Джейн Йолен

Евианская сталь

В пути говорит король Артур:

— У меня нет меча.

— Не беда, — отвечал Мерлин, — тут поблизости есть меч, и, если я захочу, он достанется вам.

Едут они дальше — и видят озеро, широкое и чистое. А посреди озера, видит Артур, торчит из воды рука в рукаве богатого белого шёлка, и сжимает она в длани своей добрый меч.

— Глядите, — сказал Мерлин, — вон меч, о котором говорил я вам.

Тут видят они вдруг деву, по водам к ним идущую.

— Кто эта дева? — спросил Артур.

— Это — Владычица Озера, — отвечал Мерлин. — Есть на озере большая скала, а на скале той стоит прекраснейший из замков, богато убранный. Сейчас дева эта приблизится к вам, и вам надлежит говорить с нею любезно, дабы она отдала вам тот меч.

«Смерть Артура»,

сэр Томас Мэлори

Инис Евалония, Остров Женщин, находится на заболоченной приливной реке Тамор, что сама по себе выглядит, как узкая лента, протянутая меж холмами Мендип и Кванток. Этот островок трудно разглядеть с берега. Кажется, будто сам Мананнан Мак Лир укрыл его плащом.

Едва ли не весь день неровный берег островка прячется в таинственной дымке; лишь в самый полдень, когда падающие строго сверху солнечные лучи просвечивают русло, становится видна некая переправа через стеклянно-прозрачные воды. И потому лишь тем женщинам, что с малых лет впитывали от матерей науку переходить топи по тайным гатям, удаётся пересекать реку в плетёных лодочках, скользящих по солоноватой хляби.

В одиночку или парами приплывают и уплывают они на хрупких судёнышках ради торговли с Дщерями Евы, которые поставили на острове свою священную обитель, живут в целомудрии и чарами сотворяют лучшие клинки, известные человечеству.

Весь остров порос деревьями, но не друидскими дубами-громадинами, что растут вдоль путей в Годни и Мир, и высятся над запутанными тропками к вершине скалистого холма, а деревьями невеликими и женственными: ольхой и яблонями, ивами и ясенями — лиственными приютами для перелётных птиц. И на ярмарке крохотного островка птичье пение сплетается со звоном кузнечного молота.

Но мужчины, покупающие мечи в Инис-Евалонии, никогда не допускаются дальше плетённого из лозы и крытого тростником гостевого дома с молельней. За всё время лишь один мужчина спал там и он — в сущности — всё ещё спит. Но так кончается одна история, что останется нерассказанной и начинается другая.

Женщина с лицом, похожим на мордочку хорька, выгребала к острову, а Элейна понуро разглядывала серые воды. Рядышком на носу лодчонки сидел отец, не шевелясь, сцепив руки и сжав челюсти. Все его слова пока что ограничивались наказом: «Крепись. Дочь вавассора[1] не плачет».

Она и не плакала, хотя, несомненно, жизнь среди чародеек Инис-Евалонии будет совсем не такой, как в полном сквозняков, но родном замке Эскалот. Дома женщины были в чести, но не внушали страх, как Дщери Евы, разве что обладательницы острого язычка, вроде жены конюха или нянюшки Бесс.

Перегнувшись через борт, Элейна попыталась разглядеть отражение — светлую кожу и чёрные волосы, что нянюшка так старательно заплетала утром. Но всё, что удалось увидеть, — скользящая по волнам смутная тень лодочки. Элейна прикусила одну из кос, припомнив, как нянюшка много раз стращала, что однажды изо рта тоже вырастет коса: «И разве какой рыцарь женится на деве, у которой изо рта волосы повылазили, ась?» Элейн почти слышала шепчущий на ухо нянюшкин голос, то острый, словно клинок, то тихий, будто колыбельная. Девушка вздохнула.

Отец перевёл на неё взгляд. Его глаза, бледно-голубые, как выцветшее осеннее небо, полнились болью, а лоб исчертили руны-морщины.

Элейна выпустила косу изо рта и робко улыбнулась; нельзя было его подвести. В ответ на эту жалкую попытку отец тоже улыбнулся и потрепал дочь по колену.

Ветер швырнул ей в лицо речные брызги, солёные, словно слёзы и Элейна наскоро отёрла щёки полою накидки. Когда лодка ткнулась в берег, лицо уже было сухим.

Хорьколицая женщина соскочила с борта судёнышка и вытянула его подальше на песок, чтобы Элейна с отцом высадились, не вымочившись в заиленой воде. Когда они сошли, то встретили двух женщин в серых балахонах.

— Я — матушка Лисанор, — назвалась вавассору та, что повыше. — А вы, верно, Бернард Эскалотский.

Он сдёрнул шляпу и склонил голову.

— А это, — промолвила вторая женщина, взяв Элейну за руку, — наверное, та самая милая Элейна. Идём, дитя. Ты поешь вместе со мной, а ночью поспишь у меня в кровати. Телесное тепло убережёт от любого дурного сна.

— Госпожа… — начал было вавассор.

— МатушкаСонда, — прервала его женщина.

— Матушка Сонда, можно нам с дочерью минуту попрощаться? Она никогда ещё не уезжала из дома, — голос мужчины чуть заметно дрогнул.

— Сэр Бернард, мы находим, что быстрое расставание куда лучше. В письме ясоветовалавам оставить Элейн на берегу у Шепвика. Здесь — остров женщин. Мужчины появляются тут исключительно на торги. Теперь дом Элейны — Инис-Евалония. Но бояться нечего. Мы прекрасно её обучим.

Женщина легко потянула Элейну за руку и направилась вверх по склону, а девушка без возражений пошла вместе с ней.

Элейна оглянулась лишь раз, уже на вершине подъёма. Отец, со шляпой в руке, так и стоял у лодочки, а за его спиной садилось солнце. Он словно бы светился на фоне сумрачных небес. Элейна тихонько шмыгнула носом, едва не всхлипнув. Потом сунула косу в рот. Та, как пробка в бутылке, закупорила звуки. Без единого слова Элейна зашагала с матушкой Сондой дальше, к внушительному каменному зданию, что угнездилось в лощине посреди острова.

Кузню озаряли лишь языки пламени, вскидывающиеся, когда матушка Геста ногой качала мехи. Крупная женщина, с заметно более мощной правой рукой, Геста явно обращалась с инструментами куда искуснее, чем со словами. Мехи вдруг выдули впечатляющий язык пламени с ярко-голубой сердцевиной.

— Гляди, там.Там.Когда пламя вытянется, как стрела и серёдка наконечника заголубеет, сунь туда клинок, — наставляла она новую ученицу.

Элейна переминалась с ноги на ногу и почёсывала правое плечо, где до сих пор зудел знак Евы. Потом, безмолвно наблюдая за делом, закрутила косичку и сунула в рот.

— Раз за разом ты будешь смотреть, девочка, как я это делаю, — приговаривала ковательница. — Но лишь через год пущу тебя саму попробовать. Пока же смотри, слушай и учись. Евианский клинок состоит из огня, воды и воздуха — огонь, вода и воздух. Вот трое из четырёх компонентов. И

Девушка кивнула, заворожённая столь пламенной речью.

— Не имеет значения, дитя, создаём ли мы короткий клинок, или тот, что римцы прежде прозывали «глад-уж».Не имеет значения, создаём ли мы длинный клинок или обоюдоострый. Если это евианская сталь, она воистину поражает.

Ладонь ковательницы стремительно рассекла воздух, отчего девушка два раза моргнула, но больше не двинулась, так и держа косичку во рту.

