоиться и хвост деньков посевных уловить. Вот как управимся, так тут же придём поглядеть да, ежли надобно, подмочь. Считай, четыре руки тебе предлагаю.

— Ты, эт. Правильно говоришь. Давай так, — согласился плотник, на колоды с пустотельного дерева указав. — Во, эт. Твои там стоят. Не текут боле. Ток не суши шибко — потрескают.

Николя поклонился да с Ежиком в подсобе корытца крепкие в телегу определил. Захар им вдогонку две кадушки низенькие предложил. Сказал, ему-то они не шибко нужны, а скотине для воды и еды пригодятся. Николя их в дарственну принял, к общим вещам пристраивая. Поблагодарил Захара и, распрощавшись, дале пошли из деревни по южной дороге.

Домики позади оставили, обратно в телегу залезли.

— Эк их проняло! — смеялся Николя, поводья держа и Рогника с Тувой от луга цветущего отваживая. — Кто б подумал, что так расстараются!

— Неужто наёмным везде так рады? — Ежка, наконец, голос подал. Да слышно, какой удивлённый.

— Ты, видать, впервой таких открытых сердец повидал? — мягко обратился Николя, обернувшись. Тот медленно кивнул, видом будто пришибленный.

— То-то ж, — понимающе продолжил Николя. — В городе, знамо, иначе. Права была Шурка, когда о различьях сказала. Да ток не везде так, — он тихо вздохнул. — Бывает, что схитрить пытаются. Да ты и сам, должно быть, знаешь.

Ежик согласился сурово:

— Слыхал. В городе о таком немало судачат. Особле о Наженке.

— А тут, вишь как — все попроще да подобрее. В таких вот краях, — он рукой луг с рекой обвёл, — каждый знает: пропадёшь в одинокого без плеча да поддержки соседской.

— Радушка похожее всегда говорила, — с задором поддакнул Ежик. — И то, что это — народная мудрость. Ох, как плещется! Тут бы удилище! — воскликнул он, рукой на реку указывая.

— Ай, забыл! — спохватился Николя, на Рейку взгляд досадливый бросив. Да сам увидал бочок серебристый, булькнувший. Посмеялся сам над собой, цокнув. — Собирался ж сюда удила набрать, да за заботами остальными совсем позабыл!

— Не переживай, я сам смастерю! — с годростью скромной поддержал мальчишка. — Будет чем нам рыбку выуживать.

— Вот и славно! Знач, с голодухи не пропадём, — рассмеялся Николя, пару козлиную на мост заворачивая. Присмотрелся, а переход-то починен! Да укреплён досками толстыми. Видать, приозёрцы тут расстарались, себе же проходку надёжнее сделав. Подумалось ему, что за такое хорошо б Захарку отблагодарить. Что не сленился, отнекавшись.

Рогник же, пока Николя в думках витал, твёрдым шагом на мост заступил. Удивительно как, даж не скапризничал. Видать, этим разом то ль рассмотрел, что мост весь надёжен, то ль пред невестой своей не захотел трусоватым казаться.

А на том бережку помост дощатый разглядели. Прям там же, где первую воду набирали. И пара ведёрок с коромыслом стоят. Знач, не слукавили, когда о вододобыче рассказывали. А по тропке видать, что ходят к древню-то.

Николя козликов у помоста остановил, говоря:

— Давай-ка, Ежка, водицы в корыта да бочки с собой наберём. Чтоб и древня подарком уважить, и самим не вертаться, а сразу за дело вставать.

Мальчишка согласно ответил, с телеги спрыгивая.

Начерпали воды по самые краюшки и дале пешим пошли, чтоб Рогника с Тувой лишним не грузить — они и так молодцы, бодро тащили.

А как под сень лесную в закате зашли, так прям удивились: по прямой к поляне уж дорожка протоптана. Да ровно так, прям как Николя с Рогником туда-обратно ходили.

Идут, озираются, Николя переменкам всё удивляется:

Во дела! Тех корней, прежде над землёй торчащих, почти и нет-то! Видать, древенька их под землю попрятал.

А как поляна желтеющая просветами показалась, Николя во весь голос поздоровался, козликов у лесного края останавливая и ответа ожидаючи.

— Вернулся! — зашелестел лес да так радостно, ажно сердце согрелось. Ежик от гласа незримого, со всех сторон доносящегося, весь сжался, назад отступая — за телегу, от деревьев подальше.

— Я уж не чаял, что словцо сдержишь! — продолжал шебуршать древень радостно. — Но Миронка меня заверял, что раз ты сказал — сделаешь. И не обманул!

— По сердцу мне тут пришлось, — ответил Николя, Ежика к себе подозвав и вместе с ним козликов распрягая. — По нраву пришлось. Даж вон, вишь, подмогу привёл, — мальчишке руку на плечо положил, когда тот с опаской рядом пристал. — Будем вместе с тобой тут шуршать, коль позволишь.

— А чего нет-то? Ток скажи, чем помочь, я по силе своей подсоблю! — воодушевлённо поддержал древень, листвой скуденькой шелестя. Заметил Николя, как та с ветвей сыпется, аж сердце сжалось.

— А вот об этом, — серьёзно ответил он, — нам поговорить хорошенько надобно.

Лес листвой зашуршал, но в расспросы не бросился, терпение проявив. Николя, выставив телегу у самого края пожухшей поляны, козликов распряг, на вольную кормку отпуская. Вместе с Ежиком аккуратно водяные запасы на землю начал спускать, рассказывая древню о том, что узнал:

— … И вот, говорят, чтоб ты не погиб, нужно чёрные корни отсечь. Ток чтоб не болюче тебе было, орудие особое надобно — топор из стали грозовой. Но то мож и выдумка быть, кто ж знает, чего люди говорят. Мож, ещё какое решенье есть?

— Про корни я думал, бывало, — задумчиво прошелестело в ответ. — И думал, что шибче много они с землицы берут. Я на соседцев смотрел своих молчаливых — и вишь, они ж все покорно стоят, в не свои места и не лезут. А мои ноги ползут! Как будто и не мои вовсе.

— А мож, заговорил тебя кто-то? — робко вмешался Ежик. Он Николе помог по месту корытца опустошить. Ток бочку водяную целой оставили — на пропитанье да чистку.

Николя на лес посмотрел да покивал задумчиво: ведь уже были мысли такие.

— А ведь и впрямь… Мож, завистник какой из прежних-то расстарался? Ты не припомшинь чего? — обратился он к древню.

Тот помолчал и, в глубокой задумчивости, прошелестел:

— То подумать мне надо, повспоминать.

— Ты тогда вспоминай, а мы потихоньку устроимся. Мы ж на целое лето к тебе под боком тут встанем.

— Жить тут хочешь? — ахнул лес.

Николя улыбкой ему ответил, орудия с телеги вынимая. Кучно у дубка их приставил и говорит:

— Если ты нас по-хозяйски тут примешь.

— Приму! Оставайтесь! Уж очень приозёрцам я рад: ходили, кормили, беседы вели. Ток это не то, что на постоянку жить. Эт другое совсем, — с мягкостью удивительной прошелестело. Ежик с его слов сам заулыбался и поддакнул:

— А как устроимся, то и всю семью приведём.

— А большая семья?

— Немаленькая, — ответил он и рассказал о Раде с сиротками, в городе оставшихся. Древень слушал, листвой шебурша.

— Знач, важнее с корнями скорее решать. Чтобы вам землицу из плена голодного освободить! И чтоб я смог подсобить вам прокормиться.

И замолчал. Ежик к Николе утварь с телеги принёс и головой задумчиво покрутил:

— А как мы ночевать будем?

— Пока что в телеге, — ответил тот, руками показывая. — Вот её освободим от вещичек больших и холщу укрывную крышей натянем. А пока первый домишко не сложим, сможем в ней отдыхать. Раз уж древень нам добро своё дал, думаю, будем устраиваться.

— С чего начинать? — со рвением спросил у него Ежик, на поляну глядя. Николя тож на неё посмотрел и, прихватив две мотыги, с собой позвал:

— Пойдём, покажу, как мы землицу слушаем.

Присели у края, где пятачок вскопанный был, и Николя показывает: как ладонь в землю опустили, так и сидят, слушают. Через какое-то время молчаливое Ежик тихонько охнул:

— Кажется, слышу. Голодно так вдруг стало без воды. И сердце как защемило чего-то!

Николя обрадовался:

— Знач, и впрямь ты нашей породы, раз смог кормилицу ощутить.

— А дальше что? — воодушевился Ежик, одну из мотыг в руки взяв.

Николя ему обозначил:

— Пока ещё солнце стоит, до сумерек, травишку эту пожухую поснимаем. Чтоб по началке землицу от кореньев освободить. А то эту солому даж Рогник жевать отказался, — коротко посмеялся он, к делам приставая. Ежка послушно кивнул да за работу взялся.

До того, как небо вечеркой сбледнуло, травы сняли немало, после граблями да вилами в одну кучу в сторонку сложив. Николя её колышками оградил, говоря:

— Пусть лежит, под дождями да солнцем, в перегной обращается. Как подкормку его в землю вернём.

После место ночлежное подготовили да очаг сложили. Развели костерок, водицы с крупой да капустой вскипятили. Туда ж сальца копчёного малыми кусочками закинули — да томят ужин, рядом посиживая.

Николя призадумался, с чего лучше вперед начать. А Ежка взялся с шерсти пряжу крутить, коль от других работ свободен.

— Николя, — обратился он за ужином, — а с чего дома начинаются? Я ж их знаю, когда они уже целиком готовые.

— С остова, понятное дело, — улыбнулся Николя.

Похлёбку прихлёбнул, хлебцем закусывая, в тарелку им же обмакивая, да продолжил:

— Сперва место равняется да утаптывается. А после каменный подъём укладывается. На него уж опоры ставятся, и меж ними стены прокладываются. А потом ток крыша.

— А где мы камень возьмём?

— Как с полем порешим, так пойдем с соседом знакомиться.

— С горняком чтоль? А он нас не погонит?

— Вот, честно, не знаю, — признался Николя. — С подарком идти надобно. Тогда, гляди, не погонит.

— Эт ты потому тулупку добротную взял? — понятливо протянул мальчишка и, в ответ кивок получив, улыбнулся.

— Под землёй, я считаю, должно быть прохладно — не зря ж погреба пониже утапливают. А мы ему теплинку подарим, заботой сделившись. И, ежли примет, поговорим да узнаем, где скальника взять.

— А если откажет?

— Тогда вещи тут на схронку определим и в Каменку пойдём. Без каменьев под дном добротный дом не сложить — сгниёт быстро. Да и на очаг они шибко нужны — зимой костерок, даж закрытый, нас хоть и согреет, но прожорливо будет да дымно.

— Но согреет же! — удивился мальчишка.

Николя хмыкнул насмешливо:

— Эт сейчас так кажется — когда воздух тёплый. А ты попробуй зимой, средь снегов и морозов, такое тепло удержать — дровами не напасёшься, чтоб жар его прокормить. Но есть и такое, слыхал вот на севере, что ежли дом по особому складывать, то можно тепло удержать. Но как именно складывать — то не знаю. Так далеко на северку мы с дедом не доходили — в их снегах фермерам делать нечего. Ток, разве что, животноводам работа найдётся.

— Как интересно и по-разному каждый край-то живёт.

— Эт верно, — с улыбкой кивнул Николя.

После ужина они посудку в ведре перемыли, костерок притушили да на ночлежку давай укладываться. Ежик устроился, но заёрзал:

— Непривычно-то как! Но мне почему-то нравится.

— Сердце у тебя свободное потому что, — рассмеялся Николя в ответ. — С духом вольничьим.

По утру, похлёбкой согретой отзавтракав, первым, что нарешали — место, откуда траву убрали, пролить. Потому за водой в четыре ведра бодро топали.

Находились за целый день, почву напаивая, сидят под древесным покровом, отдыхают, а тут и древень из своих раздумий вернулся:

— Ни одного злоязыкого не вспомнил, скок не старался. Разве ж то, как людки меж собой ругались. Но ни меня, ни лес не винили и в нашу сторону не злобились. Коль так, знач, получается, корни мои так природой устроены? — слышно в шуршаньи было, как опечалился он.

Николя его поддержал:

— Не расстраивайся. Все ж мы, живые, с изъяном на свете топчемся. У тебя вот ноги раскидистые, а у кого-т, бывает, даж одной ноги нет. И ничего ведь, потихоньку живут.

— Так как же тогда такие справляются?! — не поверил древень. А Николя ему спокойно рассказывает:

— Семьёй да поддержкой, понятно дело. Те, кто сердцем покрепче, сами себя заставляют трудиться, чтоб близким его полегче было. И, скажу я тебе, духом крепкие да к жизни настроенные своим примером других вдохновляют. На них как посмотришь, так сам себя отчитаешь о том, где сдался да занемог. Всё решаемо! Главно — стремленье.

Древень лесом похмыкал, подумал и говорит:

— По нраву мне твои мысли. Но что делать бум?

— Для начала давай-ка посмотрим, где на поляне твои корни лежат. Ты из землицы вынуть их можешь? А то ж израним случайно-то при обработке.

— Вынуть-то могу, — с сомнением ответил древень, шелестя волнительно кронами, — но к чему ж то приведёт, когда они с-под земли покажутся? А как оголодаю? Пропитки не хватит? Боязно мне что-то.

Николя с пониманием покивал и говорит:

— А ты один вынь — там и посмотрим. Ежли по силам тебе окажется, то второй вынимай. Что скажешь?

— А как сгину от этого? Иль в обратку не верну?

— Мы поверх землицы их устроить поможем.

— Хорошо, — после долгого молчания решился древень. — Ток имей ввиду, я с рожденья корни свои на свет не выстаскивал. Уж что будет, не ведаю. Вот на чистом пятаке первый выну, поглядим. Ток воды приготовь, чтоб лечить!

— Корытца уж все полные стоят, тебя дожидаются, — махнул рукой Николя.

Встали они вместе с Ежиком у кромки поля и ждут в нетерпеньи.

Зашевелилась земля, зашуршала опасливо, задрожала. Разошлась почва, водицей пролитая, и, как змея подземного, черный корень из себя выпустила.

— Ух, ёлки! — отшатнулся Ежик, рот рукой прикрывая.

