Эпитафия свободного духа

Вступление

Тихий звон колокольчиков заполнял собой мелкую пустоту меж завываниями горного ветра, шелестом травы и бескрайней тишиной. С нежной улыбкой тишина танцевала в полях, застилающих собой весь взор, и, куда ни посмотри, кругом лишь она и монолитная красота устремленных в небо горных вершин. Пахло чистотой и свободой, эти два чувства здесь играли важнейшую роль, ведь именно краем свободной и непорочной души называли эти горные хребты, идущие друг за другом бесконечными цепями.

Нежность лучей закатного солнца, распространяющих свое тепло в самых глубоких закромах души даже у самого холодного человека, поражала. Не было ничего лучше созерцания этого вечного пейзажа, неизменного уже многие тысячелетия.

Колокольчики были из золота или как минимум позолоченные, в них блестели солнечные лучики, немного ослепляя юные глазки снующих тут и там детей. Их лица, переполненные беззаботностью, были неотъемлемой частью безмятежной атмосферы, никогда не исчезающей в этом племени.

Звон колокольчиков стал сильнее, из алых лент показалось существо, девушка, на человека похожая, но одновременно и бесконечно отличная. В ней совмещались признаки множества различных зверей: глаза беркута, белые заячьи уши, хвост песца, внушительные белоснежные орлиные крылья, выставленные чуть вперед, немного прикрывающие её тело, но больше всего заметны были даже и не крылья, а огромные оленьи рога, формирующие собой некую корону. Облаченная в белые громоздкие одеяния с алыми лентами, она медленно шла по селению, привлекая к себе взгляды всех без исключения, даже стариков, уже не раз её видевших.

Позади шли двое прислужников, увешанные колокольчиками на красных нитях. Эти худощавые черные существа роста в половину человеческого, с оленьими рогами и неизменными лицами, на которых застыло выражение бесконечного безразличия, они держали огромные рога своей хозяйки. Их окружала некая потерянность, отреченность от мира, оно и понятно: те были давно мертвы и пришли сюда из посмертия.

На самом деле еще много существ, подобных этим, жили здесь, в горах. Рядом с племенем располагались в большинстве своем разумнейшие из тварей.

От мелких чертей самых разных окрасок и форм тела до огромных троллей с каменной кожей — все, кто пришел из иного мира и располагался в горах, почитали племя, почитали Герду, госпожу гор, Духа Свободы.

На безмолвном почтении и непоколебимом могуществе свободных ветров и держался мир меж мифическими существами и людьми, да и друг между другом иномирные твари вряд ли бы ужились, не будь единого закона, пронизывающего их души, почитаемого с самого начала времен. Все вместе они образовывали собой цельную экосистему, сотрудничающую с человеческим родом, но одновременно человеку чуждую и непонятную.

Глава 1

Михаил Семёнович прибыл на станцию ровно в полдень. Вдохнув полной грудью разгульного ветра, который сегодняшним днем был особенно сильным, но ещё не ураганным, он взял такси и велел ехать в гостиницу, где его уже давно ждали, ведь поезд задержался на несколько часов.

Всё его городское нутро так и вопило о непривычном своем положении, пару раз даже чистота воздуха довела его до предрвотного состояния, однако никакого казуса не произошло. Да и в конце концов эти мелкие неудобства стоили тех чувств, которые испытывало его сердце, давно жаждущее свободы.

Михаил работал врачом, больше всего за время своей работы он успел полюбить бескрайние просторы гор, ранее доступные лишь на картинках, их завораживающие веяния свободы. Когда ему пришло приглашение в Край Свободных Ветров от своего близкого друга, он без сомнений согласился, предвкушая сладостный аромат горного воздуха, красоты поднебесных вершин и сияние звёзд на чистом, не захваченном промзоной, небе.

С каждым мгновением, проведенным здесь, он всё больше и больше наслаждался тем, сколь полно удовлетворяется мечта его рабочих будней в сердце промзоны мегаполиса. Михаил наконец-то мог без тяжести вздохнуть полной грудью, переполняя себя кислородом. К тому же отдых его обещал быть наполненным различными удивительными вещами.

Так, пока он ехал в старой машине такси, которую вёл довольно разговорчивый кавказец, постоянно болтающий обо всём и ни о чём, он увидел чудо, встречающееся только в Крае Свободных Ветров.

Такси остановилось перед пасущимися оленями, такие обитали только здесь, в этом не было сомнений. В полном чудес крае мира обитали, конечно, и более причудливые существа, однако в грациозности и красоте оленям не было равных.

Всего два вида оленей: белые и черные.

Белые представлялись реинкарнациями могущих князей и богатырей из старых сказок: окутанные пеленою благодатной силы, благородные и могучие. На их головах, словно ветви лиственницы, запутанно росли белоснежные рога, сплетаясь в странные узоры, среди которых иногда мелькали неуловимые сочетания, похожие на слова и буквы, будто волшебные звери пытались дать послание созерцателям.

Чёрные обладали куда более скромной короной на голове, однако размером превышали белых. Они держались отстранённо от своих собратьев, будто одинокие странники, хранившие в себе вековую мудрость.

Некоторые белые олени в случайный момент вдруг начинали ходить по воздуху. В ответ их пастух, совсем ещё мальчишка, верхом на коне и с мушкетом на поясе, дул в рожок, и, будто из ниоткуда, появлялись странные таксы с уж очень длинным телом и уж очень злобными мордами и, так же спокойно бегая по воздуху, как и олени, загоняли их обратно на землю.

Таксист продолжил движение после недолгого разговора с мальчишкой, и вскоре Григорий прибыл к старой гостинице.

Гостиница представляла собой крупное поместье довольно ветхого, но в то же время ухоженного вида. В саду перед входом росло несколько яблонь и красивые пышные цветы, однако неизвестные доктору, отчего сильно привлекающие его внимание. От рассмотрения разноцветных растений его отвлек громкий дружелюбный возглас старого знакомого.

— Больным тебя не удержать, ха-ха! — Грубый, подобный барабанам войны бас, однако приятный слуху, прозвучал позади.

Перед Михаилом явился статный мужчина внешности местных горных народов, большая часть его лица скрывалась за обширной бородой, а выше неё внимания стоили только бодрые карие глаза.

Одет знакомец был в парадную форму: идеальной чистоты и разглаженности черкеска, так и сияющая офицерской дисциплиной и командностью, белоснежной чистоты рубашка, так утончённо дополняющая образ, что глаз отвести было нельзя, блестящие чернотой башмаки, отражённые вычищенной поверхностью которых солнечные лучи резали глаз даже сильнее самой звезды.

— Здравствуй, Григорий. Скорее уж ты умеешь вытащить меня из больницы, чем я могу оторваться от пациентов. — Михаил улыбнулся и пожал руку Григорию.

— Я для тебя, дружище, добыл самый лучший номер! Ещё и рядом со мной будешь жить. Знал бы ты, как мне пришлось уговаривать старуху управляющую! Забылась уж бабка во времени, всё путает да болтает: «Поди, поважней гости будут, вот же обещался сам комендант крепости» и прочее. Совсем уж, дура, позабыла, что коменданта в крепости давно уж и нету, осталось там только из начальников турагентство. — Голодный до речи Григорий говорил очень быстро, но и притом совершенно чётко выражая свои мысли, казалось, они были такими же чистыми, как и его костюм.

Григорий жил в Крае свободных ветров уже пятнадцать лет. Сначала служил в местной крепости офицером, затем и комендантом, а после отставки остепенился в отеле, где, как уважаемый офицер, участвовавший не в одном сражении, был наделён определёнными льготами и проживал почти задаром.

Беседа вскоре сместилась в номер гостиницы — крайне приятное место, и всё здесь было в меру. И диван в меру мягок, и чай в меру сладок, и кресло в меру удобное. Единственно, вид на горный простор не в меру прекрасен, оно и понятно: ошеломительные высоты гор, сияющее горячее солнце и абсолютное торжество природы — красота!

— Спешу тебя предупредить, чтобы потом не боялся. Один из служащих отеля — мелкий чёрт, буквально. Проворный малый, но совсем не ворует и ведёт себя прилично, могу даже рекомендовать его как игрока в карты, только вот совсем не проигрывает, хитрец! — Григорий засмеялся и обратил свой взгляд на бескрайний простор за окном. — И окна по ночам не забудь закрывать сеткой, а то не дай бог грызлик залетит.

— Разве твари людям мешают? Я слышал, что у вас здесь спокойнее, чем во всём мире вместе взятом. — Михаил подметил в окне стаю летучих существ, издали напоминающих ястреба-карлика, но при рассмотрении представляющих собой неких крылатых сурков, только имитирующих ястреба окрасом.

— У них границы человека более чёткие, чем у нас. Ты вот, в сути своей, не только это тело, но и всё, что ты за жизнь нажил, потому тебе и не понравится, если грызлики что-то съедят у тебя. А вот у тварей такого деления нет, ведь ты для них тоже тварь. Так что тебе они не повредят, а вот вещам твоим запросто. — Григорий, давно не рассуждавший философски, засиял гордостью за то, что всё ещё есть в нём пыл для красивых фраз.

— Следует ли из этого, что мы должны подчиняться их законам? — Михаил продолжал смотреть на летящих грызликов, те снижались всей огромной стаей, казалось, небольшая туча падала с небес, очень проворная и зубастая туча.

— Не совсем. Их старейшины понимают радикальное отличие меж нами. Ну сам понимаешь, мы — живые, они — нет. Так что, если ты хочешь выразить им уважение, то будешь чтить их закон, не хочешь — ну и ладно, им, в общем-то, дела нет. — Григорий пригладил свою бороду и взглянул на наручные часы. — Что же, располагайся тут, а мне пора идти, свидимся ближе к закату, часов в шесть.

Григорий откланялся и ушёл.

Глава 2

Близилась Хария — две недели, когда мир вечной смерти ближе всего соприкасается с царством живых. Обновление извечного цикла, когда олени сбросят свои изрядно выросшие за два года рога, когда старые тролли обратятся в камень, а боги спустятся с небес, дабы устроить гуляния огромной радости.

Хария давала возможность всякому из смертных встретиться с одним из многочисленных горных божеств, преподнести ему дары и заключить договор. Конечно, большинство желали уважить своими подношениями Ауро Бореаль, древнего, как сам небосвод, названного голосом потустороннего мира и мрачным жнецом.

По древнему обычаю, отдыхая после ночных гуляний, люди оставляли на балконах и окнах различного рода вкусности, которые и собирал Бореаль, пока те дремали. Считалось оскорбительным преподносить в дар что-то кроме еды, ибо только еда могла передать этому мифическому существу чувство человеческого блаженства, а всяческого рода ценности ему ни к чему.

Многие рожденные в Крае Свободных Ветров делали эти подношения уже с шести лет, по наставлению родителей, а потому и доживали впоследствии до возраста ста двадцати-тридцати, благословленные жнецом.

Однако столь мелкое поношение не могло привести к полноценному договору между человеком и Бореалем, нужно было нечто большее, если хотелось жить значительно дольше положенного, например до ста пятидесяти, либо если желаешь исцелиться от смертельного недуга. В давние времена Бореалю в жертву приносили других людей, и душа одного человека стоила лишь одного года жизни заключающего со жнецом договор. Впоследствии этот ритуал был забыт.

Королев Алексей Викторович, бывший студент Н-ного университета на кафедре журналистики, прибыл в Край Свободных Ветров не по своей воле, а по желанию смерти.

Ехал, как и все, он на поезде, неспособный, ввиду своей романтической впечатлительности, оторвать глаз от завораживающих горных красот. В голове его застыла единственная мысль: «свобода», ибо именно она пронизывала сейчас каждую ниточку его души и каждую клеточку тела. Она, свобода, гордая и жестокая, представала в глазах студента почти святой, однако и недостижимой для него.