Прочитав такое, необыкновенно длинное для себя, наставление, матушка Геста отворотилась от ученицы и вновь принялась за работу. Под короткими рукавами туники мышцы ковательницы то вздувались, то уплощались. Причудливой нитью бусинок по рукам сбегал пот, пока она била молотом по мечу, оглаживая, формируя, вбивая кривизну и выступы, видимые лишьеёглазу, ощутимые лишьеёпальцам. Правая рука била, левая, испещрённая тонкими шрамами, придерживала.

Немного погодя девушке, от усталости и едкого дыма, стало всё труднее удерживать глаза открытыми. Она выпустила косу и та бессильно упала на полотняную рубаху, оставив там чуть влажное пятнышко. Элейна протёрла глаза, но жаловаться поостереглась.

С виду матушка Геста ничего не заметила, но огонь убавила, а неоконченный меч положила на каменную перегородку. Затем обтёрла руки о кожаный передник и повернулась к девушке.

— Я порядочно проголодалась. Пойдём-ка в сад, там матушка Сонда нас покормит.

Она не взяла Элейну за руку, потому что сама стеснялась подобной сентиментальности. На Евалонии давно шутили, что вся любовь Гесты досталась кузнице. Но ковательнице пришлось по нраву, что девушка сразу же порысила рядышком, без запинки и промедления.Мешкотный ученик — не ученик, какчастенько поговаривала матушка Геста.

Они шагнули из хижины наружу и угодили в шумное торжество дня. Гесту, едва ли не поселившуюся в сумрачной кузне, всегда радовали пташки и пёстро-зелёный натиск пейзажа, сливающегося вдали с заболоченной рекой. Но с такой же радостью она возвращалась к огненному горнилу, где инструмент становился продолжением руки, послушно вздыхали меха и металл звенел о металл.

На траве был расстелен кусок ткани, где ждало множество накрытых тарелок. Кувшин разбавленного вина — Геста терпеть не могла, когда при работе у горна в голове гулял хмель — а в довершение картины, ещё и пара глиняных кубков.

— Иди, — велела матушка Геста.

Это слово будто спустило девушку с поводка — она кинулась к скатерти и села рядом, но ни к чему не притронулась, пока Геста сама не опустилась на землю и не раскрыла первую тарелку. Вот тогда Элейна взяла ломтик яблока и забросила его в рот.

Тогда Геста припомнила, что уже настал полдень, а девушка прибыла накануне, поздним вечером, всю ночь проспала в удобной кровати матушки Сонды и с самого пробуждения ничего не ела. Впрочем, просить за это прощения не стоило. Такое лишь портит послушниц. А эта девушка, как было известно Гесте, — дочь вавассора, значительного человека из Эскалота. Она не прислуживала, но сама привыкла к слугам, так что потакать ей сейчас не следовало. Геста кротко, но непреклонно пожурила ученицу.

— Дитя, эта еда никуда не убежит, — сказала она. — Потихоньку-полегоньку и размеренно, вот как подобает. Явившийся за клинком садится за стол в гостевом доме и по манерам он судит о нас, а мы — о нём. Тот, кто жаден, заплатит за клинок вдвойне. Во всём, во всём потребна выдержка.

Девушка попыталась есть медленнее и поперхнулась.

Геста до половины наполнила кубки и один торжественно вручила Элейне. Девушка глотнула вина и кашель сразу как рукой сняло. Геста сделала вид, будто ничего не было.

— Когда доешь, собери кубки и тарелки, и отнеси их в тот домик на воде. Там тебя встретит матушка Арджента и прочтёт первую главу «Книги Сияния».Слушай получше. Уши — дочери памяти.

— Матушка Геста, я умею читать, — тихонько проговорила девушка. Не похваляясь, а просто сообщая.

— Умеешь? Тогда завтра прочтёшь мне главу про огонь.

Геста не стала упоминать, что сама, будучи дочерью безземельного вассала, чтению так и не выучилась. Неважно было, как ты приходишь к «Книге» — зрением или слухом. Некоторые читали её, а некоторым её читали; но в глазах Богини ценились все, как и сулила Арджента много лет назад, когда они с Гестой ещё были девочками. Так до сих пор утешала себя Геста.

— Да, матушка, — отозвалась девушка. Её голос звучал необычайно низко и хрипло для таких лет, хоть и негромко. Этот голос пришёлся бы к месту в кузне. Прошлая послушница говорила плаксивым тоном; надолго она на острове не задержалась. Но эта девушка, с большими глазами, глубоким голосом и сердцевидным личиком под водопадом чёрных волос, была такой очаровательной крошкой, что матушки Сонда, Лисанор и Кэтвин наверняка заберут её в гостевой дом, как бы она замечательно ни ковала. Временами, подумалось Гесте, Богиня бывает жестока.

Наблюдая за девушкой: как она ест, а после привычным жестом утирает рот полотняным лоскутом, Геста вспомнила, как досадно было ей самой отучаться пользоваться для этого рукавом. И улыбнулась, ибо за этим воспоминанием пришло другое: как рослая и костлявая десятилетняя девочка-сирота — она сама в былые времена, бросилась в холодные воды Тамора всего на несколько мгновений опередив барона, предъявлявшего права на её тело. Он принуждён был отступить, разразившись вслед жутким проклятьями, ведь сам-то плавать не умел и был уверен, что девчонка потонет. Но сила отчаяния и безумное стремление помогли ей доплыть через солоноватую стремнину до острова, куда тот могущественный барон не посмел бы приблизиться и в лодке, так его страшили слухи про чары. А девочку, так наглотавшуюся воды, будто выпила всю реку, вытащила из камышей прежняя ковательница и, со смехом прозвала «Мой сей», как в том древнем предании. И никогда больше Геста не пересекала Тамор, ни разу за сорок лет.

Посреди Гестовых раздумий, девушка встала и принялась убирать тарелки под звонкие трели скромной бурой пташки, каждый день по весне заливающейся с яблоневых ветвей, словно флейта. Это казалось предзнаменованием. Геста решила сказать матушке Сонде, какое птичье им подойдёт дочери вавассора — Дрозд.

В спальне, где поселили Элейну, было ещё три девушки. Двое застилали свои постели, а одна сидела у окошка и

Элейна снова сунула косу в рот. Её распахнутые серые глаза подмечали все детали. Вдоль стены выстроились в ряд пять кроватей, у изножья каждой стоял деревянный сундучок для белья и прочих пожитков. Над кроватями висел прекрасный восточный гобелен о «Дщерях Евы». На нём изображалось три десятка женщин, трудящихся на большом острове среди бурных волн. В стене напротив было пять арочных окон, выходящих на пока что безмятежный Тамор. У окон стояли два ткацких станка, на каждом — довольно примитивное тканьё.

Одна из девушек, застилавших постели, похожая на призрачное виденье, с волосами, словно бесплотный туман, приметила, что Элейна разглядывает ткацкие станки.

— Мы учимся ткать. Матушка А узнала это умение у путника из восточных земель. Не простую домотканую материю, а настоящиегобелены, как висит у нас над кроватями. Матушка А сказала,чтоэтодарот восхищённого поклонника.

Прошлым вечером Элейна уже встречалась с матушкой Арджентой. Это оказалась маленькая седовласая женщина с мягкими пухлыми щёчками, но в её руках чувствовалась стальная хватка. «Кто же мог восхититься такой неколебимой душой», — удивилась Элейна. Подобная сила духа даже устрашала.