Да Николя сам едва на месте устоял, видя, как разворачивается корневище в два взрослых обхвата, да не видать, где начало, а где конец. Краем глаза ток заметил, как Рогник с Тувой на другой край поляны поскакали, от чуда-юда такого подальше. А корень долго вытягивался, разворачиваясь да тяжёлой дугой изгибаясь.

— Не уводи ж так далеко! — спохватился Николя, когда тот уж под шибко широким углом развернулся да ещё дальше тянется, поляну собой на две трети, не меньше, захватывая.

А как целиком вынулся, на землю укладываясь, так сразу стало видать, где пустоты подземные оврагами просели. Как закончилось всё, так тишина наступила. Николя с Ежиком ажно лопаты выронили, диво природное разглядывая.

Глава 9

— Ну что? Как ощущения? — спросил Николя у древня, когда корень чёрный весь над землёй показался.

— Странные! — взволнованно прошелестел тот. — Голодно чуть стало, неприятно.

Николя в рыхлину ладонь запустил.

— Смотри ж, а ей маленько легче дышится то! — сказал он и поднялся, головой покачав. Задумался, руки в бока уперев, да к древню обратился:

— Выходит, чтоб кормилице помочь, надобно её от ног твоих чёрных избавить.

— Здрав будьте, труженики! — из-за деревьев показался Пахо́м с ведёрками полными на коромысле и Тиша за ним, ток с заспинной корзинкой, травами полной. Николя им рукой помахал, сердечно приветствуя:

— Пахо́мка! Ты уж, я смотрю, совсем поправился! Ай, Тиша, ай да чудо-лекарка!

Похохотали, сближаясь. Пришлые с древнем создоровались, а Пахо́м скорей вёдра на землю поставил, да с изумленьем немалым на корень вынутый уставился:

— Эт таки твои ноги?! То-то тебе, друже, прокормки и не хватает. Смотри, сестрица!

— И без тебя уж всё вижу, — смехом фыркнула она, замечая на себе взгляд робкий Ежика. В ответ улыбнулась, а тот краской до самых ушей залился и копать усердно бросился, сил не жалея. Николя на него лишь с улыбкой глянул, в расцвётшее мальчишье сердце не вмешиваясь. Сам с приозёрцами к корню приблизился:

— Вот из-за ног таких и тяжко земле.

— Я от старших наставниц слыхала, по детству ещё, — заговорила лекарка, ладонь на корневище чёрное приложив осторожно, — что они собой пагубу несут. И неспроста чернеют.

— А от чего же? — в голос спросил Николя, а за ним и древень, внимательно слушающий.

— От слова злого иль раздрая — когда кто-т проклянёт землю, на которой древень стоит, иль в селенье людском от ладной жизни следа не останется. Скажи, хозяин лесной, ты не припомнишь такого?

— Да… мои к тем же мыслям пришли, — прошелестело в ответ. — Я уж цельны сутки память ворошил, да так ничего и не вспомнил. Разве что у соседа спросить? Мож его память покрепче окажется…

— Ты про какого соседа-то? — удивилась Тиша, к лесу взор обратив. Николя с Пахо́мом, тем временем, корыта водяные опрокидывали, корень в разных местах напаивая.

— Да про горняка, кого ж ещё, — ответило из лесу. — Кроме нас в этом краю других и не водится.

— Ты прям уверен? — беззлобно поддела его девица, косу поправляя. — А как скажу, что за Рейкой дух-проказник обитает?

— Так-то на вашей сторонке, — важно прошелестел он. — Не на нашей.

Тиша захохотала звонко, вновь корень поглаживая и к мужчинам обратилась:

— Николя, есть корытце свободное?

— Аккурат освободили-то. Вот, раз надобно, — улыбнулся он и на одно из корыт указал. После на Ежика глянул. А тот уж взмок весь, никак перед Тишей расстаравшись.

— Как поддаётся? — спросил его Николя.

— Тяжко как-то, — пропыхтел Ежик, пот со лба утирая. — В Нагорке огородчик легче шёл. Мож, кайлом?

— Возьми, — согласился Николя. Видать, и впрямь к горняку идти надо, чтоб тот своим согласием землю смягчил.

Тиша корыто возле корня пристроила и влила туда оба ведёрка, что Пахо́м принес. Присела рядышком, корзинку наспинную сняв, и давай из неё лепестки да травы в воду бросать, ладонью помешивая. И говорит, как вопрос опережая:

— Прикормку сделаем для землицы. Настой особый, чтоб с поливом к кормилице силы растительные шли. Ток мне от вас подсоба нужна будет.

— Всё что скажешь — сделаем, — согласился Николя с Пахо́мом. Тот, спину свою уж поправив, на подвиги мирские весь готовый стоял. Она брата ещё за водой отослала, а Николе другое заданье дала: с пеньков трухи насобирать и мха вдобавок. Он кивнул, Ежика подозвал и вдвоём, снарядившись корзинками, вглубь леса пошли. И, ещё не успев уйти далеченько, услыхал Николя с поляны древня шуршание, совсем тихое:

— Скажи, сестрица, можно ль черноту с корней справить?

Тиша что-т отвечала, да не разобрать уже слов было.

Как вечереть начало, собрались мужчины у костерка свежего. Пахо́м взялся ужин готовить, приговаривая:

— Завтра с рыбкой придём, ушицы наварим. У нас тут что в озере, что на реке — угодья добротные. Да и рыбка вся разная. Если на ту сторону озерца догрести, до камышовых зарослей, щучку дёрнуть можно.

Ежка ток вид делал, что Пахо́ма внимательно слушает, орудия после дневной работы подчищая, а сам всё украдкой на Тишу посматривал. Та же, вся заботой над корытом окутанная, в сторонке хлопотала, ладонью водицу по верху поглаживая. А другой рукой — то мох размятый, то трухнишку подбрасывала. И всё что-то с улыбкой заботливой шептала — заговаривала.

Древень весь вечер молчал, даж ногой не шевельнул ни разу. Его никто и не тревожил — мало ль о чём тот призадумался.

— Ты когда к горняку пойдёшь? — спросил Пахо́м, варево булькающее в котелочке помешивая.

Николя задумался — чем скорее, тем лучше. Без его подмоги землю не размягчить, а посевные деньки уж заканчиваются.

— Видать, завтра с утра потопаем. Сознакомимся да узнаем, как соседничать будем. Уж шибко тяжёлая тут земля.

— Знаю, да. Ток мне любопытно что стало — как же вы её поднять чутка умудрились?

Николя захохотал, улыбкой робкой мальчишки поддерживаемый:

— В этом-то наша сила ремесленная. Потому в наёмных и ходим, что справляемся там, где другим не по силам.

Пахо́м покивал задумчиво, с уважением:

— Видать и впрямь не каждый в ваше дело-то хож.

— А что же, ты к нам хотел?

— Да думал манёх, пока со спиной-то лежал. Всё понять не мог, чем вы от других фермеров отличаетесь. А теперь мне понятно, — завершил он, вновь покивал и с ложки горячего варева отпробовал. Причмокнул довольно, с мешочка маленького, с пояса снятого, щепотку соли присыпал и говорит:

— Непростая ваша доля наёмническая. Тяжко, должно быть, приходится.

— Бывает, и правда, непросто. Каждый край разный-то. Вот, взять Нагорку, откуда я родом. Там землица вся каменистая, а податливая пятачками разбросана. Так вот не каждый даж кайлом ту землю возьмёт. А у нас получается, хоть и силой немалой.

— Хорошо, что вы есть, — захохотал Пахо́мка по-доброму и сестрицу к костру подозвал.

Та рядом присела, но от еды отказалась.

— Ты, братец, молодец, что с соседями дружишь. — Её глаза смехом лучились. — Но и честь знать пора. Инач, пойдём с тобой по ночи.

— Ай, — отмахнулся тот, с ложки горячее сёрбая. — Дойдём. Нынче луна целиковая, всю округу как днём-то видать.

— Всё равно, — настояла Тиша. — Идти пора.

Пахо́м цокнул, но послушно поднялся. Николя и Ежик следом встали — гостей провожать.

— Дай настойке три дня постоять, — продолжила она. — На четвёртый, ток после горячего солнца к поливу бери, по трети ковша на ведро.

Николя наставление выслушал и кивнул:

— Понял, сестрица. Сделаем, как тобой велено.

— Вот и славно. — Улыбалась она, корзинку на плечи закидывая.

Распрощались с приозёрцами и за ужин присели. Ежик с робостью сказал:

— Скажи, Николя, а как в женихи свататься?

Тот улыбнулся:

— Обожди, торопыга. Тебе б ещё пару годков-то набрать, чтоб свою силу юношескую укрепить.

— Да я ж вижу, что мы с ней возрастом не шибко отличны.

— То верно. Она, я думаю, на пару годков лишь тебя взрослее. Но раз уж удумал, то делом первым тебе нужно её расположенье заиметь. Чтоб и её сердце к тебе же таяло.

— А как?

Николя всерьёз призадумался, головой покачав. И, вспомнив недавнее, захохотал негромко:

— Вот, Ежка, мастерски ты прям вопросами своими дух вышибаешь. Умеешь так прямо спросить, я аж теряюсь весь.

Тот аж тихонько прыснул в тарелку, такой похвалой приглаженный.

— Как ещё ж? Приятностями и полезностями, я думаю. Вот она в лекарстве шибко умелая, — рассуждал Николя. — Как освоимся, подсоби ей с травами да покажи, что ты рукой-то надёжен. В беде не бросай да словом радостным привечай. И не робей так — уверенней шею держи, но не задирайся хвастовством иль кичливостью. Глядишь, она и приметит. Ток помни, Ежка, к каждой девице — свой подход. И если не подойдёт одно, пробуй другое. Но не изводи навязкой, а то отвернутся может.

За наставлениями они ужин закончили, на ночлежку укладываться принялись. Как вдруг с леса, из далече, странный звук услыхали — как зверь какой крупный глотку рёвом дерёт.

Ежик аж вздрогнул. И Рогник с Тувой примчались разблеявшись.

— Что ж это? — прошептал тот, глазами круглыми на Николя глядя.

Николя ездовых перегладил, успокаивая, и рядом с телегой на сон устроил.

— Видать, чужой кто-т к горнячьей пещере пришёл, — прошелестел в ответ древень.

— Что за зверьё так воздух трясёт?

— То горняка стражники. Ток не пугайтесь — вы со мною рядом. А в мою вотчину тем ревунам ходу нет. Да и от пещерки они далеко не отходят.

— Мож стоит проверить? Вдруг случилось чего иль подмога нужна? — встревожился Николя. Древень прошуршал:

— То вряд ли. Они обособники, сами справятся. Сейчас вот спугнут да успокоятся.

Николя кивнул и, затылок почесав, к Ежику обратился:

— Полезай в телегу, отдыхай. Я до ночной серёдки на стрёмке побуду, мало ль кого занесло.

Тот ответить хотел, но его козёл перебил. Рогник бякнул и рядом с человеком своим стал с таким уверенным видом, мол, вместе с ним в карауле стоять решил — сон любимки своей и младшего охранять будет.

Ежик послушно обратно залез и вскоре уснул — сморило от дневной-то усталости.

— Тебе б тож отдохнуть, — прошелестел древень так, чтоб спящих не встревожить.

Николя ему шёпотом отвечал, на чёрном корне сидя.

— Ничего, успеется. Главно сейчас, чтоб перепуга тот и наших-то не сбудил.

— Мимо меня никто не пройдёт, — важно ответил древень. — А ежли кто покажется, я того в корни приму и до утра подержу. А там уж, под солнцем, вы справитесь, кто тут смуту навёл.

Согласился Николя, подумав немного. Но не в телегу пошёл, а тут же, на корне и устроился, руку под голову положив. Почувствовал движу неслышную под спиной и сперва соскочить хотел, но после понял — эт древень так ногу поправил, что б ему удобней спалось.

— Спасибо, забота наша, — поблагодарил он, в сон погружаясь.

Утро свежее принесло с собой жиденький туман, быстро в небо поднявшийся и жаркий день обещая. Николя с Ежиком вновь с вёдрами с самого раннего по воду пошли, по пути рёв звериный вспоминая.

— А как нас так же погонит? — волновался мальчишка, заведомо горняка незнакомого побаиваясь.

— Ежли погонит, то уйдём, — спокойно ответил Николя.

Вернулись к полянке, а их древень шуршаньем насмешливым привечает:

— Поймал-таки я проказника. Чуть подале тот в корнях моих заплутал, да в овражку свалился. Я его сверху прикрыл, чтоб не убёг.

Николя ему не поверил, посмеиваясь:

— А чего ж так тихо тогда? Иль он сам собою молчун?

— Я ему пригрозил, что ежли кричать удумает — сдам обратно соседу. Потому и сидит себе там ти́хонько.

— Эх, — вздохнул Николя, вёдра с водицей отставив. На Ежика побледневшего глянул и говорит:

— Солнце ясно, остаёшься ты на хозяйстве. Делай всё как вчера — землицу полей, а где сможешь — поднимай потихоньку. Но за спиной следи, чтоб не сорвал. А я, видать, пойду с горемыкой знакомиться. А там и к соседушке загляну на поклон.

— Тулупку подарочную возьми! — напомнил мальчишка, древня водицей напаивая.

— Вот верно! — улыбнулся Николя, внимательности юношеской обрадованный. Взял корзинку наспинную, вместительную, в неё одёжу пристроил и пряжи ещё шерстяной сверху бросил.

В опору взял палку покрепче и со всеми попрощался:

— Ну, везенья мне! — И рассмеялся звонко, шляпу поправивляя. Рогник вместе с Тувой рядом крутились, колокольцами звеня.

Николя им головы почесал, приговаривая:

— Один я пойду в этот раз. А вы за Ежиком присмотрите. Коли вдруг что, веди его сраз в Приозёрку. И не слушай противы с капризами.

Козёл посмотрел осуждающе, но послушался, в сторону отходя.

— Я вас сберегу, — заверил древень листвой шелестящей. Николя ему с благодарностью кивнул и дорогу к ночной перепуге спросил. Да по пути, древнем указанному, меж деревьев в глубину леса двинулся.

Глава 10

Николя тем временем, под указкой древня, к местечку нужному вышел, овражек, корнями прикрытый, приметив.

