Фабрика счастья

1

До чего я ненавижу год дракона. Ненавижу – потому что он только что наступил. Наступил бы год кролика – ненавидел бы кролика, наступил бы год крысы – ненавидел бы крысу. Да хоть год выхухоли – одно дерьмо. Неспроста китайцы придумали обзывать года в честь животных. Что ни год наступит – то редкая тварь.

А ещё эти твари до чёртиков похожи на тварей из нашего НИИ. Директриса – крыса, толстая, со сползшими очками и седой мочалкой на голове. Всё шипит мне вслед – «Кукуш-шкин, кукуш-шкин». А что Кукушкин? Кукушкину уже пару чашечек кофе нельзя себе позволить в рабочее время?

Уборщица ещё. Здоровенная, вылитая дракониха. Плывёт по коридору, важная, и тащит за собой швабру, как хвост. Глаза б мои не глядели.

Палмихалыч из отдела кадров – тот кролик. Мы ещё его зовём «полмихалыча». Крошечный, лысенький, сожмётся весь, вцепится в папку и бежит с ней вершить судьбу очередного соискателя.

Словом, зверинец у нас тут знатный. Вы, должно быть, спрашиваете, а я в нём кто? Тут просто: я хомяк. Всё бегаю в колесе да бегаю, и сдохну, наверное, через годик. Жду – не дождусь.

Заступал я сюда на готовое местечко: троюродный брат жены создавал это НИИ, вот Женя и спросила, не нужен ли там кто. Вадик задумчиво чесал репу, а потом наконец выдал, что ему нужны специалисты по этическому клинингу. Поняли, да? Если на человеческом, то я та же уборщица. Только не полы мою, а сутками сижу по локоть в мусоре, сортируя его по типу материалов. Пластик такой, пластик сякой, бумага, стекло, органика… И несёт от всего этого хуже, чем от Полмихалыча по пятницам. Я порой всерьёз подумываю о том, чтобы кроме перчаток и маски затребовать у начальства прищепку на нос. Только боюсь, как бы они не развонялись от такой просьбы.

НИИ у нас тоже интересное. «Экспериментального мутирования». Мутантов, короче, растим. Вот полное НИИ и вырастили.

Если серьёзно – скучища смертная: свёкла с геном землеройки, млекопитающие куры, мясные ящерицы с рекордной регенерацией. Я первое время наесться не мог ящеричных бутербродов из столовки, а теперь ворочусь от них, как чёрт от ладана. Скоро в веганы запишусь таким макаром. Ну, и к лучшему, на овощах посижу, поэкономлю.

2

– Ваня! – кричу на всю квартиру. Не слышит. Ну, ясен пень, опять с бананами в ушах. Или намеренно игнорирует. Протестует, как может, против жизни. Не нравится она ему. Ну, не нравится и не нравится – а я-то тут при чём? Я ему торт припёр, «пломбир» за триста рублей. Где благодарность, спрашивается?

Промокшие сапоги выпускают ноги с сердитым чавканьем, будто я вырываю ступни из двух крокодильих пастей. Не заболеть бы: Крыса терпеть не может больничные, и обязательно попытается потом загрызть. Не зря же золотых зубов наставила, гнида. Год назад я бы легко себе сапоги купил, а теперь об этом и думать нечего. Зато вон – торт, шампанское «Наши традиции», горошек для оливье. Третий раз за год оливье жрём, а году-то всего две недели. Если уж Жене так приспичило отпраздновать Старый Новый год, то лучше бы в ресторан сходили на последние деньги… Но спорить с ней было бесполезно. Ресторан – это не душевно. Душевно – майонезные салаты, «Ирония» и лечь спать в двенадцать. Счастливого года сурка!

«Ах... да», – одёргиваю я сам себя, слыша, как из соседней комнате доносится дуэт скрипов – колёс инвалидного кресла, и изнемогающего под ним старого паркета. Мой тринадцатилетний сын весит от силы килограмм пятьдесят, но дряхлый... пардон, раритетный паркет давно уже превратился в труху.

«Вот поэтому-то, – напоминаю я себе, – мы больше по ресторанам не ходим». Сына не с кем оставить, а одного его «бросать» Женя боится.

– Торт принёс? – доносится из кухни оживлённый голос жены. – Я его буквально чую. Неси скорее.

Ну, конечно. Торт она заприметила раньше меня. На языке вертится сказать, что да, торт сам дотопал по лужам из магазина. Но я молчу. Машинально вешаю одно за другим: пальто, шапку, шарф и, глядя на последнюю пустующую вешалку думаю, что она, должно быть, поджидает ещё одного висельника. Меня. Потом с протяжным «ы-ых» подбираю брошенные у трюмо сумки и волочусь на кухню. Старый Новый год, это, чёрт бы его побрал, семейный праздник. Как и новый Новый год. Как и Рождество. Зная мою жёнушку, удивляюсь, что ей не взбрело в голову отметить католическое Рождество, а перед этим ещё какое-нибудь, и ещё одно, и ещё. Ради того, чтобы мы могли заклать очередного кремово-бисквитного агнца, Младенец может родиться столько раз, сколько ему положено. А впереди день студентов, китайский новый год, день влюблённых. Жизнь – это один большой праздник, вот только я на нём лишний.

3

За столом я с размаху сажусь в лужу.

– Ну, как дела в школе? – бодро спрашиваю я, щедро зачерпывая кашу из разваренной картошки, акционных огурчиков и резиновой колбасы. Ещё не успев поднести ко рту ложку, я понимаю, как облажался: Ваня уже год не ходит в школу и учится на дому.

– Не знаю, – хмыкает сын. – Если тебе интересно, сходи туда, посмотри.

– А ты сам не общаешься с одноклассниками? Не спрашиваешь? – я задаю вопрос только затем, чтобы отбить удар, но, заметив обращённый ко мне мрачный взгляд, понимаю, что ранил слишком сильно.

– Нет.

Короткий сухой ответ. Печальная усмешка, называющаяся «мой отец –идиот». Всего мгновение – и взгляд снова опущен в телефон, в котором у Ваньки теперь протекает вся его жизнь. Что он там делает – читает, смотрит, общается – я не знаю. На все мои вопросы мальчик обычно отвечает «м-м-м», «да» или «нет», выбирая ответы абсолютно случайно. Женя, с которой он ещё как-то общается, рассказывала мне, что Ванька уже начал готовиться к ЕГЭ по биологии. По её словам, он часто занимался с «друзьями» по видеосвязи, но, когда я однажды попытался подловить сына за этим занятием, то увидел лишь множество пустых аватарок на экране и ни одного человеческого лица.

– Они никогда не включают камеру, – терпеливо объяснил тогда Ваня, снимая наушники и глядя на меня одним из своих фирменных взглядов – «ну-когда-же-ты-уйдёшь».

– И ты не знаешь, как они выглядят?

– Нет.

– И как их зовут?

– Мисс Джой, Херувим, Морт и Бражница.

– А имена? Человеческие имена?

– Я не интересовался, – отрезал мальчик и с явным намёком добавил. – Я не нарушаю их границы.

«Нарушить границы» на подростковом – это любой шаг влево или вправо. Любой неприятный собеседнику вопрос – и ты «нарушил границы», а значит, выбываешь из игры. Хрупкая связь с очередной снежинкой утеряна навсегда. Я понимаю, почему Ваня так осторожен.

– Какое мне дело, – продолжал мальчик, глядя мне в самые глаза, – как их зовут в реальности?

– А ты не хочешь с ними увидеться?

– Увидеться? – усмехается Ваня. – А где? На роликах пригласить покататься?

Я вздохнул. Сын уже две недели не мог простить меня за мой самый первый и крупный в году косяк. Я готовил ему новогодний подарок ещё с весны. Это были ролики – дорогущие, модные, с подсветкой. Я сам о таких мечтал. Когда я покупал их, я ещё не знал, как резко переменится наша жизнь к декабрю. Сдавать их было поздно, чтобы купить другой подарок – ни денег, ни идей. И я не нашёл ничего лучше, чем вручить коньки Ваньке.

– Ты… это… – бормотал я, чувствуя, как взгляд мальчишки прожигает меня насквозь. – Ну, куплено было.

– Спасибо, – слово прозвучало так, словно оно было выжжено в воздухе серной кислотой, хотя Ванька и сохранял невозмутимый и вежливый вид. Взяв у меня ролики, он надел их на руки и, цокая языком, произнёс.

– А мне повезло.

– Повезло, – насторожился я. Ванька вздохнул, и, отложив ролики, сухо пояснил:

– Иначе мне пришлось бы на них кататься.

Женя постаралась замять дело. Её подарок был чуть ближе к ванькиным интересам: громоздкая настолка про бабочек, в которую мы втроём резались до пяти утра. Вот и сейчас, веруя в неё, как в спасение, Женя притащила громадную коробку. Мы сели играть. На заднем плане бубнил телевизор, в тарелке стыли салаты, и я с внезапной тоской подумал, как бы хотел оказаться где-нибудь далеко-далеко отсюда.

4

Всё началось с того, что я убил бабочку. И не просто бабочку – а «алую полотнянку». Мерзкую тварь с бурыми пятнами на желтовато-белёсых крыльях. Предпоследнюю особь в России. Честно говоря, в душе я ни разу не жалел о том, что сделал. Это существо ещё до меня выглядело убитым.

Что до меня? Я просто ненавижу бабочек. И ночных, и дневных – я просто не вижу разницы. Некоторые утверждают, что дневные бабочки красивы. Наверное, эти люди просто не вглядывались в мохнатое чёрное тельце, прячущееся под узорчатым плащом. Когда рядом со мной оказывается бабочка, я цепенею и думаю, что, если она прикоснётся ко мне кончиком крыла, тонкой суставчатой лапкой, усиком или хоботком, которым она пьёт из цветов нектар, безумие постигнет меня мгновенно. При одной мысли о том, что я могу оказаться на одной территории с подобным созданием, меня охватывал ужас. Оно, как пожар, охватывало собой ЦНС, вызывая все симптомы панических атак: холодный пот, дрожь, сердцебиение и глотательные спазмы. Ваньке, всю жизнь мечтавшему о собственной ферме бабочек, я отказал наотрез. Мальчишка пообижался на меня, а потом нашёл в городе какой-то живой уголок, где и начал пропадать целыми сутками. Откуда он и припёр «полотнянку». Женя потом рассказывала мне, что она должна была быть подарком для Бражницы, но я не знал этого, и раздавил бабочку кулаком, как только заметил её сидящей на кухонном столе.

Увидев, что я сделал, Ванька не устроил мне подростковую истерику. Он вообще никогда не был к ним склонен. Он только убрал тело в пакет и бросил мне на ходу:

– Спасибо, что приблизил их к вымиранию. Вполне в твоём духе.

Я огрызнулся в духе «не разговаривай так с отцом», и Ванька действительно перестал разговаривать со мной. И так, и как-либо ещё. Он тихо замкнулся в себе и ещё больше времени проводил, уткнувщись в один из своих гаджетов – смартфон, компьютер, планшет или приставку. Я не жалел для него ничего, но, видимо, мальчишке нужна была не новая техника и не модное шмотьё. А что ему нужно, я не знал.

Я, как мог, пытался расшевелить его. Пытался утащить в кино («Опять смотреть твои боевики?») Звал его в парк аттракционов («Ага, меня стошнит на карусели, а ты будешь до самого выхода из парка притворяться, что я твой племянник»). Звал в караоке («Ну, это уж вообще для одних старых пней»). Когда я наконец отчаялся, Женя с загадочным видом прислала в семейный чат ссылку на сайт какого-то пансионата.

«Ну, и что это за бабушкарий?» – скептически уточнил я, заглядывая в переписку в перерыве между этапами работы. В тот день мне надо было допилить дизайн сайта для одного брачного агентства, но работа шла туго, и я больше залипал в чаты и ютуб, чем творил.

«Это пансионат в посёлке Руднёвка. Съедим туда на каникулы?»»

«В эту дырищу? Давай на острова».

«Говорят, – добавила Женя, явно пытаясь привлечь сына, который до сих пор ничего не отвечал, хотя и висел в онлайне, – там видели последнюю полотнянку в России».

«Правда?» – тут же отреагировал мальчишка, и я понял, что это шанс. Как мне ни тоскливо было переться в задрипанный пансионат в каком-то Учёртанакуличкове, я готов был пожертвовать собой, лишь бы не видеть перед собой кислую ванькину физиономию двадцать четыре на семь. Когда мы в начале года обсуждали совместный отдых, мальчишка упёрся и говорил, что хочет остаться один в Москве. Женя предполагала, что он хотел наконец вживую увидеться с Бражницей. Что изменилось теперь, разругались ли они из-за убитой бабочки, я не знал, но вселенная явно подбрасывала мне шанс разрулить ситуацию.

Руднёвка оказалась бойкой, оживлённой, шумной. Это был крошечный городок, вместивший в себя небольшую горную цепь, островок моря в небольшой гавани, заброшенные шахты, не менее заброшенную железную дорогу и сосновый лес, где до головокружения пахло смолой. «Не удивлюсь, – подумал я, глядя на двух крупных бабочек, севших на стекло, как только я припарковал машину, – что где-то здесь и водится последняя полотнянка». Ванька был задумчивым и притихшим, как вывезенный на природу котёнок. Маленький дикарь в своей стихии. Маленький охотник на бабочек, который ни за что в жизни не убьёт ни одну из них.

Женя тоже была на своей волне – всю дорогу зарисовывала что-то в скетчбуке. Я представлял себе, как она мысленно ахает «вот это сосна!», «вот это гора!», «вот это камень!». С моей точки зрения Женя зарисовывала всякую ерунду, как неандерталец на стене пещеры. С её точки зрения, она умела видеть красоту в простом. Я с ней не спорил до тех пор, пока это не мешало мне. Но тем же вечером, после плотного ужина в столовой с красным сухим вином, равиоли и пармезаном, Женя унеслась рисовать очередную сосну, и я остался один, забытый и раздражённый. Она даже не спросила, откуда в обиталище старушек-астматичек и дедов-язвенников взялись вино и равиоли. А ведь я неплохо приплатил похожей на лисицу рыжей буфетчице, чтобы тем вечером нас порадовали чем-то особенным. Расстроенный, я вышел на улицу. Позвал Женю. Она была здесь, на узеньком балконе, соединявшем два крыла пансионата. К вечеру ветер крепчал, хлопал её развевающимся платьем, и Женя не то не могла, не то не хотела слышать меня. Озлобленный, я сделал кружок по двору. Заметил несколько цветов на клумбе. Быстро, как убийца, полоснул несколько из них ножом по стеблям и, зажав цветы под мышкой, вернулся с ними в столовую.

– Это вам, – произнёс я, протягивая «букет» Лисице поверх чана с борщом. Та замерла, с недоумением глядя на подношение.

– Что это? – спросила она наконец. Её голос был глубоким, как у мужчины, и хриплым, но именно таким голоса и привлекали меня с юности.

– Цветы. – Я начал терять терпение. – Да, с клумбы. Идёмте со мной, и я куплю вам другой букет в ближайшей лавке. Такой большой, что вы в руках его не удержите.

– Я не люблю цветы, – ответила та, быстро моргнув.

– Не любите? А что вы любите?

– Мясо.

Этот ответ, произнесённый быстро и не задумываясь, сопровождённый стремительным движением язычка, облизавшим бледные губы, одновременно напугал меня и воодушевил. По крайней мере, она знала, чего хочет. Вряд ли она станет размениваться на мелочи.

– Если вы подскажете мне, где в вашем Зачуханске приличное кафе, – заговорщицки произнёс я, облокачиваясь на закрытую крышкой кастрюлю компота, – я обещаю вам лучшее мясо, которое там только найдётся.

– И вино, – добавила девушка, через голову стягивая с себя фартук и перебираясь через витрину, как мальчишка через забор. – Кофе, – продолжала она, загибая пальцы. – Покрепче. И шоколад. Погорше.

– «Погорше», – ухмыльнулся я, думая про себя, где Лисица выкопала это старухино словечко. – Не много ли просишь?

– Ну, ты же хочешь исполнить свои желания, – пожала плечами девушка и легонько ткнула меня кулачком в грудь. За весь разговор она ни разу не улыбнулась. Лицо Лисицы оставалось напряжённым, бледным, будто высеченным из камня, и я гадал, останется ли оно таким же, когда мы начнём целоваться.

5

Путь до кафе мы проделали так же – в молчании. К вечеру небо сгустилось, обросло тучами. Пространство сжалось и, шагая рядом с Лисицей по пустынной набережной, я ёжился далеко не от ветра. В обозримом пространстве не было ни единой человеческой души. Казалось, даже звуки попрятались от надвигающегося дождя, и всем, что немного развлекало мой слух, были бормотание моря да шарканье сандалий Лисицы. «Шш-ша-аа…» «Ш-ша-аа…» Чиркая по камню, они словно вели напряжённый, озлобленный разговор друг с другом при которым я был незадачливым лишним свидетелем.

Губы моей спутницы привлекали меня всё меньше.

– Мы на месте, – произнесла она ровным голосом. Я поднял глаза на высокое, серое здание перед которым мы стояли. Опутанное толстыми трубами, суставчатыми, как шейный отдел позвоночника, они выглядели так, словно были нарисованы нейросетью-недоучкой. Из каждой трубы валило по густому облачку дыма. Зелёное облачко пахло корицей, фисташками, брокколи, сельдереем и мятой. Розовое – личи и питтахайей (Женины попытки здорóво питаться заставили меня знать в лицо двух этих съедобных монстров). В красном облаке причудливо перемешивалась кисловатая сладость клубники, солёный аромат жареного мяса и кровавая нотка вина. От синего веяло какими-то ягодами. Белое…

– Потом, – оборвала мои мысли Лисица, и впервые за долгое время я увидел на её лице улыбку. Она появилась внезапно, так, будто её кто-то прорезал изнутри, и теперь в эту прорезь за мной наблюдало незнакомое, чужое существо. Мне стало жутко.

– Идём, – произнесла девушка, явно стараясь, чтобы её голос зазвучал мягче, и я почувствовал на моём запястье тепло её руки. – Не всё, что тебя пугает, опасно.

– Ну, да, – кисло хмыкнул я. – Знаешь, детка, я не очень-то хочу в этом разбираться. Что пугает, что не пугает, что опасно, а что не опасно. Мозги мне ещё дома заморочат, а с тобой я хотел просто неплохо провести вечер.

– А чего ещё ты хотел? – полюбопытствовала Лисица. Я напрягся, выискивая издёвку, но глядевшие на меня зеленовато-серые глаза были серьёзнее вечерних «вестей».

– А что ты хочешь услышать? – спросил я, в свою очередь, не понимая, заигрываю ли я с ней. – Хочу того же, чего и все. Зэпэ побольше, авто поменять, дом загородный. Таких, как ты, рядом.

– Ты как анкету на сайт знакомств пишешь, – перебила меня Лисица, и я заметил в её глазах разочарование. Потянув на себя тяжёлую дверь с чугунной ручкой, девушка задержалась, пропуская меня внутрь. Я замер. Внутри кафе было темно, и только длинные витрины с едой искрились подсветкой из маленьких красных лампочек.

– Молчеловек, нам… – уверенно начал я и осёкся, увидев уставившиеся на меня запавшие глаза и длинный нос, кончик которого венчала увесистая бородавка, как ягода физалиса на безобразном пирожном. Я вздрогнул и опустил взгляд на прилавок. Но легче мне не стало. Вместо роллов с курицей, кейкпопсов и маффинов на небольших подставках с длинными тонкими ножками, похожими на грибы-поганки, лежало нечто, что мог породить разве что личный шеф-повар Люцифера. Пирожное «сердце». Настоящее сердце, с мастичными венками, которые были такого багрово-сиреневого цвета, словно в одной из них зрел тромб. Вазочка безе в виде черепов. Маленький шоколадный младенец с кремовой пуповиной. На мгновение мне показалось, что сейчас меня стошнит всем этим кремом и шоколадом, который я ещё даже не пробовал.

– Что это за хрень? – спросил я, отступая назад.

– Желания, – ответила Лисица.

– Ненавижу младенцев, – пробормотал я, чувствуя, как мои шея и лоб от напряжения покрываются потом.

– И детей, – добавила Лисица и, поймав мой удивлённый взгляд, добавила почти резко. – Я знаю. Ты бы хотел, чтоб их не было.

Её глаза сузились, и на мгновение мне стало так больно, словно в душу запустили руку и покопались в ней. За мгновение загадочная буфетчица извлекла из меня всё, что я пытался скрыть.

К чёрту машину.

К чёрту деньги.

К чёрту острова со всем их манящим песочком (его достаточно сыплется из меня, чтобы я основал свой собственный остров).

Я просто хотел быть один.

– Я могла бы помочь тебе, – вкрадчиво произнесла Лисица.

– Ты? – с горечью произнёс я, начиная опасаться, что она готовится впарить мне товар или услугу. – Чем ты мне поможешь?

– Садись.

Приказ прозвучал мягко – но это был приказ и, следуя за девушкой, я покорно сел за столик возле окна. В вазочке, стоявшей на столе, вместо цветов торчали сухие ветки. Они напоминали тонкие руки, устремлённые в пустоту, и мне окончательно стало не по себе. Ещё непосебее мне сделалось, когда я выглянул в окно. Вместо набережной в вечернем полумраке вычерчивались контуры незнакомой мне местности: широкое полотно дороги, пустые остановки и игольчатые головы высоток вдали.

– Расслабься, – произнесла Лисица, взяв мои ладони в свои, и снова я почувствовал, как кто-то копается в моих душевных внутренностях. Но, на удивление, это чувство не было неприятным. Я словно пришёл на приём к врачу и знал, что сейчас из меня вырежут или вытащат что-то, причиняющее очень сильную боль. Пласт этой боли, всколыхнувшийся от разговоров с Лисицей, оказался настолько плотным, что я немного боялся увязнуть в нём. Повинуясь наитию, я закрыл глаза, и сразу почувствовал, как комната съёжилась до размеров моей черепной коробки. Потом она вдруг расширилась до размеров космоса. Приятного, прохладного космоса, в который я окунулся, как в ванну после жаркого дня. Волна успокоения и безразличия накрыла меня с головой. Я дышал полными лёгкими, ощущая каждую их клетку. Казалось, я мог их пересчитать. Я был наедине с собой. Я был – и больше не было ничего, и даже тепло рук, сжимавших мои ладони, казалось обезличенным и принадлежащим мне самому.

