Феминизм

Глава 1

Есть такое слово: феминизм. Это когда бабы качают права и чего-то там хотят. Не знаю как у вас, а в нашей деревне этот феминизм цветёт пышным и очень ядовитым цветом. Вот, скажем, прихожу я в понедельник вечером домой, уставший, так что ноги не держат. Понимать надо, целую неделю работал как проклятый, значит, в воскресенье надо отдохнуть. А как отдохнёшь, когда денег ни копеечки? Ну, взял я у жёнки новину из сундука, снёс в кабак. Голому и в кабак дороги нет.

Ничего не скажешь, отдохнул неплохо, да не только воскресенье, но и понедельника зацепил. Домой прихожу, а жёнка, нет, чтобы хозяина ласково встретить, ревёт, что рыба белуга: Разбойник, тать, лиходей! Ей, вишь, новинки мужу на праздник жалко стало.

Ну, я ей с правой руки да в левый глаз! Не сильно, глаз не вытек, а только заплыл. Дня через три сам бы и открылся, а если что, так у неё ещё и второй глаз есть. А она, нет чтобы в ноги падать, прощения просить, феминизма своего поганого преисполнилась, схватила ухват да меня к стене припечатала. На крик тёща прибежала, мамаша ейная, она, вишь, в гостях была, так Дунька ей кричит:

— Мамаша, придержите ухват, я сейчас валёк достану, пропойцу учить!

Да был бы я пропойцей, дождались бы они меня в понедельник домой, я бы неделю без просыпу отдыхал. Жаль новинка маленькая досталась, не могла лентяйка как следует соткать. И стали они меня вдвоём трепать, одна ухватом, другая вальком. Всё бельё прямо на мне выколотила, стерва. Вот это и называется феминизм.

— Да, дядя Пантелей, ты, как вижу, жестоко от феминизма пострадал, — заметил Гриха, слушавший Пантелееву исповедь. Заказанный полуштоф он, на всякий случай, отодвинул в сторону от Пантелея.

— Это ещё что, — продолжил Пантелей, потянувшись через весь стол за полуштофом. — Я ведь потом пошёл в волость с жалобой на бабье самоуправство. Так меня староста спрашивает: куда тебе вальком досталось? Я портки спустил, показываю, куда валёк пришёлся, а староста смеётся и хожалым говорит: Эй, ребята, раз жалобщик сам штаны снял, так всыпьте ему по голому ещё пяток горячих. И, что бы ты думал, всыпали. Так ли больно, по битому. А всё почему? У них у каждого, от старосты до последнего сотского своя жёнка есть, и она его настропаляет, чтобы он тоже за феминизм был. Совсем некуда рабочему человеку деваться. Плесни-ка мне ещё чуток, а то в глотке пересохло.

— К колдуну иди, — посоветовал Гриха, не обращая внимания на последнюю просьбу, — пусть он твоих баб заколдует, чтобы он и не только слово, но и самую мысль о феминизме забыли.

— Да ну, бабы такой народ ядовитый, опомниться не успеешь, и ты у неё под лапоточком. И потом, где его найдёшь, колдуна? Ты по деревням-то пройди, всюду одни ведьмы, бабское племя, а колдуна ни одного. Прежде, может, и были, а сейчас феминизм всех придушил.

— Настоящий колдун должен в лесу жить.

— Ага! С зайцами наперегонки меж ёлок бегать. В лесу лешие обитают, так это мелочь пузатая, колдунов меж ними нет. Под пнём сидеть да прохожих пугать много ума не надо, так и я могу. А главный меж лесной нежитью — кто? Баба-Яга! Тут уж ясней ясного, что это не мужик, а баба. У неё во всём первым делом феминизм. Попробовал бы я признаться, что своей Дуньке глаз подбил, так она вместо помощи мне кочергой два глаза вышибет. И так везде. На болото придёшь, там шишиги да кикиморы шастают. На реке, кажись, водяной должен царствовать, а на деле сплошь русалки. Водяного они затрахали, что его и не видать.

— Кащей Бессмертный, вроде бы, не баба.

— Только ему на прошлой пятнице тысяча лет сравнялась. Какой же он после этого мужик будет? — одно поименование. Сидит у себя незнамо где и дрожмя дрожит, чтобы бабы о нём не прознали

— А как же, говорят, он красавиц ворует?