Подошёл поближе, шагами шурша, и, на палку опёршись, туда заглянул. Особо не разглядев ничего, он к древню обратился:

— А где ж твоя перепуга? Иль я не вижу совсем, иль он убёг уже.

Древень зашелестел листвой, ноги лесные с капкана своего уводя. И оттуда голос приглушённый донёсся:

— Здесь я! Спаси же скорей! Тут такое! А там такое! У-у-у, и зачем ток из дома ушёл! — И голос-то весь расстроенный.

Николя ему говорит:

— Не бойся, смутьян. Вылезай уж, вишь, корни друг наш все отвёл.

— Чего-й я смутьян?! Ты б знал, как меня те каменья спугали! Я ж чуть матушку родную не позабыл!

С оврага голова показалась с волосами землянистыми. А следом и весь гость незваный вылез — крепенький мужичок, с бородой пышной, косами местами заплетённой. Ток низенький весь, Николе по пояс, да грязный, пыльный, с рукавом на рубахе ободранным. Следом потащил за собой мешок на двух лямках, топорище огромное и, поднявшись, поправился, отряхнулся. Представился:

— Я — Бундай Долгоход! Из гордого южного племени. Вот, шёл к дядьке в подмогу спроситься, а встретил жуть какую-то! Чуть не сгрызли, ироды!

Николя его послушал и, затылок почесав, спросил:

— Эт ты к какому дядьке ещё? По этой сторонке ж, окромя древня да духа горного, и нет никого.

— Дак вот, он же мой родной и есть-то, — важно кивнул бородач, мешок за спину пристроив. Николя посмотрел с сомнением и спросил:

— Так ежли родной, чего погнал тогда?

— Да кто ж знает?! Меня ещё на подходе его зверинец встретил! Погнали, даж словца приветливого сказать не давши, — всплеснул руками тот и в ответку уставился. — А ты кто такой?

— Я Николя, фермер наёмный. Этим сезоном тут недалече на поляне стоим в работе.

— Знаю вашего брата, знаком, — обрадовался Бундай, пояс широкий поправив. — Ток место ты выбрал не лучшее. Тут ж вон древень злодействует.

— Ты давай-ка не наговаривай! — Возмутился обиженно древень, кронами шелестя.

Николя рассмеялся, добавляя:

— Верно, не хватай лишка. Мы с древнем дружим, об общем труде да жизни сговариваемся. Где ж злодействам тут взяться?

Бундай фыркнул в бороду, голову вздёрнув:

— Твоя беда. Вот как он корнями все посевы твои-то пожрёт, так поглядим, как заговоришь потом!

— Зачем же ты так? — примирительно обратился к нему Николя, корзинку на спине своей поправляя. — Мы, считай, в обратку стараемся. Корни древесные от черноты излечить. Вот, собрались с соседкой нашим горным ссоветоваться да подспросить, мож чем поможет.

— Поможет он! — совсем по-мальчишьи передразнил Бундай, отвернувшись. Глянул в ту сторону, с которой ночью бежал, и шаг назад-то и сделал. Николя посмотрел на него с пониманьеми и спросил:

— А ты чего ж боишься-то? Обиды ль несёшь, поди? Раз тебя с порога свернули.

— А тебе какое дело?

— Дак всё то же, что и сказал. А чтоб примириться смоглось, надобно от сердца идти. С радостью да любовью. А не с дегтярным языком-то, — поддел Николя да мягко так, что осадился горняк пришлый, на его слова возмущеньем молчаливым пыхтя.

— Давай сходим вместе. Попробуем. Глядишь, ежли с миром пойдём, то и дядька твой нас со спокойствием примет.

Постояли, подумали, бородатый понуро кивнул:

— Ну давай так попробуем. А ежли опять сгонит… — махнул рукой, — и поделом ему.

Николя головой покачал, у древня дорогу спросив. Тот, всё ещё возмущеньем шурша, корнями-то путь указал, но сказал:

— Дальше я не могу. Там дале вотчина горняка начинается, а моих сил туда уж не хватит.

— Ничего, — успокоил Николя. — Как-нибудь справимся.

— Ты, ежли что, в лес обратно беги, — напутствовал его древень, Бундая, видать, после словец его кусучих, за пустое место считая.

Пошли они вдвоём к пещере холмовой. Бундай всё молча пыхтел, позади Николи идя. А тот смотрел вперёд, за деревьями просветы выглядывая. И, заметив опушку раскидистую, к холму скальными боками выглядывающим, всю травой сочной да цветами весёлыми стелющуюся, остановился. И на опушке рассмотрел несколько странных каменных куч, будто с добычи набросанных.

Бундай рядом встал, рукой на них указывая:

— Вот те звери дядькины. Как на опушку ступишь, они проснутся и тебя прочь погонят. А пещера туда дальше, за ними. Но к ней не дойдёшь — сожрут.

Николя призадумался, на препятствие глядя. И как быть? Как пройти, чтоб с жизнью-то не проститься?

— Скажи, Бундай, — обратился он. — Почему зверьки-то кидаются?

— Охраняют, понятно дело. Видать, мой кровный жутко обиженный на всё вокруг. Вот и выставил своих каменюк.

— Ладно, — Николя вздохнул. — Всё равно нужно идти.

— Ой, дурной, — хмыкнул горняк, головой качая. — Ты ж что, так скоро с жизнью проститься собрался?

— У меня посевные заканчиваются, долго решать никак не могу. Ты, ежли боишься, тут постой, схоронись.

— Вот и постою, посмотрю, как с тобой-то расправятся.

Николя ему ничего не ответил, ток палку свою походную перехватил поудобней, с одного плеча корзинку с подарками снял и, сердцем решительный, вышел с-под сени.

На опушке тут же горки каменные зашевелились, в дивных зверей огроменных собираясь.

Николя два шага по опушке сделал, шляпу снимая, и в громкий голос сказал:

— Здрав будь, соседушка. Не серчай, что без ведома твоего на встречу прошусь, но инач, без словца твоего да подмоги, нам дальше никак, — говорил он от души, за зверями-то поглядывая. Те, хоть в цельных собрались, но гнать человека ещё не спешили — видят, что тот стойко стоит да словом ровным речи ведёт. Слушали. А он продолжал, голос улыбкой смягчая:

— Да и я не с пустыми руками к тебе. С даром, для знакомства крепкого. Не обидь, покажись, хозяин недр глубинных. Помоги нам советом своим.

— Эк как складно ты поёшь, — вмешался Бундай, из-за деревьев показываясь. Его каменные стражи как увидали, тут же рычать давай да к земле припали, как для прыжка погибельного. Он снова за деревьями спрятался.

— Чего-й на меня сраз кидаетесь?! — заворчал он, кулаком из-за стволов потрясывая. — Я ж к родному пришёл! Чего гоните! А ну, разошлись!

— Уймись уж, гостёк. Не ерши, — терпеливо сказал Николя, корзинку свою на землю ставя. Звери на него своё внимание перевели. Рассмотрел человек, что глаза у них как самоцветы сверкают, поклонился в грудь каждому:

— Не злитесь, сторожики верные. Мы без беды иль умысла к вашему хозяину-то пришли. Ток сзнакомиться да у его мудрости подземной совета спросить.

Каменья зарокотали, но отошли-расступились. Николя им ещё раз поклонился, шляпу на голову вернул и, корзинку на плечо подхватив, по открытой тропинке меж зверья тихого к пещере пошёл.

Горняк пришлый следом побёг, в молчании — видать, проникся николиным подходом да закусил удила ворчливые. Ток как бы не вышло так, что он в лицо своему дядьке всё выскажет. Неудобно будет.

А как к пещере открытой дошли, в тени её хода прохладного останавливаясь, Николя так и встал, вновь к горняку-хозяину обращаясь:

— Не обессудь, соседушка, — говорил он в темноту. — Без ведома твоего в твой же дом не зайдём. Не по правилам это. Будь сердцем светел да встреть нас, как гостеприимному хозяину полагается.

Видел Николя, как хотел Бундай слово вставить, но язык прикусил — выжидает, поди. А в ответ им, через молчанье недолгое, из пещерки и донеслось ворчливое:

— Вот хорош человек, вижу-чую. Правильно в гости ходишь. Не то что этот вот! Гравийка сбалованная! Как к себе в дом-то ломишься! Ишь, на хвост человеку присел и стоит тут довольный. А коль не пущу, как обратно меж охраны моей пойдёшь?!

— Будь те, дядька! — ахнул испуганно Бундай, едва топорище своё же не выронив. — Я ж от матушки ходом иду! Она о тебе справиться ж и велела…

— Иль прост из дому тебя, лодыря, выперла? Ха! Дался ты мне! Стой и помалкивай, я с тобой, прилипалой, ещё разберусь, — из пещерной теменьки им навстречу мужичка вразвалочку вышел, волосом чёрный, с бородой в косы тугие сплетёной.

Николя в пояс поклонился, корзинку на пол поставил, да поприветствовал:

— Здрав будь, соседушко. Я Николя, фермер наёмный…

— Слыхал! — перебил его горняк, выпрямляясь и с вызовом глядя. Ладони за пояс заткнул и смотрит выжидающе. А глаза его чернющие смехом скрытым так и блестят. — Так от меня те чего надобно? Я на ваши поляны не лезу. Так и вы ко мне лезть перестаньте!

— Сперва прими дар, тебе приготовленный, — улыбнулся Николя, тулупку выуживая. — Мы для уваженья знакомства тебе тулуп с овчинки передать хотим. И шерстяной пряжи свеженькой — этого года.

— Ну-к дай посмотрю, — подтаял горняк, подошёл и подарок на себя примерил.

Нахумирился, плечами недовольно поведя, дёрнул за края, мол, гляди, на поясе не сходится. Уж и рот открыл, грозя возмущеньем разориться, да вот только Николя ему быстренько подсобил. Тут за ниточку дёрнул, там шнурок распустил — и сразу свободней тулупка-то стала!

Цокнул горняк, покрутился, руками помахал, покачал головой, довольный. Сразу видно, по нраву обновка пришла.

— Ай, — вновь цокнул он, подпоясавшись. — Хороша! И тепленькая какая, вон как согревает-то! Ты ж как знал, что мне такое по нраву придёт!

— Не знал, но думал, — улыбнулся Николя, пряжу достав. Тот отмахнулся:

— Эт мне не нужно. Жены-то нет, чтоб та мне одёжу ладила. Вот если ты рубаху иль штанцы с неё сделаешь, то лучше придётся. Ай, хороша тулупка! — Обрадованный хозяин горный всё ёрзал: то посильней её запахнёт, то, наоборот, нараспашку оставит. — Ну, говори, чего хошь за подарок такой?

Николя виновато вздохнул:

— Одним словом не скажешь.

— А ты смоги. Инач, ежли больше одного слова скажешь, без подарка уйдёшь. Ты подумай пока, что те в деле важнее, а я вот с роднёй разберусь незваной.

К Бундаю повернулся и гаркнул:

— Ты чего припёрся?! Шибче матери на шее сидеть надоел? А умеешь чего? Ты ж, вижу, лодырь всё тот же.

— Будет тебе… — забормотал гость, робея.

Стыдно, видать, стало, что чихвостят его при Николе. Да и храбрость напускная в миг куда улетучилась.

— Я в подмогу к тебе пришёл. По материному завету, — пробормотал он, с духом собравшись.

Дядька на него посмотрел, помолчал, да хмыкнул:

— Ну смотри, коль останешься, три шкуры спущу, но работать тебя в недрах выучу. Готов шкуру драть?

Бундай шумно вздохнул, переминаясь, и кивнул твёрдо, решительно:

— Готов. Хоть четыре сдери, всё сделаю.

От напора такого смягчился горняк, уж голосом мягче спросив:

— Дома случилось чего?

Тот кивнул в ответ молча, мол, да, но разговор не для посторонних ушей. Горняк хмыкнул задумчиво и вновь к Николе повернулся:

— Ну?

Тот добро улыбнулся, к единой мысли придя, да озвучил:

— Благословения.

Горняки оба аж в голос крякнули, хохотом заходясь:

— Ай, хорош! — восхитился довольный хозяин. — Любой бы злата просил да металлов. А те, вишь, «благословения» моего надобно. Годится. А зачем?

— Опять одним словом?

— Можешь двумя, — насмешливо фыркнул он, веселясь. — По нраву ты мне пришёлся: с головой на плечах, без жадности, да с сердцем открытым. Не чета тем людкам, что до того по соседству жили. Ладно, попробуй дружбы со мной поискать, глядишь, чего получится. Пойдём, что ли, к столу, — махнул он рукой, вглубь пещеры приглашая. — Там и расскажешь, почто тебе благословенье моё далось. А то, мож, выяснится, что чем попроще-то обойдёмся.

Как спустились они на глубинку подземную, рассадил их хозяин за каменным столом и кружки кваска с новой бочки за знакомство подняли. Отпили с благодатью, вздохнули, и Николя рассказал, что за время прошло да что по пути он успел узнать. Горняки его слушали молча, внимательно, даж Бундяй словцом не бросался.

Горняк головой покивал, бороду свою поглаживая, и задумчиво произнёс:

— Да и впрямь ты умён, раз с такими делами непростыми благословенья моего попросил. Видать, эт я тогда наследил, когда с лесными-то ругался.

— А чего ругался? — вмешался Бундай.

Тот шумно вздохнул, явно нехотя отвечая:

— Что слова моего не послушали. А потом ещё ж, представь, им наглости хватило о милости просить! Да так они меня разозлили, ещё и без жёнки оставили, что я им так и ответил: «Чтоб ваша земля тем же камнем стала, как ваши сердца болезные». Видать, этим и проняло всю поляну да леса кусок. Я ж думал, что древку растущему-то всё нипочём — как подрастёт, сам с этим справится. А вишь как, корни его ажно счернели-то! Нехорошо это.

— И как же быть? — спросил Николя, в лёгкой летней одёже порядком подмерзая.

— Подумать то надо. Тех, кто меня так обидел, я понял, давно уж в округе нашей не водится. А новые раз заселиться удумали, то зачем им мешать? Но зато уж знать будете, наскок мы, горняки, колдовством-то сильны!

Посидели в молчании, размышляя. Николя сторонками всё смотрел, под светом тусклым от каменьев необычайных нутро разглядывая. Он же всё землю сверху смотрел, а с такой вот нутрянки не видел ни разу.