– Очень странно.

Голос Лисицы вырвал меня из пустоты. Я вынырнул, растерянно оглядываясь по сторонам.

– Что странно? – спросил я, но Лисица молчала, продолжала вбирать меня глазами.

– Ничего, – ответила та и, встав из-за стола, буднично добавила. – Будь дома завтра. Тебе доставят посылку. А дальше мы подумаем, как ты расплатишься…

6

Кричать Лисице вслед было бессмысленно.

«Ну точно она хочет мне что-то впарить», – огорчённо размышлял я, возвращаясь в пансионат. Удивительно, но сумерки за прошедшее время не сгустились, как будто я побыл в странном кафе всего минуту-другую. Ветер улёгся, небо подкрасилось красным – словно поранилось о вершины гор. Мне почему-то очень хотелось рассказать о произошедшем Жене (разумеется, старательно подчищая ненужные для неё детали). Но, когда я открыл дверь и увидел распростёртое на кровати тело в смятой пижаме и ворох неоконченных набросков на столе, это желание улетучилось. Я покорно забрался под прохладную простынь, придвинулся ближе к разогретому после дневной жары телу, замер. Из душевой доносился голос Ваньки: он увлечённо болтал с кем-то по телефону и, кажется, даже не заметил, что я вошёл.

Ночью мне снились звёзды. Я шёл куда-то по полю и отдирал их от себя – маленькие и тусклые, а они скатывались на землю, как репей. Чем дальше я шёл, тем непролазнее становились звёздчатые заросли, но я всё равно продирался через них, чувствуя, как они раздирают мне кожу. Я старательно резал ветви ножом и, когда я дошёл до конца поля, то увидел распростёртые на земле тела. У широкой автотрассы, похожей на ту, что я видел из окна «Фабрики», лежали мои жена и сын. Мёртвые. С мятыми крыльями бабочек, растущими из спины.

– Я приготовила тебе фруктовый салат, – произнесла вдруг Женя, приподнимаясь на вывернутых локтях. Я вскрикнул, протёр глаза. Женя сидела передо мной, живая и здоровая, с миской, полной цветной мешанины.

– Ненавижу фрукты, – отрезал я.

Все мои мысли, кроме дурацкого сна, были сосредоточены на том, куда бы сплавить их обоих. Мне не хотелось получать посылку при них и признаваться, что меня попытались развести. Но придумать что-то не удавалось. Женя нацелилась весь день малевать гору, виднеющуюся из окна. Ванька набрал в местной библиотеке книжек и на мои «иди погуляй», становившиеся всё раздражённее, только сильнее вжимался в кресло.

Ближе к двенадцати дня принесли посылку. Едва девушка-посыльная появилась на пороге, как я подхватил её под руку и вытащил в коридор.

– Давайте отойдём вон туда, к цветочкам, – прошептал я, кивком головы указывая на вялое собрание полузасохших кротонов в другом конце коридора. – И вскрою заодно её при вас, а то вдруг там бомба.

– Вам было бы легче умереть в компании? – произнесла девушка ровным голосом. Я вздрогнул и ещё раз посмотрел на неё. Она была высокой, крупной, но не толстой, в белой футболке с чёрными пятнами. «Корова», – мелькнуло у меня в голове. Вот же зверинец, в самом-то деле!

Пока я отдирал коробку от скотча, я успел помянуть всех богов и чертей. Как акушерка, я наматывал на руку пуповину изоленты, надеясь наконец добраться до «младенца» – до содержимого. Корова с невозмутимым видом слушала мой мат.

– Добрался! – воскликнул я, отмотав последний слой скотча и, раскрыв коробку, с недоумением уставился в неё. Внутри была темнота. Сконцентрированная и густая, казавшаяся почти осязаемой, она лежала на дне, и я вспомнил расхожее выражение про игры в гляделки с бездной. Я попытался запустить в коробку руку, но Корова остановила меня.

– Не трогайте, – велела она и так же коротко пояснила. – Оно само.

Я не успел спросить, что «само», как темнота зашевелилась. Покачиваясь, она начала медленно подниматься, как тесто, распространяя по коридору запах каких-то цветов или ягод. Это совершенно точно был природный запах, и очень приятный, но я не мог распознать его.

– Терпите, – велела Корова, когда темнота, наконец вырвавшаяся из коробки, принялась опутывать мне руки. Мне хотелось кричать.

– Никто не услышит.

Корова произнесла это тихим, спокойным голосом, от которого меня пробрал холод. Я попытался вздохнуть, но темнота заползла мне в лёгкие. Я чувствовал, что она обволокла меня, запеленала, как младенца, не давая ни шевельнуться, ни крикнуть, ни вздохнуть.

– Чрезвычайно странно, – хмыкнула Корова, наблюдая за мной. Я обратил к ней умоляющий взгляд. «Если вы знаете, как избавить меня от этой дряни, то сделайте это, прошу вас», – говорил он.

– Очень нетипичная реакция, – повторила девушка, и щёлкнула пальцами. В тот же миг темнота отпустила меня, выползла из лёгких и, бросив на пол, тонкой струйкой заползла обратно в коробку. Я лежал на грязном от подошв кафеле, поджав ноги, и не мог отдышаться. Я ни капли не боялся того, что меня увидят в таком положении – у меня не было сил встать, каждая мышца трепетала, как бабочка.

– Вы живы? – внезапно спросила меня Корова. Я в недоумении уставился на неё.

– Вы не в депрессии? Вы не больны психически?

– Нет, – прохрипел я, соскребая с пола безвольную лужицу, в которую превратилось моё тело. – А вы?

– Сложно сказать, – спокойно ответила Корова. – У людей несколько иные особенности, чем у нас. Мы свяжемся с вами, – добавила она, закрывая коробку и, не глядя меня, зашагала по коридору, изящно покачивая бёдрами. Всё ещё сидя на полу, я машинально перекрестился.

– Игорь, поменяй лампочку, пожалуйста, – попросила Женя, не оборачиваясь, когда я вернулся в номер. Она всё ещё сидела перед окном со скетчбуком и карандашами. – Темно что-то.

– Угу, – ответил я и взглянул на потолок. Лампочка горела. Она горела так ярко, как и полагалось энергосберегающей лампочке, но её свет поглощало кружившееся рядом облачко черноты.

7

Пару дней после случившеглся меня терзала тревога. Я тяжело и тревожно спал, просыпаясь в поту и тяжело дыша. Салаты и морсы из столовки не лезли мне в горло, так что я скоро осунулся, и Женя шутила, что я выглядел чуть ли не хуже, чем до отпуска. Ваня не говорил ничего, но однажды, оторвавшись от очередного видео про бабочек, одарил меня сдержанным:

– Ты в порядке ?

Но время шло, ни Лисица, ни Корова, ни другие обитатели зоопарка не попадались мне на глаза, и я начал забывать о случившемся. Я записался на действовавшую при пансионате секцию бадминтона и проводил там сутки напролёт, болтая и выпивая с мужиками. Им всем было за шестьдесят, но жалобы на жён, детей, здоровье и кредиты были способны объединить поколения. Было здесь и несколько женщин – именно женщин, не девочек и не старушек. Мы несколько раз пересеклись любопытствующими взглядами, но после я решил не связываться. Мне вполне хватило истории с буфетчицей.

С Лисицей мы больше не общались, но она по какой-то неведомой благосклонности прожолжала готовить для меня особенное меню : морепродукты, овощные закуски, сладости и много-много вина. До дня отъезда я пересмотрел все фильмы в кинозале (естественно, кроме документалок про чешуекрылых), выиграл десятка два партий у местных лысых старцев, взял телефон у одной из отдыхающих дам – так просто, на всякий. Я радовался, как мальчишка, и почти забыл, что приехал в пансионат не один.

Так длилось до того дня, когда вся наша жизнь повернулась – как старое скрипучее колесо местного парка аттракционов, куда я зачем-то потащил Ваньку в последний день отпуска. В тот день девушки уехали, Лисицы не было в пансионате, Женя опять рисовала, и моя скука постепенно трансформировалась в чувство вины. Я видел, как Ваня сидел у окна с очередной книжкой и мне показалось, что ему тоже скучно. Мне захотелось быть хорошим отцом. И я сказал единственное, что могло сработать:

– Я прочитал, что где-то здесь недавно видели полотнянку.

8

– Дорогие россияне… – бубнит Ванька, суфлируя повторяющемуся новогоднему обращению. Он даже не поднимает голову от смартфона. Там у него целая жизнь, но больше он мне о ней ничего не рассказывает. Раковина захлопнулась, и иногда мне кажется – навсегда.

Конечно. И врач, и Женькины родственники, навещавшие мальчишку в больнице, доходчиво объяснили Ване, что я должен был пристегнуть его перед тем, как везти его на машине в горы. Что я должен был вообще подумать перед тем, как тащить его в горы в дождь. Что я должен был прочитать прогноз погоды. Что я должен был предвидеть, что основная дорога окажется заваленной, что нам придётся ехать по узенькой скользкой тропке, с которой мой автомобиль и улетел в обрыв. Я правда ни о чём не думал в тот день. Мне просто хотелось, чтобы мой сын перестал смотреть на меня с таким презрением. Мне просто хотелось раздобывать ему его чёртову полотнянку.

Потом последовали долгие месяцы в палатах. Я – с переломами руки и ноги, мальчишка – с переломом жизни. Врач сходу дал нам понять, что ходить он больше не будет, и, как Женька ни молилась перед всеми больничными иконами, эти слова нам повторяли в больнице снова, снова и снова.

Мы не смогли сразу перевезти сына в Москву, отпуск мне не продлили, и мне пришлось увольняться. В чужом городе, без денег и без поддержки… беспечный отпуск превратился для меня в дыбу.

…И вот теперь он сидит и смотрит на меня саркастичными, умными, насмешливыми глазами. Словно в тело моего сына вселился древний джинн, который уже повидал всё в жизни и ничему не рад.

– Тебе рано, – одёргивает его Женя, когда мальчик протягивает бокал за шампанским.

– Боишься, что на ногах не удержусь? – усмехается тот. Женя теряется, вино будто само проливается в рюмку. Я сжимаю зубы. Вот маленький чертёнок, опять настоял на своём.

– Куранты бьют, – замечает Женя, опомнившись. Мы все замираем на минуту, как дети, а потом опоминаемся, глядим друг на друга с неловкостью. Сын молча накладывает себе салат и жуёт его – так медленно, что мне кажется, будто я слышу работу его челюстей.

– Почему вы никого не позвали? – спрашивает он с набитым ртом. Будь я писателем, я передал бы его слова как «пофему фы нивово не пожвави» или в том же духе. Но это было бы ложью: даже с полным ртом «шубы» мальчишка говорил чётко. А жаль. Я предпочёл бы не слышать вопроса.

– Не позвали и не позвали, не твоего ума дело, – огрызнулся я.

– Тётя Лиза с дядей Витей на отдыхе, – мягко уточнила Женя, с излишнем старанием напиливая гороховую котлету. – Коньковы переезжают в Устьгород, а Борислава Петровна…

– … слегла с тяжёлой болезнью, – кивает Ванька. – Спасибо, я понял, мам.

Мы все прекрасно знаем, что друзья, сперва поддерживавшие нашу семью, растворились, как только Женя начала просить у них деньги на лечение. Сперва она заставила меня продать машину, часть дорогой техники и прабабкину квартиру на окраине. Потом в ход пошли украшения. Потом, когда и украшений не осталось, Женя пошла по друзьям. И те, как один, сочувственно кивали, слушали, а после переставали отвечать на звонки.

Я понимал их. Я не смел их судить после того, как Женя отнесла своё обручальное кольцо старухе-родноведке. Та долго таращилась на Ваньку круглыми рыбьими глазами, после чего наплела какую-то чушь про грехи предков и искупление, и не старушечьи резво засобиралась прочь с Женькиным колечком в кармане.

Дальше последовали травники. Целители. Знахари. Ясновидцы. Яснослухи. Последователи инновационной медицины. Колдуны. Шаманы. «Непризнанные» светила медицинской науки. Я видел, как несчастному мальчишке заваривают какие-то корни в термосе, окуривают его благовониями, массируют, растягивают, капают капли, что-то шепчут над ним, обвешивают амулетами, заставляют повторять заговоры, пичкают таблетками. Я видел всё это и мучился: я знал, что это бесполезно, но почему-то не мог остановить Женю и молча наблюдал со стороны.

Ждал ли я сам в глубине души чуда?

– Мой ход, – с усмешкой произнёс Ванька, кидая фишки. Я сморщился. Прямо за столом, подвинув салаты, мы разложили бумажное поле для купленной Женькой настолки. Она называлась «Бабочки и корнеплоды». Суть игры была проще пареной репы: бабочки хотели пожрать мирное корнеплодское поселение, а те, ведомые инстинктом самосохранения, убегали. Каждый корнеплод или каждая бабочки могли сделать столько шагов по клеткам, сколько указали ему выпавшие кости. Естественно, иногда у корнеплодов и бабочек на пути встречались препятствия, и тогда игроку надо было отдать одного своего «подчинённого» главарю вражеского лагеря. В Ванькином случае это была маленькая рыжая монстрица с мохнатыми крыльями, подозрительно напоминающая злополучную Лисицу-буфетчицу. Мы с Женей вдвоём были корнеплодами. «Боюсь, – мрачно пошутил я про себя, – не только в игре».

– Старый новый год, – хмыкнул Ваня, безжалостно забирая у нас две карточки. – Второй раз оливье, второй раз куранты, второй раз эта настолка и скоро вы второй раз мне продуете. Какой-то день сурка. Что если мы во временной петле?

– Старый новый год придумали, чтобы был лишний повод напиться, – отрезал я, но по спине почему-то пробежал холод. В лоснящейся болтовне цветастых пиджаков и декольте из телевизора мне вдруг послышались фальшивые ноты. Как будто их голоса воспроизводила зажёванная плёнка. Тут что-то было не так. Задумавшись, я машинально сделал ход не туда и уткнулся в стену. Стена стоила двух корнеплодов и, пока Ванька самозабвенно отбирал их из моей стопки, я подошёл к телевизору. Всё было как обычно. Мишура, смех, летящие блёстки, фанерные голоса. Единственным, кто это смотрел, была прабабушка, но она умерла год назад. Почему мы до сих пор это включаем? Вдруг я замер.

По экрану пробежала волна.

На мгновение она исказила картинку, и вместо примелькавшихся эстрадных лиц я внезапно увидел странных существ с чертами одновременно людей и животных. У каждого из них был или рог, или хвост, или крыло – что-то незаметное, но лишнее. Неправильное. Ненормальное.

– Игорь? – тихо позвала меня Женя. Я обернулся.

– А? Что?

– Ты уже пять минут вот так глядишь в экран.

Я тряхнул головой, как кошка, вылезающая из воды. Попробовал встать, но ноги не слушались. Тело отяжелело, как будто груз увиденного придавил его к земле. Интуитивно я чувствовал, что надо наконец отвести взгляд от экрана, но я не мог. Суматоха мыслей постепенно вызрела в одно неотвязное, пульсирующее чувство: «Бежать». Пошатываясь, я добрался до коридора и, вздрогнув от холода, сунул ноги в промокшие сапоги.

Женя побежала за мной.

– Куда ты?

– Продышаться.

Женя растерянно поглядела на меня.

– Продышаться?.. Тебе разве плохо?..

– А тебе разве не плохо после этого…? – начал было я, но осёкся. Глаза Жени оставались такими же невинно распахнутыми. Она совершенно точно ничего не видела. Ни к чему было давать ей повод подозревать меня в алкогольном делирии.

«Она ведь наверняка так подумает, – мелькнуло у меня в голове, – убийца бабочки, убийца будущего своего же ребёнка. Плохой отец, плохой работник, плохой муж… нелюдь! Ну, не людь, и что?»

Вшитая в подкладку запасная карточка приятно ткнулась в мои пальцы твёрдым ребром. Сегодня пришло её время.

– Ты, наверное, думал о… – Женя не договорила и, прикусив губу, как в плохой мелодраме, добавила. – Мы подождём тебя. Ты только… не задерживайся. Праздник же.

Я задумался, что ей ответить. «Сейчас я быстро?» Но я и не думал возвращаться быстро. Мне хотелось убежать от них все так далеко и надолго, как было возможно. Хотя бы в эту абсурдно-праздничную ночь, возвращавшую из могилы Юлианский календарь.

– Помог мне скрип колёс – в коридор выехал Ваня, и его взгляд – сперва удивлённый, а потом печально-циничный, вырвал из меня малейшие ростки сожаления, которые заронил в душе Женин щенячий взгляд.

– Чипсов купи, – коротко попросил он, окинув понимающим взглядом сапоги и шарф, который я держал в руке. Я кивнул, понимая, что забуду о его просьбе через секунду, и, освобождённый ею, поторопился выскользнуть за дверь. В подъезде пахло жареным, печёным, палёным… и свободой. И, глядя на валивший за окном снег, я почувствовал, как настроение праздника потихоньку возвращается ко мне.

9

– Ты скажешь, это он из-за болезни так изменился, – бормочу я, вытряхивая последние капли кислого шампанского в пластиковый стакан. Парень напротив «угукнул», как филин, вытаскивая зубами пробку из очередной бутылки. «Э, да ничего ты не скажешь!» – с досадой подумал я, но продолжал:

– А на самом деле он всегда был таким. Сколько я его помню.

– Мой внук такой же, – поддакнул небритый дед, дрожащей рукой протягивая термос. Парень в натянутой по самые глаза шапке, плеснул ему вина, а потом и мне. Мы чокнулись, поминая 2023, теперь окончательно канувший в Лету, чем я и поделился с честной компанией.

– Не окончательно, – возразила кассирша, выглянувшая в предбанник магазина «Осколочек», где мы и пили. «Осколочком» магазин звался из-за того, что находился в Осколычевском переулке, но судя по хрустящему стеклу под ногами, у названия могла быть и другая история.

– Вы же в курсе, – заметила кассирша, поправляя очки, – что у китайцев новый год наступит только в феврале?

Я хмыкнул.

– Откуда же мне знать про китайцев?

Кассирша лукаво посмотрела на меня. Она была румяной и круглой, как плюшки, дожидавшиеся на полках опустевшего «Осколочка» закрытия магазина. До него оставался ещё ровно час, но покупателей уже не было, и кассирша, проверив кассу, вышла в предбанник и взгромоздилась на ящики хранения.

– В Китае новый год празднуют две недели, – начала она, как школьница в походе, готовящаяся рассказать страшилку. – Он называется «праздник весны», и именно по его окончании и наступит год дракона.

– И… всё? – разочарованно спросил я.

– И всё.

Кассирша, довольная собой, кивнула и закурила. Окутывавший её дым пах шоколадом, а её глаза за круглыми стёклами очков напоминали глаза совы. Такие же были у девочки, которая мне нравилась в школе, и я начал всерьёз надеяться, что Сова разрешит мне проводить её до дома после закрытия.

– А я слышал, что новый год теперь больше никогда не наступит, – подал голос парень в шапке, открывая зубами очередную бутылку. Мы с удивлением покосились на него.

– Как это? – спросил я. Парень осклабился.

– А вот так это. Все новые года кончились после 2012. Все последующие сожрал дракон. Так что и ты, и я, и ты дед, и кассирша – мы все сидим в брюхе огромного дракона, который странствует между мирами. Ни нас, ни вас, ни их – никого уже давно нет. Весь мир иллюзия.

– А я слышала, – негромко заметила Сова, – что просто старые животные ушли на покой, и теперь им срочно ищут замену.

– Значит, – хмыкнул я, удивлённый этими россказнями, – сейчас не год дракона, а…

– … год дракона, – проскрипел дед. – Драконы – чудища, сынок. А чудищам не нужен покой.

«Фу ты, – подумал я про себя. – Вот психи!» От всех этих разговоров о драконах, чудищах и иллюзиях я чувствовал, как граница между настоящим и прошлом истоньшается, перетирается, как фенечка на руке. От алкоголя и холода мой разум кис, разжижался и утекал в прошлое. Очередной глоток спирта сдавил мне горло.

– С-слушайте, – пробормотал я, обращаясь к компании. – А в-вы видели.. вы видели к-когда-нибудь… настоящее чудище?

Сова, дед и парень в шапке синхронно повернули ко мне головы. Их взгляды молчаливо буравили меня, и моя душа похолодела от нехорошего чувства, что пили мы вчетвером, а набрался в итоге один я.

– Ещ-щё бы, – самодовольно просвистел дед.

– Угу, – гукнула Сова, таращась на меня очками.

– Бы-ыло пару раз, – протянул парень в шапке и вдруг ни с того ни с сего зашёлся тихим блеющим смехом.

– Да в-вы… ерунду… г-городите! – разозлился я. – Не видели вы никаких чудовищ… есть только одно ч-чудовище… вот оно… перед вами!..

Сборище переглянулось. Все трое – лупоглазая кассирша, лохматый дед и парень в шапке вдруг посерьёзнели.

– Вы называете себя чудищем, – заметил последний после недолгого молчания. – А есть ли у вас для этого основания?

– Есть, – с горечью прошептал я.

– В таком случае, – произнесла кассирша, спрыгивая с ящиков, – мы вынуждены пригласить вас к себе в гости и выслушать. И постарайтесь быть убедительным. Иначе…

– По-старайтес-сь, – зашипел дед, враждебно кося на меня жёлтым глазом.

– Быть убе-едительным, – проблеял парень, стаскивая шапку, под которой оказалась пара крошечных изогнутых рожек.

– Иначе… – повторила кассирша и, недоговорив, выплюнула в ладонь крошечную, похожую на мышиную, кость.

10

Как меня ноги донесли до метро, я и сам не знаю. Когда мы вчетвером вышли из магазина, погода переменилась: было черно и холодно, как в проруби. Вся улица покрылась гладкими ледяными наростами, которые словно приглашали прокатиться по ним на заду и переломать себе все кости. Спустя пару метров я уже не чувствовал ни рук, ни ног. Мне казалось, что вместо пальцев у меня отросли сосульки, и к концу нашего странного ночного вояжа я в конец оледенею. Несколько раз я падал, и тогда честная компания останавливалась и молча таращилась на меня шестью пустыми глазами. И я вставал и шёл опасаясь, что, если не буду их слушаться, со мной произойдёт что-нибудь похуже отбитой поясницы.