Девушка крутанулась на месте и вся комната размылась в пятна бурой древесины, синих одеял и цветастого гобелена на стене. Элейна довертелась до головокружения и тогда остановилась, иначе свалилась бы без чувств. Выпустив косу изо рта, она замерла с прижатыми к бокам руками, молча смотря вперёд.

— Тебе уже дали имя? — спросила туманноволосая девушка.

Через мгновение хрипло прозвучал ответ:

— Элейна.

— Нет, нет, она говорит про твоё птичье имя, — прощебетала другая девушка, пухленькая, с молочно-белым лицом.

— Всем нам дают птичьи имена, нарекают по-новому, как послушниц в женских обителях, пока мы не решим, останемся тут или нет. Потому что у друидов дляихволшебства есть деревья и древесный алфавит, а у нас — пташки, обитающие на этих деревьях. Так говорит матушка А. Всё это есть в «Книге».Если мы останемся, то позже получим имена, как у матушек и навсегда поселимся на Священном острове, — прибавила туманноволосая.

— Навсегда, — прошептала Элейна. Такого она просто не представляла.

— Хочешь узнатьнашиптичьи имена? — спросила белолицая.

Не успела Элейна ответить, как высокая девушка представилась: — Я Вушка — от «соловушка» — потому что пою так же красиво. А Нок — от «ласточка-воронок», потому что она у нас домоседка — родом из Шепвика-за-рекой. А вон там — это… — она на миг прервалась, скорее переводя дух, чем особо выделяя, — это Вира. Потому, что она, как виреон, любит одиночество и редкая птица на нашем острове. Во всяком случае, думает, что редкая. — Вушка помолчала. — Ещё была Вьюрка, но занемогла от сырости, так что ей пришлось возвращаться домой, чтобы не погибнуть.

— Вью мне не по душе, — сказала Нок. — Слишком серенькая и вечно хнычущая. Матушка Геста её не выносила, поэтому-то Вью и ушла.

— Из-за грудной боли и кровавого кашля.

— Из-за хныканья.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да!

Тут Вира поднялась и подошла к Элейне, которая вновь сунула косичку в рот, когда девушки заспорили.

— Пусть себе бранятся, не пугайся, — мягко сказала она. — Они как куры, везде копаются в поисках корма. Обожают слухи и сплетни.

Элейна выплюнула косу.

— Ты считаешь себя лучше, потому что родилась в замке, — проворчала Нок. — Но здесь, на священном острове. все равны.

Вира улыбнулась. И не в шутку, но в подтверждение.

— Поглядим, — прошипела Вушка. — Будут и ещё поковки.

— Но онахорошокуёт, — встряла Нок.

Вушка поджала губы.

— Поглядим.

Не показав и виду, что слышала, Вира взяла Элейну за подбородок и повернула её лицо вверх, пока они не встретились глазами, серые с фиолетовыми. Элейн не отвела взгляда.

— Ты очень-очень красива, — в конце концов признала Вира, — а такими большими глазами всё подмечаешь. Но сама ничего не выдаёшь, словно сорокушка. Думаю, тебя назовут Сорра, но дляменяты будешь Кушка.

Там, куда не дотягивался свет пламени очага, царила настолько густая тьма, что, казалось, её можно потрогать. На кромке этой тьмы, будто сплотившись против неё, сидели девять матушек Инис Евалонии. В середине полукруга, на стуле со спинкой, возилась с рукоделием матушка Арджента и улыбалась огню. Она ни разу не глянула вниз, проверяя стежки, полностью доверив дело пальцам.

— Юная Сорра, как видно, прекрасно прижилась. Ни рыданий в подушку, ни тоски по дому, ни вздохов, ни всхлипов. Не стоит за неё очень уж волноваться.

В этом замечании не называлось имён особенно волнительных, но матушки, на утренней исповеди проговорившиеся о своих опасениях, всё равно получили епитимью.

Нарочито отвергая предложенное имя, Геста хмыкнула:

— Она очень смахивает на Виру — изнеженная да чувствительная. И чуть ли не целует землю, где та прошла, чему сама Вира, разумеется, лишь потворствует.

— Ну-ну, Геста, — урезонила её матушка Сонда. Так же она говорила и с несушками на яйцах, и с посетителями в гостевом доме, словно бы откликаясь, а не возражая напрямую. Это всегда действовало. Геста разгладила юбки, будто прихорашивающаяся птица, и снова уселась

Сонда поднялась — добавить в очаг ещё поленце и зажечь свечу в шандале. К пламени подлетел мотылёк, приблизился вплотную, полыхнула вспышка. Сонда смахнула пепел на устланный камышом пол, где он и затерялся в тени. Затем она обернулась, и заговорила таким сладким и приветливым тоном, что в комнате будто повеяло розами.

— Матушка А попросила меня этим вечером прочитать наставление.

Она шагнула к аналою, где ждала переплетённая в кожу объёмистая «Книга Сияния». Над нею, для освещения страниц, в настенном канделябре горела свеча побольше. Сонда повела пальцем по строчкам, стараясь не притрагиваться ни к буквам, ни к цветистым иллюстрациям. На половине она остановилась, подняла глаза, окинула взором смиренно ожидающих слушателей, снова посмотрела в книгу и принялась читать.

Наставление оказалось кратким: один параграф и притча о верности. Куда длиннее оказалось чтение за ужином, когда собрались все женщины и девушки. Читали поочерёдно владевшие таким умением. А прочие слушали. Юная Сорра, с её низким и ровным голосом, умеющая читать фразы целиком, а не по одному слову, может когда-нибудь стать отменной чтицей. А, может быть и отменной матушкой. Время — и опыт — покажут. Вот истинное волшебство этого острова: время и опыт.

Сонда на миг подняла глаза от страницы. Матушка Арджента сама выбирала вечернее наставление. При всех трапезах читали из«Книги»,от начала к окончанию. И так вот каждый на острове слушал всю«Книгу Сияния»не меньше одного раза в год.

Сонда, как и всегда, полностью одобряла выбор матушки А

Дочитав, Сонда минуту постояла, опустив ладони на кромки «Книги». Она обожала это ощущение под пальцами, будто от самого прикосновения к пергаменту в руки впитывался текст. Сонда завидовала матушкам Моргане и Мари, которые умели писать и рисовать иллюстрации. Они снимали с «Книги» новую копию, которую навсегда оставят в трапезной, дабы не приходилось каждый день носить эту — старую, ветхую и драгоценную.

Наконец Сонда вновь уселась на своём табурете, по правую руку от матушки А.

Матушка А на мгновение склонилась вбок и похлопала Сонду по колену. Затем глянула направо и налево, окинув взглядом всех восьмерых женщин.

— Сёстры мои, — начала она, — завтра наша возлюбленная дочь Вирео примется за клинок.

Элейна проснулась оттого, что кто-то плакал. Она и сама уже две недели еле сдерживала слёзы, поэтому тихие рыдания разбередили её и, не удержавшись, девушка принялась шмыгать носом и глотать слёзы — такое хныканье нянюшка Бесс всегда звала «медвежьим нытьём».

Она так расшумелась, что не услыхала, как та, что начала рыдать первой, затихла и перебралась к ней на кровать, но внезапно ощутила тепло девичьего тела и крепкое объятие.

— Тише, тише, моя Кушка, — прозвучало рядом и Элейну погладили по волосам.

Она подняла залитые слезами глаза. Свечи не горели и луна не заглядывала в окна. Тёмная фигура рядышком оставалась безликой, но девушка узнала этот голос.

— Ох, Вира, — прошептала она, — я ведь несобираласьрыдать.

— Как и я, малышка. Все эти бесконечные недели ты отважно держалась. Я видела и восхищалась. Но, боюсь, ты рыдаешь из-за меня.