— Скажи, хозяин, — начал он, но горняк его перебил, рукой махнув:

— Берог имя моё. Можешь по нему обращаться, — хохотнул он. — По сердцу ты мне, человек заботливый. Ещё ж шибче станешь, ежли с делом поможешь.

— Эт с каким?

— Пойдём, покажу.

Пошли они в одну из пещерных ветвей. Там прудик подземный водицей сверкал, а вокруг каменьями обложены клумбы пустующие. Берог на них указал и говорит:

— Найди мне овощ такой, чтоб мог вот тут под земелькой расти. Да чтоб вкусный-то был. Как вот, — цокнул, — прежде у Лесной арбуза жёлтые такие выращивали, длинные.

— Ты про дыньку, что ль? — уточнил Николя, над задачей поставленной удивляясь: как её исполнять, когда вся растенька солце любит да его ж светом-теплом кормится.

— Вот! Она! — бодро ответил горняк. — Я скок пробовал её тут усадить, расти-то растёт. Но вкус у неё тьфу. Камни вкуснее жевать!

— Давай-ка посмотрим, — улыбнулся Николя, думая: почему б не попробовать?

Присел у клумбы, ладонь в землю пустив. Моментально аж в сердце продрог, хоть и вдовольку сытая земелька от водицы хорошей.

— Тепла не хватает твоей кормилице, — произнёс он, землю в руках проминая. — Сама ж она тут крепка да хороша. Ток шибче ей холодно.

— И как тогда?

Николя подумал, вокруг посмотрел, на прудике взгляд задержал и спросил:

— А ты вот стены ж пещерные двигать можешь?

— Могу, — гордо ответил горняк. — Во мне сил-то ещё немерено. Могу и подвинуть. А зачем?

— Подвинь стенки так, чтоб солнце к землице пустить. Пусть она прогревается да напитывается. А как она вся нагреется, я к тебе снова приду и послушаю. Тогда и попробуем дыньки сладкой тебе нарастить.

— Точно сделаешь?

— Ток если ты мне тож с одним делом поможешь.

— Эт с каким? — Берог настороженно зыркнул из-под кустистых бровей.

— Каменья я ищу для помола. Чтоб с зерна муку хорошую ладить.

— А, — отмахнулся горняк, сразу повеселев от такой простой просьбы. — Этого добра у меня в закромах всегда валом. Хоть сейчас принесу.

Николя улыбнулся добро, поднимаясь. Берог их обратно увёл и в другой пещере скрылся. А вернулся уж с двумя ровнёхонькими колёсами каменными под руками. Сказал, мол, будут они задатком в общее дело.

Помогли горняки Николе ношу на спину пристроить и к выходу проводили. Он же, взором к земле опущенный, согнутый от тяжести, так к своим и пошёл.

Глава 11

Воротился Николя на поляну, а там Захар с Мироном, старостой Приозёрного, у корневища чёрного стоят-дожидаются, свою беседу ведут. Завидев его, разговор бросили и, улыбаясь, руками замахали — приветствуя. Плотник помог каменья со спины в телегу сгрузить. Ежик рядом крутился, но без его подмоги справились. После расселись вчетвером на корне. Николя им о сегодняшнем рассказал.

— Эвоно как! — ахнул Мирон и головой покачал. — Хорошо ж, что ты цел да здоров воротился! Опасной же затея была!

Тут и древень голос подал:

— И что же? Дал благословенье горняк иль схитрил, тебя с порученьем отправив?

Николя потянулся, руки в спину уперев.

— Да кто ж знает? По делу посмотрим, как благословенное слово себя проявит, — ответил он и к Захару обратился:

— У тебя не найдётся телеги поменьше во временное, на дорожку до города и обратно? Мне ж эти помолочные Жижелке сдать надо, да за них семян набрать.

Плотник задумчиво осмотрел горняка подарок и, лоб почесав, ответил:

— На ходу — нет. Но есть одна почти готовая, колёса поставить ток надобно. Думаю, сегодня по возврату займусь, а завтра хоть с утра забирай.

— Вот хорошо! — обрадовался Николя, с места поднявшись. На участочек, Ежиком вскопанный да водицей напоенный, глянул, прикидывая:

— Тогда тут сегодня ячменку раскинем, а для бобовых чуть дале вскопнём.

— И что ж, — встревожился Мирон, — Ежика одного тут оставишь? Мож, пока ходить бушь, в Приозёрку его к нам? Устроим в домишке, что и тебе выдавали. Хоть под крышей будет, да и еды свежей поест — мы с Далочкой уж позаботимся.

Николя задумался, на подмастерье глянув. Тот плечом пожал, с прута лещинового аккуратно мелкие веточки ножом срезая:

— Мне и здесь хорошо. С древнем-то интересно, запасов съестных вдоволь, а ежли что, он и защитить нашу стоянку-то сможет.

— Смогу! — зашелестел лес. — И прокорм обеспечу. Покажу, где ягодка скор поспеет, да каких корешочков найти где можно.

Ежик заулыбался, палку осматривая:

— А как удилище сделаю, ещё и рыбкой сыт буду.

— И не боишься в одного-то остаться? — не поверил ему Мирон и прищурился. Тот головой в ответ мотнул и добавил:

— Тут хорошо да спокойно. К тому ж, пока Николя с делами справляться будет, я полем дальше займусь. Тиша наказала настойкой земельку всю обработать. А если ни Николи, ни меня на месте не будет, кто ж сделает?

Староста головой покачал одобрительно, фермеру своё почтенье сказав:

— Хорош подмастерье! Любо-дорого посмотреть. И сердцем храбрый и руками умелый — жених хоть куда.

Мужчины расхохотались, а Ежка в стеснении краской залился, глаза к земле уводя. Оробел вдруг от таких слов, но смолчал.

Захар с Мироном поднялись и в обратный путь собираться принялись. Старик себя по лбу прихлопнул, вспомнив:

— Соха наша, рукодельница, всё справляется, не сделитесь ли шерстью козлиною? Дружка твоей, вон как ею богат.

— А овечья пойдёт? С Нагорки в оплату нам выдали, а чёски с собой мы не взяли. — улыбнулся Николя, мешки с шерстью показывая. Мирон посмотрел, покивал радостно:

— Пойдёт, я считаю. Сделишься?

— Конечно, бери. С нас рукодельников не выйдет. А Берог, хозяин горный, от неё отказался. Ток просил, разве что, одёжу тёплую сладить — рубаху да штанцы.

— Я один моток пряжи оставлю, — вмешался Ежик, руку подняв. — Для удилищ да другого подспорья. Мало ль в чём нитка понадобится.

— Дак мы ж всю не возьмём! — посмеялся Захар и один мешок на плечо закинул. Повернулся к Николе и добавил:

— Тебе ещё чего в путь приготовить?

Тот головой покачал:

— Налегке пойдём, чтоб скорее управиться.

— Добро, — кивнул плотник, да на том разошлись.

До вечера Николя с мотыгой да кайлом по полю ходил, для бобовых новую грядку готовя. Ежика ж оставил в тени отдыхать — большую работу он в одного сегодня проделал. Но без дела сидеть тот не стал, а удилища мастерить принялся. Николе любо видеть то было, как душа Ежика к труду полезному тянется, но растревожился слегонца — как бы тот с непривычки не перенапрягся.

Едва ли солнце к горизонту скатилось, собрались они у костерка, кашу наваривая. Пока Ежик за готовкой смотрел, Николя семена гороха с бобами все разделил по двум разным чашкам и водицей прилил.

— Так они размокнут и скорей ростки-корешочки дадут, — рассказал он, на вопрос отвечая. На полянку вскопанную глянул и, закончив с замочкой, ячменя мешочек подхватил — дневная жара спала, можно уже и раскидывать. Вдвоём пошли.

— А если ветер задует? — спросил Ежик, рядом шедший, жест посевной повторять пытаясь. Получалось не шибко ладно, ажно как у самого поначалу, но Николя не ругал, а ток словцом поправлял.

— Далеко ж не удует, — смеялся он в ответ, головой на деревья указав. — Вишь, лес как оградой крепкой вокруг стоит. Ветер сильный он весь переловит, на полянку ток остатками выпустит. Вот на равнинной земле, там да — посдувало бы всё. На тех полях иначе сеется.

— А как?

— За ту кормилицу берутся с конём иль быком подручным. Сначала одним плугом её всю переворачивают, а после — другим проходят, оставляя борозды ровные. В них уж семянки укладываются. И никакой ветер не страшен.

— А есть и такие поля? — ахнул Ежик.

— Есть, — кивнул Николя с улыбкой. — Далеко отсюда, на южной границе, дале Нижнего. Но туда, эт точно знаю, только большая подмога ходит, да сразу на целый сезон. Весной как заходят, так до осени и стоят — ухаживать помогают.

— Большая подмога — эт как?

— Эт те, кто целыми семьями в наёмничестве трудится.

— И такие бывают? — охнул Ежик, глаза округлив. Враз в лице изменился, хихикнул и спрашивает:

— А мож и мы так же ходить будем?

— Ты уж определись, непоседа! То давай на месте осядемся, то давай всей семьёй по вызовам сезонным ходить! — и хохочет, с посевом заканчивая. Ежик, раззадоренный, тож рассмеялся. И перед древнем за слова свои извинился. А тот пошелестел благодушно, их молча слушая, и говорит:

— Верю я, что вы со мной дальше будете. Хорошо нам всем вместе, уютненько. Ток, чтоб покрепче дружить, секретом одним сделиться мне надобно.

— Эт каким? Тайны, знач, от своих прячешь? — улыбался Николя, головой покачав: что ни день, то открытие.

— Эт не то, чтобы тайна, — вдруг смутился древень. — Прост мы скок обговариваемся, а себя ж вам и не показал-то ещё!

— Эк тебя проняло, — подбодрил его Николя. — Аж смотри, как слова закрутил. Но давай вот как сделаем. Побереги пока свой секрет. Вот как вернусь я обратно, так все вместе к тебе и сходим, лицом к лицу сознакомимся.

— Но любопытно ж теперь! — бросил Ежик, всплеснув руками, от того шибко кучно семена кинул. Цокнул досадливо, но Николя на выручку пришёл, советом направив:

— Возьми грабельки да поравняй, порастягивай. То, что в куче лежит, легко разметать, а вот обратно, в кучу, уже трудней собрать-то.

Ежик послушно за инструмент взялся, а Николя к телеге вернулся. Выудил из вещей кожу крепкую и ножом аккуратно на широкие ленты её распустил. Взял шило и шнур с иглой толстой, присел ремешки мастерить — чтоб поутру каменья на бока Рогника пристроить да так в Приозёрку доставить.

Как рассветом следующий день зарделся, поднялись труженики да сразу в дело пошли. Ежка с ведёрками по воду умчался на свежих-то силах. А Николя посевы продолжил. Раскидал горох с бобами, бороздки их земелькой прикрыл аккуратно, и, лбом к кормилице приложившись, зашептал тихонечно, словом ласковым подбадривая. Постоял так, пошептал тихонько, а как мальчишьи шаги услыхал, поднялся, на чёрный корень древесный глянул. Подошёл к нему и у древня спросил:

— Ты всё молчишь, друже. Но скажи, как ощущенья? Нога твоя, вот так над землицей, не первый день уж лежит.

Древень, первую воду с рук Ежкиных принимая, ответил задумчиво:

— Голоднее так, но терпимо. Я уж свыкся почти. Вот подумал вторую ногу достать. И свои силы проверю и вам землицу освобожу.

— Ток будь аккуратней! — напутствовал его Николя соглашаясь, — Ежли почуешь, что что-т не так, ныряй ими в землю обратно. Нам-то твоя жизнь важней, я думаю, будется. А с землицей мы потихоньку способ найдём.

— Хорошо, — покорно согласился лес, своей робостью Николя удивляя. Видать, засмущала древня забота такая. Давно не слышал, наверно, что жизнь его кому-то важна. Сжалось сердце у Николи, когда понял, какую важную вещь-то сказал. Положил ладонь на корень, похлопал поддерживая и, с Ежиком о делах распределившись, взялся Рогника снаряжать.

И невеста его рядом крутилась, ненаглядного мягким блеяньем в путь провожая.

С Ежиком вместе надели на каждый камень обхват из ремней да аккуратно на рогатого снарядили. Тот сначала вродь бякнул недовольно, на месте потоптавшись, но потом взад-вперёд спокойно прошёлся, примерился. И, поняв, что запруга удобно легла, головой покивал — значит, в путь пора отправляться.

Николя узелок съестной с собой взял. Скудный, правда, так что до города поясок подтянуть придётся. Но на обратку решил набрать сухарей, чтоб полегче шагалось.

В Приозёрье, к двору плотницкому, они ещё до полудня пришли. Их Захар встретил. Работу показывал и как сам не нарадовался. Тележка и взаправду добротная вышла — с бортами высокими и колёсами крепкими. Вот только места возничего в ней не было. Разгрузили в неё оба камня, по клинышку меж бортов приложили, чтоб в пути не катались.

Николя Рогника запряг, а сам в телегу запрыгнул. С Захаром уже на ходу простились да в город поехали, на обменку. А телега как славно идёт! Не кряхтит нигде и не стонет. Во дела! Обернулся Николя, а Захар руки в боки упёр, улыбаясь им вслед смотрит.

— Ну мастер! Ну кудесник! — крикнул тому Николя.

Рогник весь путь взял без единого передыха. Видать, понимал: чем скорее управятся, тем скорее домой-то вернутся.

А потом вдруг подумал, то место у древня они уж и домом своим нарекли. Да так туда оба тянулись, как и впрямь оттуда сердцами-то вышли.

— Эх, Рогник мой, — похохотал Николя, мыслью этой с ним делясь, — не откажи в любезности. Как с обменкой управимся, к Радушке нашей зайти поздороваться надобно. Вишь ты уж с невестушкой, а я ещё без…

Козёл голову чутка повернул, шаг свой бодрый держа, и бякнул согласно. Николя ж ещё сильней заулыбался, всей душой скорой встрече радуясь.

К воротам городским подошли ранним вечером и сразу ж на рынок — к Жижело.

— Привезли каменья твои, как и просил. Вот, погляди, — сказал Николя, когда к лотку торговому подъехали. Тот уж пустой стоял — абмарщик последние мешки уносил.