Вскоре началась метель. Ветер бросал мне снег в лицо, как священник-сектант, кропящий меня замёрзшей святой водой. Снежная крупа набивалась на ворот, залегала в складках шарфа, набивалась в нос и в рот. Я отплёвывался и шёл дальше, тихо матерясь и думая, отчего мне не сиделось дома.

– Оттого, что ты всегда всем недоволен, – не оборачиваясь, ответил Баран, почёсывая рог. – Сиди ты сейчас в президентском кресле, ты и тогда был бы недоволен.

– А вы ещё и мысли читаете? – пробормотал я, уже ничему не удивляясь.

– Угу, – откликнулась сова, и все трое зашлись свистяще-ухающе-блеющим смехом. Когда я уже начал терять надежду, впереди заалели зубцы буквы «М», и я догадался, что нам предстоит схождение под землю. «Что же, -сказал я себе. – Хотя бы погреюсь». «А может, – тут же мелькнуло у меня в голове, – воспользоваться случаем и сбежать, пока эта троица будет проходить через турникеты?»

– Даже не ду-умай, – ухнула Сова.

– Ес-ли ты конеш-шно не хочеш-шь, – просвистел дед, которого я по аналогии с двумя другими начал называть Змеем, – чтобы двери рас-пилили тебя на час-сти…

– Перемололи зубами!

– Угу-угу!

– Ты же знаешь, что с часа до пяти пассажиров не пускают в метро, потому что у дверей отрастают острые-преострые зубы?

Я мотнул головой.

– Всё вы врёте, – пробурчал я так громко, насколько хватило смелости. Змей хитро посмотрел на меня и облизнулся.

11

Когда двери метро закрылись за нами, я почувствовал себя так, будто за мной захлоппнулась крышка гроба. Тяжеленные и всегда готовые тебя убить, они затворились с тихим стуком, словно обрывая очередную шальную мыслишку «а может, сбежать?» невидимой точкой. Внутри было теплои пахло одновременно прелыми листьями, мазутом и людьми, которые проезжали здесь днём. После них в воздухе висели, как призраки, тончайшие шлейфы кофе и снэков, пота, еды, одеколонов и усталости. Всепоглощающей усталости, которая, стелясь по земле, щупальцами цеплялась за мои ноги, пытаясь меня споткнуть.

– Люциус! – зычно прокричал Баран, и тёмные лестницы подземки озарились светом. Светильники слегка потрескивали, словно им было невмоготу после изматывающей дневной смены вновь заступать за работу. Но они не посмели ослушаться.

«Интересно, – подумал я, – и часто они затаскивают сюда гостей между часом и пятью?» Сова сурово зыркнула на меня, и я заметил, что один её глаз покраснел. «Даже не думай, – кричал в нём каждый сосудик. – Даже не думай!»

Мы спускались молча, все вчетвером взявшись за руки, как дети на ёлке. Молча прошли через погасшие турникеты. Молча подошли к краю платформы и замерли у самого края, так что кончики носков моих ботинок висели над чёрным провалом. Странно, но страха не было. Я чувствовал только тупое беспомощное отчаяние и вибрацию телефона в заднем кармане брюк. Кто-то отчаянно дозванивался до меня в эту опасную староновогоднюю ночь.

«Кто-то», – усмехнулся я про себя. Женя. Конечно, Женя. Чудища, конвоировавшие меня по бокам, переглянулись.

– Возьми, – хрипло велел мне дед. Теперь он даже не шипел, а надсадно свистел, будто у него прохудилось лёгкое. Я растерянно кивнул в сторону приближающегося поезда, но зверинец продолжал не мигая смотреть на меня, и я покорно протянул руку за телефоном.

– Папа? – неуверенно произнесли на том конце. Я шумно вздохнул.

– Ваня? Ваня? – забормотал я. Осознание того, что он должен был сейчас чувствовать, окатило меня ушатом ледяной воды. Мне хотелось крикнуть ему, что я задерживаюсь не по своей воле, но трое взглядов словно жарили меня на углях.

– Папа? – тихо повторил Ваня напряжённым голосом. – Где ты?

– Ваня, – с нажимом произнёс я. – У меня всё хорошо.

«Нет! – надрываясь звенел невидимый колокол в черепной коробке. – Нет-нет-нет!» Я так надеялся, что сын его услышит. Но тот только коротко произнёс:

– Хорошо.

Мне было не понять по его голосу, догадался ли он о чём-то.

– Береги себя, – добавил он, и я с облегчением и страхом сказал себе: «Понял». Глядя, как двери вагона с чавканьем захлопываются, как платформа превращается в мешанину серо-зелёных красок, а рядом со мной на сиденья примощаются тёмные фигуры моих спутников, я подумал о нарезанном торте, о чёртовом телевизоре, о тёплом запахе выпечки, пропитавшем Женин халат, и у меня заболело сердце. Змей, Баран и Сова продолжали сверлить меня взглядами. Они трое за прошедшие секунды увеличились в размерах и обросли кто шерстью, кто перьями, кто чешуёй. Я глядел на эти зверские морды, отражавшиеся в чёрном экране окна напротив, и моя душа пыталась выбраться через пятки и сбежать. Если бы это только было возможно.

– Станция «Сокол», – объявил голос из динамика. Но двери, вопреки моим надеждам, не распахнулись. Нервно сглотнув, я смотрел, как поезд, чуть подождав, двинулся дальше, и очертания знакомой станции, словно мираж, ускользают прочь.

– Тебе сын звонил? – спросила Сова. Я кивнул.

– Ты бы поздравил его с праздником, – заржал Баран. – Ты же всегда его хорошо поздравляешь. В прошлом году вон коньки подарил, а тот один раз попробовал прокатиться и расшибся. Крутой подарок!

– А в позапрошлом потащил его в боулинг с друзьями, – поддакнул змей. – С твоими друзьями.

– Откуда вы всё это знаете?! – воскликнул я и рванулся, чтобы встать, но цепки пальцы Совы и Барана наручниками ухватили меня за запястья и притянули к креслу. Змей, скрючившись, сидел на корточках возле двери и курил. От его сигарет пахло прелыми листьями и гнилыми ягодами и, присмотревшись, я с ужасом разглядел, что они напоминали человеческие пальцы.

Следом за «Соколом» я с тоской проводил глазами «Войковскую», «Речной вокзал» и «Водный стадион», «Ховрино», «Беломорскую»…

– Мы едем до конца ветки? – осмелился уточнить я.

– Мы едем до конца, – коротко отвечал Баран, и я не осмелился уточнить, что это значит.

– Станция «Белоконная», – бесстрастно объявил динамик, и я в изумлении замер, увидев, как двери наконец распахнулись, являя незнакомую станцию с серыми стенами, по которым сказали бледные мозаичные кони под светом луны.

12

На выходе из метро меня на прощание обдал ветер, змеёю ползавший по полу подземки. Теперь в нём чувствовалось ещё больше тлена: он пах одновременно съедобно и горько, как подпортившаяся еда или увядший, но ещё не перегнивший цветок. Выйдя, я огляделся. Местность была совершенно мне незнакома. Передо мной лежала длинная-длинная дорога, не освящённая ни фонарями, ни билбордами, ни фарами проезжающих мимо автомобилей. Темнота.

Мои конвоиры снова подхватили меня под руки.

– Ну, хватит, – вяло запротестовал я. – Я сам пойду. Пораскиньте мозгами, куда я от вас тут сбегу?

Баран в ответ только упрямо мотнул головой, Змей зашипел, а Сова мрачно сверкнула очками. Я понял, что спорить бесполезно, и покорно поплёлся вдоль по дороге, надеясь, что путь на этот раз будет недолог.

Надеялся я зря.

К тому моменту, как вдалеке наконец блеснул бледный огонёк, я думал, что уже стёр все ноги, а будь на них железные лапти, как в сказке, то стёр бы и их. «Неужели, наконец, мы куда-то пришли?» – с недоверием подумал я. Но огонёк, к моей радости, становился всё ярче и больше, всё ближе и реальнее, пока наконец я не увидел высокое здание с трубами, окутанное темнотой, и девушку, неподвижно замершую у её ступеней. В руке у неё был фонарь, который не то чтобы освещал пространство, а скорее окрашивал его в болезненно желтушные краски. В первое мгновение я принял её за изваяние: матово бледная кожа, плотно сжатые губы, прикрытые глаза, отсутствие малейшего движения и, самое главное – невероятный рост, определённо больше двух метров – всё это наводило на мысли о статуе, а не о живом человеке. Но, будто угадав мои мысли, девушка открыла глаза, внимательно поглядела на меня и, высоко держа фонарь в руке, шагнула навстречу.

Змей, Баран и Сова опустились перед ней на колени.

– Мы привели его, Айя, – произнесла Сова (как мне показалось, её из этой троицы держали за старшую).

– Как ты и прос-сила, – просвистел Змей, косясь на меня со смесью неприязни и алчности. – Целёх-хонького.

Девушка, названная Айей, кивнула.

– Хорошо, – произнесла она со странным, едва уловимым акцентом. Он звучал так, будто каждое слово она сперва обкатывала во рту, как камешек перед тем, как его произнести. – А теперь возвращайтесь к работе. Быстро-быстро! – девушка хлопнула в ладоши. Сова, не поднимаясь с земли, замахала руками, которые на моих глазах принялись обрастать перьями. Сама Сова с каждым взмахом становилась всё меньше и меньше, постепенно съёживаясь до размеров настоящей совы. Баран покорно опустился на четвереньки и не успел я моргнуть глазом, как вместо парня в натянутой на глаза шапке, передо мной стояла кудрявая рогатая тварь, которых я до полусмерти боялся в детстве в деревне. Дед, услышав приказание Айи, закачался из стороны в сторону, постепенно становясь всё меньше и тоньше, пока не упал на землю, выскользнув из своих же лохмотьев.

– Быстро! – второй раз прикрикнула Айя. Сова испуганно захлопала крыльями и, влетев в форточку, скрылась внутри чернеющего дома. Баран забежал внутрь по ступеням, а бывший старик, извиваясь, заполз за ним.

– Ты здоров? – поинтересовалась девушка и, подойдя ближе, положила свою большую ладонь на мой вспотевший лоб. Я замотал головой.

– Нет-нет… я совершенно здоров, солнце… то есть, простите, госпожа… фройлян… пани?..

– Меня называют Айя, – настойчиво поправила девушка.

– Айя так Айя, – покорно откликнулся я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы – то ли от выпитого, то ли от боли. Ноги у меня болели от дороги, руки – от синяков, которые оставили на них мои любезные конвоиры. – Я вас как вам угодно готов называть, только отпустили бы вы меня домой. У меня там жена и сын. Они ждут меня.

Улыбка сверкнула на лице Айи, как месяц на бледном небе недоспелого весеннего вечера.

– Жена и сын? – повторила она, катая каждое слово за щекой, как леденец. – А разве ты оказался здесь не потому, что решил убежать от них?

Я молчал. «Отчасти ты права, – думал я. – Вот только я ушёл из дома ненадолго, чтобы отдохнуть, а в итоге целую ночь шляюсь неизвестно где в компании гнусных тварей». Айя улыбнулась ещё шире.

– Проходи, – произнесла она, распахивая передо мной дверь в густеющую темноту. – Кем бы ты ни был и чего бы ты ни хотел, здесь твой беспокойный дух обретёт покой.

13

– Кем бы я ни был и чего бы я ни хотел, – задумчиво повторил я. Айя провела меня в то, что она с оттенком священного почитания называла «кабинетом». Он находился на двенадцатом этаже, и из круглого окошка, напоминающего люк, открывался вид на лежащий внизу город. Устав удивляться, я молча отметил про себя, что мы по-прежнему были в моём родном районе: я сразу узнал высоченные башни-новостройки, длинный ангар супермаркета и извилистые очертания аллейки, отделявшей жилые дома от магазинов. Приглядевшись, я даже смог отыскать крышу моего дома. Я был почти уверен, что это она, но больше не уверен, что снова хочу под ней оказаться. Вместе с усталостью, холодом и сбежавшими из зоопарка конвоирами, моя тоска по дому в миг испарилась. В кабинете было тепло и тихо, Айя поила меня сваренным на песке кофе, а под потолком висели механические птицы, собранные из шестерёнок, гаек и других деталей.

– Угощайтесь, – произнесла Айя, склоняясь ко мне с серебряным подносом, прикрытым белоснежной салфеткой.

– Что там? – спросил я с опаской и любопытством. Белый полумесяц улыбки сверкнул в темноте снова.

– Что пожелаете.

– Прямо что пожелаю? – усмехнулся я. – В таком случае, надеюсь, что это ножки цыплёнка, котлеты «По-киевски», пара бутылок тёмного пива и эклеры.

Айя с улыбкой сдёрнула салфетку, и я обмер. Передо мной было всё то, что я пожелал: глубокая миска с ножками, горка котлет, коробка эклеров – не тощих магазинных заморышей, а крепких кругленьких молодцов, обильно политых шоколадом – и две бутылки тёмного, запотевшие, словно их только что вытащили из холода.

– Чувствую себя Настенькой, – пробормотал я, открывая первую бутылку об угол стола. – А чудище – это ты? Или оно где-то рядом прячется?

– Я похожа на чудище? – вопросом на вопрос ответила Айя. Подобрав длинные складки чёрного платья, поверх которого был надет такой же длинный кружевной фартук, она села напротив, задумчиво взглянула на меня, поправила светлый локон, и моё сердце заколотилось быстрее.

– Нет, – произнёс я внезапно охрипшим голосом. Айя, пересев на кончик кресла, протянула мне руку. Я машинально взял её. Ладонь девушки неожиданно оказалась тёплой, и я, поглаживая венку на холме Венеры, чувствовал, как электрические импульсы, разбегавшиеся у меня под кожей, становятся болезненнее и чаще.

– А нелегко, должно быть, чувствовать себя убийцей? – спросила Айя, внезапно поднимая голову. Её внезапный, резкий взгляд, буквально брошенный мне в глаза, как горсть песку, ослепил меня. У меня перехватило дыхание, стакан с пивом выскользнул из рук, но Айя, стремительно подскочив, поймало его. Лишь несколько бурых капель брызнули на мою рубашку, и я, вздрогнув от пришедшей на ум ассоциации, обхватил голову руками. Айя стояла рядом со стаканом в руке, склонившись надо мной, и от её огромного тела теперь не чувствовалось никакого тепла. Напротив, мне казалось, что надо мной нависла ледяная глыба, и, съёжившись от холода и боли я прошептал ей в ответ:

– Я всего-навсего убил бабочку.

14

– Бабочку, – улыбнулась Айя, едва приподняв уголки губ. – Но тебе даже не пришло в голову загадать её, когда Лисица спрашивала тебя о желании. В твоей душе была пустота.

Я с удивлением поглядел на неё.

– Пустота?..

Первым моим порывом было оскорбиться, но спустя мгновение я понял, что именно это я и чувствовал с того самого момента, как Ваня оказался в больнице. Нет, с того самого момента, как мы вместе поехали в отпуск. Нет... раньше. Намного раньше. С его рождения? Со встречи с Женей? С моего рождения?

Айя смотрела на меня, полуприкрыв глаза, и холод, исходивший от её тела, был на удивление приятным.

– Да, – ответила она, и её улыбка показалась бы мне почти счастливой, если бы в ней не сквозил всё тот же металлический холод. – За исполнение желания обычно взимается плата... эмоция. Другое желание. Любовь. Способность. Страсть. Воспоминание. – Девушка отвернулась от меня и, подойдя к окну, замолчала, постукивая пальцами по подоконнику. – Но у тебя взять было нечего. Ты был пуст.

Я промолчал. Именно в тот момент воспоминание о сыне внезапно, как бритвой, полоснуло меня по памяти. Я не знал, скучал ли я, но постарался поскорее заглушить это чувство, чтобы оно не попалось на глаза Айе. Она производила впечатление того, кто умеет читать мысли.

– И потому вы решили взять меня... во плоти? – засмеялся я, в то время как моё сердце всё набирало обороты, как раскручивающаяся карусель. Айя, прищурившись, посмотрела на меня.

– Почти.

– Зачем же я вам, извините за любопытство? – снова спросил я, на этот раз не сумев сдержать в голосе дрожь. – Разберёте меня на косточки, а из них слепите парня для старой девы или ребёнка для бездетной дамочки? Сварите из меня духи? Пустите кожу на перчатки? На кой, спрашивается, чёрт, я вам сдался? – продолжал я, осознавая, что начинаю скатываться в истерику.

– Т-ш-ш.

Подойдя ближе, Айя дунула мне в лицо, и мне показалось, что в кожу мне вцепились мириады железных снежинок.

– Нет, ничего подобного, – ответила она, глядя в мои глаза, широко и растерянно распахнутые от пережитого шока. – Мы не каннибалы, не варвары, не маньяки и не убийцы. Монстры? Возможно. Но мы здесь затем, чтобы исполнять желания, а не убивать.

– Тогда что... – начал я было очередной вопрос, но выдохся и, замолчав, устало опустил голову. Я больше не знал, что у неё спрашивать. Айя как будто говорила со мной на другом языке, хотя формально это всё ещё был русский.

– Те, кто не имеет своих желаний, хорошо исполняют желания других, – произнесла девушка и, видя, что я всё ещё не понимаю её, склонилась надо мной.

– Здесь ты обретёшь то единственное, что тебе нужно?

– Деньги?

Айя снисходительно улыбнулась.

– Покой.

Позднее Айя рассказала мне поподробнее о своём предложении. До вечера она дала мне отдохнуть, оставив одного в "кабинете". Сперва я сидел, не в силах шевельнуться, словно меня приклеили к креслу. Но время шло, никто не появлялся, еда на подносе оставалась такой же манящей и свежей, и я, сам удивляясь своей наглости, сперва наелся до отвала, а потом, немного вздремнув в кресле, решился осмотреться. Стены буквально состояли из книжных шкафов, которые были заполнены... нет, вовсе не книгами. На полках теснились причудливые статуэтки – из дерева, металла, фарфора, стекла и бронзы. Маленькие и большие, изящные и грубо слепленные, они все отличались одним – каждая фигурка изображала человека, в беспомощности тянувшего руки к потолку. Мне вспомнилась ваза с засохшими цветами из кафе, где мы побывали с Лисицей, и к горлу подступил комок. Я запрокинул голову, чтобы увидеть, не прикрутили ли они пару фигурок и к потолку, но на нём была нарисована воронка – настолько реалистичная, что голова у меня закружилась, и, когда я пришёл в себя, надо мной снова стояла Айя с бесстрастной улыбкой на матово-бледном лице.

– Что? Полегчало? – спросила она, помогая мне подняться. Я кивнул. На удивление мне впрямь стало легче: исчезла боль в мышцах, тело стало лёгким, а в голове словно лопались пузырьки. Я дышал так глубоко и свободно, словно у меня выросло третье лёгкое, и глядя на Айю, мне внезапно подумалось, что мне хотелось бы вдохнуть и её. Я тут же одёрнул себя: эта мысль показалась мне странной, почти непристойной, и я удивлялся, откуда она могла бы взяться.

– Садитесь, – попросила Айя, жестом приглашая меня за неизвестно откуда взявшийся письменный стол. Он был большим и гранитным, от него веяло холодом, как от могильной плиты и, приближаясь к нему, я поёжился.

– Вы будете исполнять желания, – произнесла она коротко.

– Исполнять желания? – от растерянности я с трудом нашел, что ответить. – Я что волшебник?

Айя покачала головой и, нагнувшись, вынула из ящика стола коробку, похожую на ту, что принесла мне Корова.

– Я полагаю, что ты уже видел такие, – сказала она, поглаживая коробку по бокам

– Я видел, – кивнул я. – Мне надо будет доставлять их?

– Не надо, – улыбнулась Айя. – Курьеров у нас и без тебя хватает. А ты будешь жить на «Фабрике».

– На фабрике? На какой ещё фабрике? – переспросил я. Сил удивляться мне уже не оставалось, поэтому я машинально задавал те вопросы, которые на автопилоте генерировал мой мозг. Казалось, он делал это из вежливости. Айя взглянула на меня, и в её прохладном взгляде промелькнуло лукавство.

– На фабрике счастья, – произнесла она, поднимаясь из-за стола и вскинула руки, простирая их потолку, так, словно там, над нашими головами, светло невидимое солнце. Я поднял взгляд к потолку вслед за Айей, и по моей душе разлился покой. Внезапно я почувствовал, как она едва заметно коснулась моей руки, и от ее прикосновения мне стало легко и страшно, как будто внутри меня раздувался огромный воздушный шар, ещё не зная, взлететь ему вверх или разорваться на тысячу разноцветных клочков.

Разноцветные клочки. Разноцветные стекла ёлочных шариков. Разноцветные крылья. Всё смешалось в моей голове, и я уже сам не понимал, чего делал и чего хотел бы делать.

15

На ночь Айя отвела меня в небольшую комнату этажом выше. Там не было окон, потому они были нарисованы на стенах. Как сказала Айя, для душевного спокойствия. Но я и так и не смог понять, почему сотня окон разной величины, изображённых на стенах, должны были внушать мне покой.

Как только Айя ушла, я решил рассмотреть их поближе. Одно из окон явно принадлежало какой-нибудь старой хрущевке в спальном районе. Отколупавшаяся краска на деревянной раме, усевшийся снаружи жирный голубь, вылинявшие качели во дворе. Все это так напоминало мне детство, что я невольно вздохнул, и на минуту мне показалось, что из нарисованного окна на меня пахнуло теплым июньским воздухом.

Другое было офисным, белым, и смотрело на какую-то стеклянную высотку. Третье, обнесённое гнутой решеткой, скорее всего было церковным, и выходило во дворик, засаженный разноцветными тюльпанами. Четвертое… я глубоко вздохнул, начиная сбиваться со счета. Я понял вдруг, что от каждого из фальшивых окон веяло чьими-то надеждами, горестями и радостями, чьими-то желаниями и мечтами. «Она хочет, чтобы я погрузился в чужие мечты, забыв о собственных», – ревниво подумал я. Потом я попытался вспомнить какую-нибудь свою мечту, но снова наткнулся на пустоту, о которой мы раньше говорили с Айей. От этой мысли меня накрыло одновременно успокоением и усталостью. Я подошёл к кровати и упал на нее, провалившись во что-то мягкое, рыхлое и густое, как облако или молочная пена. Я спал тяжело и глубокого, с первобытной алчностью выжимая силы из каждой минуты сна, и сновидения, приходившие ко мне, были лишь бледными тенями, не беспокоившими мой разум. Проснулся я плавно и, лёжа, чувствовал себя так, словно только что вынырнул из теплой воды. Только спустя несколько минут я заметил стоявшую в углу комнаты Айю.