Он приехал сюда с конкретной целью, тягостным грузом она нависла над ним, заставляя дрожать на протяжении всего пути. Дело в том, что Алексей вырос в Крае Свободных Ветров, под опекой одной-единственной бабушки, сейчас находящейся в предсмертном состоянии. Он приехал ухаживать за старухой и проводить её в последний путь.

Ветер почти незаметно обдувал его лицо, когда Алексей сошел с поезда. Часы на старой станции отбили полдень. К его удивлению вместе с ним из поезда вышло ещё лишь пара человек, среди которых была девушка, схватившая внимание Алексея так крепко, что он даже не думал попытаться отвести взгляда.

Пламя её юности было столь обжигающе мощным и беспощадным, что при первом же взгляде оставило ожог на сердце Алексея. Пышные светлые волосы колыхались на ветру безмятежно и плавно, будто совсем ничего не весили, казалось, что ветер являлся неотъемлемой частью её прически. Её овальное, нежное лицо выражало юношеское безумие, готовность на всё что угодно ради какой-то неимоверно абсурдной цели. Взгляд никогда не опускался вниз, постоянно источая некоторое высокомерие. Её глаза, таинственные, двуличные, внимательные, карие, бегали повсюду, их подчеркивала алая подводка в виде перьев.

Алексей вдруг осознал, что идёт она прямо к нему. Некоторое время после того, как они оказались друг перед другом, а глаза их пересеклись, он не мог выронить ни слова.

Она была одета в странные для Алексия белые одежды, довольно громоздкие, но красивые: некое подобие плаща с капюшоном из мелких пёрышек, хлопковые перчатки, алые ленты, свисающие с плеч, и сапожки, стеснительно выглядывающие из-под громоздкого верхнего убранства.

— Алексей, верно? — Поинтересовалась она с нескрываемым, даже странным, ибо беспочвенным интересом.

— Да, а вы? — В его голосе установились сомнения и подозрения, хотя он и сам не понимал, почему такие чувства в нём появились.

— Герда. — Произнесла она чуть смущённо, будто в её имени было нечто недопустимое, затем на лице проступила улыбка, будто подснежники явились после долгой зимы.

— Герда? — Алексей замер, его тело содрогнулось, когда воспоминания нахлынули чудовищным цунами. Герда. Он помнил это имя, это страшно красивое, бесконечно важное для него имя, тем не менее забытое на некоторое время.

Она — одержимость его детства и подросткового возраста, самая красивая девочка, а теперь и девушка из всех, кого он когда-либо видел, его любовь, его страсть. Он обожал её когда-то, нет, он был одержим ею когда-то, пока война не разлучила их.

— Прошло пятнадцать лет, рада снова тебя увидеть. — Она улыбнулась легко и просто, точно так же, как и раньше. Сердце Алексея забилось сильнее, адреналин ударил в голову. И непонятно было, отчего же вновь так сильно затрепетало юношеское сердце, ведь тот, как самому казалось, уже давно её забыл.

— И я рад тебя видеть, Герда! Надеюсь, мы сможем поговорить, ты должна рассказать мне обо всём, что с тобой случилось за эти годы! — Он улыбался, смотря на неё.

Она пылала. Вокруг её лица, рук, ног, вокруг всего тела горело могущественное пламя. Пламя такой непомерной свободы, что у Алексея возникла зависть: он никогда в своей жизни не ощущал даже тысячной доли тепла от этого пламени, так безгранично мощно разгорающегося вокруг неё. Его сердце плавилось от этого огня, не в силах сопротивляться, и уже через несколько мгновений в нём самом начали появляться искры, но не свободы, а иного, более всепоглощающего и ужасного чувства.

— Я расскажу об этом чуть позже, хорошо? Ты ведь сюда приехал по делу, а я к этому делу имею причастность. Бабушка, наверное, рассказывала тебе, что я ей помогаю. — Она говорила, и в глазах её взрывались фейерверки, подожженные всё тем же пламенем. В их свете танцевала беззаботность, окруженная музыкой, кажется, где-то её уже слышал Алексей, но совсем не помнится где, какой-то хард-рок? Индастриал? Несомненно, что-то тяжелое.

— Да, говорила о том, что её спасает одна девушка, но ни разу она не сказала, что это ты. — Алексею было даже жалко, что бабушка не уточняла этот момент, ведь тогда он бы, несомненно, приехал.

— Я не хочу тебя расстраивать, но и тянуть не могу. Алексей, ты, к сожалению, не встретишься больше со своей бабушкой. — Взгляд Герды внимательно пробежался по Алексею, ожидая реакции.

Ему было тяжело, однако не настолько, чтобы расплакаться. Он давно смирился со смертью, ещё когда его мать умерла, а затем и отец. Казалось, что весь их род преследует невидимый жнец, желающий их полного исчезновения. Его сердце упало в ноги, поболталось в самой низине и поднялось обратно, так легко, словно тропа давно исхожена.

— Ты брал обратный билет? — Спросила Герда. Они уже ушли от станции, остановились перед большим белоснежным оленем с огромными, громоздкими рогами, Герда с легкостью забралась на седло и пригласила Алексея к себе.

— Нет. Я думал, что останусь здесь надолго. — Глядя на животное огромными от удивления глазами проговорил Алексей, прежде чем неумело забрался в седло.

Он ощутил невидимый призрак чьей-то воли, кажется, олень обратился к нему своей душой, разглядывая и изучая непонятного человека. Этот фантом представлял собой легкое дуновение холодного ветра, идущее прямо от животного, пробирая все косточки, пересчитывая их.

Герда осторожно поглаживала животное, то отвечало ей тихим урчанием, развернувшись и пытаясь посмотреть девушке в глаза, с явным недоумением и вопросом: «Кто это сзади?». Алексею стало неприятно от такого недружелюбного приветствия от красивого зверя.

Негативные чувства Алексея испарились в то же мгновение, в какое олень взмыл в воздух, почти до самых небес, и, сопровождаемый попутным ветром, направился куда-то вдаль. Сердце почти взрывалось от переживаемых впечатлений, когда Край Свободных Ветров предстал с высоты полета грызликов.

Невообразимый простор, средь коего лежали, словно спящие йотуны, горы, пронзая вершинами поднебесье и сами небеса. Их всепоглощающая громадина обрушивалась на Алексея, громя душу чувствами колоссальной силы. Чувствами, которые можно испытать только в горах, то непередаваемое ощущение, то таинство причастия к великим монолитам, пробирающее изнутри. Алексей чувствовал себя так хорошо, как не чувствовал никогда раньше, и сердце его пело, и эхом пение раздалось среди гор.

Стоило только обратить взгляд вниз, и тут же погружаешься в сказочный, потусторонний мир. Обилие различных причудливых существ, явившихся из лона посмертия, предстало как на ладони.

Тролли с каменной кожей, роста в десять, а иногда и пятнадцать метров, тянули на своих спинах огромные земледельческие устройства, вспахивая колоссальные пространства земли. По полям бегали существа, в строении тела напоминающие осьминогов, но покрытые прочным хитином, наделенные мощными челюстями, они охотились на различного рода более мелких существ. В то же время по небу парили и те же олени, и вместе с тем совершенно неподдающиеся описанию создания, представляющие собой полусферы, округлой частью обращенные к земле, с множеством различных непонятных конечностей.

От неумелости Алексей на протяжении пути держался за седло так крепко, что у него заболели руки. Но не только неумение держаться на огромном летающем олене мешало ему, само животное тоже не раз делало явно намеренные, но якобы неудачные движения, пытаясь сбросить непонятного человека с себя. Оно усмирялось только по воле Герды, слушаясь ту абсолютно беспрекословно, но довольно быстро забывая любой приказ и повторяя свои попытки его скинуть.

Наконец они сели на землю у большого дома, обросшего гигантскими кустами винограда. Из дому сразу же вышел старик, облаченный в одеяния, сходные с облачением Герды, отличные коричневым цветом животных шкур и меньшей пышностью. Старик двигался на удивление бодро, держа в руках обвешанный красными лентами посох, за спиной у него красовалась старенькая винтовка.

Герда ловко спрыгнула с оленя, приземлившись на землю беззвучно, а вот Алексею так грациозно сделать не получилось, ведь олень его попусту скинул, издав удовлетворенное урчание.

Шаман долго общался с Гердой на непонятном языке, активно рукоплеская и то преклоняясь перед девушкой, то отворачиваясь. Несколько раз он пристально изучал Алексея с ног до головы. Через некоторое время разговора шаман впился в Герду глазами, охнул и сказал, наконец, по-русски: «Как угодно, но всё же...». Герда не дала ему договорить, уже явно уставшая от пререканий со стариком, она хлопнула в ладоши, и тот умолк, виновато поникнув.

Герда обратилась к Алексею. Снова их взгляды пересеклись, и у него дрогнуло сердце. Вновь его окружил странный призрак, но на этот раз исходящий не от оленя, а от Герды. Её призрак был ещё более холодным, ещё более непонятным, он, казалось, не изучал, а уже всё знал и лишь искал подтверждения.

— Ты будешь жить здесь, Алексей. — В глазах Герды мелькали совершенно странные и непонятные чувства, обращенные явно к Алексею.

— Ну… Хорошо. — Ответил он, рассматривая внушительный, окруженный странной аурой дом.

Герда достала аккуратно свернутое письмо и передала Алексею.

— Буду ждать. — Произнесла она, улыбнулась, залезла на оленя и почти мгновенно взмыла ввысь, не дав задать ни единого вопроса.

Шаман, недовольно фыркая, пока оглядывал Алексея, обратился к небу и что-то пробормотал, кажется, крайне недовольное, после чего провел юношу в дом.

Изнутри внушительное жилище представилось совсем странным, удивительным местом, будто кто-то обворовал музей и притащил украденное себе домой. Огромные животные черепа висели на стенах и свисали с люстр, а в некоторых местах и просто валялись без дела. Гигантскую кость на полу грыз черный кот с огромным наслаждением, фыркнув на Алексея также негостеприимно, как и хозяин дома. На стенах висели старинные карты, как казалось, времен Колумба или ещё старше, а рядом с ними, на стеклянных стендах, красовались еще более древние книги. Воздух спёртый, пахло бумагой, которую только недавно использовали для печати.

Шаман отвел Алексея в маленькую комнатку. На стене висела пожелтевшая картина какого-то офицера, определить по мундиру принадлежность к конкретной армии было невозможно. Спать следовало на большом раздвижном диване зеленого цвета, немного обшарпанный когтями, он казался очень, даже излишне мягким, собственно, таким и был. На письменном столике располагался компьютер, прямо перед ним — печатная машинка со вставленной бумагой, будто пытающаяся спрятать чудо техники за своим размером. На том же столике лежали угощения.

Вдруг Алексей встрепенулся, вспомнив о своём багаже, было начал беспокоиться, но ветер, дунувший из окна, открыл шкаф, и там оказались все его вещи.

Наконец после небольшого приключения Алексей смог отдохнуть. Он лег на кровать, выдохнул, расслабился.

В голову почему-то ничего не лезло, кроме образа Герды. Его сознание словно попалось на крючок и уже никак не могло соскочить. Он постарался не придавать этому значения, но не смог уснуть, пока не взял письмо, распаковал и прочёл.

Там оказалось приглашение в местный ресторан, написанное аккуратным почерком с росписью: «Дух свободы, Герда». Некоторое время Алексей тупо смотрел на письмо, а потом упал на кровать и заснул.

Глава 3

Григорий поверить не мог тому, что ему пришло письмо от неё.

От неё! Понимаете? Четырнадцать лет назад он встретился с ней, был избран на одну ночь, как и многие другие, испытал вершину чувств, каких может испытать человек. И тут письмо. Аккуратно сложенное в прямоугольник, с красивым, размашистым почерком, подписанное: «Дух свободы, Герда». И пришло так не вовремя! Как раз перед встречей со старым другом, пришлось его в скорейшем порядке покинуть.