— Нет, не из-за тебя, Вира. Ни за что. Просто я очень тоскую по отцу. И по Лавейну, моему брату, прекраснейшему мужчине на всём свете.

Вира рассмеялась и взъерошила Элейне волосы.

— Ах, Кушка, не бываетпрекраснейшегомужчины. Для женщин, которые с любовью служат сияющему пламени богини, все мужчины одинаковы.

— Если я больше не смогу любить Лавейна, тогда ибытьздесь не желаю, — девушка вытерла глаза.

— Ты сумеешь пережить эту утрату. Я-то пережила, — Вира откинулась на спинку кровати.

— Тогда отчего этирыдания? От них я и проснулась, — проговорилась Элейна.

Вира яростно шикнула и огляделась по сторонам, но две прочие девушки преспокойно спали.

— Тырыдала. У окна. Признайся, — зашептала Элейна.

— Да, милая Кушка, я рыдала. Но не из-за того, что лишилась отца или брата. И не из-за дома и владений. Я оплакивала завтрашний день и послезавтрашний, а особенно — третий, когда должна буду довершить клинок.

Вира встала и отошла к окну.

Элейна увидела мелькнувшую в потёмках тень, и содрогнулась. Тоже поднялась и, вздрогнув от стылого камня под камышом, быстро просеменила к Вире, севшей у распахнутого окна.

Снаружи от Тамора доносились заунывные стенания: отчасти работа ветра, отчасти — воды. Слышался охотничий клич совы — негромкое нарастающее уханье.

Элейна вытянула руку и тронула Виру за плечо, задеревеневшее под домотканой рубахой.

— И что же тебя страшит? Боишься обжечься? Или боишься клинка? Когда-то у меня была служанка, которая белела, как иней, если на глаза ей попадался нож, вот глупышка.

— Я боюсь пораниться. Боюсь… крови.

— Какой крови?

Во мраке Вира обернулась к Элейне и та вдруг увидела, как в затенённых глазах вспыхнули две крохотных искорки.

— Тебе ещё не рассказывали про кровь?

Элейна покачала головой. Затем сообразила, что в темноте это движение можно не заметить и шепнула:

— Нет. Ещё нет.

Вира вздохнула, и это так на неё не походило, что Элейна едва проглотила комок в горле.

— Скажи мне. Умоляю.

— Мне не следует.

— Ноонивскоре скажут.

— Пусть это будутони.

— Но нужно узнать сейчас, иначе, как же я утешу тебя, утешавшую меня все эти недели.

Элейна сняла руку с плеча Виры, ухватила локон своих волос, которые распускала на ночь и сунула в рот — уже почти позабытым жестом.

— Ох, Кушка, не считай меня трусихой, но, если рассказать тебе то, чего не следует… не хочу, чтобы ты подумала, будто я лгу.

Голос Виры был очень печален.

— Я ни за что…

— Если расскажу, то подумаешь.

— Ты просто прелесть, — ответила Элейна, словно приносила клятву верности. — Ты единственная, кто приняла меня, беседовала со мной и слушала. Все прочие — пустоголовые болтушки, свистящие на одной ноте, как деревянные свистульки.

Одна из любимых поговорок нянюшки Бесс.

— Даже не подумаю, что ты можешь лгать. Ни сейчас и никогда.

Вира опять повернулась к окну и два светящиеся точки погасли. Она заговорила, будто с рекой и тихие слова улетали по ветру. Чтобы уловить их, Элейне приходилось вслушиваться.

— Наши клинки куются в трёх элементах из четырёх — в огне, воде и воздухе.

— Я знаю.

— Но четвёртый, который и создаёт евианскую сталь, воистину поражающую, — это тайна, поведанная матушке Моргане некромантом с Востока, где даже ветры напоены волшебством и в каждом вздохе полным-полно духов.

— И каков же четвёртый элемент? — прошептала Элейна, хотя уже со страхом догадывалась.

Помешкав, Вира всё же сказала:

— Кровь. Кровь девственницы, невинного ребёнка либо бездетной старой девы. Кровь берётся из руки, там, где жила бежит к сердцу. Левой руки. Вот тут..

И тень наполовину высунула теневую руку в окно.

Элейна тряслась и не только от холода.

— Несколько раз обработав клинок, отбив окалину, проковав, придав форму и раскалив, его окунают в серебряный

— Ох, — выдохнула Элейна.

— И круг девяти матушек читает над клинком слова из «Книги Сияния». Меч вытаскивают из кровавой купели. Потом девушка воздевает клинок вверх и по её руке стекает вода, вливаясь в Тамор, в приливную заводь под сенью высокого холма. Эта девушка должна погрузиться с мечом в воду и сосчитать до девятижды девяти. Затем выставить меч из воды вперёд и вверх, и следовать за ним к свету. Лишь тогда поковка завершится.

— Вира, может, кровь возьмут не больно. Или только чуть-чуть. Матушки очень добры. На третий день здесь я обожглась, а матушка Сондаазала ожог медовой мазью, и даже следа не осталось.

Вира опять отвернулась к окну.

— Это должна сделать сама девушка, при восходе луны. На поляне. В серебряный кубок. И смогу ли, крошка Пай, смогу ли я кольнуть себя в руку ножом, если не переношу вида собственной крови. Всегда, с самых малых лет, от такого я падала без чувств. О, я убиваю пауков и затаптываю змей. Без страха перевязываю чужие раны. Но моя кровь… знай я раньше… знай мой отец… ни за что бы не послал сюда.

Тишину, что наступила после её выстраданных слов, разорвало нарастающее уханье ещё одной совы, обернувшийся воплем, когда птица настигла добычу. Этот вопль словно бы ударил по двум спящим девушкам и они шумно заворочались. Вира с Элейной на минуту неподвижно застыли и даже после перешли на полушёпот.

— А если ты... — начала Элейна.

— Что?

— А если ты вместо своей крови возьмёшь у животного?

— Тогда волшебство не подействует и все это поймут.

Элейна испустила глубокий вздох.

— Значит, я займу твоё место. Добавиммоюкровь и тебе не придётся даже смотреть.

Она говорила решительно, хотя от такого предложения её сердечко неистово заколотилось.

Вира заключила Элейну в крепкие объятия.

— Ох, малышка, как же ты обо мнедумаешь, если веришь, будто я позволю тебе занять моё место? Но уже за одно это предложение я тебя навсегда люблю.

Элейна не вполне осознавала, отчего это вдруг на душе стало так легко, но улыбнулась темноте. И громко зевнула.

— И очёмя думаю? — выбранила Вира саму себя. — Ты должна спать, малышка, а не куковать тут со мной. Но не переживай. Ты принесла мне утешение. Наверное… — девушка запнулась, но потом бодро договорила: — Наверное, теперь я отлично со всем этим управлюсь.

— Правда? — спросила Элейна.

— Правда, — подтвердила Вира. — Уж поверь.

— Верю. О, да, я верю, — откликнулась Элейна и позволила отправить себя обратно в постель, где сразу уснула и приснился ей облачённый в белую рубаху ангел с длинными тёмными косами, который пропел: «Истинно, истинно», начертал на лбу и груди Элейны кроваво-красный крест и усадил её, всё ещё улыбающуюся, в чудесную барку, обитую шёлком.

Даже если той ночью Элейна ещё плакала, то не просыпалась и утром даже не вспомнила.

Наутро наступил первый день Вириного труда над клинком и эта весть разбередила весь островок. Девять матушек, поручив обычные хлопоты прислужницам и послушницам, торжественно прошагали до кузницы, где выстроились кольцом вокруг огня.