Я вздрогнул, укутался в одеяло, хотя и спал совершенно одетым. Мне стало не по себе от ее присутствия – но я не знал, страх ли то был, любопытство, интерес, или все вместе. Что-то давно забытое, хрупкое, тонкое трепетали во мне при одном ее виде, и неспособность понять природу этого чувства заставляло червячка страха вгрызаться в мою душевную мякоть.

– Держи, – коротко произнесла Айя и, приблизившись, бросила мне на руку стопку глаженной одежды. – Это твоя формы. Ты будешь носить ее в рабочее время.

– Да ну, – хмыкнул я, скептически разглядывая старомодную жилетку цвета серии, рубашку и брюки. – А что, в своем у вас нельзя оставаться?

– Человеческие желания и обжечь могут, – загадочно ответила Айя. – Наша одежда обработана специальным раствором, так что ничьи мечты не смогут тебя ранить.

– Мечты, – повторял я после ухода Айи, бреясь перед большим круглым зеркалом в ванной комнате. – Ранить. Ну, хрен знает, что такое.

За прошедший вечер я удивительно оброс – но не щетиной, а странным белесым пушком, как у птенца. Выглядел я в целом неважно – высадившиеся глаза, заострившийся, как клюв, нос, посеревшая кожа. Мне нужен был отдых и покой, но Айя велела явиться на работу к восьми, и я не знал, что со мной будет, если я попробую отказаться.

16

К обязанностям я приступил сразу же. Айя, встретившая меня у дверей комнаты, предложила мне сначала позавтракать, но я отказался. В желудке у меня словно лежал камень, руки обледенели от волнения, и я решил, что логичнее начать с самой трудной части дня, а поесть я всегда успею. Не заржавеет.

– Как скажешь, – не стала спорить Айя, – проводя меня за стойку в холле. Я огляделся. Тут был телефон – громоздкий, старинный, с тяжеленной трубкой, покосившейся на рычагах, как аллигатор на коряге. Рядом лежал блокнот с отрывными листами, перо, чернильница, фарфоровая чашка с многовековым кофейным осадком, сам кофе в железной баночке, пепельница и конфеты в вазе.

– Как только появится посетитель, – сразу перешла к делу Айя, – записывай его пожелание, запечатывай в конверт, а конверты складывай вот сюда, – с этими словами она толкнула ногой большую плетёную корзину, стоявшую на полу. – Два раза в день мимо тебя будет проходить Уильям и забирать корзину, а взамен приносить пустую.

– Уильям? – нахмурился я, но Айя решила не отвечать на мой вопрос.

– Так понимаю, – решился я на ещё одно замечание, – технологии у вас не в чести. Иначе почему…

– Всё верно, – перебила меня Айя. – Они не в чести. И вот ещё. Есть пара правил.

Из множества просмотренных мною хорроров я знал, что выполнять правила обычно не сложно, но по спине всё равно пробежал холодок.

– Не распечатывай конверт после того, как ты его заклеил, – загнала палец Айя. – Не разговаривай с посетителями о чём-либо, кроме их желаний. И если почувствуешь недомогание, немедленно вызывай врача. Все нужные тебе номера висят на стене.

Я проследил за её пальцем, указывающим на небольшой плакат, перечислявший телефоны внутренней связи.

– И всё? – уточнил я.

– И всё, – кивнула Айя. – Вечером заглянешь в кабинет владельца фабрики за вознаграждением.

– А где… – начал было я, но Айя по обыкновению не дала мне договорить:

– Тебя проводят, – пообещала она и, отвернувшись, направилась дальше по коридору. Её белое платье в полумраке фабричного здания казалось затерявшийся в море парусом, а каблучки японских сандалий звучали, как метроном.

Тик-тик-тик. В этом «тик-тик» я не сразу уловил, как кто-то негромко постучал в дверь. Когда звук стал нетерпеливее и настойчивее, я очнулся, но к двери уже бросился сутулый паренёк в серой форме. Должно быть, отчего-то решил я, это и был Уильям.

17

Ох, и наслушался же я в тот день желаний! Словно священник на исповеди. Люди приходили и приходили на «Фабрику». Безмолвный швейцар – высокий, длинношеий, с желтым цветом лица и редкой седой щетиной на подбородке, впускал их в здание, и посетители направлялись прямиком к моей стойке. Сперва они смущались, отводили глаза, «кхэкали» и «мэкали», не зная, с чего начать, но я включил весь свой профессионализм и обаяние, чтобы убедить их, что, хоть я и присутствую здесь физически, на самом деле меня нет. Я ничто. Я просто приспособление для записей, как диктофон. Меня можно не стесняться.

В первую минуту посетители улыбались. А потом из них извергался такой поток откровений, словно я и в самом деле был просто машиной для письма.

Кому-то хотелось вечно выглядеть на двадцать. Кому-то избавиться от застарелой болезни. Кто-то давно ждал ребёнка. Кто-то хотел побывать в городе Н страны З и добраться туда без визовых и транспортных перипетий. Я сам когда-то мог бы сказать, что хотел этого. Но сейчас меня не волновали ни больной желудок, ни моя рожа, выдававшая все прожитые мной десятилетия, ни острова в океане. Мне было так кристально, космически, так чисто и искренне всё равно, что, охваченный эйфорией безразличия, я думал, ни это ли настоящее счастье. Желания людей вызывали у меня снисходительную улыбку, и, отправляя в корзину очередной конверт, я чувствовал приятное самодовольство оттого, что все эти суетные устремления не утомляют мою душу

Были, конечно, желания повеселее. Одна девушка попросила, чтобы ей встретился клон её бывшего парня. Тот бросил бедняжку целых десять лет назад, но она так и не нашла никого, у кого была бы такая же родинка над бровью. Какая-то старушенция попросила, чтобы ей дали почувствовать, каково это – лететь над земным шаром. «Мне скоро умирать, – строго произнесла она, таращась на меня двумя маленькими чёрными глазками, похожими на дырки от игл. – И я хочу быть готовой к тому, что меня ждёт». Я хотел ей ответить, что после смерти её ждут земля и черви, но продолжал. Пусть тешится. Пусть представляет свою хату в раю.

В десять часов я передал стойку сменщице. Это была длинноногая девушка с видневшимися в разрезе платья торчащими рёбрами. Она приняла у меня ключ и коротко сообщила, что я могу получить оплату в комнате 44.

– А где это? – уточнил я, но девушка коротко бросила:

– Тебя проводят.

С этими словами она отвернулась, больше ни словом, ни взглядом, ни движением не выдавая, что она замечает моё присутствие.

18

Благодаря Уильяму мне удалось выяснить, что мне нужно было подняться на самый верхний этаж, потом повернуть направо и идти по коридору до большой чёрной двери. Большая черная дверь вела во второе крыло. Там мне снова нужно было долго идти по коридору, потом повернуть налево, потом направо, потом спуститься вниз и снова идти по коридору до конца.

– На этаже тебя подхватят, – утешил Уильям, увидев, как вытянулось моё лицо. – Если не сама Айя, то кто-нибудь из местных. Луна, например, или её муж, Вроцлав. Они тут дольше всех и часто помогают новичкам.

– Они поляки? – спросил я зачем-то, но Уильям, нахлобучив на глаза кепку, схватился за метлу и принялся убираться с таким сосредоточенным видом, словно в этой метле, как в иголке, была заключена его жизнь.

Лифт проглотил меня, смачно щёлкнув челюстями. Внутри было зеркало, обитые темным деревом стены и ряды кнопок, тянувшиеся от полу к потолку. Они были расположены в беспорядке: кнопки, обозначавшие этажи, чередовались с кнопками вызова диспетчера и другими – безымянными, разноцветными, пугающими и манящими одновременно. Мне, как ребенку, хотелось понажимать их все, но раскатистый скрип словно предупреждал меня: «не надо, не надо».

Я с облегчением вздохнул, когда лифт выплюнул меня на этаж

– Добро пожаловать, – произнесла высокая девушка в черном платье. Её длинные светло-русые волосы волнами обливали тело, а из глаз струилась чистая и нежная радость. Это была радость того сорта, которая пронзительно и резко перетекает в грусть, и мне внезапно захотелось обнять её. Но подошедший мужчина заставил меня отказаться от этой мысли.

– Добро пожаловать, – пророкотал он, протягивая мне здоровенную ручищу, заросшую густыми светлыми волосами. Это был рослый рыжий здоровяк с короткой бородой, и рядом с девушкой он смотрелся, как валенок рядом с пунктом. В то же время они казались странным образом неотделимыми друг от друга.

– Вы Вроцлав и Луна? – догадался я. Девушка улыбнулась.

– Да, – произнесла она, и, несмотря на дружелюбие, мне показалось, что по её лицу пробежала тень. – Мы очень рады увидеть вас на «Фабрике». Мы вам поможем освоиться.

Я что-то невнятно промывал в ответ. Я уже понял, что дело шло к тому, чтобы мы сдружились, но Луна как-то очень открыто выражала свои намерения.

– Прошу прощения, если мы показались вам навязчивыми, – вмешался Вроцлав, и в его взгляде я увидел ту же подспудную тревогу, что и у жены. – Работники «Фабрики» – это одна большая семья, но в последнее время здесь было немного одиноко.

– Я понимаю, – коротко ответил я. Мы шли по длинному коридору, освещенному дневным светом, проехавшим его со всех сторон через окна. Я давно догадался, что в каждой части «Фабрики» своё время суток. Всегда ли на этом этаже белый день, или тут иногда бывает темно? В любом случае, в таком перевёрнутом с ног на уши месте логично почувствовать себя одиноким. Любой хомо сапиенс стремился бы к своим, и в глубине души я понял, что и сам хотел бы, чтобы эта странная пара не оставляла меня. И Айя. Она появилась в моей памяти внезапно, как залетевшая в комнату бабочка внезапно предстает перед глазами в свете электрической лампы, всколыхнула крыльями застрявшую пустоту равновесия. Это было очень странное чувство, пробиравшееся к сердцу из-под какого-то тройного дна моей души. Я очень хотел её видеть. Её и…

…Я вовремя поймал мысль за хвост. Схватил её, откусил голову, как кот мыши. Но, когда я вошёл в кабинет и увидел, что впереди меня в очереди за вознаграждением был инвалид на коляске, я понял, что прятаться бесполезно. Где-то в моём существе была дыра, и через неё свистел противный тоскливый ветер.

– Держи, – произнесла Айя, когда я добрался до неё, и бросила мне на ладонь таблетку. Она была маленькой и такой тяжёлой, словно её сделали из свинца.

– Это твоя награда, – уточнила Айя.

19

– Смотри, – объяснял мне Вроцлав, кидая таблетку в стакан с водой б она, как средство от кашля, с шипением начала растворяться. Я смотрел на неё, но был всё ещё не в силах преодолеть досаду. Луна стояла рядом со стиснутыми руками, как будто от совершавшегося зависела её жизнь. Какие же они странные, подумал я, эти… поляки? Венгры? Румыны? Для себя я сделал пометку расспросить парочку о том, откуда они. Раз уж мы тут в одной лодке, неплохо бы узнать друг друга поближе.

Таблетка тем временам полностью растворилась, оставив в стакане клубы, напоминающие дым. Их вихри кружились в стакане, образуя красивые, но пока ещё бесформенные узоры

– Ну, и что же это? – не вытерпел я. Таким голосом меня часто спрашивал Ванька – например, когда я показывал ему любимый фильм, который казался мальчишке скучным, или пытался показать один-два приема рукопашной борьбы. Я машинально сунул руку в карман, чтобы проверить телефон, но его не было ни в одном кармане, ни в другом, и я ощутил холодок в пальцах. Чёрт, только не это. Только не телефон. Как же я скажу им тогда… а как же…

Клубы в стаканы тем временем всё отчётливее и отчётливее принимали очертания ворот. Это были ворота с высокими античными колоннами и резными дверями, сделанными из какого-то камня. Будь Женька рядом, она непременно объяснила бы, из какого, но сам я ничего не смыслил в архитектуре. Закончив формироваться, ворота принялись увеличиваться в размере. Стакан треснул, вода пролилась на ковер, но Вроцлав остановил меня.

– Ничего не трогай, – сказал он почти испуганно и, схватив меня за руку, заставил отступить на шаг. Теперь ворота выросли перед нами во весь их полный рост. Они восходили к потолку, а из-за их распахнутых дверей веяло влагой, прохладой и запахом цветов. Я вздрогнул, вдыхая в себя этот чуждый и чудный запах.

– В них можно войти? – робко спросил я. Вроцлав грустно улыбнулся.

– В них могу войти только я. Ни ты, ни Луна не имеете права следовать за мной. Вам выдали собственные семена.

– Так это называется семенами, – выдохнул я, нащупывая «таблетку» в кармане.

– Вот именно, – подтвердила Луна. – Все двери растут из семян. Говорят, если бросить дверное семечко не в воду, а в другую жидкость, дверь будет расти по-другому. Например, если использовать вино…

– Расскажешь позже, Луна! – перебил её Вроцлав. Сделав шаг к жене, он взял её лицо в ладони, чтобы поцеловать, и я заметил, как дрожат его руки.

– Мы все ещё вам покажем и расскажем, – ответил он, извиняясь. – Но двери умирают спустя пятнадцать минут, и мне надо успеть воспользоваться сегодняшней.

– Двери… умирают? – я даже не пробормотал – продавал его последние слова, пытаясь извлечь из них малейший вкус смысла. Но Вроцлав не ответил. Отвернувшись от нас, он решительно распахнул ворота. Луна что-то тихо пробормотал ему вслед и украдкой перекрестила пятью пальцами.

20

Своё дверное зерно я развёл в стакане уже у себя в комнате. Оно долго шипело, никак не желая принимать форму, и я начал было подумывать: не подсунули ли мне бракованные. «Айя, ну и Айя, – прочитал я про себя. – Мало того, что вместо зёрен расплачивается какой-то хренью, так она ещё и не работает, как надо». Мысленно я сделал себе пометку поскандалить из-за оплаты.

«Я работаю, чтобы покупать себе пиво, чипсы и подписки на онлайн-кинотеатры, – загибал пальцы я. – Чтобы, чёрт возьми, наконец вылечить кариес на семёрках. Пусть или даёт деньги, или проваливает. Точнее, я от неё провалю».

Когда я уже отчаялся, темные клубы а стакане наконец начали принимать п-образную форму. Это определённо были двери лифта: тяжёлые и пугающие, они готовились провести меня в неизвестность, и я почувствовал, как у меня засосало под ложечкой. «Почему я обязан идти туда один? – проныл внутренний голос. – Почему я не мог захватить с собой Луну, Вроцлава или ещё кого-нибудь?» Впрочем, напомнил я себе, я и не обязан это делать. Вероятно, я могу просто плотно поужинать и лечь спать, а утром проверить, есть ли тут телевизор или ноутбук, чтобы залипать в сериалы. Так я и сделал. В холодильнике на кухне нашлись пицца пепперони, коробка пончиков и пара бутылок Эля. Я не задумываясь расправился со всем, и моё отяжелевшие тело попросило почтить закон всемирного тяготения. Тяготело меня конкретно к кровати, так что я с удовольствием развалился на ней и прикрыл глаза, стараясь не замечать стоявших посреди комнаты лифтовой двери. На душе и желудке у меня было так тепло, а от дверей веяло железом и холодом.

Но стоило мне только сомкнуть глаза, как двери встали перед моим внутренним взором. Они то открывались, то закрывались, хлопая, как птица– крыльями, и в этих действиях мне недвусмысленно чувствовался призыв. Они призывали меня. Нет, они требовали меня

Я пробовал не обращать внимания: считать овечек, деньги на счёте, вспоминать имена и дни рождения бывших, читать наизусть стишки со школьных времён, но ничего не помогало. Двери подбирались всё ближе и ближе, и когда они, в очередной раз распахнувшись, дохнули мне холодом прямо в лицо, я с криком вскочил.

Двери стояли прямо возле кровати. Они были полураспахнуты, гостеприимно демонстрируя мне внутренности зеркальной кабинки. Я глубоко вздохнул.

– Вы ведь не оставите меня? – спросил я тихо, и двери утвердительно клацнули в ответ.

21

Двери распахнулись. Передо мной лежала пустыня. Безжизненная, с седым, похожим на пепел песком, она напоминала не то картину сюрреалиста, не то обложку альбома рок группы. Я поглубже вдохнул в себя воздух: он был прохладным, железным, и я подумал, как тяжело, наверное, будет лёгким переваривать его, чтобы извлечь кислород. Подняв голову, я увидел над собой такое же прохладно железное солнце. Оно плавало в мутновато-сером небе, как желток в недожаренной яичнице, и я почувствовал, как сильно мне хотелось убраться из этого места.

Я обернулся на двери, но те, словно дождавшись моего взгляда, тотчас рассыпались на груду металлической пыли.

– Эй, – попытался крикнуть я, но от страха удалось только прошептать. – Здесь есть кто-нибудь? Куда мне идти?

Но мой слабый крик словно оттолкнулся от стенок пространства и вернулся в моё же горло, которое тотчас сдавило нестерпимой болью. Я не хотел здесь быть. Я хотел назад. Я хотел до…

– Доброе пожаловать, – произнёс голос. Он шёл от фигуры, приближавшейся ко мне по песку, но звучал близко, так, словно у меня были наушники, соединённые с ней невидимым проводом. Фигуры двигалась стремительно, как призраки или ожившие трупы в хоррорах, но перед тем, как она вплотную приблизилась ко мне, я успел заметить кое-что– прилетевшую полотнянку, которая на мгновение села мне на плечо, и вместо страха я почувствовал теплое сожаление и боль. «Надо захватить её с собой для Вани», – мелькнуло у меня в голове, но я не успел.

– Добро пожаловать, – повторила подошедшая ко мне Айя и положила мне на плечи руки – большие и мягкие, как крылья огромной птицы. Приглядевшись, я заметил, что из них на самом деле растёт мягкий похожий на лебяжий, пух. Это делало её прикосновения особенно приятными, и Айя самодовольно улыбнулась, как будто услышала мои мысли.

– Что это за место? – спросил я, усилием воли заставляя себя глядеть ей в глаза. – Почему я здесь оказался? Что от меня нужно? Где деньги?

– Денег на «Фабрике» нет и не будет, – отрезала Айя, и её глаза угрожающе потемнели. – Мы расплачивается с работниками тем же, что производим. Желаниями. Нам показалось, что это место могло бы тебе понравиться. Но, кажется, ты не особенно любишь пустыни?

– Я не люблю, когда они такие, – пробормотал я, оглядывая по сторонам. – Холодные. Безжизненные.

Айя коротко засмеялась.

– Ну, ничего. Скоро здесь не будет ни холодно, ни безжизненно. Идём со мной.

И я послушно взял её за руку. Уходя, я несколько раз обернулся, и на мгновение мне почудился силуэт мальчика в отдалении. Я хотел окрикнуть его, но поднявшаяся серебристая пыль залетела мне в рот и похитила мой голос, а когда ветер стих, мальчика уже не было видно.

22

«Что это было?» – думал я, как подкошенный, сваливаясь в мою кровать. Она проглотила меня без единого слова, лишь тихонько чмокнула простынями, и, перевернувшись на живот, я ухватился пальцами за подушку от недоумения. И досады. Я сам не знал, почему чувствовал её: то ли оттого, что мне хотелось вернуться и переиграть всё, чтобы случившееся сегодня никогда не происходило, то ли оттого, что боялся, что оно никогда не повторится вновь. На моих руках был мягкий белый пух, мои волосы были усыпаны перьями, и мне было так больно, словно эти перья потихоньку начинали лезть из меня, превращая моё тело в птичье.

– Вот здесь, – произнесла Айя, подводя меня к огромному раскидистому дереву со стволом в пять-шесть обхватов, – я и живу.

Я запрокинул голову, но Айя, смеясь, обвела меня вокруг ствола, и я замер, увидел небольшой деревянный дом среди веток. К нему вела вырезанная в стволе лестница, по которой мы и поднялись с Айей.

– Серьёзно? – спросил я, садясь в кресло. Домик внутри был крошечным, но здесь были и пара кресел, и кровать, и камин, горящий серовато блёклым огнем. На стенах висели картины, изображавшие сюрреалистичные пустыни – белые серебристые, фиолетовые и даже чёрные. Часы на полке оглушительно тикали, и я задумался о том, как долго смогу здесь пробыть.

– Располагайся, – произнесла Айя, выключая часы, и, подойдя к шкафу, достала из него два длинных бокала. Они были узкими, как мензурки, и покоились на витиеватых тонких ножках, и я удивился на причудливую фантазию неизвестного производителя. Словно по волшебству на столе появилась бутылка вина. Не достала ли её Айя из рукава или из-за пазухи? Я не знал. И я не захотел спрашивать, когда она налила мне бокал, пахнувший чем-то солнечно-горьким, медовым и травяным. Я осушил его залпом, и Айя налила мне ещё. В этот момент я отчётливо ощутил, что был для нее игрушкой, всего лишь развлечением. Но я не посмел обижаться.

– Многие люди твоего достатка всё время путешествуют, – задумчиво произнесла Айя, садясь рядом со своим бокалом. – Нравятся тебе здешние миры?

– Ещё… не понял, – пробормотал я, чувствуя, как у меня пересыхает в горле. Айя улыбнулась.

– Ну, ничего-ничего. Все здешние локации генерируются исключительно на основе твоего подсознания, так что не пеняй на пустыни – ты получаешь только то, что делал. Возможно, где-то в глубине души, но живые двери не могли ошибиться.

– Почему я не могу получить часть моих желаний деньгами? – осмелился спросить я. – Я бы отправил их сыну, он очень болен. Айя в ответ лишь тихо зашипела, как рассерженный лебедь, и маленькая комната погрузилась в темноту.

23

Целую ночь после этого я не мог успокоиться. Я ворочался, чувствуя лёгкое покалывание во всём теле, словно у меня росли перья. Пару раз я даже вскакивал к зеркалу, но видел свою бледную, абсолютно гладкую кожу, успокаивался и снова возвращался в кровать. Я чувствовал запах пустыни, а ещё – запах чего-то тонкого и горьковато-сладкого. Запах Айи.