— Сказки это, брехня, одним словом. Я так понимаю, со всех сторон нас обложили, спасения искать негде.

— Ну, не скажи. Ты просто не все дороги исходил, не всю нежить повидал. Ответь, кто самую большую силу имеет, перед кем любая Яга склонится?

— Сильнее Яги и нет никого.

— Вот и не так. Самый сильный — Дракон. Он всей нежити и нечисти хозяин. И на твой феминизм ему плевать с дымом и пламенем.

— Против дракона выходить, надо меч-кладенец иметь.

— Дурья твоя башка, ты воевать дракона собрался или о милости просить? Ты к нему подойди тихохонько и на ухо ему все свои беды перечисли. Уши у дракона большие и узорчатые, словно их кружевница мастерила. А знаешь, зачем уши такие? Чтобы на каком языке к нему ни обратиться, ему всё понятно было.

— Ты-то откуда это знаешь?

— Это потому, что я умный. Ты напьёшься и начинаешь дурью маяться, а я сижу тишком и людей слушаю. Потому и знаю много. Как говорится, пьян да умён, два угодья в нём.

— И где, по-твоему, можно дракона сыскать?

— В логове, где же ещё. Как лес перейдёшь, если ни с какой Ягой не сцепишься, то за лесом будет среди поля Сорочинская гора.

— Сильно высокая?

— Не особо, просто там другой горы нет, а то бы эта считалась холмиком. Гору обойдёшь и увидишь в ней нору. Там живёт дракон. Подойдёшь и вежливенько ему расскажешь, как тебя бабы обижают. А там уже дракон за дело примется, только лоскуты от сарафанов по ветру полетят.

— Оно бы хорошо, да не очень. Перебьёт дракон всех баб, кто мне шти варить будет? Не самому же мне с горшками возиться.

— Не, тут будет не так. Супругу твою он попугает, да отпустит грехи замаливать, а тёщам, да золовкам, а пуще того — бабкам задворенкам окончательный конец придёт. Некому станет стряпухам головы мутить. Вот ты приходишь домой после выходных, отдохнувшим, и не в понедельник, как в прошлый раз, а в среду или даже четверг, а Дунька твоя на цырлах спешит: муженёк явился, испей, родимый, пивка! Вот как надо жить!

— Раз так, то я схожу, пожалуй, к дракону. Прямо сейчас и пойду. А ты плесни мне на ход ноги полчарочки.

— Тебе сейчас плеснёшь, так ты дойдёшь не до Сорочинской горы, а до ближайшей канавы. Нет уж, вернёшься с победой, тут я тебе враз полштофа выставлю.

Пантелей поднялся и с третьей попытки вышел из кабака. А когда он туда вошёл и что на пропой принёс, не знал никто кроме целовальника. Но он на том и крест целовал, не выдавать питухов: кто и на какие шиши пьёт.

Полночь застала Пантелея в лесу, в самой чаще, куда и охотники не забредают. Трезвые ноги туда ни за что не дошли бы, ну а пьяным не только море по колено, им и лес по щиколотку будет.

В лунном свете обозначилась избушка, и Пантелей, обрадовавшись, заколотил в хлипкую дверь.

— Эй, хозяйка, налей прохожему человеку водовки! Душа горит!

Дверь проскрипела, выпустив старуху, какую только в сказке встретить можно, да в самом диком лесу. В руках ведьма держала растрёпанную метлу.

— Водовки тебе? А ликёру Шартрез на сорока травах, не угодно?

Пантелей бежал кругами на непослушных ногах. Ведьма гналась следом и била метлой, покуда избушка не поднялась на жилистые ноги и не влупила Пантелею такой пендель, что он, сшибая молодые деревца, летел до самой опушки и только там грянулся о старый пень.

— Вот принесла нелёгкая гостя! — ворчала Яга, собирая рассыпавшееся прутьё, — всю метлу раздербанила, теперь придётся новую вязать.

Пантелей долго лежал, вытаскивая из многострадальных ягодиц занозы и колючки.

Из чего только старая ведьма метлу вязала, где колючек таких понабрала? А что с портками стало, лучше и не загадывать, голого там больше, чем прикрытого. Ничего, назад пойду — приоденусь.