Руки Григория дрожали: встреча должна была состояться уже через половину часа, а он ещё и не на полпути к месту! Оседлав своего черного безрогого оленя, он пришпорил того, и животное рвануло по воздуху к месту назначения.

Уже приевшиеся виды волшебного царства Края Свободных Ветров не завлекали его своей обворожительной связью с потусторонним миром. Никакая красота окружающего мира не могла оторвать его от мыслей о Герде, переносимых по телу горящей, обжигающей кровью.

Он не мог забыть ночь, произошедшую 14 лет назад, во время очередной Харии. Тогда он был ещё крепким, прекрасно сложенным офицером, только окончившим службу героем победоносной войны за Край Свободных Ветров.

Все эти годы в голове стареющего офицера кружилась жажда повторения ночи. Странником бредя по пустыне, лишенной даже песка, его душа, терзаемая собственной беспомощностью среди пустых дюн, жаждала ещё одной встречи с ней, с Духом Свободы. Но он знал, знал, и оттого становилось ему незаметно только хуже с каждым днем: она выбирает одного человека на одну ночь, не более. Видимо, есть и исключения.

«Их святости порок безгрешен» — крутились строки местного поэта в голове Григория. Эти строки разделили его жизнь на до и после ночи с Гердой, и даже если он пытался отказаться от мыслей о девушке безумной красоты тела и души, то не мог. В какой-то мере он был рабом того неуловимого чувства, которое испытал за время с ней.

И вот теперь новая встреча была назначена, его старое сердце опалилось пламенем юности и, рискуя сгореть, рвалось из груди.

Олень остановился у единственного на весь край роскошного ресторана. Просторное деревянное урочище роскоши зазеркального посмертия предстало в самом своем прекрасном обличии: уединенные балконы с самым лучшим видом на Край Свободных Ветров; обстановка, традиционная для горных народов, с обилием разноцветных лент с подвязанными к ним колокольчиками, отыгрывающими песнь свободного ветра; крайне приятный легкий аромат, похожий на запах благовоний.

Олень остановился на небольшой площадке, Григорий слез с него и замер, сердце его упало в пятки, поболталось в самом низу и с трудом вскарабкалось обратно.

Герда.

Сидит за столиком в одном из балкончиков. Её облачение кому-то может показаться громоздким, но Григорию облачение кажется совершенным, впрочем, как и всё, связанное с ней.

Сглотнув, он ещё некоторое время наслаждался её обликом издали, затем прилизал свои волосы и душу, пригладил бороду, постарался выпрямиться совсем по-гусарски и пошел к столу.

Его напыщенная статность обрушилась в момент соприкосновения с её блестящими глазами, отчего-то с отблеском алого. Перья на пышных крыльях трепетал ветер, заячьи уши немного дергались, направленные к Григорию, белый хвост болтался туда-сюда по воздуху.

Её полузвериное обличье ничуть не пугало Григория, даже наоборот, ему льстило, что она не пытается скрывать свою подлинную сущность. Он сел напротив, не отводя взгляда от её глаз, расположился на кресле свободно, широко улыбнулся, хотел было сам поприветствовать её, но она начала первой:

— Здравствуй. Я предпочту не тянуть и сразу перейду к делу: мне нужна ваша помощь, потому что, боюсь, лишь вы способны работать на меня почти без сумасшедшего фанатизма, сохраняя стойкость офицерского духа и относительное здравомыслие. — Она говорила почти безразлично, и пусть это задевало его, но он знал: между ними могла быть и была только одна ночь, всё остальное — общение смертного и духа из потустороннего мира.

Он понимал её безразличие и крепко принимал этот холодный удар, подавляя в себе безумные чувства, возникающие лишь на пару мгновений. Но как долго он мог удерживать себя в узде?

— Вам, вероятно, известно об убийствах, недавно произошедших. — Продолжала она, отведя взгляд на горный простор. — Проблема в том, что господин следователь, а вам он известен под именем Штрасс, вдруг решил портить мою Харию и обвинять меня в причастности к убийствам. Мне бы не хотелось, чтобы мои ночные спутники видели во мне убийцу, вы ведь прекрасно это понимаете. — Она хмуро посмотрела на Григория, ожидая вердикта.

Господи! Она одно сплошное противоречие, её хочется обожать за сладость чувств и ненавидеть за многомужие, хочется любить за игривый характер и проклинать за двуличие — думал Григорий, смотря ей в глаза.

Он знал, что может попросить награду за свою помощь, знал, что может заключить с ней договор на ещё одну или, может, две ночи, но быстро отбросил эти мысли прочь: в нём было к ней уважение, но в первую очередь уважал он себя и свою честь, а та не позволяла обменивать бессонные ночи на мелкие услуги.

— Я помогу вам. Со Штрассем я, к тому же, хорошо знаком, а вы всё-таки дух, у вас не может быть ни одного мотива для убийства человека. Да и я вам доверяю, так что, раз вы сказали, что невиновны, значит невиновны. — Он говорил легко и, кажется, этим облегчил и её состояние.

Между ними повисла недоговоренность, скорее являющаяся напоминанием о прошлом. Григорий моргнул и открыл глаза, смотря уже на юную прекрасную девушку без звериных частей. Белый безрогий олень опустился на балкончик и встал рядом с Гердой.

— Вы с ним уже сбросили рога? Не рано ли? — Григорий любовался знакомым животным. Олень некоторое время мешкал, прежде чем подойти к нему и лизнуть.

— Самое время. К тому же лучше чуть пораньше, чем поздно. — Отвечала Герда, забираясь на оленя, она подала бледную руку Григорию. — Прокатитесь со мною? Могу подвезти вас до дома Штрасса или до гостиницы, где вы обитаете.

— Откажусь, у меня с недавних пор свой олень, черный. — Григорий присвистнул, и его животное оказалось рядом с ним. — Не могу его бросить.

Герда кивнула, отвернулась и исчезла в небе. У Григория кололо сердце, с одной стороны, он не ожидал от этой встречи большего и постоянно твердил себе, что с Гердой не может быть ничего кроме одной-единственной ночи, но с другой стороны, его чувства так и не нашли себе отрады, только усилились внутри него.

Он продолжил сидеть, к нему подошел молодой официант, и вскоре на столе появился хороший коньяк.

Вместе с бутылкой официант принес и коротенькую записку. Почерком Герды была филигранно вырисована одна-единственная, роковая фраза, которая обещала перевернуть жизнь Григория ещё раз: «До скорой встречи». На обратной стороне адрес и время.

Сердце старого офицера заныло, будто он был совсем юн, спрятав записку в мундир и выпив коньяку, он уехал прочь.

Глава 4

К Михаилу в номер зашла уборщица, пожилая женщина с удивительно беззаботным лицом. Увидев, что в комнате есть жилец, она встрепенулась, повеселела и подскочила к Михаилу.

— Не местный? Сразу видно, что не местный! — Чуть хохоча тараторила она. — Откуда-то прибыли? И ведь как раз завтрашним днём начало Харии! Надеюсь, знаете, что делать надо, и уже сладостей приготовили.

— А сладости-то зачем? — Удивленно спросил Михаил.

— Как зачем? Бореаль больше всего сладкое любит! Или вам и об этом не известно? — Она вся встрепенулась и рассказала, кто такой Бореаль и зачем ему нужно преподносить дары. Михаил задумчиво на неё смотрел.

Ещё некоторое время они общались с уборщицей, и та с горящими глазами тараторила о всяческих мифах и легендах, часто совсем забывая, что изначально хотела рассказать именно о Харии.

Вскоре она ушла, оставив Михаила наедине с небольшой книжкой о Крае Свободных Ветров. За чтением время пролетело быстро, и вот уже вернулся Григорий.

На обратном пути к своему дорогому другу Григорий размышлял исключительно об убийстве. Раньше здесь никогда не было ни единого маньяка, да что уж там, убийств-то не было до и после войны. И почему Штрасс подозревает Герду? Духам безразличны человеческие жизни, разве что как подношение, но они давно уже не принимают жертв.

А точно ли все духи не принимают человеческих жертвоприношений? На несколько мгновений Григорий замер, перебирая в голове имена известных ему духов, пока не остановился на самом Бореале. Он единственный не отказывался от своего права принимать любые подношения, когда люди заключали договор с духами.

По спине Григория прошелся холодок при мысли о Вестнике Смерти.

Он быстро пришел в себя, услышав покашливание Михаила.

— И давно ты начал так резко выпадать из реальности? — Шутливо произнес тот.

— Похоже, с сегодняшнего дня. — Сказал он и вдруг, взглянув на Михаила, преисполнился неимоверной радостью и бодростью, взял того за плечи. — Ох, дружище! Как я рад, что ты здесь! Я, конечно, не детектив, но мне кажется, хороший доктор в качестве помощника не повредит. Поможешь, дружище? Нужно разобраться с делом об убийстве.

Григорий говорил как-то даже слишком обыденно для такого случая, Михаил сначала и не понял серьезность дела.

— Я не полицейский. — Сказал Михаил, сложив руки на груди, с сомнением глядя на друга.

— У нас тут и нет полиции, один только Штрасс в своем мундире ходит да пара его помощников. Врачей тоже только полтора, с учетом тебя. Давай, брат, выручай, кому ж мне еще кроме тебя довериться в таком щепетильном деле? — Григорий прямо-таки сладко плел свою серенаду, как умелый соблазнитель.

Михаил некоторое время думал, но потом все же кивнул.

— Пусть так, буду я тебе компаньоном в твоем деле. А что, собственно, о нем известно? — Михаил вздохнул, принялся одеваться в более подходящее: легкая рубашка, пальто, удобные штаны, в самый раз для длительных похождений или очень непродолжительной погони.

— Мне почти ничего, сходим к Штрассу, поспрашиваем на улицах, поузнаем. Мой наниматель решила не сообщать подробности дела, хотя, думаю, ей самой ничего не известно. — Григорий потягивал свои усы и решил тоже привести себя в порядок: достал пистолет и перезарядил.

Они вышли из гостиницы. Олень Григория гонялся по воздуху за парой грызликов, которые держали во ртах какие-то вещи с седла. Григорий присвистнул, и олень вернулся, недовольно урча и фыркая.

— Проклятые грызлики. — Для галочки поругался Григорий, глядя на странных животных, которые приземлились на заборе и обменивались украденными деревянными палками.

— Что они у тебя украли? — Спросил Михаил, не понимая, что это за палочки.

— Собственно, ничего. Это как раз для них, ветки яблонь, они их любят, и, если положить себе, то воруют именно их, а не какие-то важные вещи.

Учись, студент! — Хохотнув, сказал Григорий и бросил ещё одну палку в воздух, стайка грызликов сразу кинулась за палкой, царапая соперников.

Михаил и Григорий отправились к Штрассу на олене. Приехали к небольшому зданию местной администрации, по размерам уступающему даже гостинице, где жил Михаил. Рядом со зданием на привязи стояло огромное черное крысоподобное существо с желтыми когтями, мордой, спрятанной обильной шерстью, так что и непонятно было, где у этой твари перед, а где зад. На спине существа располагалось большое коричневое седло.

— А это что за чудо-юдо? — спросил Михаил, слезая с оленя, явно недовольного присутствием существа.

— Иллюзорник. На самом деле это паук, лапки, которые ты видишь, — мешочки, стреляющие ядом. Тот ещё зверь. Когда встает в полный рост, распугивает всё и вся. — Отвечал Григорий, глядя на здание администрации с каким-то недовольством, тяжело вздохнув. — Если разговор зайдет в плохое русло, ты уж как-нибудь подсоби мне, а то я со Штрассом не в лучших отношениях.

— Отчего же? — Михаил внимательно рассматривал иллюзорника, животное совсем не двигалось, казалось просто трупом гигантского крота.