Впервые за всю жизнь мне было стыдно перед Женей. Не то чтобы это случалось часто, но раньше я не ставил себе мимолётные романы в вину. А теперь образ Айи жёг меня изнутри, гладил раскалённой ладонью по сердцу, поджаривая его незащищенную плоть, и я не знал, куда мне деться от воспоминаний. От обступивших меня с разных концов воспоминаний о доме и о прошедшей ночи.

К утру под глазами у меня залегли густые сумерки. Я попытался скрыть их пудрой (кто-то оставил её в ванной комнате), но синева предательски просвечивала под белым налётом. В конце концов я несильно шлёпнул себя по щеке. «Как баба!» – выругал я себя, и это ненадолго помогло мне собраться. Но следующее событие вновь выбило меня из колеи – на этот раз сильнее и болезненнее.

Я вышел из ванной почти оправившимся, напевая под нос какую-то дурацкую песенку из рекламы, как вдруг зазвонил телефон. Я только теперь заметил его: это был маленький чёрный аппаратик, притаившийся в небольшой нише в стене, который скорее стрекотал, как цикада, чем звонил.

– Алло?.. – спросил я охрипшим спросонья голосом.

– Папа?

Я чуть было не выронил трубку из рук.

– Ваня? – переспросил я, с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать. – Ваня, ты как там? Что с тобой?

– Со мной всё обычно, – отвечал тот с извечной горькой иронией. – Я нашёл этот телефон в твоём смартфоне, в экстренных номерах. Его нашли полицейские на станции метро. Мама пошла писать заявление на третий день после твоего исчезновения.

– На третий день? А сколько уже прошло?

– Сегодня первое марта, папа.

Я вздрогнул, и трубка вылетела у меня из руки со звоном ударившись о пол. Когда я поднял её, с обратного конца доносились гудки, и я замер, прижимая её к уху, словно надеясь, что голос Ваньки снова зазвучит на том конце провода. Я внезапно понял, что хотел расспросить его о стольких вещах. Как они провели старый Новый год? Кто помог им разобрать большую тяжёлую ёлку? Спрашивали ли обо мне родственники? Знакомые? Друзья? Кто теперь помогает спустить ванькино кресло по лестнице, если ему захочется погулять? Но в ухо мне орали гудки, и я с досадой повесил её на место, с раздраженным наслаждением услышав лязг рычагов.

24

Свидание с Айей и разговор с сыном подкосили меня. Я вяло отвечал на звонки, мои руки тряслись, и мне не помогал даже кофе, который мне несколько раз услужливо подносил Вроцлав. Его взгляд горел любопытством, и я догадывался, что ему не терпелось узнать, что ждало меня за моими дверями, и я решил, что ни за что на свете не поделюсь с ним своей тайной. Я расскажу ему про пустыню, про домик на дереве – вот и всё. Ни к чему ему знать лишнее.

«А что, если Айя ...» – мелькнуло у меня в голове с и отчего-то эта мысль, как удар в солнечное сплетение, заставила меня согнуться пополам. Я так и замер, как был – с трубкой в руке, с голосом, бубнящим что-то о половине миллиона в месяц. «Они беспокоят нас с такой чушью, – озлобленно подумал я, чувствуя, как каждая моя кость крутится от внезапно накатившей горечи. – С такой чушью?»

– Все в порядке?

Я вздрогнул от этого голоса, на мягких кошачьих лапках вкравшегося в моё ухо.

– Ещё кофе?

Я замотал головой и, как тесто, осел на стул.

– Нет-нет, спасибо. Не надо, Луна.

– Первая прогулка за двери всегда обескураживает, – понимающе прошептала Луна и положила мне ладони на плечи. Они были холодными, но отчего-то мне полегчало, словно я температурил и принял жаропонижающее. – Все потому, что ты забрёл в глубины своего я.

Луна сдержанно улыбнулась.

– Я работала школьным психологом в моем родном городе в Розине, – сказала она.

Я поднял на неё взгляд.

– А потом?

– Потом? – Луна задумчиво наклонила голову и невозмутимо добавила. – Потом меня уволили, когда я швырнула в ребёнка ножницы. Я больше не могла их всех видеть.

«Ну и ну, – подумал я, провожая удаляющуюся Луну взглядом. – Что за народец здесь. Тихие психи. Может, однажды она и в меня ножницами швырнётся?» Но в глубине души я чувствовал, что даже этот рассказ не заставит меня бояться Луны – такой холодной, далёкой и вечно печальной

Ближе к концу дня я приободрился. Поездка на море, путешествие в космос, маленький домик в лесу, мороженое «как тогда в восьмидесятом», найти любовь всей жизни – человеческие желания варьировались от больших и серьёзных до смешных, и в один миг я поймал себя на мысли, что выслушиваю их с немного снисходительным высокомерием, как высшее существо, снимающее мольбам смертного.

25

– За мечты! – произнесла Луна, протягивая бокал мне на встречу.

– За мечты!..

Одна тонкая кромка стекла ударилась о другое, и мне показалось, что вот-вот, и я буду пить вино со стекольной крошкой. Это было игристое розовое вино из Розины, напоминающее по вкусу не то церковную теплоту, (в юности я был верующим), не то чай, не то малиновый морс. В то же время, оно хорошо пьянило. Я крепко держался на ногах, но в глазах у меня висел такой густой туман, что его можно было нарезать и закусывать.

Пока мы сидели, Вроцлав и Луна рассказали немного о себе. По их словам, Розина была крошечным самостоятельным государством где-то рядом с Болгарией. Из-за политических неурядиц там уже много лет царила страшная бедность, и страну немного спасало только винное производство. Луна и Вроцлав познакомились в школе, где она работала. Луна была школьным психологом, а Вроцлав – географом, и они долгое время мечтали сбежать куда-нибудь от бедствий в родной стране, но денег на переезд не было.

– И тогда вы решили бежать на «Фабрику», – подытожил я. – Как вы её нашли.

Уголок губ Луны дернулся.

– Всех, кто оказывается здесь, они находят сами, – прошептала она, улыбаясь, и её улыбка показалась мне жалкой

– Это был наш единственный ш…– вмешался Вроцлав, но Луна торопливо схватила его за запястье и сжала пальцами. Я отставил бокал. Эта парочка явно что-то скрывала от меня. Причём скрывала неумело, как проштрафившиеся дети. А что, если они нарочно делали вид, что скрывают, чтобы запутать меня?

Воцарилось молчание. Луна теперь смотрела только на мужа, и её глаза странно блестели. Они были полны того, что литераторы называют лихорадочным возбуждением. Рука женщины всё ещё лежала на запястье Вроцлава, крепко сжимая его. Я посчитал нужным уйти.

В тот день я работал только до четырёх, а потом меня сменяли сестрички-итальянки – Люция и Грация. Они всегда работали вместе, ели вместе и иногда даже одновременно здоровались, когда я, проходя мимо, желал им доброго вечера. Они были чрезвычайно красивы, но уже перезрелы: девушкам было под тридцать, и, поразмыслив, я отмел мысль о том, чтобы знакомиться с ними ближе. Кроме того, в глубине души я боялся, что если я сделаю это, то Айя больше не придет, а я болезненно скучал по жёстким прикосновениям перьев к моему лицу и моим рукам. В тот вечер она с непроницаемым лицом выдала мне очередное зёрнышко. На этот раз оно было гладким и тёплым, и я гадал, какая дверь может из него получиться. Волнение стало таким сильным, что я решил немного побродить по Фабрике, чтобы успокоиться. Она была полна балконов и переходов, и, пройдя в одно из крыльев здания, я остановился, глядя, как этажом ниже моют пол, снуя в несусветном танце, пять или шесть маленьких работников. Они что-то старательно собирали с пола: то ли обрывки ткани, то ли какой-то пух, что-то беловато-розовое, напоминающее крылья злосчастной полотнянки. Вдруг, видимо, заметив меня, уборщики замерли и, подняв головы, поглядели прямо на меня. Они были слишком далеко, чтобы я мог прочитать в их глазах недовольство, удивление или любопытство, но, напуганный этой механической синхронностью, я поспешил убраться подальше.

В комнате меня ждал сюрприз: телефон сообщил об оставленном сообщении, но, когда я попытался прослушать его, оно оказалось стёртым. Растерянный, я сел на кровать. Неприятное чувство, что я упустил что-то важное, заставило меня забыть о дверном семечке. Мне стало вдруг так одиноко, словно я был ребёнком, которого бросили посреди огромного супермаркета. Луна и Вроцлав громко смеялись за стеной. Они впервые вели себя так шумно, и в этом веселье было что-то настолько же дикое, как и в клюющих поцелуях Айи.

Когда я отчаялся, что телефон оживет, я подошёл к столу и бросил семечко в стоявший на нем стакан. Теперь мне нужно было на кухню за водой, но именно в этот момент послышался дребезжащий звонок телефона.

Я со всех ног бросился к нему.

– Папа?

Голос сына, прозвучавший на том конце, словно ударил меня обухом. Я замер, не веря, что снова слышу его, сжимая трубку так сильно, словно это была его рука.

– Ваня? – спросил я, стараясь не выдать, что мой голос дрожит. – Ты как там? Как ты там, солнышко.

– Мама ушла искать тебя и не возвращалась с вечера. Я не могу дозвониться ей. Она … она в сети. Просто не берёт трубку. Ты что-нибудь понимаешь? Что происходит, папа?

26

– Подожди-подожди. – я глубоко вздохнул, пытаясь быть спокойным, как оператор экстренной психологической помощи, хотя внутри меня что-то судорожно сжималось и разжималось, словно в моей груди поселился маленький кролик, и сейчас он, не унимаясь, дрожал от страха. – Давно она ушла?

– Ещё вчера вечером.

Я бросил взгляд на часы.

– У вас сейчас утро? Сколько времени?

– Десять утра, – упавшим голосом ответил Ваня. – Я только что позавтракал. Я ждал созвона с учительницей, но она тоже не выходит на связь.

– Так. Главное – успокойся, – сказал я себе, делая вид, что говорю это сыну. – Мама тебе сказала, где именно собралась меня искать? Что она вообще тебе сказала, когда уходила?

– Она попросила меня быть умницей, – кисло ответил он, и я как наяву представил себе, как он насмешливо кривится. – И поцеловала в лоб.

Я стиснул трубку.

– И она не попросила никого посидеть с тобой?

Ваня промолчал. Я слышал только его тяжёлое дыхание, и гнев захлестнул меня с головой. Я сделал четыре коротких вдоха, чтобы не сорваться

– Послушай, – произнес я как можно спокойнее. – Как только мы закончим, попробуй дозвониться до кого-нибудь из родни. И на худой конец вызови полицию.

– Я не могу. Я могу позвонить только тебе, а остальные номера молчат, как будто я вне зоны покрытия. Как будто я в вакууме.

– Попробуй с…

– Я пробовал со всех телефонов, – перебил меня мальчик. – Я пробовал даже кричать из окна. Люди идут мимо и не обращают внимания.

– Вань, – прервал его я. – Давай так. Сейчас я сам попробую кому-нибудь дозвониться и рассказать, что там у тебя происходит. А ты пока отвлеклись на что-нибудь. У тебя есть еда, вода? Как ты себя чувствуешь?

– Все есть, – поникшим голосом ответил мальчик, и я догадался, что он совсем мне не верит. – Все хорошо.

– Ваня, – повторил я с нажимом, – я помогу тебе. Даже не сомневайся. А если мне не удастся ни до кого дозвониться, я сам приду и…

– А зачем тебе нужно было уходить? И куда? Куда ты ушел от нас в новогоднюю ночь, папа?

27

Весь вечер мы проболтали с сыном: я боялся говорить с ним о том, как я оказался на фабрике, потому что в трубке слышались потрескивания, и я боялся, что нас могут послушать. Но я послушал от Вани лекцию о бабочках, о новой компьютерной игре про бабочек и о том, как они познакомились с Бражницей. Я слушал его с удивлением и вниманием, как будто знакомился с человеком, которого встретил впервые. «Стал бы он говорить со мной обо всем это, если бы не боялся пойти спать?» – думал я, чувствуя, как сам начинаю клевать носом. Я с трудом уговаривал себя, что надо положить трубку и начать дозваниваться до кого-нибудь, кто мог бы оказать сыну помощь. Но я не мог. Липкая сонливость, как клей, просочилась мне в мозг. Я бессмысленно смотрел на стенку часов на соседней стене, сжимая трубку все крепкие и крепче, а голос мальчика тем временем становился все дальше. Он постепенно менял очертания, превращаясь из голоса подростки в тихий, но глубокий женский голос. В голос, похожий на голос Айи. От этой мысли я вздрогнул, шевельнулся, и тело свело судорогой.

– Тише-тише, – прошептала Айя, склоняясь надо мной, пока я лежал, скорчившись от боли и стиснув зубы. – Мне пришлось перенести тебя через портал, не используя двери, а это всегда оборачивается плохо.

Внезапно она нахмурились. Густые черные брови девушки изогнулись, как две лебединые шеи.

– Почему ты не растворил зерно? – произнесла она почти с упрёком.

– А я должен? – огрызнулся я, приподнимаясь на локтях и глядя Аей прямо в глаза, но новая волна судороги скрутила меня с новой силой, и я, застонав, свалился на кровать.

– Осторожнее, – коротко усмехнулась Айя. – Не дерзил бы ты мне, а то все зубы пообломаешь.

– Это ты наказываешь меня? – пропыхтел я, пытаясь перевести дыхание, расслабиться и принять позу, в которой мне не было бы так больно. Айя покачала головой.

– На самом деле нет. Просто между тобой и «Фабрикой» происходит взаимопроникновение. Она, если можно так выразиться, пробует тебя на зуб.

– О боже мой, – вздохнув я, и, снова застонав, сполз с кровати. У противоположной стороны стояло зеркало, и я отражался в ней во весь рост – тощий, с налетом щетины, мятым лицом и в не менее мятой клетчатой пижаме.

– Айя, – пробормотал я, теряя от смущения свою дерзость. – Мне надо поговорить с вами.

Девушка молчала, отвернувшись, и я с трудом решился продолжить:

– Мой сын…

Айя резко обернулась, и слова кормом встали у меня в горле.

– Ваш сын? – переспросила она, прищуриваясь. – Вы видели его? Разговаривали с ним?

– К несчастью, нет, – инстинктивно соврал я. – Но я бы очень хотел. Я волнуюсь за него…

– Никому! Никогда! Ни за что об этом не говорите! – Айя бросилась ко мне так резко, что я окончательно потерял дар речи. Её глаза засверкали. В них стремительно разгорался такой огонь, что, казалось, он прожжёт меня насквозь.

– Никому здесь не говорите о том, что вы чего-то хотите!..

– Но почему? – оторопело переспросил я. Айя склонилась надо мной, взяла лицо в ладони, и я почувствовал, как ее маленькие коготки медленно впиваются мне в щёки.

– Потому что нет, вот и всё, – прошипела она, глядя мне в самые глаза. – Потому что это опасно.

Я побоялся задавать вопросы дальше. Когда она отпустила меня, моё лицо горело огнём, и в зеркале я увидел, как его сероватая бедном раскрасилась сеточкой багровых ссадин. Сердце у меня колошматилось так, что, казалось, я вот-вот выплюну его через горло.

– Хорошо, – поговорил я озлобленно. – Я… узнал о нем кое-что. Моя жена ушла из дома неизвестно куда, мальчик дома один, он инвалид, и я…

– Я же просила тебя заткнуться!..

Крик Айи оглушил меня. За минуту она стала выше ростом, на руках и вокруг глаз заблестели серебристо-белые перья, глаза окрасились желтым и заполнились чёрными окнами зрачков. Стоявшая передо мной, она смотрела на меня не как начальница на подчинённого, и не как женщина на мужчину, а как хищная птица на мышь.

– Ты увидишь его, – произнесла она, внезапно успокоившись. Её руки снова легли мне на плечи. Я инстинктивно вздрогнул, но в этот раз прикосновения были мягкими, пуховыми, к которым я уже успел привыкнуть. – Я обещаю, ты увидишь его за дверями. Только прошу, не болтай о твоём сыне больше ни с кем. Иначе тебе вырвут сердце и съедят его.

– Это же шутка? – уточнил я.

– Конечно, – улыбнулась Айя.

…Когда я вечером возвращался в свою комнату, один из уборщиков радостно улыбнулся мне. Я тоже кивнул в ответ и постарался скорее скрываться за дверью, заметив, что он катил перед собой каталку, подозрительно напоминающую ту, на которых в больницах увозят в морг.

28

– Вот так раз, – пробормотал я, когда из дверного семечка выросла наконец крошечная дверь, больше похожая на буферную или ведущую на антресоль. – Ну, я вам что – Алиса в стране чудес?

Дверь не ответила, и , машинально перекрестившись, опустился на колени. Иногда на меня находили приступы религиозности, и я инстинктивно обращался к наиболее культурно близкому из богов. В прочем, я не знал, способны ли высшие силы услышать меня в этом безумном месте, где женщина-лебедь сначала ловит меня в свои сети, а потом заявляет, что на её фабрике моё несчастное аритмическое сердце рискует быть похищенным и съеденным.

«Надеюсь, это она флиртовала так, – успокаивал себя я, ползя к дверце и нажимая на ручку. Та заскрипела, медленно отворяясь, и я почувствовал, как на меня пахнуло влагой и тёплым холодом – тем самым, который обычно бывает в деревне по вечерам. Я на минуту замер, вдыхая воздух, такой насыщенно сладкий, что его хотелось нарезать и подать к чаю, потом решительно распахнул дверь и потянулся внутрь. Дверь тут же с щелчком захлопнулась, и я остался стоять на четвереньках посреди огромного заросшего сада с деревьями, поникшего к земле под гнетом плодов и цветов. Да – они цвели и плодоносили одновременно, причем я, каждое лето проводивший в деревне у бабки с дедом, не узнавал ни одного цветка. Большинство из них были светло-серебристыми, с острыми, как крылья насекомых, листьями; некоторые были красновато-белыми, и я помолился, припомнив крылья полотнянки. Сами деревья тоже были странными – с короткими стволами и путанными тонкими ветвями, стелившимися по земле, они выглядели так, словно выросли, чтобы стать гнездами.

«Интересно, а лебеди вьют гнезда?» – задумался я и вспомнил об Айе. Тут же, словно отклик на мои воспоминания, мне на плечи легли мягкие руки. Я бы даже назвал их неестественно мягкими. Ладони Айи всегда были, как подостывшее тесто, и оттого прикасаться к ней было манительно и страшно, как к запретной сладости.

Я сделал глубокий вдох.

– Где Ваня? – спросил я, обернувшись и глядя ей прямо в глаза.

– Вот здесь.

Айя распахнула ворот платья-халата, который она всегда носила на фабрике, и я отпрянул в ужасе. На месте её тела был портал, через который я видел нашу квартиру, наш кухонный стол, забытую на его краю чашку, но я не видел…

– Кого? – я беспомощно смотрел на Айю, огорченный и злой, понимая, что она надурила меня, словно девчонка в детской игре. – Кого ты хотела мне показать?

Айя резким движением закрыла ворот.

– Кого? – переспросила она, по-птичьи наклонная голову. Я ударил себя кулаком по ладони. Я забыл. Я напрочь забыл, почему показанная мне комната казалась такой пустой и кого я ожидал в ней увидеть, и на мои глаза от досады навернулись слёзы.

– Пойдём, – сказала Айя и, взяв меня за руку, отвела меня в сторону деревьев. Через туман в глазах я видел, как одно из лежащих на земле гнезд разрастается, ширится, становясь достаточно большим, чтобы мы могли спрятаться в нём, как в беседке.

– А что видят другие? – спросил я у Айи, когда её щека прильнула ко мне, и я вновь ощутил на мой коже приятную жесткость лебединых перьев. – Они тоже видят тебя?

– Ш-ш, – зашипела Айя, сердито глядя на меня, и, засыпая, я уголком сознания отметил, как она странно глядела на меня – одновременно хищно и жалостливо, как сытая птица, раздумывающая, склевать ли ей червяка. Но мне под этим взглядом было странно спокойно. Мне было странно спокойно и тогда, когда мы с Айей оба оказались на краю пропасти. Я понимал, что мы спим, но от высоты и оттого, что она почти полностью потеряла человеческий облик, мне было страшно до тошноты. Я слышал шум в ушах, шум ветра, её поддерживающие крики, но не решался сделать шаг вперёд. Я видел, что мои руки покрылись жиденьким оперением, и оно внушало мне такую ненависть и жалость к себе самому, что наконец я прыгнул в пропасть скорее от отчаяния. И тут же меня подхватили когти. Я не подумал, что это Айя: я знал, что это она и, проснувшись, был почти не удивлен, когда она, заглянув мне в глаза, прошептала:

– Вот видишь, как просто.

И вышла из хижины, отряхивая с себя перья, как снег.

29

С тех пор я изменился. Всё изменилось. Сама фабрика стала какой-то другой, как будто я, как цыплёнок, вышел из её нутра, как из скорлупы. Я врос в неё, я стал ей родным. И, выслушивая заказы посетителей, я ощущал странный прилив энергии, как комар, насыщающийся кровью.

Маленький ребенок, дрожащим голосом просящий, чтобы родители не разводились. Старушка, которой «прожить бы ещё пару лет». Девушка-художница, мечтающая о тысячах подписчиков в паблике. «Мне бы побывать там», «мне бы получить то», «мне бы стать красивее / стройнее / умнее». «Мне бы вылечиться / замуж / поступить». Тысячи и тысячи раз повторенное одно и тоже. Почему оно заставляло мои руки дрожать от нервного напряжения? Почему, вводя каждую букву, я трясся от удовольствия, как будто она была живым существом, из которого я выписал кровь?

– Оно затягивает, – согласился Вроцлав, наливая вина. В тот вечер они с женой были сдержаны и молчаливы, и я впервые за все время дружбы почувствовал, что мне хочется уйти от них пораньше. Серые тени под глазами Луны казались двумя мрачными долинами, в которых таилось неведомое мне зло.

– Сам ты уже ничего не хочешь, верно? – спросила она, пристально глядя на меня. Я с удивлением посмотрел на неё. За последние дни я почти полностью превратился в организм. Я ел с небывалым аппетитом, ел всё, что попадалось мне под руку, но ребра только сильней и сильней выпирали из-под кожи. Я мог поужинать ребятами с рисом, салатом из овощей, парочкой роллов и пиццей, полностью осушить поллитровую чашку кофе и проглотить пару пирожных. Во мне словно была черная дыра: через полчаса я снова брёл на кухню. Я спал, жалко глотая каждую минуту сна, высыпая из неё всё сроки и чувствуя себя наутро сильным и свежим. Я наслаждался пейзажами, которые видел из окон фабрики, я наслаждался нежностью Айи, и я больше не думал ни о чём. И не хотел думать.