Жижело как не ожидал, мешки на пол аккуратно опустил и, не веря, ближе подошёл. В телегу заглянул и ахнул радостно, аж Николю за плечи потряс и приобнял сердечно.

— Вот это… Ну молодец! Я ж на следующий день спохватился — о размерках-то не сказал! Как подумал, что целы мельничьи привезёшь, чуть не поседел весь! А ты ручные достал! То, что нужно!

Николя затылок поскрёб, плечом пожимая.

— Так случайно сложилось. Но ежли что, знаю теперь у кого такие выменять можно.

— Да что там менять! — воодушевлённо вскрикнул Жижело, страстью торгашечной весь объятый. — Я куплю! Скок назначишь, всё дам!

— Успокойся сперва, — улыбнулся он. — Не суети. Давай честь по чести. Ты говорил, что семеньев додашь.

— Бери всё что нужно и скок тебе нужно! Пойдём, пойдём же, забота наша! Ох как порадовал.

Жижело, кряхтя, помог каменья в амбарку пристроить. И, растроганный да довольный, мешочки с семенами выдавать принялся.

— Обожди, — остановил его Николя, смех едва сдерживая. — Мне с собой крупы б да муки немного. До урожая, чтоб рыбку разбавить.

— Бери! А что за рыбка?

— Речная да озёрная. Мы ж с Приозёрным рядом стали. Обживаемся. А там, местные говорят, много её разной водится.

— Ох хорошо, — вздохнул мечтательно Жижело и, с тёмной полки, с глубинки самой, мешочек старенький выудил. — Вот те соль для посола. В ней рыбку выдержишь и в коптильню на дымок горяченький. А как сготовится, вместе с пальцами слопаешь, я тебе говорю!

Николя снова рассмеялся, мешочек приняв:

— Балуешь ты меня.

— За такие каменья ещё и не так забалую! Ты хоть представляешь, какая мука с них нежная выйдет? Все пекари терь мои будут!

— Ты, главно, крутить успевай. — хмыкнул Николя, семена разные в телегу сгружая. И, приставив к ним мешочки небольшие с крупой да мукой, Рогника под узду взял, но пред тем как прощаться, спросил:

— Скажи, Жижело, а дыньки скороспелой в твоих тайниках не найдётся? Так чтоб не шибко капризой своей отличалась.

— Я тебе её уже насыпал. — Он из тележной поклажи один из мешочков выудил да раскрыл. — Смотри, какие семенья хорошие. Закалки доброй, в Подгорном рощеной. А там, ты знаешь, прохладней да земля потрудней. Но у ней и вкус свой, особо пряный. Ну, спробуешь.

— Славно, — улыбнулся Николя, наконец с заботы амбарщика вырываясь. И повёл Рогника к восточной сторонке, в приют.

А Жижело вслед говорит:

— Ты коль осесть собрался, знач и на ярмарку терь свой продукт повезёшь?

Николя остановился да призадумался. За хлопотами всеми и позабыл совсем, хоть и событие это шибко большое.

— А чего бы и нет? Ежли земля с нашей заботой даст урожай, то привезём на пробу.

— Вот хорошо, — поддакнул Жижело. — Ещё, говорят, что-т ещё затевается. И не знает никто, чего-й старейшинки там сготовили.

— Да… Говорили такое, — согласился Николя. — Слыхал, что на месте всё и узнаем.

— Ну, тогда уж до осени!

На том и разошлись. Жижело в амбарку шмыгнул на новьё любоваться, а Николя, с сердцем трепещущим, к Раде пошёл. И пока топал, понял, что опосля бесед да раздумий, успел истосковаться по улыбке да глазам её лучистым.

Глава 12

А приют вечерний встретил его гомоном необычайным — даром, что троих оттуда забрал.

Оказалось, что Стефана с Илларом, после дня трудового, пришли Ивашку с Растрёпой забрать. Ребятня остальная вокруг счастливчиков всё крутилась, то выспрашивая, то подбадривая, то обнимая их с хохотом звонким. От такого прощания гомон-то и стоял, птиц соседских пугая.

— Решились всё же, — улыбался бондарям Николя, поприветствовав и рядом с Радой вставая.

Ему Иллар смущённо кивнул:

— Так-то, вишь, эт я долго думал. Стефанка моя сраз к ним сердцем потаяла. А я ж всё сомневался…

— А чего сомневался?

— Боялся, что двоих не потянем. Всё думал да думал, пока уж супружка мне словцом не наподдала.

Николя хохотнул, кивая, и хлопнул бондаря по плечу:

— В таких вопросах нам впору отдельно, в сторонке, стоять. Женское сердце то всё решать должно. А мы ток так, на подхвате, им почву твёрдую своей подмогой давать.

И едва удержался, чтобы на Раду взгляд свой не обратить. То Иллар заметил и хмыкнул, подначивая:

— Чья б мычала! Сам-то? Ни кола ни двора, как ветер вольный по миру шатаешься. Куда тебе о семейной подмоге-то рассуждать?

На его слова колкие Николя только улыбкой широкой ответил:

— А вот, знаешь, насмотрелся на вас и сам же надумал свой уголок заиметь с супругой верной и чашей полной.

Бондарь только фыркнул в ответ. Но Николя на него уже не смотрел — в глазах Рады удивлённой утонул безвозвратно. Видно было, всё-то она поняла по взгляду его выразительному. Смутилась сперва, очи отведя, но ненадолго, подняла голову с улыбкой скромной, кивнула, косу свою непослушную пальцами теребя. У Николи аж от сердца отлегло, хоть и остался страх, что не так всё понял.

К ним, неловкость развеяв, Стефана подошла, за руки Ивашку с Растрёпой держа. Те оба счастливые, хоть и робели, но улыбки свои сдержать не могли. Как монетки начищенные под солнцем светились. Рада их обняла, к себе прижимая и напутствуя, чтобы и дальше они себя так же славно вели.

А как распрощались, счастливцев в новую семью проводив, на кухне к ужину шумному собрались, обсуждая. И слышал Николя, как им всем тож своей крыши семейной хочется. Попеременно, неугомонные, всё выспрашивали о путешествии Лёльки, Шурки и Ежика.

Николя им без умолку всё рассказывал: что в Лёлике колдун добрый проснулся и как Шурка-то улыбаться вновь начала. Да о том, как они с Ежиком на поляне стоят, с древнем да горняком дружбу заводят.

Детвора вся в восторге, едва не воючем, о том, что с ними хотят. Их Рада всё успокаивала, а сама сердечно вся улыбаясь. Да напоминала, что не всем одно место в жизни-то уготовано. И вдруг, пока они по чужому пути ломиться думают, то свой собственный потеряют.

Николя её тем же поддерживал, мягким словом добавляя, что даж если все разойдутся, то жизнь-то длинная, ещё не раз друг с другом сведёт. Главное, говорил, чтоб сердцами да памятью своих не забывали-то.

А как ребятня посоглашалась да успокоилась, отправились они все укладываться. Николя с Радой ток на кухне остались с улыбками молчаливыми. Он ещё подумал маленько и женщину за руку взял, дрогнувшим голосом, как мальчишка какой, обращаясь:

— Скажи, Радушка… Если у нас нынче с местом-то сложится, пойдёшь за меня? Я понимаю, что не шибко жених, ежегодно в разъездах…

Сбивался он на словах, через раз бормоча в стеснении, но продолжал:

— Чувствую, что дальше без тебя моя жизнь не полной-то будет… Что скажешь?

Он в очи её заглянул, с замирающим сердцем ответ ожидая. А она ему улыбнулась, ладонями своими хрупкими его руки поддерживая:

— Пойду. Ты — самый лучших жених. Давно уж слов твоих дожидаюсь.

И улыбнулась так хитренько, как лисица, словечком подбив:

— Уж не Ежка тебя на эти мысли навёл?

Николя, смущеньем до того с её ответа краснея, изумился, хохотнув негромко:

— Так он же! Как поехали, да как спросит. И прям под ребро! А в меня эти слова как иголкой вонзились, всё думал да складывал.

Она засмеялась тихонько:

— Вот ведь языкастый какой. Хорошо, что сердцем-то добрый. А то ж, будь колдуном, от злоязыкости его б никто не отмылся.

Николя кивнул:

— Верно, верно. Скажи, — вдруг вспомнил он, — что по этому году о плате известно? А то ж они с Лёлькой меня застращали слухами всякими, — и рассказал ей всю их беседу.

Рада тепло улыбнулась, головой покачав:

— Не слушай ты их. Приврали ж оба, сговорщики, чтоб с тебя обещанье-то взять. Ты ж им как отец, сам знаешь. Сток лет всё ходишь, заботишься, а взаменку и не просишь обратного.

Николя вновь смутился, шею потёр:

— Так то ж потому, что вам подсоба нужна всегда.

— Ну вот, пока подсоблял, стал тут каждому как родной, всем к сердцу прилипнув, — хитро поухмылялась Рада да рассказала:

— Я на днях в совет ходила, спрашивала об этих слухах. Старейшинки со мной поделились. И да, часть правды всё ж в разговорах есть. Но не о выселках, а о ресурсах. Сказали, что если к осени колдуны с подводным народом не договорятся о поддержке да будущем и к морозам все не вернутся, чтобы очаги заговаривать, то тогда да — тяжко придётся. Мног кому может угля да дров не хватить. Потому как и в Каменке недобор нынче. Мало кто в горы к ним хочет идти — после оползня за жизни свои опасаются. А окружные лесорубы всех не прогреют, даж если всего вашего брата наёмного к ним в подмогу определить. Да и нехорошо будет так сильно леса изводить, ток чтоб прогреться.

Она вздохнула. Николя задумчиво кивал на её слова, понимая, что полагаться на то, что ещё не случилось — ненадёжно. Потому решил, вновь её ладошки своими обняв:

— Тогда мы как сделаем. Чтоб не изводиться неведеньем да надеждами, всё в свои руки возьмём. Миронка ж мне жильё у них предлагает, в Приозёрном. Я как думаю: если мы с Ежиком не успеем за лето домишку сладить, чтоб по удобству нам всем пришлось, то зимовьё с приозёрцами переждём. А следующим годом продолжим своё подворье обустраивать. Что скажешь? Пойдёшь, ежли так?

Она ему улыбнулась тепло да в самое сердце:

— Пойду.

Ёкнуло у Николи, новых сил придавая. И понял он, что впереди труд их немалый-то ожидает. Но посильный такой, любовью, как стержнем стальным, укреплённый.

Посидели в молчании, друг другом любуясь, да по комнатам на ночлег разошлись. Хоть и хотелось ему прям сейчас же уезжать, чтоб скорее за строительство браться, но, понимал, Рогнику отдых хороший нужен.

А то ж он — удивительно как — такой путь большой разом весь взял. И, думал Николя, не оттого ли сил в козлишке прибавилось, что водицей да порослью с края волшебного цельными днями-то наедался?

В обратный путь, не задерживаясь, Николя поутру снарядился. Его Рада с девчинками провожали, вокруг всё крутясь. Дали в дорогу булочек сахарных с пирожками горячими. А пока собирались, мужчина детвору по два раза каждую с телеги всё вынимал — так яро они с ним в дорогу хотели.

И хохотали всё утро, говоря друг дружке, что как всё устроится, они их всех в новый дом заберут. Девчинки счастливые, ток одна хмыкнула недоверчиво:

— А разве под одной крышкой уместимся? Я вот в лес не хочу! Я домишки люблю! Они ж все как похожи, но внутри разные. Я вот скок видала, все отличные. Да и камень надёжней, чем дерево пылкое. От любой искры неосторожной как вспыхнет, и как тогда?

Николя ей улыбнулся, взглядом хитря:

— Так ты, Марьяна, знач, каменный дом себе хочешь?

— Хочу, — твёрдо кивнула она.

Тот подумал и говорит:

— А если мы тебе такой целиковый и сложим?

— Вот тогда и пойду! — заявила она, платьице новое, из льнянинки приозёрской пошитое, на себе поправляя. — Но всё равно, как приду, буду в каждый дом красоту нести! Я вот намедни с тетушкой одной познакомилась, с востока пришедшей. А она, представь, кистями да красками так искусно орудует, ажно дух захватывает.

Николя порядком удивился:

— С головой чёрной да кучерявой?

— А ты её знаешь?

Он посмеялся, в телегу залезая да на мешках устраиваясь. Рогник уж нетерпеливо ногами потаптывал — в дорогу рвался.

— Я ж у неё книгу купил цветастую. Ту, что вам по сердцу пришлась.

Ахнула Марьянка, ладошками хлопнув, и, подпрыгнув, к Раде повернулась, разрешенья спрашивая к той искуснице в ученицы спроситься. Женщина улыбнулась, сказав, что, как Николю проводят, поговорят с ней об этом.

Девчинки счастливые умчались под крышу, а Николя с невестой своей тепло попрощался и поехал обратной дорогой. Ток не через город, а сразу на выезд, чтоб по свободному пути обойти за стеной.

Нынешний день ветерочком поднялся, предыдущий жар собой отгоняя. Оттого дорога давалась ещё приятней. Даже Рогник словно бодрее весь стал. Николя за ним наблюдал и всё думал, что мож, и впрямь от еды да воды с волшебного края? Иль от того, что дома его Тува дожидается?

А сам-то сердцем едва не с облаками летал от того, что Рада ему согласьем ответила.

По пути, на камешке придорожном, заметил, сидит кто-т. Одну ногу на вторую забросил и ботинок рассматривает. Рядом с ним сума большая, но плоская, на ремешках да со свёртками поверху.

Притормозил рядом, и признал Николя в молодом опечаленном стражника недавнего, что его на воротах остановил.

— Здрав будь, путник. Случилось чего? — Поздоровался Николя с улыбкой. Тот взгляд от обувки отнял, на него с виноватым удивленьем глянув — признал.

— Здравствуй, фермер, — кивнул, вновь к ботинку же обращаясь. Николя за ним посмотрел, а у обувки подошва на половинку-то отошла. — Вот, вишь, незадача. Я на новое место пошёл, а ботинки супротив меня оказались.

Вздохнул тяженько, поникнув.

Николя ему ответил, головой на телегу мотнув:

— А куда прёшь-то? Ежли на запад, то до постоя путничьего могу подвезти. А там уж починишь обувку свою да дальше пойдёшь.