Виру, в белой мантии с надвинутым на лицо капюшоном, в свой час привели туда же провожатые — две матушки, которым выпал жребий. Они направились к кузне по Стальному Пути — извилистой тропке, обрамлённой речными окатышами.

Пока Вира шла, она не замечала гомона птиц, приветствующих её с ветвей расцветающих яблонь. Даже не взглянула на стайку вьюрков, вспорхнувших впереди желтокрылым облачком. В голове у девушки звучал лишь напев меча.

В воде остуди,

В горне раскали,

На ковало положи,

Молотом откуй.

Вира старательно представляла все детали меча: рукоять и клинок, сильную и слабую части, навершие и лезвие, поперечину и эфес. Раз за разом повторяла, что нужно сделать. Думала обо всём всё, кроме крови.

Затем перед ней распахнулась дверь, Вира шагнула туда и скрылась. Девушки, которые выглядывали из-за деревьев, словно птички, в один голос вздохнули.

— На следующее полнолуние придёт твой черёд, — шепнула Нок Вушке. Та криво ухмыльнулась. Пять девушек из другой спальни прибавили молчаливые догадки, вырисовывая пальцами в воздухе свои скудные выдумки. И долго ещё, когда прочие девушки уже вернулись к хлопотам по дому, Элейн оставалась там, словно пустив корни. Она смотрела на кузницу, но могла только гадать по дыму, выходящему из трубы на крыше.

В воде остуди,

В горне раскали,

На ковало положи,

Молотом откуй.

Матушки пели в совершенном единогласии, молитвенно сложив руки на передниках одеяний. Когда напевы смолкли, вперёд шагнула матушка Арджента и ласково откинула капюшон Виры.

Волосы девушки, освобождённые от гнёта, взметнулись, словно крохотные чёрные стрелы из множества луков и тёмные пряди окружили лицо.

«Это дитя, поистине, восхитительно»,— подумала Арджента, но заговорила бесстрастно.

— Дочь моя, — сказала она, — металл благодарен нам за удары, ибо делается лишь крепче. Так и мы сами, закаляясь, превращаемся в женщин стали. Станешь ли ты одной из нас?

— Да, матушка, — прозвучал тихий ответ Виры, — стану.

— Тогда ты должна отлично ковать. Ты должна влить свои пот и кровь в этот меч, чтобы увидевшим его и получившему явилось исключительное качество — евианская сталь.

— Да, матушка, волью.

Матушки шагнули назад и лишь Геста — вперёд. Она помогла Вире снять мантию, и девушка одеревенело застыла в новенькой кузнечной одежде — полукафтане и штанах. Волосы девушки Геста сплела в одну косу, столь туго перевязав её золотистым шнурком, что у Виры выступили слёзы. Она заморгала, но не издала ни звука.

— Поименуй свои инструменты, — велела Геста.

И Вира начала именовать. Она указывала на каждый инструмент, висящий на стене и бубнила:

— Вершник, сподок, плющильный молот, поперечный задок, круглый вышник, круглый нижник, зубило, пробойник…

Перечисление продолжалось, но оно занимало Виру лишь наполовину. Первый день ковки оказался просто забавой, эти вещи она запомнила в первые же недели на Инис Евалонии и никогда не забывала. Сейчас проверялись знания в голове. На второй день проверят знания рук. Но на третий день… девушка на миг запнулась, подняла взгляд и увидела, как блестят глаза Гесты, устремлённые прямо на неё. Впервые до Виры дошло, что старая ковательница надеется на её провал, неудачу. Это поразило девушку. У неё и мысли не возникало, что та, о ком она почти и не думала, может желать ей зла.

Вира одарила Гесту притворной улыбкой, сосредоточилась на перечне и завершила его без ошибок.

Круг девяти закивал.

— Теперь спой нам о цвете

Вира вдохнула и завела:

Когда сталь кроваво-красна,

то приступай к делу, готова она;

Когда сталь розоветь начинает,

то сбивай окалину, меч спасая;

Когда сталь золотом сверкает,

то пора ковать её, не отлагая;

Когда сталь, как снег, бела,

то сваривать её пора пришла.

Большинство девушек запоминали цвета с этим напевом, но Вира пропела его лишь, чтобы угодить матушкам и пройти испытание. Она прекрасно помнила, когда нужно ковать, а когда сваривать, так что всё прочее было лишь для виду.

— Первый день прошёл на славу, — отметила за столом Сонда.

— Никто и не сомневался в познанияхэтойголовы, — буркнула Геста, своей головой кивнув на стол, где сидели девушки.

Матушка Арджента прицокнула языком, что обычно выдавало её недовольство. Прочие немедленно умолкли, кроме матушки Морганы, которая так погрузилась в беседу с послушницей, что не услышала.

— Обсудим это после. У очага, — промолвила Арджента.

Беседа тут же перетекла на темы безопасней: цена на зерно, вздорожанию помола, может ли появиться ещё один гость с Востока — покупать Вирин меч.

Моргана огляделась по сторонам.

— Это будет архимаг, — заявила она. — Он сам захочет явиться за мечом.

Геста покачала головой.

— Как ты узнала? Как тывсегдаузнаёшь?

Моргана улыбнулась, завернув тонкую верхнюю губу. Показалась щель между двумя передними зубами, чувственная, соблазнительная.

— Знаю.

Сонда потянулась и погладила запястье Гесты.

— Видишь ли, она хочет, чтобы ты считала это волшебством. Геста, это просто календарь. Я уже объясняла.

Геста что-то промямлила, ковыряясь в своей миске с чечевицей. У неё самой календарь находился внутри и относился только к поковке — когда приходила пора следующей ступени обработки стали. А календарь Морганы, если она и сверялась по нему, для ковательницы был чересчур запутан и хитёр. Да и для любой матушки. Моргана словно бы всегда что-тознала. Убрав руки под стол, Геста скрестила пальцы в обереге, прижав их к животу.

— Этобудетархимаг, — промолвила Моргана, всё ещё с щербатой улыбкой. — Так говорят звёзды. Так говорит луна. Так говорят ветры.

— А теперь ещё и ты говоришь, — оборвала её Арджента, хоть и гадала, сколько из сидящих тут женщин украдкой скрестили пальцы под столом. Она не поощряла предрассудков, но выходцы из далёких племён или простонародья, так и не освободились от подобных верований.

— Само собой, придёт друид. Каждый год кто-то из них появляется в это время, осмотреть творения наших рук. Но покупают они нечасто. Друиды трясутся над своим золотом, как дракон над сокровищами.

— Это будет архимаг собственной персоной, — протянула Моргана. — Я знаю.

Геста вздрогнула.

— Да, — чуть не со вздохом улыбнулась Арджента. Когда Моргана начинала упираться, безопаснее было для виду соглашаться с ней. Её знание трав особого доверия не вызывало. — Но тебе, как дочери королевы, не подобает кичиться таким тайным знанием. Полагаю, у тебя найдутся куда более важные занятия. Пойдёмте, матушки, тема наставлений этого вечера — смирение. И матушка Моргана окажет нам всем честь, прочитав о нём.

Как обнаружила Арджента, ирония — единственное оружие против Морганы, которая, видимо, в упор подобного не замечала. Гнев, выраженный столь мелочно, всегда приносил чувство облегчения и наполнял Ардженту нервической энергией. Она встала. Остальные тоже поднялись и, следом за Арджентой, вышли за дверь.