– А вы хотите?

Слова Луны вызвали во мне смутную тревогу. Я явственно ощутил, что какая-то важная часть меня исчезла. Затерялась, как оторвавшаяся пуговица. Мне стало больно, и я решил переключить своё внимание на что-нибудь другое.

Луна и Вроцлав пристально посмотрели на меня. Потом друг на друга. Казалось, они пытались определить, стоит ли мне доверять или нет.

– Мы уехали из Розины, потому что очень хотели ребёнка, – прошептала Луна. Я молча кивнул. Этим можно было выразить всё, что угодно: и эмпатию, и желание услышать подробности, и, одновременно, готовность отступить от темы, если она была неприятна.

– Там было просто не на что их растить, – срочно добавил Вроцлав. – Но, когда мы оказались здесь, то поняли, что проблема не только в средствах.

Я кивнул снова, ещё более понимающе. На самом деле я никогда не хотел детей, но от молодых розинцев исходила такая глубинная, первобытная боль, что на мгновение мне показалось, что я и сам разделяю её.

– И вы здесь за этим? – уточнил я. Вроцлав вдруг помрачнел ещё сильнее и сердито глянул на меня. Мгновение мы втроём молчали: Вроцлав хмуро похлебывал оставшееся в стакане вино, Луна смотрела на него и гладила по плечу, перебирая пальцами так, словно на руке ее мужа были клавиши. Я понял, что я тут лишний.

– Спасибо за приглашение, – сказал я, поднимаясь. – В следующий раз жду вас у себя.

– Dobro, – ответил Вроцлав (что по-розински значило «спасибо»), и я почувствовал, что мне самое время убраться.

«Надеюсь, уединение их успокоит», – думал я у себя в комнате, разлегшись на кровати. Одно из нарисованных на потолке окон казалось мне знакомым, я смотрел на него с растущей тревогой и грустью. За занавеской с тыквами угадывался человеческий силуэт, и, чем дольше я вглядывался в него, тем сильнее мне хотелось отдернуть ее, увидеть спрятавшегося за ширмой и… что делать дальше я не знал.

«Пора принять таблетку», – пошутил я сам с собой, бросая в стакане очередное дверное зернышко. Айя отлично лечила меня от этих мыслей. От всех мыслей, не связанных с работой и с её прекрасными белыми перьями. Я принимал её, как лекарство. А она встреча за встречей ловила меня, как добычу.

30

В тот вечер Айя показала мне яйцо.

– Гляди, – произнесла она шепотом, подводя меня к большой, круглой штуке в голубую крапинку, напоминающей капсулу времени, пятьдесят лет назад закрытую пионерами. Я склонился над ней и боязливо приложил руку к скорлупе. Она была шершавой и теплой, и я только теперь понял, что передо мной было живое существо, пусть и затаившегося глубоко внутри. Закатное солнце подсвечивало скорлупу, и мне казалось, что я могу увидеть шевеление темного силуэта внутри. У него была большая голова, большие то ли руки, то ли крылья, и ему явно не терпелось выбраться наружу.

– Только не говори, что это мой, – нервно засмеялся я. При мысли об отцовстве меня что-то кололо внутри. Я чувствовал, что это уже происходило со мной, и мне не понравилось. Мне будто снова пытались подрезать крылья.

– Как ты захочешь, – сурово произнесла Айя и поднялась с колен. Перья снова посыпались с неё дождём: так всегда происходило, когда она теряла свою полуптичью-получеловеческую форму и полностью перевоплощалась в девушку.

– Нет-нет! – закричал я, когда она отвернулась от меня и пошла, шлея босыми ногами по заболоченной полянке возле реки. – Ты не поняла меня!.. Айя!!

Она не остановилась. Тогда я подбежал ближе и ухватил её за руку. Она обернулась так резко, что у меня перехватило дыхание. Глаза Айи полыхали, и я вспомнил её угрозу о вырванном сердце.

– Кое-кто может умереть, – произнесла она, глядя куда-то поверх мой головы. – Кто-то, кого ты очень сильно любишь.

– Но я никого не люблю, – засмеялся я, внезапно для самого себя добавив. – Кроме тебя.

Эти слова обожгли мне горло, как выброс желудочного сока. С ужасом я внезапно осознал, что это правда. Вместо этого странного разговора мне хотелось обнять Айю. В следующую минуту я вдруг ощутил печаль. Она навалилась на меня прохладным серым небом, и я впервые за долгое время ощутил тревогу.

– Ты что, на самом деле выклевала кого-то из моей памяти? – жалобно спросил я у Айи. Она промолчала. Но её улыбка становилась все шире и шире, и мне захотелось кричать от отчаяния и боли.

– Всё будет хорошо, – вновь заговорила Айя, и в её смягчившемся взгляде я внезапно заметил жалость.

… Той ночью я спал беспокойно. Приятное ощущение, что мой позвоночник стал мягким, как желе, и растворился в теле, больше не было приятным. Я ворочался, не в силах найти подходящую позу, то засыпал, то снова просыпался. Окончательно разбудил меня звонок. Я вскочил, и чей-то тихий, измождённый голос прошептал мне:

– Не отказывайся от того, что она может предложить.

– От чего? От чего?! – закричал я в трубку. Я догадался, что речь шла об Айе, но мне хотелось ещё услышать говорящего. От этого словно зависела моя жизнь, и, когда в трубке заныли гудки, я почувствовал, что моё сердце раздавлено. Не зная, что дальше делать, я выглянул из комнаты, но тут же опять захлопнул дверь: сутулый Уильям катил по коридору каталку, и из-под белого покрывала свисала тонкая и серая, словно засушенная, женская рука.

31

Её похоронили во дворе за оградой. Впервые за все время проживания на «Фабрике» я вышел во двор. Это было угрюмое место: вместо цветущего сада, который можно было увидеть их окна кафе, мне предстали запросом крапивы и иссохших кустарников, жалкими метелками, торчавшими из каменистой земли.

– Никогда бы не подумал… – бормотал Вроцлав, сжимая в руке шляпу, пока молчаливый Уильям вгрызаться лопатой в почву. – Чёртова фабрика! Чёртов желания!..

Уильям замер и, обернувшись, тихо произнёс:

– Вы бы поосторожнее с такими словами, мистер. Придёт хозяйка…

– Плевал я на нее! – рявкнул Вроцлав и, бросив свою шляпу на землю, принялся с яростью топтать её ногами. Я опасался, что ещё мгновение – и он набросился на Уильяма, но вместо того рыжий здоровяк вдруг ссутулился, обмяк, будто все слова вытекли из него, как канат, и, опустившись на колени, обнял крест, который мы вложили на могиле Луны. Кресты и прочую похоронную утварь, как оказалось, продавали в примыкавшей к «Фабрике» лавчонке, и я немало подивился ее разнообразию.

– Прошли, – произнёс я и, подойдя ближе, положил Вроцлава руку на плечо. – Прошли, ты ей уже ничем не поможешь.

– Ничем не поможешь? – получал тот и, обернувшись, бросил на меня такой взгляд, что моя кровь застала. – Да ты говоришь, как в дурацкой мелодраме! Ляпни ещё «мне очень жаль»!

– Мне и правда жаль, – пробормотал я. – Как это получилось?

Вроцлав поднялся и, рывком вытерев слёзы, прошептал:

– Она слишком хотела ребёнка.

– И что? – удивился я.

– А ничего! – огрызнулся тот. – Ты разве не знал, что на фабрике нельзя ничего желать? Или Айя ещё не обещала, что вырвет тебе сердце?

Я промолчал. Мне не хотелось говорить об Айе с этим озлобленным розинцем, который наверняка ее ненавидел. Чем яснее я понимал, что её было за что ненавидеть, тем тяжелее мне представлялся возможный разговор. «Возможно, она чудовище, – размышлял я. – Но она моё чудовище».

Однако боль Вроцлава я тоже чувствовал кожей. Она, не успев быть похороненной торопилась почти из свежей могилы, как трава, и мне внезапно захотелось ее облегчить. Дождавшись, когда Вроцлав уйдёт, я написал на кустах цветов и приспособил их возле креста. «Спи, Луна», – попросил я. Тот день прошёл тяжело. Даже желания были беспокойным, одержимыми: пусть он меня простит, пусть она ко мне вернётся, пусть тетка завещает мне наследство, пусть он, пусть мы, пусть они, пусть я… Я спрашивал себя, нет ли на «Фабрике» кодекса, запрещающего распоряжаться чужой волей, но Уильям только рассмеялся в ответ. Я пробовал поговорить с сестричками-итальянками, но они только синхронно повели худеньким ключицами.

– Попробуйте уточнить в отделе сортировки, – предложила Люция, и я чуть было не хлопнул себя ладонью по лбу. «Ну, точно же! На фабрике ведь работают не только операторы и уборщики. Если в свободное время побродить по зданию и поговорить с людьми, то наверняка можно узнать побольше о здешних порядках». «Будь осторожен», – прошелестело что-то мне в ухо. Мысль была столь мимолётной, но я не успела зафиксировать ее, чтобы понять, был ли то мой внутренний голос, или же слуховое видение. Я только почувствовал, как его звук царапнул по моему сердцу, словно когтем по заржавевшей двери, и на мгновение мне стало так пусто, что захотелось кричать, чтобы наполнить себя хотя бы криком. Мне захотелось увидеть Айю, но я напомнил себе об обещании увидеть Вроцлава и мужественно направился в сторону его комнаты. Я был готов к чему угодно: что он обматерит меня, ударит, разрыдается, но то, что я увидел, заставило меня сперва сделать несколько шагов назад, а затем опрометью броситься по коридору.

… Над распростёртым телом Вроцлава стоял Уильям, и его лицо было искажено гримасой, отражавшей какую-то дикарскую пародию на удовольствие. В руках он держал что-то полупрозрачное и светящееся, по форме напоминающее сердце человека, и, с тихим урчанием отрывал от него куски.

32

В тот вечер Айя показала мне птенца. Она ждала меня за дверями поезда. Едва отворила их, я сразу же оказался в залитом солнцем лесу. Лучи прошивали его гладью насквозь, и оттого находиться в нем было на удивление радостно и тревожно. Трава неистово разила теплом и свежим соком, и мне хотелось упасть на нее, зарыться лицом в землю и больше не думать ни о чём.

Я изо всех сил старался не выпускать из памяти то, о чём собирался поговорить с Айей.

Луна и Вроцлав.

Странное поведение Уильяма.

Дети.

Желания.

Сердца.

Те, кого она выкрала из моей памяти.

Прямо перед выходом в моей номер позвонили, и приглушённо звучавший голос мальчика попросил меня быть очень осторожным. Я пообещал – крепко и искренне, хотя и не понимал, кем был звонивший мне мальчик и почему он волновался из-за меня. Я собирался поговорить с Айей и об этом тоже. Но, едва я успел произнести имя Луны (они с мужем всё-таки были первыми в моём списке вопросов), как Айя с шипением набросилась на меня, и её когти пригвоздили меня к земле. Я вскрикнул, мне стало жарко от крови, заструившейся из свежих ран – Всё, что тебя касается на фабрике – твоя работа! – шипела Айя, вонзая в меня когти всё глубже, и приближая ко мне потемневшее изменившееся лицо. – Только твоя работа и больше ничего!

– Но… – я попытался вырваться, но Айя буквально вдавила меня в землю.

– Принимай желания, записывай их, – продолжала она, постепенно переходя на крик, – ешь, пей, путешествуй по задверным мирам. Но не думай! Не желай! И не задавай вопросов!!

Я захрипел. Взгляд Айи изменился, стал более человечьим. Она рывком вытащила из меня когти, и я, тяжело дыша, сел на траву. Я чувствовал себя так, словно она разодрала мне не только плечи, но ещё и барабанные перепонки. И странно – но это не пугало меня. Я чувствовал только обиду.

– Зачем ты так со мной? – спросил я, и Айя мягко взяла меня за руку.

– Пойдём, – сказала она. – Я покажу тебе кое-что.

33

Она смотрела на меня. Во все свои огромные полуптичьи-получеловечьи глаза.

Я слышал, оно моргнуло.

Айя, увидев, что я не решаюсь подойти к нему, первой приблизилась к птенцу и, наклонившись, обняла его руками-крыльями. Он загоготал, ринулся ей навстречу, и они, обнявшись, слились в единую громаду перьев.

Мне столько всего хотелось спросить. Но я не решался.

Мальчику, которого держала в объятиях Айя, было на вид лет пять. Он был очень тонким и худым, с костлявыми коленками, покрытыми нежным лебяжьим пушком. У него была большая голова и огромные синие глаза, смотревшие на меня испуганно и выжидающе. Покрытые перьями руки-крылья он, словно стыдясь, прятал за спиной, и я нелепо улыбнулся, стараясь приободрить его. Но это не сработало: мальчишка, должно быть, решил, что я насмехаюсь над ним, и с шипением спрятался за спину Айи.

– Он привыкнет, – пообещала она, с несвойственной нежностью прижимая к себе ребенка и гладя его по голове – властно и тяжело, хищно, как и всё, что она делала. Я хмыкнул. Я был на очень уверен, что я и этот маленький оборотень когда-нибудь привыкнем друг другу. Но когда я присел на траву, а человеко-птенец вдруг забрался ко мне на колени, я ощутил непередаваемую тоску, а затем вдруг нахлынувшее тепло в груди. Я не мог понять, что это, ведь я никогда не любил детей. Но, чем дольше мальчишка сидел со мной, прижимаясь теплой головой к моей груди, тем больше мне хотелось остаться здесь, с ребенком и Айей, и больше никогда не возвращаться на «Фабрику». Внезапно я понял, что понимаю Луну.

Мне было так хорошо рядом с ними обоими: с прижавшимся ко мне мальчиком, с Айей, присевшей рядом и обвившей меня своими руками-крыльями….

…Но утром, задолго до начала работы я встал, принял, как лекарство, крепкий кофе, и отправился на поиски отдела фасовки.

Я не позавтракал: меня трясло от волнения, и всё, что я мог – глотать горячую, оглушающую горечь эспрессо, глядя на нарисованное окно на кухне. За ним встал рассвет над каким-то южным городом, которого я никогда в жизни не видел. «Обман, – подумал я внезапно. – Сплошной обман».

Перед выходом телефон вдруг зазвонил, и я бросился к нему, как навстречу родному сыну. При мысли о сыне я сразу представил Айиного лебедёнка с тонкими коленками, удивился и чуть было не засмеялся.

Однако голос в трубке тотчас же стёр с моего лица улыбку. Он говорил, что кто-то в больнице в тяжёлом состоянии, какой-то Иван Кукушкин. Голос сурово спрашивал меня о какой-то Евгении Кукушкиной и требовал, чтобы я вернулся домой. Но я не помнил, где мой дом. При этом слове память выдавала галерею смазанных образов, и на мгновение у меня поступил к горлу комок.

– Эх вы, папаша!.. – произнесли в трубке, сдобрив последнее слово парой эпитетов на матерном. – Такой же ***, как и ваша жёнушка.

Я промолчал. Голос продолжал поливать меня грязью, но я чувствовал, что мне вот-вот что-то сообщат, что-то важное, и ради этого я готов был покорно выслушать возмущённую речь до конца.

– Он вам просил передать кое-что, – добавил говоривший, наконец немного успокоившись. – Просит, чтобы вы ни в коем случае не ходили в отдел фасовки.

Я глупо кивнул, как будто они могли меня видеть.

– Передайте, что я люблю его, – попросил я, по какому-то внезапному наитию и, не дождавшись ответа, положил трубку, чувствуя, что из моего сердца, как из старого дивана, во все стороны вылезают пружинки.

34

В отдел фасовки меня пропустили без лишних вопросов. Только бледная девушка с кошачьими глазами поинтересовалась, кто я, и я ответил, что меня послала Айя. Ну оказалось достаточно. То ли на фабрике никто всерьёз не интересовался тем, куда ходят работники, то ли все были в курсе того, что Айя особенно мне благоволила. Я решил не вдумываться. У меня были другие цели.

Отдел фасовки оказался большим гудким залом, до отказа набитым людьми. Они все куда сновали, сталкиваясь друг с другом, как атомы, но при этом не произнося ни единого звука: ни слова, ни вздоха, ни возгласа, ни крика. Зато пространство в изобилии понимать другими звуками: шорохом бумаги, тихими ставками, скрипом, скрежетом, шуршаньем, чирканьем, стрёкотом, цокотом и потрескиванием. Притаившись за стеллажом, я смотрел, как ловкие руки отрывают куски упаковочной бумаги, отрезают ненужное, и оборачивают картонные коробки в отрывки звездных небес или цветочных полей. Как другие ловкие руки резали ленты и перетягивают ими ромашковые поля, словно реками. Как третьи ловкие руки запихивают что-то в коробки, а оно изо всех сил топорщится и вырывается. Что-то густое и тёмное, похожее на одушевлённую ночь. Я так увлекся наблюдением, что, когда чья-то тяжёлая ладонь опустилась мне на плечо, моё сердце пропустило несколько ударов. «Ох, Господи!» – воскликнул я про себя, но вслух только судорожно вздохнул. И правильно сделал. Обернувшись, я увидел перед собой приземистого пожилого мужчину в спецовке. Рот у него был зашит, глаза тоже, и я удивился, как ему удалось почуять моё присутствие. Я попытался осторожно сделать шаг в сторону, но Крот (так я назвал его по себя), схватил меня за руку, и я с ужасом увидел, как его жёлтые грибковые ногти вонзаются мне в кожу.

– М-м-м! М-м! – замычал он, указывая рукой в сторону одного из соседних столов. «Он принимает меня за местного работника», – понял я, и в моей голове тут же мелькнула мысль, что надо воспользоваться случаем. Промычав Кроту что-то успокаивающее, я подошёл к столу. Тут были разложены коробки и ленты, а сверху мостилась большая жестяная труба, в которой что-то негромко бурлило. Я замер, оглядываясь и думая, у кого мне попросить совета. Но другие работники не замечали меня: наверное, они тоже были слепыми и глухими, но при этом, к тому же, не отличались тонким чутьём. На всякий случай я решил не задавать никому вопросов и самому посмотреть, что будет дальше.

«Пока они и мне глаза и рот не зашили», – добавил я по себя.

Ждать мне пришлось недолго: скоро бурление в трубе стало таким громким, что мне захотелось заткнуть уши. Наружу густыми паром повалил уже знакомый мне темный туман. Только теперь он ещё и переливался, как будто был наполнен блёстками. Я скорее схватил коробку и поставил ее к трубе. Туман густо укладывался на её дно, и, наблюдая за этим, я внезапно почувствовал, что меня завораживало это зрелище. Слой за слоем, густая материя ложилась на картон. Я осторожно прижимал её руками, чтобы уплотнить, наслаждаясь её мягкостью и лёгким покалыванием в ладонях. Я как будто и утрамбовал звёздные осколки, и это было одновременно приятно и больно.

Проходивший мимо меня Крот остановился и шумно выдохнул воздух, но я не придал этому значения. Запечатывая коробку за коробкой, я приглядывался к проходившим мимо рабочим. Все они, как я и догадывался, были слепыми и немыми. «Неужели тут нет ни одного человека, с которым я мог бы поговорить?» – ужаснулся я. Чтобы понять это, мне надо было оставить рабочее место и побродить по цеху, но от взаимодействия с туманом мои мысли словно превращались в кисель. Этот кисель был приятным: внутри меня теснились странные и приятные чувства, как будто сама жизнь вошла в моё существо и целовала изнутри. Мне хотелось замкнуться на себе же самом, вариться в вареве туманных импульсов, пока ещё недостаточно четко очерченных, чтобы назначить их местами. Мой взгляд всё сильнее заволакивало туманом и, когда я наконец нашел в себе силы отойти от рабочего места, я понял, что шатаюсь, как пьяный, и каждая моя жилка тонко вибрирует от слабости и дрожи.

Ощущения усиливались стремительно. Не успел я сделал и пару шагов, как дрожь стала такой сильной, что я мог только сползти на пол возле одного из стеллажей. Я смотрел, как расползаются по цеху клубы звёздчато-чёрного дыма и недоумевал, откуда он взялся. Слепо-немые работники продолжали сновать в нём, как будто не замечая происходящего. От слабости мне было больно даже смотреть на них. Моё сердце как будто расщепляют на атомы.

Неожиданно чьи-то сильные руки выпали меня из темноты. Я увидел перед собой разгневанное лицо Айи и её белые волосы, расплескавшиеся по плечам. Я попытался что-то сказать, но она зашипела мне в лицо – так громко, что я сдался, обмяк, и больше ничего не слышал – только чувствовал, что теперь я полностью в её власти и мне некуда вырваться. Последним, что я слышал, был короткий и оглушительный крик: «Унести!» Моё обессилевшее тело упало на несколько поставленных рук, я потерял опору и мир замкнулся.

35

Я очнулся в просторной светлой палате с множеством кроватей и окнами, занавешенными длинными шторами. Из-за них внутрь тонкими струйками протекал солнечный свет и ложился на пол, распространяя его, как ноты.

– Проснулся? – спросила Айя, и я удивился тому, как жёстко прозвучал её голос. Я хотел развития, семь, но не мог. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, и меня охватила паника. Я был беспомощно распростёрт на кушетке, а надо мной величественно возвышалась женщина-птица. Сегодня она была огромной: голова Айи едва не достигала потолка, и я подумал о том, что, если она захочет со мной расправиться, до сделает это с лёгкостью.

– Зачем ты пробрался в отдел фасовки? – спросила Айя, склоняясь надо мной. От нее пахло свежестью и дождем, как если бы она только что выбралась из своих странствий по лесам, и это было бы приятно, если бы не взгляд, который готов был метать в меня ножи и иглы. Мне было страшно. Одновременно с тем я чувствовал, что она видит меня насквозь, и решил не увиливать.

– Я хотел вспомнить, Айя, – ответил я, стараясь звучать смиренно. – Ты же заставила меня забыть всё моё прошлое. Нет, точнее, я помню многое. Как был ребёнком, как работал, а вот дальше… чего-то не достаёт. Какие-то пазлы пропали. И мне очень не по себе без них, Айя.