Мужчинка с благодарностью ему кивнул, отвечая:

— Да, сперва-то на запад. А потом, мож, обратно на север вернусь.

— Так ты с севера чтоль? — удивился Николя, помогая ему вещи в телеге устроить. — А откуда? Точно уж не с Нагорки, — смеётся.

Тот улыбнулся в ответ, головой покачав:

— Ещё дальше. Я Кумак, с той стороны гор пришёл недавно совсем. Вот в стражу спросился, чтоб себя-то устроить. Но, — вздохнул, — не сложилось.

Он на краю телеги устроился, и дальше пошли. Николя спросил:

— А чего так?

— Говорят, что слишком я, как же то… Дотошный. Проходу не давал никому да шибко за порядком в патрульке следил. Эх…

Николя расхохотался:

— Не бери слишком к сердцу. Тут уж давно свои порядки корни пустили. Размеренные да местами с рук мног чего спускающие. Но тем полезны, что пока мелочь всяк дозволяют, по-крупному и не вредит-то никто.

Кумак хмыкнул, задумавшись:

— А с такой стороны я не думал. Тогда, выходит, нужно было мне Митрича слушать-то. Эх, дурак, — вновь вздохнул, головой покачивая.

— Не расстраивайся, — поддержал Николя. — Раз тут не сложилось, знач, не на своём месте-то. Потому правильно сделал, что сразу ушёл. Инач мог бед в свою жизнь привлечь. Да и обще дело утяжелить. Чем заниматься-то на севере думаешь?

— Не знаю ещё, — ответил тот, плечами пожав и в небо, облаками быстрыми стелющееся, глянув. — Мы ж, вишь, семьёй всяк разным всегда занимались. Отец мой, правда, шибко настаивал да хотел, чтоб я стражкой пошёл. Говорил, что их порядком да строгостью можно себя укрепить. Ну я послушал его и пошёл. А тут вот теперь и страшно домой-то с пустым возвращаться.

— То-то ты вздыхаешь без умолку, — добро улыбнулся Николя, раздумывая.

И, к мысли хорошей придя, спросил:

— А ты ток караулить-то хошь? Иль готов другим заниматься?

— Чем, например? — заинтересовался Кумак.

— Мы вот нынче взялись подворье своё обустраивать в месте одном. А руки хорошие в таком деле всякие нужны. А раз ты весь в своих поисках, то почему б не попробовать? Глядишь, в хлопотах и себя найдёшь.

Помолчали в раздумьях, в телеге покачиваясь. И Кумак улыбкой слабой ответил:

— А почему б и нет? Можно попробовать. Я, пока рос, даж строительству обучился — нашей деревне частенько то от снегов больших достаётся, то от потопов. Что ни год, то одно, то другое чинить приходилось.

— Знаю то, да, — покивал Николя. — Мы с дедом, как в ваш край приходили, тож по силам с почином-то подсобляли. Ток, смотри, платить мне тебе, считай что и нечем будет.

— Да то не страшно, — пожал плечом Кумак, улыбаясь вдохновенно. — Еды да покрова мне хватит. Главно, что при деле буду. И не придётся к отцу с пустым возвращаться и бездарностью своей же расстраивать.

Посмеялись тихонько и дальше, слово за словом, путь свой продолжили. А дорога вся будто лентой воздушной стелилась, ведя их к краю облюбленному да новым свершениям.

Ночью всё ж на постое путничьем, но пустующем остановились — дождь, грозой грянувший, переждать. Разговорились о том, как лучше домишки устраивать, а Кумак, наслушавшись рассказов о делах лесных, покивал и говорит задумчиво:

— А если к тому колесу водяному, что вы придумали, механизм такой сделать, чтоб брёвна в доски распускать? В нашем крае на бурных реках стоят такие кой-где. Лесопилками названые. Ток пилы для них добротные нужны, чтоб ровные резы делали.

— Интересно-то как, — улыбнулся Николя, вспоминая, что похожее видел. — У нас, вродь, в Подгорном такая стоит. Огроменная вся с двумя колёсами водяными. Так на ней ажно пяток человек вместе трудятся.

— Да, одному с большой лесопилкой не справиться, — покивал Кумак, попутно обувку свою починяя, и, хмыкнув, добавил:

— Ток в куче работать трудней. Особле когда каждый сам по себе.

— Так потому ж и подбираются люди, чтоб друг с дружей в ладу и подмоге-то быть. Вот что скажу: как приедем в Приозёрку, этой мыслью с их плотником, Захаркой, сделимся. А по ходу уж порешаем, нужна ль нам такая пила.

По лужам да по воздуху, свежестью полненным, добрались до Приозёрья. И сразу к плотнику пошли. Захар их за работой своей встретил, говоря:

— Эк ты быстро сходил! И с новыми руками пришёл! — Смеётся.

Посмотрел на взгляд Кумака, его делом заинтересованный, и говорит:

— Мож, оставишь мне этого подмастерьем? Чтоб сподручней да побыстрее желоба тобой же загаданные подготовить.

Николя посмотрел на спутника, справившись. Тот покивал, соглашаясь:

— Согласен. Я попутно с тобой поделюсь, как у нас, в северах, с деревом-то работают.

— Добро! — Обрадовался Захар, новых знаний впитать весь готовый да опытом своим же сделиться.

Николя, радуясь, что ещё один человек по месту пришёл, обратился к Захару:

— Скажи, почём телегу продашь? Шибче удобна она в лёгком пути оказалась.

— Ай, — отмахнулся тот, — так забирай. Я ещё смастерю, ежли понадобится.

— Вот хорошо, — разулыбался Николя и, распрощавшись, на своё место спешно потопал, справляться, как же там Ежик с древнем. В ладу ли? В порядке ли?

А как с леса к полянке почти подошли, услыхали гомон ворчливый да хохотками витающий. Удивился Николя, Рогника до стоянки доводя, и, выйдя с-под крон, увидал, как у корня второго чёрного, с другой стороны по поляне раскинутому, горняки вместе с Ежкой стоят да рассуждают о чём-то.

Николю мальчишка приметил, радостью встречи светясь, и, к нему подойдя, сказал:

— Смотри ж, Николя, соседки к нам пришли с ответным знакомством. Мы всё с ними решали, где ж первое место под домишку укатывать. Да спорили всё.

Берог с любопытством в телегу заглянул, на мешки глядя. Николя ему с улыбкой один выудил и, раскрыв, показал:

— Вот дыньки взял скороспелой да стойкой. Как земелька в твоей вотчине прогреется ещё пару деньков жарких, так посеем.

— Знач, не обманул! — обрадовался Берог, бороду довольно поглаживая. — Вот хорош! Я по словцу твоему всё сделал — в пещерке стенки открыл, чтоб солнца свет да тепло к землице с водицей пустить. Так, скажу тебе, там уже на клумбах моих зеленуха полезла! Ток вся несъедобная, я уж попробовал.

Николя посмеялся в ответ, козла нетерпеливого распрягая да отпуская его к Туве навстречу. И, заметив любопытство в глазах Ежика, при всех же сказал:

— Не ток с семенами я вернулся. В Приозёрку Захару подмастерье молодого доставил да и вот к Радушке посватался. Согласная она.

Глава 13

От вестей Николи весь лес словно ожил, шелестя радостно:

— Знач, настоящей семьёй вы ко мне придёте? — древень, казалось, всё ещё не верил. Николя кивнул, говоря, что с Радой да с детками обусловились, что как устроятся, в одну кучу-то соберутся.

— Вот хорошо! — поддакнул Берог. Заметил Николя, что тот с племянником к себе под горку не шибко спешил, а потому предложил вместе отужинать. И Ежик, вдобавок, сказал:

— А я рыбки надёргал с утра. Дождик ночной с поливом хорошенько подсобил, вот я и взялся с удилами возиться. Зато, смотри. — Указал он на землю возделанную, щедро-сытно дождём ночным всю умытую.

Николя глянул и аж присвистнул в удивлении: уж и росточки свежие в небо потянулись!

— Эт как же так скоро?! — не верил он, ко вскопкам приблизившись. И, рядом присев, ладонь в землю окунул. А землица вся радостна, водицей заботливой вскормлена да солнечным светом прогрета. И ощущается мягко так, будто шерстинка овечья.

— Во дела… — с изумленьем своим Николя всё никак не справлялся. Да никогда ж прежде на первых же днях росточки не тянулись! А живенькие какие, плотнинькие, цветом зелёным напитанные. Посмотрел вокруг — даж трава, прежде чахлая, вся озеленела, с земли подняться силы нашла.

— Чудеса! — поднялся Николя и руками всплеснул. К нему за всем этим делом горняки подошли.

— Ты ж сам благословенья моего попросил, — говорит ему Берог. — Так чего ж терь удивляешься, что всё, что твоей рукой сажено да сердцем обхожено, так рьяно жизнью цветёт? — и смеётся басовито, заливисто. К нему племяш обратился, затылок почёсывая:

— Во дядька! Скок в тебе сил-то колдунских! И подземку всю держишь в порядке да и тут подсобил!

— От сердца ж! — ответил тот, по груди родню свою ладонью похлопав. — Всё от сердца идёт. А руки наши да стремления ток ему помогают в мир добро изливать. Понимаешь?

Кивнул Бундай, напутствие принимая. Николя на них посмотрел и, улыбаясь, говорит:

— Вижу, вы к миру пришли. Эт хорошо.

Старший горняк захохотал, руки за пояс заткнув, и на младшего кивнул:

— Так чья ж заслуга? Ежли б не ты, тогда не смирились б, не сбеседовали. За это я решил вам каменьев дать. Вы же домик собрать тут затеяли, вот я и сделюсь для остова надёжного.

— Вот спасибо, — обрадовался Николя.

Бегор отмахнулся, чуть ли не приплясывая в собственной радости. Осмотрелся вокруг и, на корнях взгляд задержав, добавил:

— По этому году посмотрим, как пойдёт. Пущай до осени так лежат, солнце с дождями впитывают. А по весне, как не сбелеют, топором брать будем.

Николя от неожиданности такой аж отшатнулся.

— Не говори так легко! Это ж как от живого отнимать? А ты чего молчишь весь? — обратился он к древню, подмогу выискивая.

— Правильно соседко наш говорит! — отозвался тот. — Не думай, Николя, я заботке твоеё весь жутко радый. Но и ты пойми — пусть болюче будет на срубе, зато дальше в радости жить будем. А за весельем и заботами никакая боль да печаль нас не возьмёт!

Послушал его фермер, покачал головой да ответил, успокоившись:

— Во, как сильнее духом ты стал! Хорошо! Раз уж все в том согласны, то так дале и будем держаться. А пока, — он на полянку с грядками глянул, на Ежика, над ними склонившегося, — будем посильно всё вокруг поднимать. Раз отсель вместе на одну жизни дорогу ступаем, то едино по ней и идти будем-то.

Поддержали его горняки, да взялись одной дружиной землю подкармливать. Тем временем, древень третий корень из земельки достал и в сторонку увел.

Поближе к вечерку все у одного костерочка присели. А как рыбкой свежей отужинали, смеясь да о будущем разговаривая, им древень решительно-то напомнил о секрете своём. И горняков, чтоб за поддержку уважить, тож позвал.

Собрались все вместе и за указкой древня недалеко в лес прошли, в сторонку, от общих троп отходящую. Вышли все к опушке, к полю рядом бочком одним подходящей и аж рты-то раззявили: на опушке стоял дуб огроменный, от леса весь обособленный с кроной могучей, пушистой, но и с ветвями сухими да ломкими. А в округе, под травой зеленеющей, углядели холмик, кружком из камня приложенный. Бундай сразу к нему и направился, внутрь заглянул и спрашивает:

— И давно колодец сухой стоит?

— Давно уж, — ответил древень. — Эт года все посчитать надо…

— А, — махнул рукой старший горняк, — то водица пониже ушла, чтоб себя от человечьих распрей спасти. Но, раз ушла, обратно уж не поднимается, капризная. Тут даж мы не поможем.

— И как же тогда? — опечалился древень, шелестя в волнении. Николя ответил:

— А мы с Рейки водицу возьмём. Скоро уж Захарка колесо водяное домастерит. Над землёю водицу пустим, по желобу.

Загудели горняки одобрительно, и говорят:

— Мы вам камнем для основы подсобим.

— Вот славно! — обрадовался Николя.

Бундай на колодец вновь глянул и говорит:

— Дядька, а если мы тут карман каменный сложим, чтоб воду хранить чистую по месту?

— А что? — согласился Берог, шагая в задумчивости. — Хорошая мыслишка. Будет зимний запас, когда Рейка ваша льдами вся встанет. Ток поглубже карман нужно делать-то.

Ежик к Николе подошёл и говорит с глазами горящими:

— Давай тут дом поставим? Смотри ж какое место хорошее. И к полю рядом, и к соседкам-то близко.

Николя задумчиво всё осмотрел и у древня спрашивает:

— Не потесним ли?

— Нисколечко! — радостно ответил тот. — Хоть прям вокруг меня домину свою оборачивай! Я ток радый-то буду.

— А что? — вновь вступился старший горняк, смеясь. — Эт можно. Вокруг тебя круглый домишко складём на основе каменной. А ты вмест очага сердцем будешь.

— А как же мы так? — сказал Ежель, удивившись. — По зиме не обзябнем?

— Будет вам очаг. Вынем из недр глубинных вам камень, которому жар нипочём, и сделаем! Да печь добротную, чтоб булками и пирогами нас потом угощали!

На том и порешали. К стоянке вернулись, развели костерок, рыбки свежей напекли, отужинали, между делом планируя, где да что ставить будут. Ток перед ночью самой по местам разошлись, общим духом приподнятые.

Николя следующим днём, как обещал, к пещере собрался с семенами да мешком удобрений. Орудия нужные из телеги взял да хотел уж с Ежиком прощаться. Смотрит, а тот чегой-то присел в тени с ветвью широкой да ножичком. Тот взгляд Николя на себе заметил, улыбнулся робеючи и говорит:

— Вот, свиристель смастерить хочу, чтобы пела ласково да женское сердце порадовать могла.

Восхитился Николя его находчивости и стремлению, покивал и в путь отправился.