Пантелей приподнял голову. Перед ним лежало ровное поле. Где-то вдали оно чуть приподнималось небольшим холмом. Это, что ли Сорочинская гора? Непохоже, но ничего лучше нет. Значит, это.

Хромая и постанывая, добрался до холма, принялся обходить его по кругу и действительно наткнулся на здоровенную дыру, вход в пещеру.

— Эгей, дракон, тварь поганая, сделай божескую милость, помоги с бабьим племенем управиться. Только стряпух да портомоек в живых оставь, а остальные пусть горят ярким пламенем. А то жизни нет от ихнего феминизма.

В пещере что-то грохнуло, свистнуло, и Пантелей увидел дракона. Самый пьяный бред не мог представить такое страшилище. И главное, всё было ужасно большим. Дракон распахнул крылья. Что может быть на конце каждого крыла? Скажем, коготь в пару саженей длиной… У этого там было по три ловких пальца, какими можно ухватить лося и подкинуть его к небесам. Пантелей в этих пальцах казался пойманной мошкой или комаром. Сжать пальчики, и останется слизь, как от комара. Крыло потянулось к выходу из пещеры, к свету. Крик и визг встретил там изумлённого Пантелея. Великая толпа собралась у порога. Плотной группой, сиськи к сиськам стояли нагие утопленницы. В руке каждая сжимала валёк, какими прачки выколачивают бельё. Кикиморы размахивали кнутами из не пряденой кудели, древяницы держали свежевыструганные скалки. Бабы-Яги явились какая на метле, а иная и в ступе с тяжёлым пестом. Тут же мешались и деревенские колдуньи, каждая со своим убойным инструментом.

— Матушка Горынюшка, ты никак этого охламона к ногтю прижала?

— Вот думаю, — ответила дракониха глубоким контральто, — что с Пантенлейкой делать? Живьём проглотить, так брюхо болеть будет. Сперва в дыму прокоптить, так всё одно невкусно. К тому же, Дуняша, супружница евонная, просила не мучить дролечку до смерти. Наказать примерно, но отпустить живым. Зачем он ей сдался, ума не приложу, но ведь просила.

«И здесь бабы» — безнадёжно подумал Пантелей, вися над возбуждённой толпой.

— Жена и тёща ухватом и вальком не смогли вправить дурню мозги. Так может, мы все вместе вправим?

— Даёшь!

Крыло опустилось книзу, деревянный инструмент забарабанил по пяткам, ногам, по выставленным на всеобщее обозрение ягодицам. Никакому столяру было бы не вырезать из древесины такого разнообразия бабского инструмента. Никакому палачу было бы не измыслить таких причудливых пыток

Пантелей извивался, выл, голосил нечеловеческим воплем. Ничто не помогало.

— Ну, как, будешь ещё кулаки распускать? — грянул вопрос драконихи.

— Я н-н-н-ни…

— На будущее, как зачешется кулак, вспомни сегодняшнюю экзекуцию и подумай, к чему кулак применить. Что там ещё

— Водовки ему страсть как хотелось! — раздался знакомый голос. — Прямо среди леса выпивку требовал!

— Что же, надо уважить…

Откуда-то Горынушка выдвинула бутыль, с виду напоминающую полуштоф, но ёмкостью вёдер на пятьдесят, не меньше. Громко чпокнула пробка, Пантелея опустило в зелено вино. Водка доставала ему до горла, дышать было нечем. А как болели битые места, то особая песня. По жизни давно пора было издохнуть, но драконья лапа даже этой малости не позволяла.

— Пей, пей Пантелей! — скандировала массовка.

Пантелея выволокло из бутылки, подняло повыше над беснующимися бабами, чтобы он сумел просохнуть.

— Теперь, как захочется хмельного, вспомни нынешнее угощение, так разом, как захотелось, так и расхочется.

Пантелей не понимал, что говорит певучий голос драконши. Висел выжатой тряпкой и ни о чём не думал. Потом, может, и вспомнится, а покуда нет ничего.

— И последнее! — протрубила дракониха. — Нашему гостю сильно не нравится слово «феминизм». Что на это сказать? Термин и впрямь не из лучших. Так и незачем его произносить всуе. Не станешь, Пантелеймоша, этого слова выговаривать, так и мы не станем. Верно я говорю, девочки?