Айя вздохнула. Она резко уменьшилось в росте, так что лебединые крылья стали казаться огромными по сравнению с остальным её телом. Сложив их за спиной, Айя присела на край кровати.

– Если бы у работников отдела фасовки не были зашиты глаза и рты, они бы умерли, – произнесла она тихо. – То, что ты выпустил – концентрированные мечты, и они могут быть очень опасны. В фасовке работают обыкновенные люди, и это убило бы их.

– Обыкновенные люди? – переспросил я, во все глаза глядя на Айю. Та нетерпеливо вздохнула.

– Да. Такие как ты. Без крыльев. Без когтей. Без неконтролируемой жажды людских желаний.

– Во всяком случае, – добавила Айя, помолчав, и её улыбка стала ледяной, – твоя жена описывала тебя совсем по-другому, когда продавала тебя нам.

Я молча глядел на неё, не понимая в чём дело. Я снова хотел переспросить, но чувствовал, что это будет напрасно. Я ждал, когда Айя сама расскажет мне всё, и, прижался ближе, она положила мне на глаза ладони – такие же холодные, как и всё в ней.

– Ты хотел вспомнить, – зашипела она, сдавливая мне лицо руками. – Теперь ты вспомнишь. Всё, что ты видел, и все, чего не видел. Все, что ты хотел здесь, и всё, чего не хотел. Будьте вы прокляты, люди, со своей памятью и со своими привязанностями. Ты так хотел вспомнить – так вспоминай, вспоминай же, вспоминай!..

36

И я вспоминал.

Я видел худенькую девушку в клетчатой рубашке, с которой мы вместе сбежали с пар. Она мне не очень нравилась, но больше ни с кем не клеилось, в аудитории стояла жара, а слушать лекцию было очень скучно. Почему бы не погулять вместо этого в парке? Почему бы не поцеловаться? У неё была тёплая, немного шершавая кожа, а кудряшки щекотали мне щёку, когда мы лежали рядом на траве, подстелив мой плащ. Романтика не опьяняла меня настолько, чтобы я забывал о клещах. Она вообще не опьяняла меня. Если раньше поэты сравнивали женщину с вином, то Женя для меня была энергетиком: не давала окончательно проваливаться в равнодушную летаргию собственного существования. Всё шло легко и непринужденно: нужно ли мне было что-то ещё? Но я так до свадьбы ни разу и не назвал её своей девушкой.

Я не совсем понял, как она вообще случилась, эта свадьба. Я никогда не был особенно против. Но не был и за. Я вообще не представляю, что у моих отношений с Женькой могло быть будущее, как не было у них и особенного прошлого. Они были здесь и сейчас, парили в воздухе, как семечко одуванчика, и я надеялся, что так будет оставаться как можно дольше.

Потом внезапно настали ребёнок, необходимость в высокооплачиваемой работе, Женины родители и взаимные упрёки. Я всегда говорил ей, что не хочу детей.

Сразу же после свадьбы я узнал, что Женя всегда мечтала стать скульптором (оказывается, она говорила мне об этом всё время, а я не помнил). Поэтому, чтобы помочь ей выкроить время на эскизы, её родители теперь торчали у нас всё время. Иронично, что наименее теплые отношения у меня сложилось с тестем. Он сам был неудавшимся скульптором, и потому боготворил дочь. «А почему ты не поцелуешь внука?» «А почему ты не пойдёшь к кроватке?» «А почему ты не носишь на руках их обоих?»

Я начал активно искать подработки. Но не для Жени. Для новых впечатлений, для городских баров, для новых одуванчиковых семян, существующих только здесь и сейчас.

Потом я привык. Семья, ребёнок, все как у людей. Возможно, я был почти спокоен оттого, что я сам я никогда ничего не хотел по-настоящему. Мне не загубили спортивную или творческую карьеру, мне не сломали мечту. У меня даже не было трагической первой любви до Женьки. У меня не было ничего, а значит, у меня нечего было отнимать. Я, как желе, перетек из одной жизненной формы в другую, и мне было почти комфортно в ней, потому что своей формы у меня не было. Я ни по кому не скучал, я ничего не ждал, и все мои радости сводились к лёгкому удовольствию, шевеления на дне сердца или желудка, когда я мимолётом видел красивую женщину, когда покупал по пути на работу здоровый бургер, когда удавалось сорвать мимо кассы поцелуй или чего побольше, когда выходила новая часть игры или новый эпизод сериала. Жизнь домашнего кота. У меня словно не было души.

– Мы тоже так думали, – обеспокоенно произнесла Айя.

– «Мы» – это кто? – уточнил я. Почувствовав, что тело стало немного послушнее, я сделал рывок, и наши с Айей глаза оказалось напротив друг друга.

– Что у тебя нет души, – ответила Айя. – Что у тебя нет желаний. Мы приняли тебя за одного из нас и надеялись, что это сможет спасти тебя.

– Айя, – пробормотал я, глупо улыбаясь, и тряхнул головой, как будто мысли от этого смогли улечься в голове так же ровно, как кубики в тетрисе. – Какие души, какие желания. Кто «мы». От чего спасти.

Вопросов было так много, что я забыл стать вопросительные знаки голосом, торопливо нумеруя всё, что меня интересовало. Айя снисходительно приподняла кончики губ, как будто у неё не осталось сил на улыбку.

– Мы – это мы, – произнесла она. – И, будь ты одним из нас, ты бы понял. Но ты человек, отсюда все эти глупые вопросы.

Её крылья дрогнули, и я с внезапной болью отметил, что Айя огорчена.

– Ты можешь называть нас монстрами, если тебе так будет проще, – добавила она наконец. – Если это то слово, которое приведёт в порядок твой человеческий ум.

– Мой ум уже ничего не приведёт в порядок, – вздохнул я. – От него совсем ничего не осталось. Но… – я растерянно оглянулся по сторонам, как будто ожидая, что монстры, о которых говорила Айя, вот-вот плеснут ко мне изо всех щелей. – но что же теперь делать?

– Мы это решим, – властно произнесла девушка. – Но сначала, будь добр, досмотром собственную историю до конца.

Холодные ладони снова коснулись моих глаз. Я вздрогнул, но тело не сумело отстраниться. Всё его движения вновь находились во власти Айи, и при других обстоятельствах я даже нашел бы это приятным. Но теперь я просто сидел, как манекен, глядя как на бледном экране ладоней мелькают знакомые лица. Знакомые лица в незнакомых ситуациях. Я видел то, чего не предполагал увидеть, и понимал, что больше не понимаю ничего.

37

Тонкая женская рука нервно крутила провод наушников.

– Да… понимаете. Мне это нужно, – отрывисто говорила её обладательница. Она сбивчиво дышала, как будто только что пробежала стометровку, а на одном из её пальцев поблёскивало колечко с драконом. Серебряное с позолотой, оно было как символ всей нашей жизни, котов, как оказалось, была совсем не тем, чем казалась. Я подарил его Жене на день рождения, потому что оно было со скидкой. Женя чуть позже продала его, чтобы подарить мне на день рождения пиджак.

– Нужно, как воздух, – добавила она с нажимом. Видимо, на том конце провода не соглашались или медлили, и Женя решила добавить немного трагизма. Впрочем, в её глазах стояли настоящие слёзы и по тому, как она комкала салфетку, я догадался, что, если она и преувеличивала свои страдания, то ненамного.

– Да… их должны применять, – продолжала Женя, скручивая проводок так, что я удивился, что наушники до сих пор не вышли из строя. – Мои работы. Их должны принять люди… они должны найти своё место в искусстве. Потому что иначе… иначе всё напрасно..

Обычно ровный голос Жени взвился вверх и тут же упал, словно подстреленная птица. Её губы мелко дрожали, как будто в волнении целуясь сами с собой. Впервые за много лет встреч и семейной жизни я видел её такой: напряжённой, растерянной, серьезной и… решительной. Да, что-то в её облике говорила о небывалой решимости. Каждая складочка в уголке глаз, каждая ресница, каждая пестринка радужки глаз была вычерчена с особой, решительной четкостью. У моей робкой, «ручной» жены был вид человека, готового пройти на всё.

– Даже если они безобразны, – прошипела она в телефоне, а тот самый момент, когда я размышлял об этом. – Даже если это худшие в мире образцы, мне всё равно. Скажите уже цену, или я пойду. Уверяю вас, я смогу найти помощь в другом месте.

– О чём она говорит? – взмолился я. Я чувствовал, что Айя не ответит мне, ведь она просто показывала фильм, но я чувствовал её присутствие и надеялся, что она сжалится. Но она была неумолима.

– Ч-что? – по лицу Жени, как и говорят в романах, пробежала тень. Но на самом деле эта тень скорее притаилась в её голосе: тонкой, фальшиво дрожащей стрункой. – Но… зачем? Разве вам мало предыдущей… оплаты? На мгновение мне показалось, что она сердится, но смертельно боится дать знать о своём недовольстве. В воздухе разлилось молчание. Оно было живым и дрожащим, как медуза, и в её сердце чего зарождалось какое-то решение.

– Если вы пообещаете, что ему так будет лучше… – неуверенно протянула Женя. – Да-да, никаких особенных целей и желаний. Вы думаете, что он может?..

– Да что я должен понять из этой болтовни? – начал сердится я. Айя со входом убрала с моих глаз ладони.

– Твоя жена разрешила нам забрать тебя в обмен на исполнение её желания стать знаменитым скульптором, – со вздохом объяснила она. – Она описала нам тебя как человека абсолютно пустого, бездушного, бездумного и бесталантного, апатичного и замкнутого, равнодушного по всему. Честно говоря, по её описанию мы бы скорее подумали, что речь шла о морском огурце.

– Спасибо, – произнёс я, сплёвывая это слово, как горечь.

– Что ты, – взмахнула крыльями Айя. – это совсем не плохо. Из плохого человека вышел бы хороший монстр. Мы долгое время наблюдали за тобой. Ты подавал большие надежды.

– А когда ты поняла… – прохрипел я, внезапно чувствуя, что у меня перехватывает дыхание, – что всё прошло не так?

– Когда я увидела в твоей душе тоску по сыну, – поникнув, ответила Айя. – Точнее, когда я увидела у тебя душу.

Я промолчал. Комкая одеяло, я думал о том, как сильно мне хотелось сейчас прижаться к Айе и ощутить холодную мягкость её крыльев, и ошеломил холодную нежность её принятия, гораздо более искреннего и глубокого. Но было кое-что, что волновало меня сильнее присутствия Айи, и я не мог не задавать вопрос, крутящийся у меня на языке.

– Что сейчас с Ваней? Где он на самом деле? Ты знаешь?

– Он умирает, – спокойно сказала Айя.

38

– От чего? – уточнил я. Мне с трудом удалось вытянуть из себя эту пару слов: мысли разбегались от меня в разных направлениях, и внутри нарастала зияющая пустота, утягивающая в себя всё, в том числе и способность складывать звуки в слова, а слова в предложения.

– Он попытался самостоятельно выбраться из дома, – ответила Айя, не глядя на меня. – В итоге падение с лестницы, и….

– Ты врешь! – перебил я её, внезапно догадавшись. – Это кто-то из ваших постарался! Жизнь Вани моя жена тоже заложила, правда ведь?

– Отчасти да, – задумчиво отвечала Айя. – Но скорее, нет. Сама жизнь вашего сына появилась благодаря нам, мы просто забираем её в срок.

Я кивнул. Шестерёнки в моей голове вращались быстро, и после принятия одной неприятной истины вторая дошла до меня довольно быстро.

– Так моя жена – ваш старый клиент? – беспомощно спросил я. Айя кивнула.

– Пойдём, – предложила она и протянула мне руку. Я взял её – неуверенно, так, словно ладонь женщины-лебедя была сделана изо льда. Но мне не оставалось ничего, кроме как следовать за ней. Я не был уверен, что другие обитатели фабрики не захотят вырвать мне сердце. «А хочет ли этого Айя?» – подумал я. Мы следовали по длинному светлому коридору, напоминавшему больничный. Солнечные лучи, проникавшие сквозь узкие окна, пронизывали его насквозь, а под ногами хрустел битый кафель. Я спрашивал себя, сколько нам ещё осталось, но Айя молчала, не снисходя до того, чтобы ответить на мои вопросы. Иногда на пути нам попадались скульптуры, полувмурованные в стены. То там, то здесь кокетливо высовывалась то кошачья лапа, то нога с копытом, то ладонь с семью пальцами, то плавник.

– Вы с ними со всеми расправились? – решился спросить я, но Айя зашипела на меня так громко, что я прикусил язык. Поравнявшись с ней, я заметил, что девушка останавливалась, чтобы пожать торчавшую из стены лапу, или плавник, или крыло. Она делала это с таким благоговейным уважением, что мне стало не по себе. Так носят цветы на могилы мертвым друзьям.

– Это предыдущие символы года, – вздохнула Айя.

– Как в китайском календаре? – уточнил я.

– Они и есть из китайского календаря, – ответила девушка. – Каждое из избранных животных, заступая на свой пост, брало на себя ответственность за людское благополучие. Пока однажды груз человеческих желаний на становился для них слишком тяжёлым…

– Из них остался только дракон? – догадался я, вспомнив рассказы Совы.

– Драконы тоже устают, – ответила Айя. – Чтобы выдержать человеческие капризы надо быть настоящим чудищем. Как я. Как Уильям. Надо самому ничего не желать, чтобы спокойно выслушивать просьбы других.

Я понимающе кивнул, хотя происходящее укладывалось в моей голове так медленно, что на мгновение я засомневался, действительно ли этой самой головой я когда-то зарабатывал на дорогущие шмотки и отпуска.

– Вы ищете новые символы года? – спросил я.

– Нет, – грустно улыбнулась Айя. – Конь, крыса, кролик – всё это привычно и понятно людям. Не то что я. Не то что человек-сова, человек-баран или человек-змей. Чудовищ никто не любит, и мы решили работать тайно, вдали от людей, чтобы соприкасаться с их желаниями только по телефону. Потому что иначе… – Айя прикрыла глаза, и я почувствовал, как её голос набирает мощь, становясь гулким, как осенний ветер. – Потому что иначе желание заполнить свою внутреннюю пустоту чужим внутренним миром становится слишком сильным…

– Ты до сих пор не сделала этого со мной, – напомнил я. – Выходит, я всё-таки чудище без желаний?

Айя обернулась ко мне, и я в ужасе отпрянул. Из её улыбающегося рта сочилась кровь, а в глазах плескалось нечто такое, что я почувствовал, как моё сердце встало, как старые часы.

– Убирайся, – прогрохотала она, и я, не дожидаясь второго приказа, развернулся и бросился бежать, спотыкаясь и падая, и, чувствуя боль, мгновенно разливающуюся по нетренированным мышцам. – Убирайся, если тебе ещё дорога твоя жизнь! Спасайся! Проваливай! Спаси себя и своего сына!

39

Как я бежал назад через коридор, мимо тянувшихся ко мне рук, лап и крыльев, растущих из стены, как я спотыкался и падал, и снова поднимался, чтобы бежать; какой болью наливалось мои мышцы и кости, я и сам не хотел потом вспоминать. В ушах у меня гудел голос Айи. Перед глазами стояло её лицо, искаженное не то гневом, не то чем-то более глубоким и нечеловеческим. С каждым шагом я все сильнее чувствовал, как что-то, разболевшееся во мне после её слов, все сильнее набухает, как опухоль, все отчётливее и неотвратимее принимая форму желания, которое крылатой тоской тянуло меня домой. Чувствовали это и стены. Чем дальше я бежал, тем плотнее и толще они становились, обрастая густым, влажным мхом. Фабрика наконец проснулась и чувствовала чужака. Фабрика приходила в движение. Время от времени передо мной вставали видения: человекоподобные чудища, бледные, давно быть, много лет назад ушедшие на покой, но всё ещё падкие на человечину. Падкие на тот горько-сладкий опиум недостижимых мечтаний, который приводит сердечный механизм в движение. Никогда в жизни я бы не подумал, что кто-то может так желать расправиться со мной.

Не помня себя, я куда-то летел по лестнице и коридорам, чувствуя, как буквально каждый кирпичик, каждая половица, каждая кафелина под моими ногами шевелится, ухает и хлюпает. Я миновал пролёты и коридоры, наугад выбирал развилки, распахивал двери – но странно, ни одна местная тварь не попадалась мне на пути. Я чувствовал, что я храним Айей, и торопился добраться до дверей, пока ее благосклонность не кончилась вместе с её милосердием.

На ходу я давал себе хаотичные обещания. Полюбить бабочек. Оплатить Жене гончарные курсы. Научиться загадывать желания. Завязать с любовницами. Поменять работу. Стать собой. Стать тем, на кого охотились эти монстры. Стать человеком.

Постепенно к слуховым и визуальным видениям добавилось физические. Я чувствовал, как мою плоть рвут зубами, я кричал от боли, но, изучая себя, не находил на теле никаких ран. Я упрямо твердил себе, что мне необходимо выбраться, но с каждой минутой это становилось сложнее, потому что сознание моё буквально расслаивалось, как тесто.

Я уже не помнил толком, кто я и где я. Но я чувствовал, что кто-то ждёт меня там, за плотоядными стенами фабрики.

– Я приду, – шептал я, вырываясь на улицу через двери с огромными клыками, которые чуть было не сомкнулись на моем плече.

– Я приду! – кричал я в лицо Сове. С тех пор, как я поселился на фабрике, я ни разу больше не видел её там, но теперь она стояла передо мной, и в её глазах было грустное недоумение, печаль и… голод.

– Тихо-тихо, – грубовато произнесла она вдруг, склоняясь надо мной. Что-то успело быстро блеснуть перед моими глазами, а потом я почувствовал стальной холодок в вене. Вместе с ним и в мои мысли проникло холодное успокоение. Я больше ничего не видел и не чувствовал. Чьи-то руки опустили меня на что-то мягкое, чей-то голос тихо попросил кого-то успокоится, чьи-то шаги, удалившись, оставили меня одного наедине с резкими медицинскими запахами, тикающими часами и сердцем, которое тоже тихо, но часто тикало в груди.

40

– Как ты? – спросила Женя, ласково вытирая мне лоб носовым платком. Я зашевелился, попытался поднять голову, но она была словно набита гвоздями. И мысли в ней ворочались тупые и тяжёлые, как гвозди. Перед глазами у меня мелькали полотна Сезанна («надо же, я знаю, как они выглядят», – подумал я). Позже я сам удивлялся тому, какие значительные перемены произошли со мной, но в тот миг я просто ловил обрывки мыслей, залетевших ко мне в голову, как мухи в форточку.

Голове больно. Тело – словно размазанная по тарелке манка. Женя красивая, в цветастом сарафане с широким вырезом. Пить хочется, но сил попросить нет. Простыни холодные, шершавые, как в детском лагере. Айи нет. Занавеска на окне цветастая, как Женька.

– Я был в коме? – спросил я у Жени. Та покачала головой.

– Солнечный удар у тебя был, – рявкнула из-за её спины проходившая мимо медсестра, сердито тряхнув складками подбородка. Её ровные складки жира, видневшиеся из-под прозрачной кофточки, делали её похожей на гусеницу. Большую, сердитую гусеницу, которая была бы не прочь сжевать меня, как спелый лист. Я судорожно вздохнул. Солнце за окном и правда светило яркое. Оно бесстыже пробиралось под занавеску, чтобы ослепить меня, и я беспомощно щурился, как пьяный или как отдыхающий кот.

– Мы заселились в пансионат, – терпеливо начала напоминать Женя. – Разложили вещи. А потом ты пошёл отдыхать во дворе, и там тебя и припекло.

– В пансионат? – хрипло спросил я. На мгновение, словно со стороны, я увидел перед глазами собственное тело – бледное, распластавшееся по кровати. – А где Ваня?

– Ловит бабочек в поле, – пожала плечами Женька. – Ты же не пошёл с ним.

– Значит, – соображал я, – не было ни аварии? Ни НИИ мутаций? Ни старого нового года? Ни роликов?

– Каких ещё роликов?

Ломающийся мальчишеский голос, прозвучавший в палате, словно ударил меня током. Я наконец сумел приподняться на локтях и замер, пытаясь разглядеть лицо сына сквозь черную метель мушек, мельтешивших у меня перед глазами. Вот он: стоял перед моей кроватью, обеспокоенный и сердитый. Отвлечённый от своих важных дел, но взволнованный. Стоял. Что-то щёлкнуло в моей голове, судорожная волна прокатилась по горло, и я понял, что сидел бы так всю жизнь, впитывая реальность каждой палочкой и каждой колбочкой глаз.

– Поймал кого-нибудь? – спросил я тихо.

– Нет, – мрачно хмыкнул мальчишка. – Радуйся.

– Я и так радуюсь….

– Странный ты какой-то, – встревоженно заметил Ванька, приставляя к стене сачок. – Неужели это всё от солнца?

– Видимо, от солнца, – пробормотал я, прикрывая глаза и чувствуя, как солнечные лучи прогревают мои веки изнутри. – Но мне уже лучше. Мне теперь всегда будет хорошо.

– Конечно, – энергично кивнула Женя, но я уклонился, когда она в очередной раз попробовала дотронуться до моего лба.

– Слышишь, – продолжил я, обращаясь к Ване. – Я читал, что где-то в этом городе есть целый парк с бабочками. Со всеми местными видами… мы туда сходим завтра. А хочешь, сегодня. А может, сегодня и завтра. Хоть каждый день.

– А ты разве не боишься бабочек? – недоверчиво уточнил мальчишка.

– Я ничего не боюсь, – ответил я и на мгновение, как противный признак прошлого, ощутил привкус лежалого, перемазанного майонезом оливье «с яблочком».

41

Пансионат оказался совсем не тем, что я видел в моём долгом кошмарном мне. Здесь не было ни Лисицы, ни Коровы, ни кафе с человеческими сердцами, расположившегося через пару улиц. Только толстенная медсестра, ещё более толстая повариха да пара молоденьких уборщиц-азиаток с глазами, узкими, как отверстия для монеток.

Здесь не было дверей, вырастающих из семян, и не было женщины-лебедя.

Первые дни после обморока я был сам не свой. Просыпался посреди ночи оттого, что мне казалось, будто нежные перья касаются мой щеки, и просыпался с криком, понимая, что это неправда. Женя тайком капала валерьянку мне в чай, и её резкий вкус превносил в отпуск привкус зарождающейся опасности.