Элейна наблюдала, как Вира шагает к кузне, на сей раз уже с четырьмя провожатыми. Теперь девушка была не в белой мантии, но в кузнечной одежде, ещё не отмеченной ни огнём, ни дымом, а волосы увязаны на затылке золотистым шнурком, но не настолько туго, как от рук Гесты. Это сделала Элейна, почти сразу же, как встала, осторожно связав волосы вместе так, чтобы стягивать их, но не натягивать. В награду Вира поцеловала её в лоб.

— Этот день в твою славу, — шепнула она Элейне высоким стилем, известном им обоим с детства.

На челе Элейны до сих пор оставался отблеск этого поцелуя. Она знала, что вечно будет любить Виру — свою родственную душу. Сейчас Элейна, как никогда прежде, возрадовалась, что в Эскалоте у неё были лишь братья и не было сестёр. Вира станет единственной.

Резная деревянная дверь кузни закрылась за ней. Хихикающие девушки снова разошлись по своим делам. Осталась одна Элейна, изо всех сил прислушивающаяся к малейшему звуку ритуалов, которые должны были начать второй день Вириной работы со сталью

Вира умела обращаться со сталью: складывать раскалённые полосы, сковывать их вместе, разбивать и опять складывать, повторяя всё это, пока металл не станет узорчатым. Привыкла к звукам ударов молота по горячему клинку, запаху пылающих углей, где мягкий металл обретал крепость. Обожала шипение закалки, когда раскалённую сталь окунали в воду и она, почему-то, выходила оттуда твёрже прежнего. Целый день труда оказался тяжёл, но принёс и удовольствие, в отличие от других работ. Теперь руки Виры обладали умением, отсутствующим два года назад, когда изнеженная юная дочь барона явилась в Инис Евалонию учиться «быть и мужчиной, а не только женщиной», как сказал её отец. По его мнению, женщина, которая однажды может править королевством (о, как он на это надеялся), должна познать оба начала — и мужское и женское. Её отец был человеком необыкновенным. Любви к нему Вира не испытывала. Для этого он был слишком холодным, отстранённым и рассудительным. Но вот восхищение — да. Она стремилась, чтобы и он ей восхищался. И здесь — кроме крови — ничто её не огорчало.

Кроме крови.Стоило только подумать об этом, как рука Виры дрогнула, молот скользнул, разлетелись искры, а Геста кузнечным голосом прогрохотала насчёт девичьей беспечности. Так что Вира очень старалась даже недуматьо крови. Взамен она сосредоточилась на огне и воде, земле и воздухе. Руки не отрывались от труда. Она самабыласталью.

Вира не останавливалась, пока Геста осторожно не тронула её за плечо.

— Сегодня с работой всё, дочка, — проговорила Геста, восхищаясь против воли. — Теперь отдохни. Довершать дело ночью ты будешь одна.

Тут на Виру и вправду накатил страх. Девушку заколотила дрожь.

Эту дрожь Геста поняла неверно.

— Ты, верно, притомилась от трудов. И проголодалась. Выпей немного разбавленного вина и спи. Когда выйдет луна, мы, матушки, разбудим тебя и отведём на поляну. Пошли. Меч изготовлен отлично. Можешь гордиться.

Всё нутро у Виры скрутилось в жуткой тяжёлой муке. Девушка боялась, что у неё ничего не получится, в первый раз за всю жизнь, что отец будет страдать, а остальные — её жалеть. Со страхом она справилась бы,

Холодные пальцы лунных лучей тронули лицо Виры, но не разбудили её. Элейна наблюдала за этим со своей кровати, в молчаливом бдении. Она изо всех сил вслушивалась в ночь.

Цветы в саду тихо шуршали от ветра. Дважды прозвучал совиный охотничий клич. В безмолвии комнаты лишь чуть заметно посапывали спящие девушки. За прочими звуками Элейна различала, как волны Тамора глухо бьются о берег, но, может, это просто стучало её собственное сердце. Отличить она не могла.

Затем, услыхав шаги в коридоре, Элейна укрылась тонким одеялом до подбородка и закрыла глаза, оставив лишь щёлочку.

В комнату вступили девять матушек, из-за белых мантий казавшиеся вереницей призраков. Лица их скрывались под капюшонами. Мантии были подпоясаны золотистыми шнурами с узлами: по девять узлов на каждой опояске, а на конце висело золотое украшение в виде наполовину заполненного круга — знак Инис Евалонии.

Эти Девятеро окружили ложе Виры, сняли опояски и обмотали девушку шнурами, будто привязывая к похоронному одру.

Голос матушки Ардженты поплыл по комнате:

— Мы связываем тебя с островом. Мы связываем тебя со сталью. Мы связываем тебя с твоим делом. Кровь притягивает кровь, подобное притягивает подобное. Ради трудов отдай нам своё.

Девятеро разобрали свои шнуры и вновь подпоясались. Вире, пробудившейся от напева Ардженты, помогли подняться на ноги. Матушки сняли с неё рубаху и через голову надели шёлковое одеяние. Рукавов у него не было и подсматривающую Элейну лизнул мгновенный озноб.

Затем матушка Моргана вручила Вире серебряный кубок — маленький грааль, со знаком полузаполненного круга на боку. Матушка Сонда вручила шёлковую перевязь. Мари повязала Вире на лоб золотистую ленту со светящимся изречением. Матушки Бронвин и Матильда омыли ступни девушки водой с цветами сирени, а Катвин и Лизанор заплели ей волосы в корону на макушке. Под конец матушка Геста вручила Вире серебряный нож, с клинком, освящённым вином из Рощи Богини.

Арджента опустила руки на плечи Виры.

— Да направит Она твою руку. Да охранит Она твою кровь. Да взойдёт и зайдёт луна в ночь твоего посвящения. Этой ночью стань сталью.

Виру подвели к двери и вытолкнули наружу. Выходя, девушка ни разу не запнулась.

До поляны Вира дошла, будто в полусне. Она не стала пить вино, а вылила его под кровать, ибо знала, что туда добавлено одно из зелий матушки Морганы. Ей сказала об этом Вью. Глупенькая плакса Вью, которая, впрочем, любила посплетничать и обожала Виру. И эти сведения помогли ей.

Луна то показывалась из-за деревьев, то опять скрывалась, затеняя тропинку, но темнота не страшила Виру. Этой ночью она дружила с темнотой.

Девушка оглянулась на шум, подумав, что там шныряет какое-то маленькое ночное создание. Никого крупнее лисицы или горностая на Инис Евалонии не водилось. А их Вира не боялась. Дома она держала выращенного ещё детёнышем лиса и разъезжала с двумя хорьками в карманах.

Дом!О, видения, внезапно разбередившие ей сердце, были теми же самыми, от которых она ворочалась бессонными ночами, когда только-только попала сюда. Ибо Вируодолевалатоска по дому, что бы там она ни толковала, утешая Пай. Когда-то оброненное золотое кольцо — материнский подарок, прямо в громадный очаг Кармелида, такой величины, что можно было целиком зажарить быка, а кузен Кадок схватил ведро воды, выплеснул в огонь и вернул потерю, весь вымазавшись в золе и жире. И разросшаяся яблоня за окном спальни, на которую вскарабкался юный Джемми, сын конюха, чтобы спеть Вире о своей любви, даже зная, что ему за это достанется на орехи. И конюшни позади главного дома, где мастер Том держал ястребов и пускал туда Виру потренироваться с маленьким дербником-мерлином, которого она хотела получить себе. Но за день до того, как девушку отправили на остров, птица погибла, запутавшись в собственных опутенках и Вира отчасти была даже рада, что никто не станет охотиться с тем дербником.