Хозяин горный встретил Николя на входе в пещеру, каменюк своих звериных наглаживая. И говорит, что с такими соседями добрыми, стражи уж и не надобны, но разрушать их совсем не хочется.

— А на что тебе их губить? — улыбнулся Николя. — Коль со стражки их снять надумал, в дело пусти. На подмогу.

— Как же? — посмеялся Берог. — Они ж вон какие тяжёлые. Где ходят, земля вся продавливается.

— Так и с этого ж пользу поиметь можно.

— Эт какую?

— Ну вот, например, — рассуждал Николя, шагая к клумбам за горняком, — под те же дома землю укатывать, чтоб ровнее стояли. Иль дороги прокладывать, иль как тягловых запрягать.

— А и то верно! — согласился Берог, советами довольный. — Любишь ты жизнь, я гляжу. За любую, даж необычную, весь-то борешься.

— Меня тому ещё ж дед научил. — заулыбался Николя.

К грядкам подошли, солнечным светом залитым, а там зелени — не перечесть. И вся в цвету душистом! Как ароматом свежим округу полнит! Он вдохнул поглубже и, кислинку распознав, с удивленьем к растеньям присел.

Сорняки молча выбрал да в сторонке сложил, а сочные кустики все оставил, на вопрос горняка о них спокойно ответил:

— Это ж щавель у тебя тут потянулся!

— Чё-й за трава? — заинтересовался тот, подходя ближе. Николя ему листик один протянул:

— Попробуй.

— Тьфу, кислятина противная, — отплевался горняк, хмурясь.

— Зря! — хохотнул мужчина. — С неё можно супец хороший-то наварить. Иль варенья под зиму сготовить.

— Вот и навари, — улыбнулся Берог.

— Как с делами покончим, сделаю, — кивну Николя, наказав Берогу прочих продуктов к задумке собрать. Отправился тот в свои кладовые, попутно наказывая Бундаю в глубинку спуститься — за каменной солью.

Николя умело по клумбам прошёлся, почистил, с корешочками сорную травинку всю вынув. Удобреньями прикормил, лопатой перемешав и, водицей щедро пролив, рассадил дыньку заказанную. Аккуратно, чтоб лишним не встревожить, и под щавелём земельку удобрил да разрыхлил.

Тем временем Берог вернулся и работу принял с напутствием о заботе: когда поливать, какие травинки счищать, чтоб не мешали, и как земельку рыхлить, чтоб водица легче к корням добиралась.

Николя им в горной кухне супца со щавелём сготовил, по тарелкам первую пробу разлил. Не успел отойти, как Берог заговорил:

— Ай, прав ты оказался! — И пустую тарелку протягивает. — Вкуснотища какая! Кто б подумал! Кислющая ж трава, а в таком вареве жутко к месту пришлась. Ещё давай!

Бундай поддакнул, жуя, да свою тарелку под добавку протянул.

— Давно уж такой еды не пробовал, — сказал он, причмокивая. — С тех самых пор, как из дома ушёл, с-под материнской заботы.

Николя тарелки принял, да рассказывать принялся, что если по одиночке овощ какой иль травинка невкусными кажутся, то с чем-нибудь вместе могут в новом вкусе раскрыться.

Посидели ещё, обедец смакуя, да Берог сказал, что своими зверями дорожки к поляне проложит да хорошенько утопчет. Чтоб впредь им друг к другу сподручней ходить было.

На том и порешили. Николя с ними простился и обратно пошёл.

А как на полянку вернулся, то увидал, что у Ежки Тиша под боком сидит, за руками того наблюдая. И Ежик не робеет, как прежде, всё ей что-то рассказывает.

Николя решил не мешать им, ушёл на опушку.

— Скажи, друже, как местечко-то наше общее назовём? Ток не Лесной, чтоб их старую память за собой не тащить, — обратился он к древню.

— Я и не думал о том, — зашелестел могучий дуб. Голос его здесь звучал ясней да отчетливей. — А ты как хочешь?

— Раз ты дуб, то давай Дубравкой и наречём. Как тебе?

— Нравится! — ответил древень. Николя ж всё на ветви сухие поглядывал.

— Мож снять с тебя сухоту эту?

— А попробуй, — согласился тот. — Я её всё равно уж не чувствую.

Николя орудия отложил, корзинку снял и в крону полез. А древень шелестит, так, что на хохот похоже. Никак от движи человека щекотно стало. Вот диво-то!

Добрался Николя к сухим ветвям. А те давно уж надломлены, меж другими застряли. Он их поснимал да на землю сбросил. Тут Ежик с Тишей пришли, Николю завидев, создоровались и давай кумекать, куда сухие ветви пустить.

— Да на кострище бери, — подсказал древень.

— А давай с них стружки наделаем для копчения, — предложила Тиша.

Ежель несколько отобрал, в сторонку уложил и говорит:

— С этих вот дудочек смастерю. И ещё свиристелей.

— Куда ж тебе сток? — удивился древень.

— Я вот подумал, что на осень, на ярмарку. Мы ж поедем?

Николя кивнул, проверяя, что сухих ветвей не осталось, и на землю спускаться принялся.

— А что за ярмарка? — заинтересовался дуб. Ему Тиша, на корне присев, ответила:

— Эт когда в город со всех деревень все съезжаются свой товар на чужой менять. Да в соревнованьях поучаствовать, показать умения и выиграть чего.

— Интересно-то как! — вдохновился древень. — А вы с чем пойдёте?

— Я с лекарствами, Соха с Захаркой — с одёжей да фигурками из дерева сделанными. Но, — хохотнула она, — эт если этим годом он их наделать успеет. А то, их сейчас хоть и двое с Кумаком-то, но задачку ты, Николя, поставил затейливую. Трудятся оба, но такие ж довольные.

— А вы? — обратился древень к своим.

Николя плечами пожал, улыбаясь:

— Если землица к нам благодушной-то будет, то с урожаем первым пойдём.

— И свиристелями, — подхватил Ежик. — Я их мног, наверно, ещё смастерю.

— Ток не забывай о грядках заботиться да с постройкой дома общего подсоблять, — посмеялся Николя, подзуживая. А тот, в своих силах уверенный, заявил, что со всем уж справится. Да так легко и бойко об этом сказывал, что не заметил взгляд девичий, интересом наполненный.

За беседой незаметно закатными красками небо залилось. Они обратно к поляне пошли, взяв ветви дубовые. Ежик спросился Тишу в Приозёрку проводить. Николя добро дал, а сам Рогника с Тувой проведать пошёл — полный день их не видал.

Глава 14

Ежли б солнцем я родился,

Грел бы землю целый год.

И за облаком пушистым

Я б катался взад-вперёд.

Но судьба моя такая —

Приземлённа да проста.

Вот и добрели до края

Мы с тобой, да ты да я»

Понеслись деньки хлопотные, радостью и заботами полные. Берог слово своё сдержал, на могучем каменном звере скальника к дубовой опушке доставив. Бундай вместе с ним пришёл да на другом звере мешки принёс. И рассказывал да показывал, как раствор специальный из этого сделать, чтоб каменья друг к дружке прочнее укладывались.

Николя с Ежиком по согласию древня валили деревья да на козлах, в теньке лесном поставленных, брусья пополам пилили, после из них желоба выстругивая. Мальчишка трудился на равных со взрослыми. Николя за ним наблюдал, сердцем радуясь.

А между этими подготовками поле зеленеющее обхаживали, корни древня водицей напаивали да о будущем всё рассуждали. Вечерами у костерочка сидели и в четыре руки свиристелей мастерили. А как первая удачно да звонко запела, Ежик счастливый отправился с утра в Приозёрное — Тише подарок сердечный вручить.

Николя тем днём на опушке остов для большого дома складывал — землю Бероговские зверушки где надо утоптали.

А горняки тут как тут — второй раз скальника навезли, но уже к берегу Рейки — туда, где решили колесо водяное ставить. Николя вместе с ними пошёл, и взялись руками дружными крепкий остов складывать. Попутно и рыбку подёргивая да на костерке её ж приготавливая. Ток Николя соль для копчения, что ему Жижело дал, не трогал. Решил, что этим мешочком он Захара порадует, как колесо на место поставят.

А сам через раз в сторону дороги поглядывает — Ежка обратно ещё не вернулся. Берог заметил его смуту, говорит ободряюще:

— Не тревожься ты так! Сам же знаешь, ни зверья вокруг, ни вредителей нет.

— Так-то верно, — улыбнулся Николя, сердце своё успокаивая. Верил он, что вряд ли случилось чего по дороге. Скорее, он с Тишой всё время проводит. Шибче спелись эти двое за это время. Оно ж и к лучшему.

На передыхе сидят втроём на остове, под солнышком отдыхают, за облаками да округой поглядывая. И видят, как по дороге со стороны приозёрской колесо огроменное катится. С мест повскочили — присматриваются. А как разглядели, хохотнув, навстречу пошли — помогать.

То с Приозёрья мужички заделку водяную — в два человечьих роста — своим ходом катили, с трёх сторон руками поддерживая. И Ежка тут же, с ними в подсобе. А вокруг детвора деревенская насается, своими голосами звонко поддерживает. Позади телега плоская, ишаком запряжённая, под руководством Мирона и Далы идёт, вся желобами да инструментом гружёная.

Встретились, общим гомоном разздаровались да с горняками сознакомились. А те двое довольные — их труд каменный как рассмотрели, так восхищеньем зашлись. Докатив всей толпой колесо к месту, встали на передых. Ребятня чудных зверей каменных облюбовала — даж не спугавшись — и давай по ним общей кучей все лазать-кататься.

А Мирон, с места возничьего не сходя, говорит:

— Знал бы, что такие мастера у нас в соседях живут, сам бы раньше пришёл знакомиться! — смеётся старчески.

Ему Берог отвечает, в бороду хмыкнув:

— Опасно было б тебе, старец. Хотя, гляжу вот и думаю, что прошёл бы ты. Мои зверьки тебя б, сердцем мягкого, пропустили. Ток спугали бы шибко.

— Думаю, да, — покивал староста. — Видать, от твоих стражей такая молва и ходила, что местечко всё гиблое.

— А, да, — захохотал Берог. — Давненько уж было. Один охотник горемычный заплутал меж корней да и навёл тут шороху. Мои тогда долго его по округе гоняли, ток не губили, так, постращали да отпустили.

Мирон покивал понимающе:

— Видать, с перепуги своей и наплёл он с три короба! Хотел прочих сберечь, но вишь как, только вас с древнем ещё ж больше уединил.

— Ничего, — отмахнулся горняк. — Зато теперь-то все вместе идём. С делами да словом. Да и твоей вон поросли молодой как по сердцу каменюки пришлись. Того и гляди, одомашнеют!

Похохотали ещё да за дело вместе взялись, перед тем детвору под надзором Далы с Мироном оставив. А они неуёмные — со всеми ж хотят дела взрослые делать, по силам своим подмогать. И нашлась им задача: инструменты меж мастерами менять-подавать.

А как дружной толпой колесо по месту приладили, горняки вместе с Захаром клинья стопорные разом выбили. Закрутилось колесо, рейковой силой гонимое, чашами воду берёт да звонко сверху вниз сбрасывает.

— Ай, хорошо! — смеялся Мирон, слезу утирая. — Как ладно встало по месту-то! Да скок пользы с этого будет…

А после, на передыхе весельем полненным, он к горнякам обратился, вместе с Далой свёрток увесистый с телеги достав. Протянули поклажу с поклоном, говоря:

— Вот рубахи да штанцы поразмерные, что Соха, рукодельница наша, вам смастерила.

Бородачи аж глаза округлили. Развернули, а там и впрямь две пары рубах — одна льняная, вторая шерстяная да по паре штанцов тёплых.

— Эт как же! — Берог на Николю глянул, тот молча им улыбнулся, кивнул:

— Вот твой заказ, — подтвердил он, с Мироном рядом вставая. — С шерсти, что ты отказался, и сладили. Да вот ещё с местной льнянинки запасочку сделали.

Бундай на радости такой молча в новьё облачился, свою, с рукавом ободранным, сворачивая. А Берог на распах поглядел да к старику обратился:

— Скажи, старейшинка, незамужняя ли твоя девица, что такую одёжу добротную сладила?

— Соха-то? — Усмехнулась Дала, головой покачав. — С её норовом мало кто ужиться-то может. Вот и ходит всё в одинокую.

— Да? — Заинтересовался старший горняк, задумавшись.

И, к мысли придя, по пояску себя хлопнул, пальцами за него же зацепившись да продолжил:

— Так, скажите, старейшинки, можно ль к вашей мастерице посвататься? Уж я шибче хорош как жених. И заботой-подмогой прикрою, и в беде не оставлю. Да и законы наши, горничьи, говорят лишь о том, чтоб супружку беречь да лелеять всем сердцем.

Удивились Дала с Мироном от такой пламенной речи. Переглянулись и ответили робенько:

— Так то ж… Не нам об этом ответом тебе говорить, соседко. Соха характером как ежевичка весенняя. Ты б, раз решился, сам с ней сзнакомился для начала. И там бы узнал. Вдруг не по сердцу вы друг друже придётесь?

— Ничего, — кивал добродушно Берог, — я — хороший жених. Знаю ж, как к сердцам девичьим пробираться. Да так, чтоб с радостью! — И смеётся, довольный тем, что вот-вот свою жизнь одинокую жёнкой будущей скрасит.

Его Бундай осадить попытался, но тот слушать никого-то не стал. Рукой махнул, подарки племяннику на сохранку вручил, а сам к приозёрским мастерам подошёл.

Стояли они кучной толпой, рассуждая, как да где следующим днём будут каналы прокладывать. Да решили дружно здесь же временным лагерем встать — пока погодка не дождливая, под небом звёздным спать-отдыхать можно. Да и чтоб зря времени не терять, туда-обратно ходя.

Николя же с Ежиком вглубь леса отлучились ненадолго — чтоб с древнем то обсудить. Дуб им радостно отвечал, что хоть голос его у Рейки не слыхать, но сам он их всех корнями-то слышит. Сказал, что пока они с водицей дружно-то возятся, кормилица сама к их голосам всей силой тянется.

Ежик тому шибче обрадовался и спросил, что мож, для подмоги и козликов их привести? Николя на то ему посмеялся, тихонько шепнув, что паре молодой, сердцами спаянной, нужно время вместе побыть. И уж лучше им не мешать покамись.