— Эх! Знать бы ещё мне, почему он меня недолюбливает, так жизнь мёдом стала бы! Хотя догадки есть: приревновал он меня, кажется, к одной женщине, с которой сам хотел крутить, а она на него даже взгляда не обратила. Бывает. Но мужик он хороший, хоть и строгий уж слишком. — Григорий отвечал с досадой, оно и понятно: со Штрассом они раньше неплохо дружили, только вот случай ревности устроил между ними вечный разлад.

Они зашли в здание. Какая-то всеобъемлющая пустынность висела в воздухе. Было тише, чем даже на улице.

Они вошли в кабинет Штрасса. Тот был мужчиной крепкого телосложения, возрастом как Григорий, куда более статный, чем он, с чудесными бакенбардами и строгими глазами, не терпящими приреканий, лицо его отдавало немецкими корнями. Одет он в тёмно-синий китель, шаровары и высокие сапоги, вся одежда идеально начищена, как и пистолет на поясе.

О нём больше говорил его кабинет, чем внешность. Идеальный порядок и чистота смешивались с плакатами об оружии на стенах и портретами генералов. В небольшом шкафу лежало, как кажется, бесконечное множество толстых книг, от веса которых шкаф прогибался. В углу висела парадная форма с несколькими орденами, они висели на ней крайне скромно, в отличие от тысячи медалей и наград, коими под завязку набит другой шкаф.

Сидел Штрасс за удобным письменным столом из хорошего дерева, на столике лежала папка бумаг, в которую он что-то писал почти печатным почерком. Он поднял глаза с недовольством человека, которого отвлекли от важной работы.

— Здравия, Григорий. — Он встал из-за стола, держа прямую осанку, с чуть приподнятой головой, несмотря на то, что был выше Григория.

— Всего доброго, Штрасс, как поживает Мария? — Григорий пожал руку Штрассу, однако и в его голосе, и в голосе полицейского чувствовалась напряжённость, казалось, они ждут друг от друга выстрела в голову.

— Gut. Должна была приехать на сегодняшнем поезде, пробудет здесь всю Харию. Меня ещё не посетила, жду с минуты на минуту. — Отвечал Штрасс, обводя глазами своего соперника.

— Поздравляю. А моя холостяцкая жизнь не даёт таких чудесных плодов, как Мария. — С еле заметной досадой сказал Григорий.

— К чему ты здесь?

— Шаманы попросили меня выступить от их лица в деле об убийстве, говорят, ты подозреваешь Герду, а это полный абсурд. Думаю, ты и сам понимаешь беспочвенность своих мыслей. — С каждым словом градус напряжения нарастал, между ними сгущались чернейшие тучи.

— Frau Герда очень неоднозначная личность, думаю, именно тебе это должно быть известно лучше всех. И разве не известны тебе её таланты в манипуляции? Я полагаю, она вынуждает кого-то приносить жертвы ради неё.

— Ради неё? Не именно ей?

— А разве шаманы не могут определить это самостоятельно? Григорий, у меня возникают некие сомнения касательно вашей посланнической деятельности от них, когда предоставите доказательства того, что работаете на них, тогда и поговорим. — Тут же срезал Штрасс, недовольно посмотрел на Григория и усмехнулся. — Мы закончили. — Он удовлетворённо отвернулся и уселся обратно на своё место, только сейчас мельком оглянув Михаила.

Глава 5

Алексей не знал, что делать, приглашение содержало в себе название хорошего, как он знал, ресторана. Отказываться не мог, да и не хотел, но и идти с корабля на бал не самая лучшая идея. Впрочем, что ещё остаётся?

Он принял душ, о котором выведал у шамана. В душевой висела огромная медвежья голова, которая значительно ускоряла процесс: находиться рядом с жутким чучелом совсем не хотелось.

Алексей собирался узнать непосредственно у Герды, где похоронена его бабушка, заранее ходил в город за цветами для могилы, ему продали очень красивые и совсем дёшево. Пока ходил по городу, решил, что нужно купить что-нибудь и даме, остановил свой выбор на бутылке вина, которое пожилой кавказец ему рекламировал как самое чудесное во всём мире, цена кусалась, но он взял. Порасспрашивал в городе о бабушке и сумел узнать от торговца вином название кладбища, но наступал уже вечер, и Алексей решил идти в ресторан, а бабушку посетить завтра.

В отель взял такси в виде красивого чёрного оленя, которого седлала юная девушка, крайне неразговорчивая, даже игнорирующая Алексея. Впрочем, ему это было не важно.

За собой он заметил, что время до встречи пролетело неимоверно быстро, его внимание ни на чём не заострялось, будто он превратился в лёгкий ветерок. Только когда он слез с оленя, время изволило вернуться в своё обычное состояние.

Лёгкая темнота, словно туман, опустилась всюду, лишь тёплые фонарики просторного ресторана освещали окружение. Собралось множество людей, их спокойные речи превращались в полноценную умиротворяющую мелодию.

Всё переполнилось безмятежностью, которая исполняла мягкий танец в воздухе, будто прима. Безмятежность была, однако, одета в какие-то странные одежды: излишне сильно они скрывали её тело для столь лестного вечера, могло даже показаться, что и она сама что-то скрывает.

Он не знал, какой столик заказан, поэтому, будто отрешённый странник, бродил среди людей, не находя себе места. Все они были одеты в несколько раз лучше его, почти бедного одинокого недавнего студента. Его одиночество здесь ощущалось сильнее обычного, раньше он и не обращал внимания на это, весь погружённый в обучение. Вдруг он осознал, что юность его исчезла, потерялась где-то на задворках времени и никогда уже не вернётся.

А в ней была именно эта потерянная юность, он чувствовал это, видел, что она бесконечно юна.

Она появилась в его обзоре и обожгла глаза.

Герда сидела за столиком, расположенным на самом краю, так что с него можно было спрыгнуть в бездну свободы. Её волосы всё так же развевались на ветру, разве что теперь сильнее, чем раньше. Сидела девушка, сложив ногу на ногу, взглядом обращённая в горный простор, одетая в белую рубашку с двумя расстёгнутыми верхними пуговицами, чёрные джинсы и кожаные сапожки.

В его голове замерли мысли, он мог думать лишь о её красоте. Она была духом, призраком всех утерянных им возможностей. Он подошёл к ней, и Герда сразу бросила на него взгляд, чистый, горящий огнём беспечности.

Алексей смущённо, мешкаясь, уселся за столик напротив неё и был одарён улыбкой, он поставил вино на стол.

Почему-то совсем не хотелось произносить слов, они казались совершенно лишними, даже оскорбительными в её присутствии, человек ведь не общается с упущенными возможностями, по крайней мере, здоровый.

Она разлила вино, поднявшись со своего места, зайдя к нему сзади, осторожно погладив рукой по плечу. От касания нежной кожи у него поползли мурашки, он дрогнул, ведь раньше чувствовал такую нежность разве что от матери, но сразу понял, что эта нежность несравнима с материнской: противоположна в своей сути, но не противоречива.

Они выпили вино, её рука ползла по его руке, пока они не сплелись. Сначала Алексею это показалось немного странным, но он быстро понял, зачем это было сделано. Через несколько мгновений из-за её спины распахнулись огромные крылья.

Вместе они поднялись в ночное небо, опалённые светом луны. Алексея терзали доселе не испытанные им чувства, их бесконечное множество превращалось в какую-то несуразную кашу из ощущений. Хотелось кричать, улыбаться, плакать, и он мог делать это и делал. Какой-то безумный поток эйфории вдруг накатил на него.

Они кружили в небе. Алексей чувствовал себя самым свободным человеком во всём мире. Ветры обдували его жестоко и холодно, но оттого только ещё более приятно. Он видел край неба и земли, видел людей, как муравьи они бегали среди улиц, копошась и готовясь к чему-то. Но ему всё это было безразлично! Безразлично, безмерно, невообразимо безразлично, и оттого так хорошо, так свободно, потому что имел значение сейчас лишь он и она, в этом эгоизме он достигал свободы.

Они кружили ещё долго, она иногда отпускала его в свободный полёт, даря непередаваемые и безумные ощущения. Нежно ловила, гладила, он чувствовал её тепло, такое скользкое, приятное, щекотливое.

Они остановились, приземлились на край обрыва, сели. Герда тут же схватила его за шиворот, притянула к себе, с безумным, разгорячённым взглядом поцеловала так страстно, что он потерял дыхание. Оторвалась от его губ, и он увидел её глаза, светящиеся наслаждением, он почувствовал её частое дыхание, кажется, даже биение взбудораженного сердца.

Только потом ощутил, что и сам еле как хватает ртом воздух. Пока успокаивался, вспомнил вкус её губ, весь покраснел, будто ребёнок, взглянул на небо и замер, как и она.

Небо было новорождённым ребёнком, искрилось, вскрикивало и плакало кометами. Хария началась, на землю, будто метеоры, падали духи самых разных мастей. Кометы тёмных оттенков превращали небо в постоянно изменяющееся полотно гениального художника. По небу текли слёзы радости, оно кричало о своей красоте всему миру. Алексей вдруг захотел крикнуть сам и закричал на весь горный простор, и его голос слился с голосом неба, растворился в нём.

Они сидели и смотрели на небо ещё долгое время, будто любовники, отправившиеся на долгожданное свидание. Душа кричала от счастья, и оно наполняло каждую клеточку его тела.

Её голова легла на его плечо, ещё несколько минут они сидели так, наблюдая за небесами. Затем она осторожно положила руку на его лицо, направила к себе, поцеловала, он замер, взорвался чувствами и получил ответ на них.

Она решила не обнажаться, только расстёгнула рубашки обоих, его брюки и стянула свои джинсы. Его руки легли на её бархатное тело, и каждое последующее прикосновение отдавалось волнами мурашек.

Он дрожал, всему телу было неимоверно легко и одновременно невыносимо находиться под ней, но она не позволяла поменять позу, вцепилась руками в его плечи, оседлала. Ему казалось, что он возрождался и умирал при каждом её движении, она пожирала тело и душу, беспощадно, высокомерно и эгоистично наслаждаясь ими. Он был не против её эгоизма.

Когда акт скрещивания двух свободных тел и душ окончился, Алексей не мог не уснуть от истощения, проснувшись, ощутил, как вернулся из Эдема в реальность.

Герда стояла на краю обрыва, причёсывала свои крылья, уже одетая, но в другое: чёрное платье до пола, кожаные сапожки и кружевная белая рубашка, заправленная под платье. Она выглядела как непорочный ангел, когда рассветное солнце оказалось прямо позади её головы.

Алексей оделся, подошёл к ней, и вдруг что-то в нём ёкнуло. Он понял по её взгляду, что она собирается сказать сейчас и что ничего иного из её уст сказано не будет. Ну конечно! Как же иначе! Не может быть в жизни такого сумасшедшего счастья, которое ещё и будет длиться долго.

Позади к Алексею подошёл её олень, предназначенный теперь для мужчины. Герда же тепло улыбнулась, ветер развеял перья её крыльев и волосы. Улыбка ворвалась в его сердце и раздирала его в клочья, беспощадно и жестоко.

— Спасибо. Прощай. — Он захотел схватить её и удержать рядом, но не вышло.

Ветер подхватил её, она расправила крылья и исчезла в небесном просторе.

На следующее утро он узнал, что абсолютно беден. Край Свободных Ветров являлся независимой территорией, Алексей не имел гражданства, бабушка жила в съёмной квартире. Шаман выгнал из дому, несмотря на всяческие мольбы Алексея остаться, старому шаману была безразлична судьба юноши, видимо, предназначенного только для одной ночи с его госпожой.

Алексей оказался брошен на улицы города, пустеющие перед первыми гуляниями Харии. Тишина давила так сильно, что ноги подкашивались. Он сел за столик какого-то кафе под открытым небом, поник.

Через некоторое время поднял голову, перед ним сидел мужчина в чёрном деловом костюме, уже преклонного возраста, но, судя по улыбке, такой лишь внешне. Всем своим существом он источал дьявольскую хитрость.