Вновь послышался шум, на сей раз сильнее, чересчур громко для лисы, белки или горностая. Но достаточно для человека.

— Кто это? — окликнула Вира и выставила перед собой нож, вздрагивая от холода. Всего лишь от холода, уверяла девушка саму себя.

— Это я, — отозвался тихий голос.

— Пай! — от собственного возгласа девушка пришла в себя. — Тебя же не должно здесь быть.

— Вира, я видела всё. Одевание и раздевание. Нож и шнуры. Ипокляласьпомочь.

Из-за дерева выскользнула субтильная фигурка, белая льняная рубаха сияла под светом луны.

— Малышка, я ведь говорила — всё будет хорошо. Не стоило тебе приходить.

— Но япоклялась.

Если в этом голосе и звучало сострадание, то лишь к самой себе. Без сомнения, Элейна умоляла не отсылать её прочь.

Вира улыбнулась и протянула ей руку с кубком.

— Что ж, пойдём. Ты будешь моим пажом.

Элейна ухватилась за вирино одеяние, вцепившись в него, будто на веки вечные и, объединённые таким образом, они вступили на Поляну Богини.

Архимаг появился утром, в точности по пророчеству Морганы. Он оказался вовсе не таким, как ожидала Элейна, а лысеющим коротышкой, с бородой длинной и тонкой, как восклицательный знак. Но не было сомнений, что этот человек обладает могуществом.

Судёнышко, которым правила та же хорьколицая женщина, что перевезла Элейн на остров, проскользило по волнам и ткнулось в берег, оставив там борозду, куда легко поместился бы целый дуб.

Архимаг поднялся в лодке и по-дружески приветствовал матушку Ардженту.

— Salve, mater. Visne somnia vendere?

Она отвечала ему с превеликой торжественностью:

—Si volvo, Merline, caveat emptor[2].

И они оба рассмеялись, будто такие приветствия — это отличная, проверенная временем шутка. Если и так, понятной она была лишь им двоим.

— Пойдёмте, Архимаг, — сказала матушка Арджент, — выпьем вина в гостевом доме. Там мы сможем в удобстве побеседовать о цели вашего приезда.

Он кивнул и, стремительно крутанув запястьем, вытащил из-за правого уха лодочницы монетку. Торжественно преподнёс ей и шагнул из лодки. Женщина так же торжественно опустила монету в кожаную сумку на поясе.

Элейна ахнула, а три прочих девушки хихикнули…

— Как обычно, забавляешь девушек трюками, Мерлин, — заметила матушка Арджента,

— Люблю практиковаться, — отозвался он.— Изабавлять юнцов. Вдобавок, суставы от старости костенеют.

— О, уж это я знаю, — поддакнула Арджента. Они шагали рядышком, бок о бок, как старые знакомые, неспешно взбираясь на подъём. Прочие женщины и девушки шли следом и вот так, тихой процессией, все они достигли гостевого дома.

Перед дверью плетёного павильона, укрывшегося в ивовой тени, матушка Арджента обернулась.

— Сонда, Геста, Моргана, Лизанор входят и угощают нашего гостя. Вира, будь готова к полудню. Остальные знают, что надо делать.

Затем открыла дверь и позволила Мерлину первым войти в дом.

Длинный стол уже был накрыт блюдами с фруктами и сыром. У шести мест стояли изящные кубки из римского стекла. Как только все уселись: Арджента во главе стола, а Мерлин — у подножия, матушка А налила себе вина и передала серебряный кувшин дальше. Моргана, сидевшая по правую руку от Ардженты, наполнила свой кубок последней и воздела его, поставив кувшин.

— Я — ветер на море, — запела Моргана.

Я — ветер на море,

Я — морская волна,

Я — звук моря,

Я — семирогий олень,

Я — ястреб на утёсе,

Я — солнечный луч,

Я — прекраснейший из цветов,

Я — вепрь доблести,

Я — лосось в пруду,

Я — озеро на равнине,

Я — холм поэзии,

Я — слово искусности

Я — остриё оружия...

— Моргана,— прикрикнула Арджента.

— Не прерывай её, — велел Мерлин. — Она —пророчица,воспламенённая Божьим словом. Моего или твоего Бога — всё равно. Они вещают в языках пламени, а временами избирают полую тростинку, в которую выдувают некую мелодию.

Арджента кивнула ему, но Моргана уже допела. Сверхъестественно сияющими глазами она уставилась на Гесту на другой стороне стола.

— Я нечто узнала, — произнесла Моргана.

— Несомненно, я явился в минуту великой мощи, — объявил Мерлин. — “Я — остриё оружия”, — молвили нам боги. И несколько месяцев прежде мне виделось в грёзах остриё меча, но негладиуса, неспаты инеэнзиса[3]далёких племён. Сотворённого впервые. И где же искать меч силы, как не здесь. здесь, в Инис Евалонии.

Матушка Арджента улыбнулась:

— У нас здесь множество мечей, архимаг.

— Мне потребен лишь один.

Маг не ответил на улыбку, вперившись в свой кубок с вином.

— Как же мы сумеем отличить этот меч силы? — поинтересовалась Арджента, подавшись вперед.

— Я сумею отличить, — протянула Моргана.

Сонда глотнула вина и склонила голову набок, как пташка, заметившая лакомого червячка.

— А какова будет плата, архимаг?

— Ах, матушка Сонда, оставим этот вопрос на ваше усмотрение. Какова бы ни оказалась плата.

Мерлин поднял кубок и быстро осушил. Бережно поставил его обратно, полюбовался ободком. Разгладил длинную бороду.

— Если моё видение истинно — а ложных видений у меня никогда не было, — то ты должнаотдатьмне этот меч и его создателя.

— Отдатьтебе? Что за блажь, Мерлин, — усмехнулась матушка Арджента, но без особого веселья. — Мечи, изготовленные из евианской стали даром не раздают. Даже купить их и то слишком много желающих. Если не хочешь платить, так захотят другие.

Вдруг в дверь робко постучали. Сонда тихонько встала, отворила, выслушала матушку, которая прервала беседу и обернулась.

— Близится полдень, матушка. Солнце уже высоко поднялось. Время, — голос Сонды звучал ровно, не выдавая никаких чувств.

Матушка Арджента встала, а вместе с ней и прочие.

— Оставайся, Архимаг, тут достаточно пищи и вина. Когда мы исполним… погребальный обряд… то вернёмся и завершим наши дела.

Пять матушек покинули комнату и не услышали, как мужчина пробурчал в опустевший кубок:

— Завершатся они куда раньше.

Все матушки собрались на речном берегу. Серебряный котёл, в действительности оказавшийся огромной миской, держала матушка Моргана. В кроваво-красной жидкости отражались лишь небеса.

Вира стояла в белой шёлковой рубахе, поджав пальцы ног в грязи. Элейна заметила, что руки подруги покрыты мурашками, хотя весеннее солнце пригревало на славу.

На ладонях воздетых рук матушка Геста держала меч. Это был длинноклинковый обоюдоострый меч с искусно выделанной крестовиной. Казалось, солнце воспламенило его и узкий желобок посередине горел огнём.

Вира приняла у Гесты меч и прижала его к груди, а матушка Арджента омочила лоб девушки жидкостью из миски, начертив на лбу у неё три круга и три креста.

— Кровь к крови, сталь к стали, ты ко мне, — проговорила матушка Арджента.

Вира повторила эту литанию:

— Кровь к крови, сталь к стали, я к тебе.

Затем взяла меч и погрузила его в миску.