Мальчишка от слов его краской залился по самые уши, молча кивнул да к колесу вернулся. Николя ток головой покачал: скрытничает Ежка-то, да всё ж на лице написано. Видать, собрался он к Тишке свататься.

То хорошо, то правильно. Удачная пара из них сложится. Глядишь, и вместе свадебку-то сыграют. Осталось Радушку ненаглядную дождаться. Уж сколько смелости в ней! Николя всё восхищаться не переставал. Хватило ж ей духу-то приют при помощи городского совета продать да на выручку телегу с кобылкой купить. Девчинки ей снарядиться помогли: наседок кудахчащих в клети ссадили, вещичками обложили да вместе все в Приозёрку пошли.

Храбрые. Не всяк бы так с места мог сняться. Но сколь Николя Раду знавал уж, понимал, что та на на дело-то скорая. Раз решила чего, уже не сомневается. И так тепло ему от мыслей этих стало, что сердце зашлось, всё скорой встречи ожидающее.

Поутру Ежик с Кумаком сказали, что займутся расстановкой опор, на которые желоба прокинут по лесу. Да прям к поляне расцветающей и к Дубраве будущей. Ток метался чего-то Ежка, всё в кулак похихикивал да на Николю хитро так глядел. Задумал чего ль?

— Чего-й ты скрываешь весь день? — подловил его Николя вечером, уж после дня трудного да работой плотного.

А тот хмыкнул задиристо и говорит:

— Да вот думаю, когда с Тишей свадьбу гулять.

Да так громко об этом сказал, что все услыхали. Мужички приозёрские одобрительным гомоном зашлись, а Пахо́мка аж с места вскочил, к мальчишке бросаясь. Схватил за плечи да со смехом как прижмёт к себе, приговаривая:

— Ай, хорош! Знал жеж, что не просто так вокруг сестрицы вьёшься! Да и жених ты хорош, пусть и молодчав всё ж манёха. Но всё получится у вас! А за руки твою да заботу я за тебя её хоть завтра отдам!

Взметнулся хохот вместе с искрами костровыми, в небо тёмнеющее брызгающими. Да по ветру гулять дальше отправился, о крепких узах, одним летом да делом спаянных сказывая.

— Погоди ж ты свадьбу гулять! — гаркнул Берог, раззадоренный. — Пущай сперва старшие отгуляют!

И снова смеются, друг над другом подзуживая да так ночь коротая.

Следующими деньками жаркими все в лесной тени спасались, трудом занятые: кто где ямки подкапывал, кто где молотками постукивал — всё водоканалы прокладывали. А как к полю их вывели да над корнями чёрными расставили, дали команду тем, у колеса, стенку убрать.

Выбили деревяху плоскую да стоят, смотрят-слушают, как сила с Рейки понеслась по каналам, брызгами об борта разбиваясь и по желобам разбегаясь.

Дожурчала она до поляны и, по корням древня стекая, вся в землю пошла.

— Хороше же-то как! — зашелестел древень, водицей напитываясь.

С таким-то прокормом ничего ему теперь не страшно должно быть. Даж если чёрные корни к весне не сбелеют, то уж Берог подможет отсечь их. Для древня ж что главное — чтоб и дальше забота сердечнаяя вокруг него крутилась да лес пустынный своими голосами звонкими наполняла.

А как с делом общим управились, порешили разом и дом большой вокруг дуба сложить — как общую кухню, чтоб все дружно собраться могли да отметить событие большое.

Трудились все рука в руку, брёвна с каменьями друг к дружке прикладывая да дощатой крышкой накрывая.

Горняки, как и обещали, навезли для очага каменьев глубинных, тёмных таких, холодных. Сладили из них по боку домины очаг широкий с печью глубокой. А как внешние стены устроили, мебели древесной наделали: столов да лавок крепеньких, из цельняка аккуратно напиленных.

Но сами печи мужички не запаливали, всё над Николей подтрунивали, что нужно было ему невесту с собой сразу брать — чтоб хозяйка своей рукой заботливой первое пламя зажгла.

Он их слушал да всё улыбался: сам понимал, что правдивы их слова. И, как на крылечке все собрались, им же сказал:

— Вот и пойду навстречу невесте своей. Приведу поскорей её в дом крепкий да новый, со всей детворой.

— А далеко ходить и не надо! — раздалось из-за деревьев. Как обернулись, то увидали, что по лесу телега большая идёт, с лошадью в упряже. А на месте возничьем Рада сидит, им сердечно вся улыбается.

Николя как их увидал, аж рот открыл в удивлении, слова растеряв да не зная, как сердце своё разбежавшееся успокоить.

— Вы ж как это?! Так скоро пришли? — не верил он глазам своим, вместе со всеми к ним подходя. Помог невесте, руками придерживая, с места сняться. И, ладони её в руках своих же держа, смотрел в глаза лучистые, смешливым счастьем наполненные.

Она первой взгляд отвела, вокруг всё оглядывая. На дубе взор задержала, поклонилась ему, приветствуя. Древень зашелестел в ответ, всем собой радостный:

— Не обманули! Хороша же семья, да большечная!

Девчинки с телеги робеючи повылазили и, под присмотром рисовальщицы кучерявой, к Николе с Радой подошли. Хоть и видно было, как им всем неуёмно от любопытства, но держались скромненько, округу всю изучая. Только Марьянка, неугомонная, осмотревшись, спросила задиристо:

— А где ж каменный дом?

Да на Николю так требовательно глянула.

Тот ей в ответ улыбнулся тепло:

— Не спеши, солнце ясное. Будет тебе дом из камня добротного. Как ты захочешь. А пока, — он к остальным повернулся, сжав аккуратно ладонь невесты своей, произнёс:

— Зажжёшь ли ты первый огонь?

— Зажгу, — ответила она, улыбку смущённую пряча. Девчинки все вздохи попрятали, замирая. Ежик к ним подошёл, с каждой обнявшись и подбадривая. Они постепенно от робости оттаяли и вместе со взрослыми внутрь дома зашли.

Обрадовались кухне огромной да необычной такой — всей круглой, дуб собой обвивающей. Пока с древнем по-очерёдке знакомились, представляясь, Рада печь большую хворостом да дровишками умело заправила.

Распалила первое пламя, на шаг отступила. Николя к ней подошёл со спины, руками плечи хрупкие мягко сжав. Она к его пальцам щекой приложилась, голову склонив. И остальные притихли, за таинством новосёлов семейных молча, с улыбками, глядя.

К Раде с Николей вся детвора подошла. Обнялись кто с кем, друг к другу руками-плечами прижавшись, и стоят, смотрят-слушают, как счастливо огонь в очаге их новом да крепком гудит, поленцами задорно потрескивая — яркую, тёплую жизнь обещая.

Эпилог

Ярмарка в честь сбора урожая — событие большое, весёлое и яркое. Городской совет с подспорьем из добровольцев каждый год на открытом лугу строили лоточки для торгашиков да каждому выделяли место постойное. Там со всех деревень представлялись товары да полезности всякие. Для тех же, кому веселья поболе хотелось, ставили развлекательные карусели да дороги с препятствиями, проводя состязания за подарки добротные.

Все с окружных деревень, закончив с летними делами, стекались к городским стенам с телегами, под завязку хорошестями набитыми. И Николя со всем семейством да с приозёрцами вместе пришли, на две деревни один длинный лоточек сладив. Горняки же от их приглашенья отказались: пока людки на празднестве будут, они вместе с древнем за хозяйством присмотрят.

Да и само хозяйство за лето разрослось: несушки на новом месте как обжились, так по поляне — пока им курятник-то строили — кладки попрятали. Рада сперва удивлялась, что ни яичка найти не могла, но как средь травы желтухи запищали, на грядки разгромом своим набегая, так все и поняли, куда яйца куриные делись.

А к осени и Тува трёх козляток крепких принесла. Пришлось им в зиму сарайку свободную построить. Рогник, за семейством своим неустанно ухаживающий, ещё шибче подрос да окреп — самовольно большую телегу гружёную в город бодро тащил.

Берог же, как и собирался, к Сохе-мастерице после всех дел сраз посватался. Она сперва с нежданки прогнала его, да так, что вся деревня слыхала и потом несколько дней все словечки едкие перетирала. Но через пару-тройку деньков пошла Соха извиняться за словца свои крепенькие да с женихом своим-то знакомиться.

Порешили они, что со свадьбой спешить не будут. Захотели, говорят, разом с Николей и Радой по весне, под сенью древня, свадьбу играть. Да всё смеялись, что так широко загуляют, что во языцех о празднестве том ещё сто лет говорить будут.

А старейшинки с городского совета, как первые дни праздничные поутихли, объявили о событьи большом. Собрались все седые в одной высокой телеге, на лавках расселись и указание дали подарок ввести.

Привели подмастерья бычка крепкого, в телегу запряжённого. А в ней плуг глубокий, добротный лежал. Да стальной!

Наёмники в один голос ахнули, редкость такую во все глаза рассматривая. А Маханя не выдержал, да прикрикнул:

— Эт кому ж награда такая богатая?!

Федот прокашлялся, рукой в сторонку махнув и одно большое семейство поближе подозвав, объявил:

— Наши нынче в Нижнем себя всей душой показали. Насток, что им местные житьё предложили. А поскок целина там большая, они с наёмных уходят. И мы порешили, за службу добротную, подмогу сдарить.

Глянул он на ту семью, скупыми слезами моргающую, да продолжил:

— Тут, считай, каждый себя в дело вложил. Пусть лёгкой ваша дорога жизненная дальше идёт. На месте стойте да по тому же месту свою силу несите.

Загудела толпа одобрительно, поздравленья выкрикивая да семейство большое руками всё похлопывая ободряюще.

Ток Маханя фыркнул, уходить собираясь. Но, приметив Николю с Радой, к ним подошёл:

— А ты теперь, в своей Дубраве раз встал, тож с наёмников-то уйдёшь?

Николя на невесту свою посмотрел, под руку его держащую, и с широкой улыбкой ответил:

— Не дождёшься, сварливый. Мы с Ежкой ещё тебя обойдём. Подмастерье ж мой силой сердечной полон. Да с руками добрыми, лёгкими.

— Хорошо, если так, — буркнул Маханя. — А то, ежли все разбегутся, кто ж на подсобе останется…

— Не переживай ты за это, — вступила Рада с улыбкой. — На одну спину всё равно всё не ляжется.

Фермер покивал и, вспомнив чего-то, спросил:

— А что ж терь с сиротками? Ежли опять попадутся, к вам везти?

— Вези, — в голос ответили они. — У нас для всех сердцем мягких местечко найдётся.

— Прям ж-то для всех? — усмехнулся Маханя.

И, взглядом хитря, добавил:

— Даж для меня?

Николя плечами пожал, отвечая:

— Ежли помыслом светел, то чего бы и нет? Ток сразу знай, соседушки наши шибко требовательны к честности и порядку. И ежли им не по нраву придётся, то ток с другой стороны, на лугу, тебе оседать.

Маханя снова фыркнул, рукой отмахнувшись. И, собравшись уходить, развернулся, но на месте как вкопанный встал. К ним, счастьем светясь, неслись сквозь толпу мальчишка с девчинкой да с псинкой, хвостом в калач потешно завёрнутым.

Столкнулись на радостях, Шурка Маханю обняла как родного. Тот, её улыбку приметив, аж сам сердцем расцвёл, незаметно пылинку с глаза вытирая. Он же тем годом её с Наженки по пути подобрал и в город, в приют доставил. Да всё о ней справлялся, как после событий тяжёлых она тут приживается.

Шурка ему рассказала, что они теперь в Нагорье живут, под крыльями заботливыми николиных родителей. Что научились по горам аккуратно ходить и как Лёлька своей силой колдунской со зверьём дружбу водит. Даж с дикарями сдружился: волки да рыси едва не с рук его пищу берут.

Маханя всё слушал, головой покачивая, да радовался, что так всё сложилось.

— Вот и сердце моё поспокойней-то будет, — улыбнулся он, прощаясь и по своим делам уходя.

Остальные вернулись к своему месту торговому, им Ежик говорит, на пустые лоточки показывая:

— Смотри ж, всех свиристелочек наших скупили! — Мешочек достал, на руке взвесив, и добавил: — Вон скок дохода собрали!

— То хорошо, — улыбался Николя. — То в зиму нам пригодится, мяса да кожи набрать. Чтоб сытно да тепло холода белые пережидать.

А сам тихонько Раде шепнул, от всех её отведя:

— После свадебки нашей ему, как с делом окрепнется, коня купим да оружку добротную. И, как захочет, пусть пойдёт свою мечту исполнять.

Она ему кивала согласно, глазами счастливая, и так же тихо шептала, что с кожи доспех воинский сладит по форме, чтоб хранил да берёг его от опасностей.

И дальше, смех за смехом да слово за словом, пролетела ярмарка. Уж к концу старейшинки наёмных посоветоваться собрали, чтоб определиться: кто где остаётся да кого где при надобности искать.

— Мы в Дубраве терь жить будем, — сказал Николя, поднявшись, да одобрительный ропот выслушав, продолжил: — Так что милости просим, кому места своего хочется. Да коль сироток по пути где встретите — всех к нам, под сень дубовую, везите.

Старейшинки одобрительно на его слова закивали, поддерживая, и в свою книгу рекомендательную запись сделали. Что там, в Дубраве, теперь свои руки заботливые обитают, подсобить всем чем нужно способные.

А как закончилось празднество, с покупками да заготовками в зиму грядущую, пошли по домам. Каждый своей стороной, где общими дорогами, где расходными разбегаясь.

Николя, на месте возничьем покачиваясь, сердцем тёплым от мыслей безмятежных, негромко дедову песню напевал. Да думал о том, какой год интересный в его жизни случился, событиями столь чудесными полный, что ни в какой басне не услыхать. А впереди ещё ж сток забот да хлопот, что улыбка сама собой из сердца-то рвётся.

Главное, чтоб на всё им целой жизни счастливой хватило.

«Я родился человеком —

Две руки да две ноги.

Пригодился я в том крае,

С сердцем, полным от любви.

Пусть судьба моя такая —

С ветром по миру ходить.

Но теперь я точно знаю,

Где мой дом, семья да жизнь»