Но всё обошлось. Сны постепенно становились всё более и более туманными. Облик Айи изживался из моей памяти. Я оплатил Женьке скульптурные курсы, чтобы поменьше с ней видеться, а сам отыскал зоопарк с бабочками и каждый день водил сына на них смотреть. Однажды я решился войти в комнату вместе с ним, и когда вдруг крылатое существо приземлилось своими лапками мне на нос, я сначала почувствовал, как что-то умерло у меня внутри. А потом это что-то возродилось, и, увидев перед собой счастливые глаза Ваньки, я наконец увидел в его взгляде нечто, что можно было бы описать словами «мой-отец-конечно-в-целом-идиот-но-не-законченный». Видимо, захотев увидеть в моих глазах тоже самое, ближе к концу отпуска мальчишка попросил меня научить его кататься на роликах. Я обещал – и спустя пару десятков падений на асфальт, пропасть между нами стала намного уже.

По вечерам мы пили чай с Женей, и я отчётливо ощущал, что нам с ней не о чем и не зачем говорить.

В начале зимы мы наконец развелись.

Новый год мы отметили вчетвером: Ваня, я, Женя и её новый муж. Он был чем-то похож на меня – тоже фрилансер с невнятной работой, тоже невзрачный и щуплый, и, кажется, непроходимо глупый. Он непрестанно отпускал бородатые шутки, и я удивлялся, что Женя в нём нашла. Впрочем, мне ни разу не приходило в голову вернуть всё назад. Женя впервые за долгое время казалась счастливой, а я с удовольствием освободил квартиру от её недоделанных панно, бюстиков и вёдер с глиной. Бывший «кабинет» Жени я разрешил занять Ваньке, и тот, наконец, развёл там бабочек. Я знал, что их зовут Ли, Олли, Зигмунд, Брайан и Полина. Последнее имя вызвало у меня улыбку. Я с трудом сдерживался, чтобы уточнить, на настоящее ли это имя Бражницы, но иногда лучший способ оправдать доверие – это достаточно достоверно притвориться тупым.

С Женей Ванька созванивался раз в месяц. Она спрашивала его о четвертных оценках и успехах у репетиторов.

Я с головой погрузился в работу. С НИИ я не расстался, но перебрался в технический отдел, так что ненавистный раньше зверинец не досаждал мне так сильно, как прежде. Разумеется, Крыса, как раньше, недовольно поглядывала на меня, но теперь, когда я зарабатывал в три раза больше, она уже не решалась скалить на меня зубы.

Впрочем, иногда в её взгляде мне виделись нечто большее, чем обыкновенная неприязнь. Она будто хотела мне часто сказать, иногда даже замирала посреди коридора с открытым ртом, но потом молчаливо укатывалась дальше, стремительно унося грузное тело на непропорционально маленьких ступнях.

Иногда в мой рабочий ящик прилетали странные послания. Это были гифки с дверьми. Множество, множество разных дверей, и я вздрагивал, вспоминая «Фабрику». Приходили они каждый раз с разных адресов, но практическая в них буквы «а» и «i» вновь и вновь заставляли меня думать об Айе.

Вспоминал я и о недолго продруживших со мной Луне и Вроцлаве. Я пытался найти в интернете информацию о Розине, но ни гугл, ни Яндекс не отыскали такой страны, и мне оставалось только спрашивать у Ясеня. Или у кассирши Совы, которая по-прежнему обитала в «Осколочке» и многозначительно таращилась на меня, когда я заходил после работы купить пива себе и чипсов Ваньке.

– Угу, угу-у-у, – угукала она, провожая меня взглядом до самых дверей, и мне становилось одновременно неловко и жутко. Я ещё помнил, как они с Бараном и Змеем тащили меня под руки к метро, и, хотя теперь я чувствовал, что был неведомым образом защищён от их нападок, я все равно мало-помалу начал обходить «Осколочек» стороной. Ванька, который быстро заметил, что мы заходим купить мороженого после прогулки в магазин «Верста», находившийся, согласно своему названию, достаточно далеко от нас, однажды спросил меня, в чём дело. Это был сухой майский вечерок, прогретый теплым ветром, который нёс откуда-то издалека что-то нездешнее, мягкое и летнее. Мы с мальчиком зашли в кафе в торговом центре. И там, глядя в окно на город, постепенно затушёвываемый сумерками, я, поддавшись порыву, рассказал ему всё. Почти всё. Конечно, я говорил об Айе мельком, но этого хватило, чтобы взгляд мальчишки сперва стал проницательно-насмешливым, а после – испуганным.

– И кто в итоге стал символом года? – спросил он, ковыряясь ложкой во второй порции мороженого. – Сама Айя?

– Не знаю, – хмыкнул я. Мне до сих пор не удалось поверить в то, что он мне поверил. Но, если в глубине души Ваня и считал, что я сбрендил, то он очень хорошо притворялся.

– Давай попробуем спросить об этом Сову, – предложил он с горящими от воодушевления глазами. – Раз уж она – последняя ниточка, связывающая тебя с «Фабрикой».

– Какая ниточка? – удивился я, сильнее начиная подозревать, что сын издевается. – Это был бред, кошмарный сон, чушь собачья…

Ванька вдруг посмотрел на меня очень серьезно и внимательно.

– Да не бывает, – рассерженно процедил он, – настолько детальных снов.

Я кивнул. И на той же неделе мы с Ваней вместе нанесли визит Сове. Вернее, мальчик остался ждать меня у дверей, а я, вдохнув побольше воздуха, шагнул в пыльное нутро «Осколочка», до завязки забитого тополиным пухом. Сова взглянула на меня так, будто уже была готова к разговору. Я по привычке взял пива, чтобы немного оттянуть диалог. Мне хотелось сделать вид, что я тут не по делу. Но, когда я приблизился к кассе, Сова достала две розы из ведра, в котором они тухли возле кассы, и протянула мне.

– Двести рублей, – произнесла она, выпивая глазами мою душу.

– Зачем? – хрипло произнёс я. Слова приклеились у меня к небу, и я, разозлившись на собственную слизняковость, заставил себя уставиться на кассиршу так же вызывающе, как она таращилась на меня.

– Это на могилу Луны и Вроцлава, – ответила Сова. – Вы же дружили?

– Не то чтобы… – я машинально облокотился на кассу, и теперь полуживые цветы, которые Сова всё ещё держала в руках, противно щекотали мне лицо вялыми лепестками. – Но мне все же жаль, что вы лишили их единственной жизни из-за их единственного желания.

Сова с недоумением поглядела на меня. Зрачки её глаз на мгновение расширились так сильно, что мне показалось, будто они затопили чёрным круглые рамки очков, превратив их в два бездонных шара.

– Жизни? – ухнула она, моргнув. – Мы всего-навсего лишили их желания. Оно было очень вкусным.

Я вздрогнул от отвращения.

– Так вы не убиваете людей на самом деле?

Кассирша поправила очки, и её зрачки приняли свои обычные размеры.

– Зачем? – произнесла она с оттенком презрения. – Вы производите то, что поддерживает в нас жизненную силу. Как растения производят кислород.

– Тогда почему…

Сова закатила глаза и, оглянувшись по сторонам, молча ушла куда-то вглубь магазина. Ванька махнул мне рукой из-за дверей, но я показал ему жестом, что входить не надо. Что бы ни говорила Сова о том, что они не убийцы, на свете была лишь одна женщина-монстр, которой я безоговорочно доверял, и она не ухала, а её перья были белые, а не грязновато-серые.

– Смотри, – произнесла она, протягивая мне огромный смартфон. Его экран был шире, чем у самой дорогой лопаты, и я взял его обеими руками, немного боясь уронить. Заставка на экране изображала двери, и я улыбнулся. Я начинал понимать, что перед попаданием на фабрику мои погибшие друзья жили в другом мире. Возможно, он был похож на наш, но в нем было на одну страну больше. А может, не только на одну. А может, в нем было намного меньше стран, чем в нашем. Я ничего не знал о нем, кроме трёх слов: Розина, Луна и Вроцлав, и это был ничтожнейший фундамент для выводов.

Не дожидаясь, пока Сова поторопит меня, я провел по экрану пальцем. Передо мной открылась страница неизвестной социальной сети, где Луна и вправду, вполне живые и счастливые, выкладывали очередную фотографию с семейного ужина. Я не мог разобрать текст на языке их замирья, но несколько постов подсказали мне, как розинская парочка расплатилась за свою мечту. Луна и Вроцлав вместе в альпинистском снаряжении, стоящие на вершине горы. Луна и Вроцлав на траве в окружении четырех маленьких собачек. Пикник в самом разгаре, Луна смеётся, отбирая у одной из них бутерброд, а Вроцлав держит на коленях другую, радостно лижущую ему лицо.

– Они чайлдфри, – пояснила Сова. – только собаки, горы и никаких детей.

– Что же, – задумчиво произнес я. – Возможно, лучше совсем не хотеть детей, чем был ими одержимыми.

Кассирша прищурилась и принялась цокать языком.

– Угу-угу, – закивала она, все хитрее глядя на меня прищуренными глазами. – Только вот вопрос, не захотят ли они когда-нибудь чего-нибудь также сильно. Люди полны желаний, – добавила она плотоядно, и я заметил раздвоенный сиреневый язычок, на мгновение показавшийся из её рта. Ваня, не видевший этого, продолжал наблюдать за нами из-за стекла, и по моей спине побежал холод при мысли о том, что мой мальчишка и эта тварь, пусть и утверждающая, что она не убийца, разделены только стеклянными дверями.

– Постой-ка, – хмыкнул я, когда очередная шестерёнка повернулась у меня в голове. – Но если вы живёте тем, что исполняете желания, и их энергия – единственное, что вас интересует, то чем же люди платят вам за их исполнение?

– Другими желаниями, – произнесла Сова, как будто это было что-то само собой разумеющееся. Мгновенно обернувшись через плечо, она тихонько свистнула, и я увидел, как за спиной у неё мгновенно выросли уже знакомые мне Баран и Змей. Разговор начинал принимать оборот, который не слишком мне нравился. У меня на языке вертелось ещё несколько вопросов, но и Баран, и Сова, и Змей смотрели на меня так недобро, что я поторопился унести ноги.

– Я слышал, – признался Ванька, когда мы вдвоем вышли из «Осколочка». – Но почти ничего не понял. Твои умершие друзья живы?

Я кивнул.

– Они просто остались без мечты, – произнёс я тихо. Я спрашивал себя, чем Женя расплатилась за рождение сына. Какой мечтой? Но возвращаться в «Осколочек» и снова пытаться поговорить с Совой было не обсуждаемо. Мы потихоньку вернулись к себе, и каждый занялся своими делами: я – работой, Ванька – бабочками. Они с Бражницей часто созванивались, и я слышал, как они оживлённо болтают между собой. Ванька старательно прятал её от меня, но однажды, «нечаянно» заглянув в его комнату, я облегчением увидел, что это была обычная девочка – бледная, с цветными волосами и лицом, напоминающим перемороженное рыбное филе, но без огромных ушей, рогов, когтей или хищного оскала острых зубов.

Существовал лишь один монстр, которому я доверял безгранично, и то я не был уверен, что не совершал ошибку.

«Если обычная плата за желание – другое желание, -размышлял я, засиживаясь допоздна на работе и чувствуя сладковатого-горький запах бисквитов из птичьего молока, которые какой-то очередной прожорливый работник НИИ тащил из столовой, – то почему в моём сне Жене пришлось платить за рождение сына его же здоровьем? И почему за желание стать известной ей пришлось отдавать меня на Фабрику? И если все в итоге здоровы и живы, то почему так волновалась Айя?»

Все эти вопросы не давали мне покоя. Я глупо пытался отыскать в Интернете информацию о Фабрике счастья. Попадались салоны красоты и кондитерские, совсем не то, что мне нужно. Но я обзвонил и обошел их, конечно же, нигде не найдя ни Айи, ни её верных чудовищ. Я пробовал спускаться по ночам в метро и долго ждал там посреди станции. Я даже интересовался ритуалами по призванию духов, но в конечном счёте так и не решился ими воспользоваться. В конце концов воспоминания об Айе стали для меня чем-то вроде болезненного нарыва: я больше не понимал, где была правда, а где ложь, так что в итоге постарался забыть о ней. Вернее, конечно же, не забыть, а спрятать где-нибудь под наростами памяти, чтобы не то пережитое, не то приснившееся, не давало о себе знать и не тревожило.

Женя и Ваня тем временем ладили все хуже. Иногда мы встречались все втроём, но мы чувствовали себя неловко, нам было не о чем говорить. Дела Жени как скульптора шли в гору, и она все меньше и меньше вникала в дела сына. Какое-то неосторожное замечание с её стороны вызвало у мальчика вспышку гнева, они поссорились и перестали общаться на долгие, долгие месяцы. Потом мне удалось кое-как помирить их, но внутренняя связь, кое-как объединявшая нас все эти годы, все равно оказалось разорванной. Время от времени у меня завязывались романы, но Ваня, оставшийся без матери, хотел почти все время проводить со мной, и я с искренней радостью шел навстречу этому желанию, настолько нетипичному для подростка. Кроме того, как я ни хотел, я не мог забыть Айю, и любая женщина рано или поздно начинала раздражать меня тем, что она не Айя. Иногда меня охватывали такая тоска и злость, что я мог разбить что-нибудь или сломать, отчего только сильнее злился на себя. Я не мог выкинуть её из памяти, я не владею собой, и это создавало у меня чувство, что я не жил, а только бродил с работы и на работу в затянувшемся приступе сомнамбулизма. Тем не менее, рано или поздно я научился воспринимать сомнамбулизм как совершенно нормальный образ жизни. Я ел, спал, работал, общался с сыном, и слушая его рассказы о Бражнице, с грустью чувствовал, что сердце мальчишки уже давно билось в чужой груди, и, когда она отдалится от него, его сердце будет вырвано с корнем.

«Так происходит со всеми, – говорил себе я, заваривая мерзейший растворимый кофе в корпоративной кружке, привязанной к кулеру. – Все, кому больше двенадцати, уже немножко убиты, и ничего. Жрём, дышим, зарабатываем деньги. Все могут, и он может, и я смогу».

Так проваландался я до нового года.

Я не хотел праздновать. Но Ванька остался дома, и я решил развлекать его: заказал суши, купил газировки, включил игру на приставке. Мы были как два подростка, оставленные дома одни, и мы не знали, что делать. Я знал, что Бражница не отвечала Ване уже три дня, и я попытался сказать, что этого следовало ожидать, но для мальчишки такие вещи все ещё были неожиданностью, и я продолжал молчать, позволяя ему запивать колой первую в жизни трагедию.

Когда мы уже отчаялись дождаться наших суши, в дверь позвонили.

– Ну, сколько… – начал я было, и замолчал: в дверях, с размокшей от снега коробкой, стояла Айя. Её крылья беспомощно повисли за спиной, как у свалившегося с неба ангела, а в глазах застали растерянность и печаль.

– Входи, – предложил я, неловко пропуская её внутрь. Я боялся, что слишком много сочувствия может вызвать у неё ярость. Я боялся жалеть её даже в мыслях, но что-то внутри меня саднило, когда я видел её такой. Девушка молча прошла в мою комнату, мимоходом задевменя мокрым крылом. Перо больно чиркнуло по моей скуле, и я наконец в полной мере осознал, что она реальна.

– Ну, что, пап, суши… – начал было Ванька, но, увидев Айю запнулся, отступил назад, и я увидел, как его лицо постепенно делается таким же белым, как и её крылья. Я махнул ему, чтобы он ушел.

– Боишься? – хмуро поинтересовалась она, ставя на стол мокрую коробку. Я вынужден был кивнуть.

– И не только за него, Айя, – честно признался я и, преодолев нарастающую внутри дрожь, добавил. – Зачем ты здесь?

Девушка улыбнулась. Её улыбка была такой же мрачной и бесформенной, как принесённая ей коробка,

– Ты выбран символом года, – произнесла она хрипло. – И я решила лично сообщить тебе это. – Айя поёжилась. – В вашем мирке чертовски холодно.

– Ничьи желания не согрели тебя? – отважился спросить я. Айя мрачно облизнулась.

– Желания, чтобы ты знал, насыщают, а не согревают.

Я с пониманием кивнул. На самом деле я не понимал ничего, но ощущение, что все наконец встало на свои места, было приятным и знакомым, как звуки новогодних мелодий в торговом центре. Айя указала взглядом на коробку. Я снял мокрую крышу, которая буквально развалилась у меня в руках. Внутри было пусто. Лишь приглядевшись, я заметил на дне маленькое семечко.

– Дверное? – уточнил я у Айи. Она кивнула, и я с удивлением заметил на её побелевших губах что-то, напоминающее изморозь. «Волнуется», – догадался я. Мысль, что чудовище могло волноваться, заставила меня улыбнуться, но улыбка спряталась за неподвижными губами. Я не решался дать знать Айе, что она могла быть забавной.

– Ты целый год будешь в ответе за желания людей, – объяснила Айя. – И управлять Фабрикой.

Последние слова она произнесла как-то напряжённо. Мне не понравился звон проверенных струн, прозвучавший в них, и, подойдя ближе, я ощутил такой холод, что моё сердце едва не остановилась.

– Но разве ты не будешь делать это сама? – спросил я, пытаясь заглянуть Айе в глаза. Они были здесь, передо мной, но их взгляд я никак не мог уловить.

– У меня появилось желание, – призналась Айя. – Чудовище, у которого появилась мечта – это уже не чудовище.

– И что же это было за желание? – спросил я тихо. Айя взглянула на меня презрительно, почти с ненавистью и, сев в кресло, произнесла, старательно отводя взгляд:

– Я возвратила вас троих в тот долбаный вечер, когда вы оказались в пансионате. Надеюсь, ты не был настолько слабоумен, чтобы решить, что всё произошедшее было сном?

42

Мы сидели за столом и слушали, каким год был трудным. Я налил Ване немного вина, и Айя, в отличие от Жени, не сказала ни слова. Её крылья свисали со спинки стула, как стиранное белье. Она и сама казалась выстиранной – трогательной и беспомощной копией всемогущей лебедицы, которую я видел на Фабрике. Ваня смотрел на неё во все глаза, но я дал ему понять, что время для вопросов настанет позже. Сейчас мы просто ели, и комната, наполненная звяканьем ножей и чавканьем челюстей, как будто сама стала монстром. У Айи был потерянный – и несмотря на то, что она съела целую коробку – хрупкий и голодный взгляд.

– Ты хочешь, может быть, похитить у меня желание? – предложил я, но Айя лишь сердито махнула рукой. Мне показалось, что вопрос почти разгневал её, и я искренне не мог взять в толк, что же я сделал не так. От неловкого молчания нас спас Ванька: он заговорил о бабочках, о своей подружке Бражнице, и я почувствовал не то облегчение, не то новый, особенно тонкий и едва уловимый ужас, когда увидел, как разрезается на лице улыбка Айи.

– Бражница? – спросила она, разжёвывая это слово тщательнее, чем рыбу в роллах. – И вы до сих пор не виделись?

– Нет… у неё ...

– Социальная тревожность, – закончила вместо него Айя. – Ничего страшного, мы это преодолеем. Ты только выбери желание, от которого тебе не жалко было бы избавиться.

Ванька с недоумением посмотрел на Айю, и та, криво улыбнувшись, дунула на него, и из её рта цветными хлопьями полетели бабочки. Я поёжился. В комнате стало холодно, но в этот раз это был всего лишь холод, без страха. Мальчик, облепленный бабочками, замер, боясь их спугнуть.

– Они не улетят, – усталым голосом объяснила Айя. – Они твои. Все. Насовсем. Навсегда.

– Спаси….

– Брось, не благодари.

Но Ваня все равно добормотал смущенное «бо». Он был так счастлив, как не был счастлива ни разу, ни со мной, никогда мы жили втроём.

После курантов я тайком подмигнул Айе. Она поднялась с кресла и величественно последовала за мной на лестничную площадку. За несколько часов дождь кончился и, кажется, похолодало. Снег валил крупными, мохнатыми хлопьями, напоминающими тысячи маленьких Айй.

– Твоя работа? – спросил я тихо.

– Моя, – хрипло ответила та. – За все эти годы я поглотила столько людских желаний, что теперь могу бесконечно возвращать долги. Заказывай, все что хочешь.

– Тебя выгнали с Фабрики? – спросил я, игнорируя её вопрос. Айя сменила меня гордым взглядом.

– Никто не посмел бы меня выгнать, – ответила она гордо. – Я пришла за тобой.

– Тебе так срочно нужен заместитель?

Девушка двинула крыльями и подошла ближе.

– Мне надо восстановить силы, – произнесла она, дохнув на меня свежим ледяным ветром. – Чтобы потом суметь снова исполнять желания. По сути, эта работёнка – сплошная трата энергии, и я вычерпана почти до предела.

– Для этого ты заманивала меня домиками и птенцами? – усмехнулся я. – Решила, что раз семейная жизнь осточертела мне дома, то на фабрике я с какого-то ляду буду ей рад.

Айя снисходительно сморщилась.

– Да брось. Ты и был рад. Вы, люди, все скроены по одному образцу. Странно, что рано или поздно мне самой начала приносить удовольствие эта игра.

Повисло молчание. Приоткрыв окно, я, следуя внезапному порыву, протянул руки навстречу снегу, и он облепил мою кожу миллионом прохладных игл.

– Писать программы для НИИ – тоска дремучая, – признался наконец я. – Ещё немного позаниматься этим, и меня от самого себя затошнит.

– Вот как? – уточнила Айя и обернулась ко мне, с сомнением сверкнув на меня желтым глазом. – А от человеческих желаний, значит, тебя не тошнит?

– Они смешнее, – улыбнулся я. – И они придают мне сил. И, в любом случае, признайся, Айя, что это довольно приятно – исполнять желания.

– Немного, – хмыкнула Айя и, положив мне на плечи руки, произнесла с приятной угрозой в голосе. – Ты скоро узнаешь, каково это.

– Думаю, что намного приятнее, чем строчить код, – засмеялся я. Глаза Айи сузились, она подошла ещё ближе, обдавая меня неземным холодом и колкостью своего дыхания. Я подался навстречу – но вылетевшая из квартиры бабочка села мне на нос, и я задохнулся сперва от страха, а потом от внезапно нахлынувшего восхищения.

– А моему сыну ты сыщешь работу на фабрике? – спросил я, и она, снисходительно прикрыв глаза, тихонько вздохнула в ответ.

2024