С загорелого лица не сходила не только улыбка, но и некая актёрская наигранность, а в голубых глазах виднелся потусторонний мир, переполненный чужими страхами и фантомами. Неизвестный ел какие-то сладости, запивая крепким коньяком.

— Ну что ж! Твоя жизнь официально разрушена! Поздравляю! — Он захохотал и начал хлопать в ладоши, Алексей готов был накинуться на неизвестного, но что-то не позволяло двигаться.

— Кто вы? — С трудом выдавил из себя Алексей.

— «Их святости порок безгрешен», не знакомо? — Алексею была знакома эта строчка из стиха. Она была обо всех духах Края Свободных Ветров, но в то же время обращалась лишь к одному.

К Ауро Бореаль.

Глава 6

Михаил и Григорий сидели за столиком кафе под открытым небом. Стоял день, после второй ночи гуляний никого не было на улицах, они пустели, будто город давно заброшен.

— Знаешь, кто такой Бореаль? — Спросил Григорий, задумчиво смотря на город.

— Мельком слышал. Дух, его тут считают чем-то вроде посланника смерти.

— Не просто дух, а единственный из них, кто не отказался принимать человеческие жертвы. Тут о таком особо не распространяются, но он самый опасный среди всех потусторонних существ. Сейчас его подкармливают сладким, и на это он обменивает свою благосклонность, вместе с тем и года жизни. А раньше, когда сюда ещё не пришла цивилизация, расценки были совсем другие, и обменивался он по курсу жизнь на жизнь. Тварь та ещё, я с ним дел не имел, но знаю, кто промышлял всякими договорами с ним. — Григорий говорил тяжело, постоянно осматриваясь. — А ещё это его любимое кафе, и для него всегда здесь оставляют еду, а раз сейчас её нет, то он тут уже был. Ну или прямо сейчас здесь.

Повисло неловкое молчание. Григорий вдруг рассмеялся и похлопал Михаила по плечу. Они забрались на оленя и покатили к шаману, которого знал Григорий.

Олень остановился у небольшой землянки, пожалуй, не зная её местоположения, такую обнаружил бы только опытный разведчик, ибо единственным признаком того, что это чье-то жилье, был прикрытый слоем травы люк. Внутри жилище представлялось кишкой древнего зверя: слабо обработанные поверхности выглядели как наслоение плоти, к их образу добавлялись многочисленные красные ленты и шары, будто оголенные сосуды и набухшие кровью язвы, несмотря на отталкивающий внешний вид, приятно пахло благовониями.

В воздухе висела атмосфера отреченности от внешнего мира. Тут должен жить волшебный подземный народец, но никак не человек, думал Михаил, разглядывая мелкие узоры на “стенах”.

Пока они шли к концу кишки, несколько раз обнаруживались коротенькие ответвления, формирующие собою спальные комнаты, где на небольших койках формы полумесяца спали странные животные: голые, как сфинксы, однако от кошек невероятно далекие и больше подобные крокодилам, но с серой кожей вместо чешуи и мордой, почти идентичной лошадиному скелету. Твари были лишены глаз, однако стоило сделать малейший шум или ступить на территорию их комнат, как те сразу принимались беспрерывно наблюдать за посетителем.

От вида тварей Михаилу стало совсем не по себе. Предельной точки неудобства его состояние достигло, когда они наконец достигли конца коридора и повстречались с шаманом.

Шаман представился мужчиной такой неимоверной старости, что было трудно представить, как его иссохшие мышцы способны передвигать тело, увешанное теплыми одеждами. Впадины глаз шамана, абсолютно пустые, источали неимоверный холод, и никак не покидало чувство, что из глубины черноты в них кто-то наблюдает за миром, совсем миру чуждый и посторонний. Мгновениями Михаилу казалось, что в черноте глаз нечто движется.

Мертвец, ибо живым назвать старика нельзя было, пожал сухие губы и с трудом что-то пробормотал, поздоровавшись с Григорием.

— Шарль глух, однако шаман он отменный, так что и говорить нам ничего не нужно. — Григорий, будто в подтверждение своих слов, кивнул шаману, продолжавшему бормотать себе под нос.

— Как он вообще еще остается живым? — Не отводя глаз от гротескного подобия на живого человека спросил Михаил.

— Он раньше служил Бореалю, вот жизнь и не спешит его покидать. На самом деле никто не знает, сколько лет Шарлю, но когда я еще воевал, он уже тут сидел. — Григорий вел себя так, будто такое положение дел давно привычное дело.

В Краю Свободных Ветров нет убийц, раньше они, конечно, появлялись, но когда Бореаль заключил договор с шаманами, их быстро изловили. Дело в том, что контракт шаманов с Бореалем позволял видеть глазами недавно умерших.

Шаман готовил ритуал, располагая какие-то черные смолы и порошки в котле, затем поджег их. Из котла начал валить зеленый дым с отвратительным запахом, Григорий сказал: “Ну, с Богом!” и опустил голову в котел.

Евгений проснулся после дневного сна, знатно же он вчера повеселился! Хария началась просто чудесно. Однако для полного счастья ему чего-то не хватало, оно и ясно: одиночество давно терзало его.

Одиночество. Для него в этом слове таилась не просто эфемерное понятие, но нечто совершенно большее. Одиночество следовало за Евгением след в след, жестоко обрывая всяческие попытки избавиться от этого жгучего ощущения.

Одиночество завтракало напротив него, удовлетворенными от триумфа глазами разглядывая обреченного на новый одинокий день мужчину. Оно обедало с ним, растекаясь в удовольствии от того, что за весь день отчаявшийся найти себе пару уже и не пытался это сделать. Евгений ложился в кровать, и в нем просыпалось пламя желания избавиться от неё, той, кто ложится в кровать с ним каждый вечер — одиночества. Но уже было слишком поздно что-то делать, и он засыпал, и во сне его тоже преследовало одиночество.

Однако сегодня он видел сон, радикально противоположный всем обычным.

Он увидел бесконечное поле разноцветных пышных цветов, простирающееся за горизонт в своей бесконечной красоте. Ощущая на себе легкие дуновения нежного, словно касания, ветра, он шел вперёд по полю, и все его существо с каждым вздохом наполнялось чистотой этого ветра. Казалось, ветер составлял ему компанию в бесцельном путешествии, и Евгений с радостью отдался советам своего компаньона по выбору пути.

Ветер завел его к небольшому холму. Посередине холма росла яблоня, плоды которой представлялись настолько сладкими, что невольно текли слюнки. Накатившая из ниоткуда усталость вынудила Евгения сесть, спиной опершись о дерево. И в бесконечном просторе цветов он вдруг увидел фигуру, плавными шагами приближающуюся к нему.

Когда он смог разглядеть её очертания, то тут же замер, не в силах предпринять более ничего, кроме как наблюдать.

Мерными шагами к нему приближалась девушка неимоверной красоты, столь светлой и непорочной, что, казалось, вокруг её головы сиял ореол. Она и выглядела как ангел, случайно упавший со звезд, только совсем без крыльев, зато с кроличьими ушами.

На теле девушки была лишь белая сорочка и венок из цветов, но главным украшением её внешнего облика был бесконечно чувственный взгляд глубоких карих глаз, кажется, готов был утопить в своей пучине любую мысль, любой порок, очистить от грязи человеческую душу. Он не мог оторваться от этих глаз, давно он не видел чего-то настолько беспощадного в своей проницательности, она смотрела на него в ответ, но видела его одиночество и в ответ отвечала тем же одиночеством. На мгновение Евгению показалось, что он в раю. Одни лишь глаза выворачивали его душу наизнанку и в ответ раскрывали то, что кроется за ними — такое же обреченное одиночество.

Он видел в её глазах грусть, смирение со своей судьбой, почти такие же, как и у него самого. Странно, раньше Евгений не задумывался о том, что на самом деле невероятно сложно встретить такие глаза, в которых будет отражено именно твое одиночество. Для него любое одиночество так и оставалось одиночеством, никак не подразделяясь, но сейчас он вдруг понял, сколь много разных одиночеств есть в человеческих душах и как ему повезло хотя бы во сне встретить человека с похожим ему одиночеством.

Во сне… Единственная мысль о том, что он спит, тут же вызвала пробуждение.

Сон закончился, но след на его душе уже был не стираем. Он ведь никогда не видел эту девушку, однако её лицо забыть уже не мог, так отчетливо, что, наверное, мог написать её портрет. Захотелось встретиться с ней.

На своем столике он вдруг обнаружил упакованное письмо, аккуратным почерком подписанное: «Дух свободы, Герда». И это имя вдруг привязалось к той девушке из сна, не могло быть ни малейшего сомнения, что автор письма и ангел его сновидений — это одна и та же личность. С жадностью голодного раба он открыл письмо, прочел приглашение.

В дверь позвонили. Евгений не хотел сначала открывать, однако что-то услышал из-за двери, его взгляд упал на небольшую фотографию, стоящую на полочке, и он открыл дверь.

Дальнейшее воспоминание представлялось слишком туманным, чтобы оставалась хоть малейшая возможность выудить оттуда информацию.

Григорий поднял голову из котла, громко охнул. Шаман тут же поднес корешки, быстро съеденные Григорием, после чего он пришел в себя.

Теперь им было известно, где произошло убийство, а Григорий подметил возможную улику — фотографию. Они направились к дому Евгения.

Глава 7

Алексей брел по улицам города, совершенно сокрушенный и обессилевший. Несколько часов назад он сделал то, о чем будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Сделал так легко, быстро, даже непринужденно, что от самого себя его начало тошнить.

Шатаясь из стороны в сторону, он рухнул на ближайшую скамью.

Его руки дрожали, будто литосферные плиты, он не ощущал собственного тела, но и не хотел ощущать эту безгранично грешную, отвратительную ему теперь оболочку, с помощью коей был совершен страшный грех. Все его существо, истекая чужой кровью, но с собственной болью, разрывало бренную плоть и растягивало кожу, пытаясь вырваться прочь, упасть на крылья свободного ветра и улететь от гадкого, презренного тела.

Одновременно с этим внутри себя сознание понимало, что виновато ничуть не тело. Вся вина лежит, хихикая и кривя смешные рожицы, непосредственно на душе, позволившей рукам совершить то, что они совершили. Оттого блевотина рвалась из каждой щелочки души Алексея, отвратительное, адское месиво из одиозно смердящего потока гниющей человеческой плоти.

Его стошнило, на мгновение показалось, что среди ошметков обеда лежит лицо человека, который стал сутью контракта с Бореалем. Это лицо, застывшее в гримасе ужаса, орало громче, чем самая страдающая банши. И не слышно было больше ничего, кроме этого крика и звона колокольчиков.

Откуда в аду колокольчики?

Красные ленты, словно кровь из артерии убитого.

Убитого. Он убил.

Убил не как человек. Не раздумывая о том, как совершить убийство, не задумываясь о том, что будет этому последствиями. Он думал лишь о ней. О одержимости, воплощенной в нежном теле, о том, как ему будет хорошо с ней снова. Эти мысли стали бетонными стенами на всяческих маршрутах отступления назад, контракта с Бореалем нельзя было миновать, нельзя!

Этот демон, выдающий себя за посланника смерти, что ему вообще нужно? Зачем ему заключать столь абсурдный договор, ещё и затуманивая разум того, с кем он этот договор заключает?

Мысли дрались друг с другом за право стать важнейшей, но когда колокольчики прозвенели во второй раз, все они замолчали.

Это того стоит.

Одна ночь с ней в обмен на человеческую жизнь.

Это того стоит.

Одна ночь абсолютного счастья, дофаминовый взрыв от безумного удовольствия, которое даёт возможность увидеть её, насладиться ей.

Это. Того. Стоит.

Она. Она. Она. Она!

Смерть одного человека, смерть его личности и сокрушение границы дозволенного. Одержимость взяла верх штурмом. Ей нельзя было сопротивляться, просто нельзя. Недопустима была даже малейшая мысль о сопротивлении этому всепоглощающему чувству.