Когда остриё, а потом и клинок меча коснулись жидкости, из миски вырвались клубы пара. По мечу заплясали громадные языки пламени и матушка Арджента вскрикнула.

Схватившись за рукоять меча, Вира кинулась в приливную заводь. Когда она нырнула туда, пламя сразу угасло, но девушка всё не выныривала, и Элейна, в страхе за её жизнь, с криком бросилась к воде.

Сильная рука грубо отбросила её прочь и, отдышавшись, Элейна увидела, что сам архимаг стоит по колено в воде, обратив воздетые руки ладонями вниз и декламирует не вполне понятные слова:

Ныне я возьму тебя,

До срока, когда Бедевир

Вернёт тебя обратно.

Бедевир? Это он про Виру?— удивилась было Элейна, но лишь на мгновение, ибо воды перед архимагом разошлись и меч вылетел вверх.

Левой рукой Мерлин ухватился за рукоять и могучим рывком вытащил меч из заводи. Рука Виры зашарила в воздухе, пытаясь нащупать меч, словно девушка ослепла и онемела.

Элейна нырнула в воду, обхватила Виру за талию и вытащила из заводи. Они стояли там, трясущиеся, похожие на пару вымокших хорьков, неспособные ни говорить, ни плакать, ни даже изумиться.

— Вот меч, который я беру, — сказал Мерлин матушке Ардженте, не оборачиваясь к двум едва не утонувшим девушкам.

— Я не понимаю… — начала было матушка Арджента. — Ноузнаю..

— А язнаю, — ликующе вставила Моргана.

Матушка Арджента обернулась и сквозь зубы процедила:

— Может, кто-нибудь заставит её замолчать?

Геста широко ухмыльнулась.

— Да, матушка. Сказано — сделано.

Здоровенной правой ручищей она ухватила Моргану за шею, приподняла, встряхнула, как терьер крысу и поставила обратно. Больше Моргана уже не размыкала губ, лишь, холодно смотрела, сощурившись.

Нок принялась тихонько всхлипывать, пока Вушка не пихнула её локтем, но прочие девушки потрясённо молчали.

— Так-так, — пробормотала Сонда, не обращаясь ни к кому в особенности. — Так-так.

Матушка Арджента шагнула к выпрямившейся и вскинувшей подбородок Вире.

— Объясни-ка, дитя.

Вира не ответила.

— Какую кровь

— Мою собственную, матушка.

— Именно так. Я это видела, — встряла Элейна.

— Ах, тывидела? Значит, подсмотрела и испортила сталь, — обернулась к ней матушка Арджента.

Между ними встал Мерлин.

—Матушка.Подумай. От этого ребёнка не веет подобной силой.

Он повернул голову и воззрился на Виру.

— И откуда же эта кровь?

Под его взглядом Вира потупилась. Уставившись в землю, она проговорила:

— Это тайна женщин. Нельзя её разглашать.

Архимаг улыбнулся.

— Я есть и мужчина, и женщина, и ничего, и оба сразу. Я ведаю тайны тела. Для меня нет скрытых вещей.

— Мне нечего рассказать вам, если вы уже знаете.

— Тогда расскажу я, — решил Мерлин. Он переложил меч в левую руку, повернулся к девушке и правой рукой поднял ей подбородок.

— Взгляни на меня, Гвинет, прозванная здесь Вирой, и опровергни мои слова, если сможешь. Прошлой ночью воспряла твоя женская суть. Луна воззвала к твоей крови. И ты воспользовалась этим потоком — той кровью, что вытекала из нетронутого чрева, а не той, что течёт к сердцу. Так ли это?

— Это так, — шепнула она.

Арджента схватилась за сердце.

— Это дурно. Нечисто.

— От этого клинок только стал могущественнее, — отозвался Мерлин.

— Забирай этот меч, архимаг. И девчонку. И ступай.

— Нет!— Элейна рухнула на колени рядом с Вирой и обхватила её ноги.

— Не уходи. Или забери меня с собой. Я не вынесу жизни без тебя. Я за тебя умру.

Взглянув на девушку, Мерлин покачал головой.

— Сейчас ты не умрёшь, маленькая Элейна. Пока нет. Но свою жизнь за неё отдашь — это обещаю.

Он убрал меч в ножны, которые извлёк из-под плаща.

— Пойдём, Гвинет.

Архимаг протянул девушке руку.

Вира подала ему свою и улыбнулась.

— И никаких сожалений, — сказала она.

— От меня жалости не дождёшься, — ответил Мерлин. — Ни сейчас, ни впредь. Ты выбрала и выбрали тебя. Как видно, понимая, что делаешь.

Матушка Арджента разгладила юбку и этот жест словно бы вернул всех к некоему подобию обыденности.

— Я сама перевезу вас. Чем скорее она отсюда уйдёт, тем лучше.

— Матушка, а как же моя одежда?

— Тебе её пришлют.

Архимаг скинул плащ и набросил на девушку. Полы шлёпнули по земле, вздымая маленькие клубы пыли.

— Тебе никогда не позволят вновь ступить на этот остров, — вымолвила матушка Арджента. — Тебе не позволят видеться с нашими сёстрами. Твоё имя вычеркнут из книги Богини.

Вира продолжала улыбаться.

— Ты станешь бесплодна, — прозвучало из-за спин. — Кровь твоего чрева отдана для сотворения меча. Ребёнка она не сможет выносить. Язнаю.

— Садись в лодку, — посоветовал Мерлин. — И не оглядывайся, это лишь подстегнёт её.

Он тихо обратился к матушке Ардженте:

— Какое счастье,матушка,чтоэто — твоёбремя.

— За такое счастье благодарить не собираюсь, — откликнулась матушка Арджента, выталкивая лодку в течение. Она уселась на сиденье, взялась за вёсла и принялась грести.

Лодочка быстро заскользила по реке.

Вира смотрела над серыми водами, что едва отражали свет. Сквозь дымку еле виднелись дымы очагов и соломенные кровли хижин на дальнем берегу.

— Шепвик-за-рекой, — пояснил Мерлин. — А оттуда верхом поедем в Камланн. Путешествие выйдет долгое и тяжёлое, дитя моё. У тебя даже кости будут ныть.

— Уже меня жалеешь?

— Жалетьтебя?Мои кости куда старше и ныть будут сильнее. Нет, я тебя не жалею. Впрочем, всех нас пожалеют, когда эту историю станут рассказывать годы спустя, ибо она превратится в искусно сплетённое из земли, воздуха, огня — и крови предание.

Лодка ткнулась в берег Шепвика. Волшебник поднялся и выбрался за борт. Затем поднял девушку и, отдуваясь, перенёс её на песок. Потом обернулся и махнул пожилой женщине, сгорбившейся в судёнышке.

— Ave, mater.

— Ave, magister, —отозвалась она, — Пока не придётся встретиться вновь.

Перевод — Sebastian

Notes

Вавассор — мелкий феодал, подвассал, держащий лен от крупного. (прим. пер.)

Visne somnia vendere — Желаешь снами торговать?

«Caveat emptor» переводится с латинского как «Остерегись, покупатель». (прим. пер.)

Гладиус — древнеримский короткий обоюдоострый колющий солдатский меч, до 60 сантиметров длиной.

Спата (лат. spatha) — прямой и длинный обоюдоострый меч, размером от 75 см до 1 м, использовавшийся на территории Римской империи c I по VI века нашей эры.

В латыни ensis (м. род) — это «меч», чаще обоюдоострый, предназначенный для рубки. (прим. пер.)

Спасибо за чтение

Вернуться к книге