Одержимость взяла его за шкирку, вздернула на виселице его человечность и растоптала, а после, стоя на трупе Человечности, рассказала глумливый анекдот о том, какая же убитая была бесполезная. Одержимость жестока и наступает мгновенно, он это знал, но всё равно не смог защититься.

Колокольчики зазвенели в третий раз.

…

Концерт начался, господа!

Герда стояла под светом алого прожектора — центр зала и единственное освещенное сейчас место. Красное платье и перчатки на ней сливаются с освещением, создавая иллюзию её полной наготы. Она предстаёт во всей своей красе, не скрывая ничего, но вместе с тем, на ней всё-таки есть платье.

Перед ней микрофон. Её тело, бесконечно желанное, немного извивается, пока легкий ветерок разносит нежный голос по всему ресторану. Сердце Алексея с каждым последующим словом замирает, он захвачен блицкригом её голоса и уже никогда не захочет суверенитета.

У неё кроличьи уши. Герда слышит биение затуманенного сердца Алексея, слышит, как кровь, выжигая его собственные сосуды, пульсирует по всему телу. Ей страшно, но она не может не продолжать петь. Их связывают узы контракта с Бореалем, она не может сопротивляться всемогущему договору. Теперь она лишь призрак свободы, и её это отвращает.

В сердце Герды лишь презрение к контракту с Бореалем, так необходимому ей, и ненависть к той одержимости, что испытывает к ней Алексей. Когда этот человек убил другого в обмен на неё, она и сама стала рабом этой одержимости, не в силах оторваться от неё, способная лишь тихо ужасаться ей и петь.

Через несколько мгновений они уже в номере. Дикая тишина разрушает любую романтику: ветра в ужасе замерли при виде возгорающейся безумной страсти, питаемой чистой одержимостью. Ей страшно, она обращает свой взгляд к полной луне, прося спасения, но нынче всё родное ей отвернулось от неё, но не потому, что не желает помочь, а потому что не может и не желает видеть её страданий.

Где-то вдалеке пляшет Свобода. Герда слышит её пение, теперь столь далекое от неё, но не менее родное. Она жаждет свободы, а он жаждет только её.

Ему не нужно ни удовольствие, ни нежность, достаточно лишь её, всецело отданная в его лапы, беспомощная и слабая. Призрак свободы, скованная цепями по рукам и ногам, ему нужно именно это и только это. Он смотрит на цепи, натирающие её нежную кожу, трогает их, затем её саму, не нежно, но всепоглощающе.

Он неспособен насладиться ею полностью, как бы ни пытался в своих порывах страсти, ему всё равно не хватает чего-то. Однако, оставшись вполне удовлетворенным, он отпускает её.

Её крылья гниют. Она одевается и бежит прочь на олене.

Глава 8

Герда сидит на берегу реки. Прохладные брызги воды окропляют тонкие ножки девочки, ей это нравится, она улыбается и немного смеется. Река отвечает ей тем же, и её журчание превращается в игривый смех, его слушают все, включая саму Герду и цветы. Как же здесь много цветов!

Она обожает приходить сюда полюбоваться на них и позволить холодной речке окропить её ноги. Это место знает её, и деревья шумят радостно, когда слышат смех девочки, пробегающий по дереву грызлик начинает пропискивать мелодию.

Однажды это место изменилось.

Она пришла сюда, и река предупреждающе молчала, пытаясь успокоить девочку и заставить замолчать. Грызлик, которого она назвала Митей, впервые за долгое время подошел к ней и укусил за платьице, попытавшись оттащить её прочь. Цветы умоляли её уходить, но она не слушала: была слишком беспечна, да и не умела она тогда понимать слова природы, только слышать.

Грубые руки вдруг закрывают ей рот, она замирает в ужасе, совсем не пытаясь вырваться. Несколько солдат вылезают из-за кустов. Её уносят прочь, так далеко от Свободного ветра, что она потом забудет о нём. Её забирают в плен.

Однажды Герда изменилась.

Её ноги ступили на знакомую землю, родное место. Река игриво зажурчала, вспомнив давнюю подругу, но быстро притихла, ощутив, какую тяжесть несёт в себе сердце теперь уже девушки. Она смотрит на реку, улыбается, болезненно и горько улыбается. Она давно умерла. Ещё там, в плену, от голода. И она стоит здесь, ощущает новорожденные кандалы на своих руках и падает на колени. Её крылья гниют, нежный и ужасный запах от них растекается по округе. Знакомый грызлик не приходит, но вместо него появляется целая семейка из троих зверьков.

Герда играется с дружелюбными зверьками.

…

Она мертва.

Её отвратительно смердящее, немытое тело, превращённое в гадкое и гротескное подобие на живого человека, лежит в выгребной яме с другими телами.

…

Она позволяет реке окропить её ноги. Ей приятно от ветра воспоминаний, вдруг нахлынувшего на неё.

…

Её ноги исхлестаны плетью. Ещё вчера она помнила, как комендант лагеря пленных избивал её. Ей не больно: она привыкла.

…

Она смотрит на чистое, бесконечное небо. Видит, как в облаках танцует свобода, так прекрасно, что сердце девушки замирает. Она счастлива. Шаг вперёд, и вот впервые за долгое время она ступила ногами в речку, приятный холодок окружил красивые ноги, приласкал невидимые шрамы.

…

Её тело умирает. Её берут за волосы и вытягивают из ямы, комендант смеётся и ударяет в живот. Герда не чувствует удара: привыкла. Тяжёлым ударом стальной дубинки ей ломают ногу и кидают обратно в яму. Она ощутила удар. Смерть появляется среди трупов в яме.

…

Она вдруг начинает смеяться, вспоминает танец, которому её научила мать, и по колено в воде ведёт невидимого партнёра в кружащемся вальсе. Сердце Герды поёт, затягивая в танец ещё сильнее, и вот она уже не может остановиться, вода покрыла всё её тело, промочила одежду, но ей совсем нет до этого дела, но не потому, что она счастлива.

А потому, что мертва.

…

Смерть протягивает Герде старые руки, произносит своё имя: «Ауро Бореаль», улыбается, зная, что девочка слишком слаба, чтобы ответить. Герда берёт смерть за руку, и повсюду начинает раздаваться игривый звон колокольчиков. Их бесконечно много, будто дома во время Харии, когда мама развешивает колокольчики десятками и с ними играется Свободный ветер. Девочка улыбается, закрывает глаза и больше никогда их не откроет.

…

Она соскальзывает с течения реки. Нежные лепестки цветков на огромном поле нежно их ласкают, а она продолжает танцевать, только теперь у неё уже появился партнёр, и она ему улыбается. С ней танцует Ауро Бореаль, представший в образе юноши.

Ауро улыбается, затягивая Герду в танец. В его глазах власть и любовь. Он кивает, во время одного из движений стягивает с её тела невидимые цепи контракта. Он отпускает её, делает свободной, но только на время вальса.

Их танец длится бесконечно долго, превращаясь в безумную пляску, когда к ним присоединяются Свободные ветра, Совесть, Свобода и ещё много-много существ, посещающих мир живых во время Харии. На краю танцевального хоровода тролли подкидывают друг друга с шумным грохотом, сотрясающим горы.

В центре вскоре вновь оказывается она одна. Бореаль всё ещё здесь: на небе проступает разноцветное, прекрасное, заставляющее сердца и души людей содрогаться мощнее, чем дрожат горы, сияние. Сияние переполняет сердца духов и призраков тем странным, романтическим чувством, что возникает лишь в самые особенные моменты созерцания природы.

Герда плачет.

Её утешают Свободные ветра, утешают призраки и духи своими голосами, идеально слившимися в песню. Но Герда не ищет утешения, она продолжает танцевать и плакать, пока к её танцу не присоединяется Свобода.

Она горда, прекрасна и знает об этом. Она желанна, а потому высокомерна. Свобода берёт за руки Герду, теперь они танцуют вместе. В глазах Свободы пульсирующее сердце Герды, болезненно истерзанное, покрытое ударами плети и стальной дубинки.

Герда ничего не говорит. Сейчас слова кажутся излишними и даже неприличными, оскорбительными для Свободы. Им и не нужно слов, ведь они две стороны одного целого.

Свобода заменяет Герду в центре танцевального цикла, и наконец девушка расправляет огромные крылья во весь размах, взмывает ввысь. Она знает, что этой ночью убит ещё один.

Край Свободных Ветров предстаёт во всей своей красе. Сегодня уже третья ночь харии, первая, в которую люди запускают летучие фонарики в небеса.

Всё небо горит. Так красиво, что нельзя сдержать потока слёз. Эта красота принадлежит человеческим надеждам, мечтам, они все обращаются к одной-единственной звезде, откуда пришёл когда-то Бореаль.

Небо отвечает людям. Сами звёзды присоединяются к призрачной пляске, некоторые из них падают на землю и обретают людское обличье, дабы принять участие в гуляниях. Луна улыбается и мерно хохочет, радостная от вида великого празднества. Всё настолько красиво, что душа Герды начинает изнывать от фантомной боли, от недостатка в ней утерянной жизни.

Герда усмехается и направляется прямо к людям. Небеса рассыпается осколками, оголяя своё нутро, ослепляя красотой своей подноготной натуры. Под сияние звёзд Герда опускается в хоровод теперь уже людей. Они встречают Духа Свободы с высшей степенью удивления.

Ах, как же она сейчас счастлива! Как же сильно ей это было необходимо! Она видит Григория за столиком кафе, которое так любит Бореаль. Григорий смотрит на неё, она улыбается и подбегает к нему, начинает смеяться.

В её глазах немой вопрос, а в его — немой ответ. Да! Он всё ещё ей одержим, как и другие. Её удовлетворяет этот ответ сполна, и её руки захватывают гусара за плечи, она сжирает его без остатка уже через час.

Они счастливы уже оттого, что проводят время вместе, от смеха друг друга, улыбки на лице партнёра. Они общаются обо всём на свете так долго и так прелестно, что уже и звёзды начинают подслушивать за окном их беседы, их смех и чистую, детскую радость. Они оба вернулись во времена, когда были абсолютно счастливы.

Глава 9

Михаил стучит в дубовую дверь скромного дома. Из открытых окон льётся уютный, домашний свет, сливаясь с беспечно-нежным запахом праздничных блюд. На открытом окне не стоит угощений для Бореаля, дом не украшен колокольчиками, но окружен аурой семейного счастья.

Ему открывает Штрасс в парадном военном кителе, на его груди красуются медали. Он улыбается по-настоящему счастливо, за его спиной звучат теплые голоса. В его взгляде читается сомнение, когда он видит Михаила, быстро сменяющееся дружелюбием.

— Друг Григория, верно? Я давно ждал, когда вы придете с ним, но не ждал тебя одного. Впрочем, заходи! У меня сегодня праздник: дочь вернулась. — Он приоткрыл дверь, раскрыв Михаилу дверь, запустив в целый новый мир, бесконечно далекий от Края Свободных Ветров. Мир покоя, счастья, уюта.

В доме Штрасса царило празднество. На большой стол две служанки накрывали праздничные блюда. Со ступенек второго этажа показались черные сапожки, затем полы длинного платья и белая рубашка на стройном теле, вместе с тем и маленькая медалька на груди прелестной девушки.

— Позволь представить тебе мою чудесную дочь, Марию. Отличница офицерской академии! — С уважением и гордостью за дочь произнес Штрасс, повернулся к ней и, незаметно даже для себя, немного наклонил голову.

— Здравствуйте. — Она приподняла полы платья и поклонилась. На её строгом лице появилась улыбка, чисто формальная.

Мария оборачивается на своего отца с немым вопросом и, получая в ответ кивок, наконец начинает смотреть на Михаила с теплотой, и улыбка становится искренней.

Уже через пару минут Михаил забывает о цели своего визита, обсуждая с Марией и Штрассом текущее положение дел в мире вне Края Свободных Ветров.

Мария была прекрасным собеседником: эрудированная, с четким мировоззрением и поставленной речью. Каждое её слово вызывало непомерную гордость у отца, он сиял счастьем, отводя взгляд от дочери только чтобы убедиться, что и Михаил чувствует, какая она у него чудесная.

Празднество с каждым часом становилось всё теплее, Михаил вдруг оказался другом их семьи, бесконечно ожидаемым гостем в их доме. Мария улыбалась так красочно, что у её отца потекли слёзы, когда тот передавал девушке свой мундир.

Праздник подходил к завершению, Михаил наконец-то вспомнил, зачем он сюда пришел, и обратился к Штрассу:

— Мы с Григорием ведем свое собственное расследование, и я думаю, нам нужно объединить усилия. — Штрасс отмахнулся и посмеялся.

— Я и не против, если только Григорий забудет уже наконец Герду. Я не могу вести дела с фанатиком. — Штрасс налил каждому пиво.

— Не особо замечал за Григорием этого. — Аккуратно высказался Михаил.

— Потому что ты его мало знаешь. Он только и живет что надеждой увидеть Герду снова, если повезет, и переспать с ней. Ему в его жизни ничего больше не надо. — Штрасс сделался серьезнее, устроился в кресле поудобнее. — Позволь я расскажу тебе историю…

Помню, стоял крепкий, наполненный запахом дешевого солдатского табака, октябрь. Мою группу прижал пулеметчик. В отряде парни молодые, перспективные, все как на подбор с высокими мечтами и вольным ветром в голове. Правда, конечно, война этот ветер из головы немного убрала, но не до конца.

Нам повезло, что пулеметчик оказался глупее меня: я прополз по какой-то дрянной канаве и обошел его, хотел уже было застрелить, но меня заметили. Пулемет развернулся на меня, успели, к счастью, выстрелить всего одним-единственным патроном, представляешь, как повезло? А там уже парни из моего отряда прибили эту отвлекшуюся сволочь.

Я получил тяжелое ранение в живот, боли совсем не было, только и двигался я еле-еле и слышал звон в ушах, болевой шок в общем. Еле как дотащили меня до крепости, положили в медпункт.

В общем, упал, потерял сознание, очнулся — весь в бинтах, еле двигаюсь.

Лежу, думаю, слава богу, что выжил. Пришли мои подчиненные, порадовались, что я жив, подарили пистолет. Я уж отказывался как мог, но они, хитрюги молодые, воспользовались тем, что я еле двигаюсь, и таки заставили принять подарок.

Ушли. А затем всё как будто замерло. И врачи замерли, и я, и воздух тоже, а всё потому, что прозвучали выстрелы. Я сначала думал, что опять крепость в осаду взяли, это дело обычное, а потом понял, стреляли прямо во дворе крепости. Стало быть, враг уже внутри.

И действительно, слышу затем ответную пальбу, крики. Забегает в медпункт солдатик с автоматом: я вижу, меня глазами выискивает, медсестру одну застрелил, потребовал меня выдать. Я уж успел, достал подарочек свой и пустил ему пулю в лоб.

С трудом встал, врачи, услышав, как я от боли заорал, хотели было со мной пойти, но я приказал остаться, оставил тому, что покрепче, автомат с тела предателя и пошел. Куда пошел? Да я и сам не знал, а как потом оказалось, никто не знал.

Почему не знал? Потому что Григорий, комендант крепости, пропал.

Я вылез, да что уж, выполз в казарму, солдаты — молодняк, стариков почти всех предатели положили. Принял командование крепостью на себя, раздал команды, но понимаю: если не закрыть ворота — смерть.

Собрал в отряд всё тех же, с кем шел недавно на пулемет. Поползли к рубке управления воротами.

Как доползли, у меня швы разошлись, всё равно заняли рубку, я дал коды управления, ворота пошли закрываться. Сам лежу, мою рану держит Димка, остальные отстреливаются от тварей, пытающихся вернуть себе рубку и отменить закрытие ворот.

Помню, Димка меня по лицу ударял каждый раз, как я глаза закрывал, так и сидим, держим оборону: я не моргаю, а они не дышат от страха. Тридцать минут в рубке просидели, я уже при смерти, двоих положили, остались я, Димка, Сергей и Вова, благо наши подоспели и нас вытащили.

Меня снова в медпункт, я как сознание потерял, так оно и не возвращалось два месяца.

Проснулся, поговорил с сослуживцами, а все и позабыли, как я ползал до рубки, поголовно думают, что это Григорий геройствовал, будто гипнозом им память изменили. И сам Григорий явился вскоре, счастливый весь, думал, видимо, что и у меня память стерло.

Пришел, радовался своему повышению, ордену мужества. Я когда сказал ему, что знаю правду, у него сердце лопнуло. Он на колени передо мной упал, извинялся, сказал, что это время провел с Гердой.

Я его тогда хорошенько ударил. А теперь. Теперь пусть и не простил, но и смириться готов, а он как был помешан на Герде, так и остается.

…

Михаил сидел с разочарованным выражением лица, он не ожидал услышать такую историю про Михаила. Он решил пока не продолжать разговор и продолжить наслаждаться праздником.

Глава 10

Он ненавидел себя. Стоя перед разбитым зеркалом, с синяком на лице и разбитыми в кровь кулаками Алексей был переполнен чудовищными чувствами к себе. Он ненавидел свою неспособность сдержаться перед одержимостью, ненавидел и саму одержимость, но просто обожал Герду.

Сколько бы он ни избивал себя в узкой каморке, сколько бы ни говорил, что представляет собой лишь грязную свинью, неспособную сдержать свои желания, но он безумно её обожал. Каждый капилляр, артерия и вена перекачивали по его телу не кровь, но одержимость, бесконечную страсть к ней, Герде. Его тошнило от этого и одновременно единственная мысль о её образе сводила с ума от кайфа, будто от конской дозы наркотика.

Он отвернулся от зеркала, осмотрел убитую комнату, переполненную мусором, возненавидел себя ещё больше, а затем сел на диван, моргнул и уже не мог оторваться от её образа в своем сне.

Ничем не способная заглушить свою страсть отвратительная свинья, некогда бывшая человеком и почему-то ещё называемая по-человечески Алексеем, проснулась через несколько часов блаженного отдыха. Он закурил, чего никогда раньше не делал, но вот за сегодня выкурил уже десятую сигарету, отчего во рту установилась отвратительная вонь, но свинье до этого не было никакого дела. Его руки дрожали, ноги тоже.

Он подошел к зеркалу, ударил по нему снова. Осколки остались в руке, он посмотрел на них и увидел в отражении убитых им.

Человеческая жизнь в обмен на одну-единственную ночь! Алексею вдруг это показалось таким глупым, абсурдным и невероятным, что он громко засмеялся и некоторое время никак не мог заставить себя прекратить.

Ломка. Он испытывал именно её, чудовищную, во всей полноте своего значения: казалось, что кости переламываются в мелкий порошок, мышцы разрываются, в глазах и голове стояло такое жуткое давление и боль, что он не смог отказать себе в ещё одной сигарете.

Да, отказывать себе. Невероятно сложно говорить «нет» самому себе, ведь когда говоришь «нет» другим, то ты пресекаешь чужие желания, а когда себе — свои. Алексею захотелось подышать свежим воздухом, он оделся и с трудом, покачиваясь на каждом шагу и отпугнув хозяйку дома своим состоянием, вышел на улицу.

«Бореаль! Проклятье, это он во всем виноват! Этот дьявол, чудовище, он! Не будь Бореаля, этого бы никогда не случилось, он чем-то одурманил меня», — думал Алексей, пока с трудом перебирая ногами брел по улицам, его занесло в какой-то переулок, где и стошнило. Подняться на ноги снова он не мог, а потому остался лежать в грязи, пока его не нашла какая-то девушка.

Алексей пришел в себя. Осторожный свет старался избегать его лица и тела, его теплые лучи презирали человека, которому, казалось бы, должны дарить тепло, но даже для них он был слишком отвратителен. Тварь, не более, и лучи это знали, несмотря на то, что тварь была отмыта и одета в добротную рубашку.

Звон колокольчиков раздался громом средь ясного неба.

Зрачки Алексея вспыхнули, расширились, его тело в машинальном, зверином порыве поднялось с кровати. На столике недалеко от него, явно принадлежащем девушке, лежало письмо. Значит, скоро перед ним появится его новая жертва, он вновь отберет у кого-то, кому Герда послала письмо с приглашением, шанс встретиться с Духом Свободы и присвоит это право себе.

Его всепожирающий взор в мидриазе метался по комнате, ища свою жертву, он забыл о всех своих страданиях, о том, что должен своей потенциальной жертве спасением. Какая разница? Это ведь одержимость.

Он взял письмо в руки. Адресовано некоей Марии. Содержание оказалось странным, ведь вместо приглашения на рандеву, как было со всеми остальными, Герда дружески делилась своими переживаниями. Беспокоилась она о нем, об Алексее.

У юноши в зобу дыханье сперло от единственной мысли о том, что Герда о нём думает, и ему было совсем неважно, в каком ключе она это делает. Он уже стал паразитом в её сознании, и его это удовлетворяло, столь ничтожный статус отвратительного червя, зато в каком теле!

Колокольчики прозвенели во второй раз.

Адреналиновый выброс чуть не свел Алексея с ума, когда дверь комнаты приоткрылась. Он тут же убрал письмо, развернулся в сторону раздражителя, которым оказалась красивая, строго выглядящая девушка. Увидев, что Алексей встал, она взбодрилась и улыбнулась, чисто формально.

— Рада, что ты так быстро оклемался. Не думала, что человек в таком состоянии способен на это. — Она подставила пятку к пятке и выпрямилась, встав почти по стойке «смирно», вместе с тем протянула ему свою руку. — Мария.

Было в этой девушке что-то, о чём всегда мечтал Алексей. В моменте его поразила её улыбка, он замер на пару секунд, не зная, что говорить. Его сердце вдруг оказалось необычно спокойным, адреналин сошел на нет, сознание мгновенно прояснилось, когда он заглянул в бездну её глаз.

— Алексей. — Сказал он с вдруг возникшим непонятным облегчением, будто снова вернулся в свое тело после путешествия по аду.

Мария затащила в комнату тележку с едой и расставила на небольшом столике куриный суп, вареное мясо и малиновый компот.

— Вы можете оставаться здесь ещё сегодня, но затем вам стоит покинуть нас. Рубашку можете оставить себе. — Сразу решила поставить точки над i Мария, присаживаясь на стул недалеко от кровати Алексея, на которую тот медленно вернулся.

— Я не знаю, как вас отблагодарить, вы, пожалуй, спасли меня. — Робко произнес Алексей, надеясь, что девушка не заподозрила кражу и вообще не знала о письме ничего.

— Мне не нужны благодарности. — Отмахнулась она. — Могу узнать, как вы оказались в таком плачевном состоянии? Насколько я знаю, здесь, в Крае свободных ветров, подобное положение человека большая редкость. — Мария оперлась о свою руку и оглянула Алексея с явной заинтересованностью и нескрываемым превосходством. Алексей почувствовал себя, будто на допросе, только вел допрос не обычный полицейский, а какой-нибудь генерал.

— Я… Меня обманули. Заставили заключить совершенно ужасный контракт и забрали всё, что у меня было. Я отчаялся и был не в состоянии контролировать себя, так и оказался там. — На самом деле он и сам не до конца понимал, как оказался свиньёй, а не человеком. Сознание Алексея представляло сейчас мутное, смердящее болото, в глубинах которого засело всепоглощающее чудовище — одержимость.

— Мой отец является главой полиции Края Свободных Ветров. Он может вам помочь, а пока опишите того, кто вас обманул, мне. — Она достала из ранее незаметного кармана на платье блокнот и ручку.

Алексей задумался. В его голове вдруг не оказалось образа Бореаля, ведь как может человек описать Смерть? Невозможно человеческому существу описать понятие настолько эфемерное и нечеткое, да и разве Бореаль его обманул? Алексей вдруг задумался о том, что помутнение его сознания при первом убийстве могло быть вызвано вовсе не Бореалем.

Это помешательство вызвано мощнейшим порывом внутри него, настолько сильным, что все барьеры человечности не смогли сдержать его. Такую силу подлинно называть божественной, хотя люди называют её просто «любовь».

Любовь. Да, это странное, непонятное чувство, чем-то сходное с дежавю и столь же эфемерное, сколь смерть. Высшая неопределенность человеческого сознания в самом себе, смешанное с одиночеством, вызывает это чувство, или же оно является ребенком чего-то более звериного? И так и так. Любовь бесконечно многогранна, она может быть похожа на дежавю, на ветер или на жгучий и чудовищный голод.

В моменте голод, пожалуй, является одним из самых остро ощущаемых человеком чувств. Конечно, любовь, ненависть и прочие эмоции тоже оказывают значительный эффект, но их можно сдержать, можно заглушить мановением собственной воли, а голод будет следовать по пятам, пока не будет удовлетворен. В этом смысле одержимость очень похожа на голод, разве что она никогда не будет пресыщена, её требование пищи не знает конца.

Одержимость, она стоит на самом верху человеческих пороков и слабостей, с ней может сравниться разве что ненависть, обе эти константы одинаково губительны, словно паразиты они вжираются в человеческое сердце, превращая его в отвратительное подобие на себя самого. Сравнивать одержимость с ненавистью, однако, сложно. Они, пожалуй, в своей сути параллельны.

Оставалось только винить себя, но не скажешь ведь полицейскому, что это ты себя обманул до такой степени, что оказался в выгребной яме человечества.

— Я не помню. — Единственное, что мог сейчас сказать Алексей, прозвучало, казалось бы, абсурдно, но Мария отнеслась к его словам серьезно. Её глаза внимательно вгляделись в глаза Алексея, будто выискивая в них улики.

— Я полагаю, вас обманул какой-то дух? — Спросила она, чуть подавшись вперед.

— Да, Ауро Бореаль. — Все-таки ответил он за неприемлемостью другого варианта ответа.

Мария сразу вспыхнула, даже чуть привстала, руки её сжались, на лице проступила еле заметная улыбка.

— Очень интересно. — Мария быстро спрятала свою вспышку за маской спокойствия. — А в каких обстоятельствах вы встретились с ним?

— Я не помню. — Солгал Алексей.

Мария тяжело и недовольно вздохнула, положила ногу на ногу, на её лице проступило совсем серьезное выражение, бесконечно холодное. Она встала, ухмыльнулась и, перед тем как выйти из комнаты, сказала: «Письмо можете не возвращать на место».

Глава 11

Михаил поделился со Штрассом тем, что видел у шамана Григорий. Вместе они отправились на место первого убийства и обнаружили фотографию, фантомно мигнувшую в видении, на положенном месте.

Небольшая, но роскошная фоторамка содержала в себе желтоватое фото пожилой женщины, студента и убитого. На обратной стороне аккуратно были выведены слова: «Анна и её внук Алексей. Лето».

В то же мгновение после прочтения у следствия появился первый и главный подозреваемый. У убитого нашлись ещё несколько фотографий с пожилой женщиной, однако они уже не были так важны.

Следователи забрались в машину.

— Мне нужно быть с ним крайне осторожным, когда найдем. Ловить сразу нельзя, могут возникнуть осложнения. Поверь, осторожность нужна со всеми, кто заключил контракт с Бореалем. — Закурив, говорил Штрасс, вместе с тем отвечая кому-то в телефоне и активно записывая в блокнот.

— Здесь все, похоже, трепещут перед Бореалем. — Сказал Михаил, задумчиво смотрящий до начала разговора в окно, размышляя, где мог быть его предыдущий напарник.

— Не совсем. — Штрасс перестал писать, поднял руку и показал Михаилу ручку, черную, с золотыми узорами. — Бореаль — это ручка судьбы. Он может казаться тупым злом, хитрым добром, да кем угодно, но в сути своей он остается только ручкой. Сам он ничего сделать не может, разве что съесть подношения от людей, и то, я сомневаюсь, что у него есть вкус. Не люблю его. В отличие от тебя и меня он практически всемогущ, но безволен и даже не пытается бороться со своим безволием, стать рукой, а не быть ручкой. — Удовлетворенный своим кратким монологом Штрасс продолжил записывать в блокнот.

— А зачем ему это? — спросил после некоторого молчания Михаил. — Он ведь не человек, так к чему ему свобода воли?

— Потому что уважение к себе — это умение контролировать собственную свободу: когда нужно — заткнуть её вопли, когда нужно — позволить ей кричать о себе. А существо, не имеющее свободы, не имеет и уважения к себе, потому не может быть уважаемо другими.

Машина остановилась у гостиницы, где проживал Михаил. Штрасс попрощался с новым другом, а Михаил завалился в свой номер и лег отдохнуть.

Ветер обдувал армейское платье Герды, она стояла по стойке «смирно», несмотря на то, что была одна на огромном цветочном поле. Зачем она так стоит? Она не помнила, ветер не принёс новых воспоминаний, но принес неожиданного гостя в царство сна.

Михаил открыл глаза и удивленно уставился на Герду. Ветер задул сильнее, она встала обыкновенно и с беспечно самоуверенным лицом достала из кобуры на черном поясе пистолет, протянула его Михаилу.

Мужчина замер с немым вопросом на лице. Герда сняла берет, распустила пышные волосы, распластанные ветром по воздуху в то же мгновение. Она вздохнула облегченно, будто скинула со своей спины тело льва.

— Когда крепость штурмовали, я была уже седьмой день в плену. Моей диверсионной группе назначалось заложить заряды под мост через реку и тем самым задержать врага. Нас кто-то предал, и в лесу, через который мы проходили, нас уже ждали. Проклятье. — Она села на землю. — Я узнала, что крепость собираются штурмовать, пока была в плену, узнала и что им откроют ворота. Там же ко мне явился Бореаль.

Герда сунула пистолет в руку Михаила, никак не желающего забрать его самостоятельно.

— Вы, верно, Герда? Мне о вас рассказывали. — Он смотрел на неё весь переполняясь неоднозначными, ранее почти не испытываемыми чувствами, доступными исключительно во сне. Некая меланхолия и самозабвение, смешанные в убойный коктейль, постигли вдруг его.

— Герда. Дух свободы. Та, за кого убивают. А рассказываю затем, чтобы ты мог вовремя нажать на курок, ну или передал пистолет Штрассу, он, я уверена, даже сомневаться не станет после твоего рассказа. — На её лице проступила вдруг беспечная улыбка, она протянула руку к небу и легла. — В общем. Я променяла себя на спасение крепости у Ауро и вот теперь шляюсь от мужчины к мужчине неведомо зачем, только изредка вспоминая, кем я была.

Повисло молчание. Она не сожалела о своем выборе, хоть сейчас, кажется, была готова променять всё на отмену договора с Бореалем. Впрочем, а что у неё есть сейчас?

— Я не смогу сама нарушить контракт, мне не позволит Бореаль, украдет кусочек моих воспоминаний, и у меня уже не будет смысла идти против него. Но сейчас, пока я могу ещё пару минут оставаться в здравом сознании, я прошу тебя, застрели меня или передай этот пистолет тому, кто сможет меня застрелить. Это нарушит контракт, моя душа будет отпущена из рук Бореаля. — Герда рассмеялась как-то особенно радостно и похлопала Михаила по плечу.

Михаил проснулся, в руках у него лежал пистолет.

Шорох листьев за окном отыгрывал аккорды, смешиваясь с разговорами людей на улице. Михаил проспал до вечера, очередная ночь празднества дала свой старт. Город в окне сиял стократно хлеще, чем днём, оголяя своё пылающее сердце. Словно феникс, город расправлял свои огненные крылья, вставая из пепла, совсем не замечая, как своим жаром сжигает человеческие души. Хотелось смотреть на город бесконечно, столь малый, но так всемогуще дышащий величием и тайной, спрятавшейся глубоко под ним и под крепостью, виднеющейся вдалеке. Тайной жертв, отдавших всё за пламя сердец настолько мощное, что способно было сжечь человечность. Жестоко, отвратительно, но красиво.

Михаил не понимал, как мог такой маленький городишко уместить в себе столько неоднозначных чувств. Такое безумное пламя, способное как на высшее благо, так и на абсолютное зло. Хотя какое здесь было благо? Михаил не успел ощутить блага от биения маленького, но чудовищного сердца города. Так, быть может, это огненное чрево свободы есть зло? Язык не повернется так сказать, красота затмевает глаза, ведь не может же зло быть прекрасным!

В комнату вошел Григорий. Он выглядел так, будто проживает свою вторую жизнь и только что отыгрался за прошлую по-полной. Его лицо горело радостью, откровенной, чистой и колоссальной, такой, будто его дочь только что вернулась с учебы отличницей и выполнила все отцовские мечты.

Михаил смотрел на него неоднозначно. Пылание города и Григория было таким ярким, что на мгновение захотелось забыть им совершенное, но нельзя было. Хоть они и знакомы уже довольно долго, но есть вещи непростительные, даже если они совершены против другого человека.

— Михаил, друг мой! — Всплеснув руками, вскрикнул Григорий, обняв своего друга. — Ты не поверишь, что со мною произошло! Герда, она была со мной!

Выпустив Михаила из объятий, Григорий упал в кресло, выпил стакан воды, весь встрепенулся. Михаилу же стало неприятно от вида своего зависимого, словно наркоман, друга, чья зависимость куда хуже, ибо не исчезает через годы, а повторяется.

— Я в это время продолжал расследование и встретился со Штрассом. Мы выяснили, кто убийца, думаю, Штрасс вскоре его словит.

Вдруг зависло убийственное молчание, словно чудовищный убийца оно ворвалось в комнату через окно и будто перерезало всем глотки. Михаил понял, что всё это время держал в руках пистолет, а Григорий его только что заметил. Михаил дрогнул, в этот же момент Григорий раскрылся ему как старый военный, сменившись лицом и хищно заметив дрожь друга.

— Пистолет еще нашего времени. Только вот сейчас их не достать, производили-то такие исключительно здесь, в Крае свободных ветров, и в небольшом количестве, для партизан. — На несколько мгновений он снова замолчал. — Неужто тебе во сне явилась Она?

— Тебе известно о ней? Так почему ты тогда сам не выполнишь её просьбу? — Михаил сделал осторожный шаг назад, руки у него, конечно, крепкие, а Григорий куда старше его, но всё же с бывшим военным ему вряд ли получится потягаться.

— Ты встретился не с Гердой, но с духом, желающим её смерти. С чего бы тебе вообще доверять своим снам? Этот дух — враг Герды, желающий её смерти… Отдай мне пистолет. — Григорий не протянул руку, чтобы взять пистолет. Он, наоборот, напрягся, будто притаившийся гепард, готовясь к броску.

Момент молчания. Оба друг друга прекрасно поняли.

Григорий будто сорвался с цепи и набросился на Михаила, сразу зарядив тому в живот с огромной силой, следующий же удар готов был влететь ему в голову, но Михаил защитился, отбросил Григория, тот пошатнулся и упал от последующего удара по ноге. Михаил спешно ретировался.

Глава 12

Небо вспыхнуло мгновенно и так ярко, словно произошла мощнейшая ядерная реакция. Бесконечная вечность частиц, бурно взаимодействующих в атмосфере планеты, источала беспечный марш фотонов, порождающих прекрасный концерт для рецепторов человеческого глаза.

Сегодня сияние особенно прекрасное: его цвета безгранично неповторимы, некоторые даже новы человеку, в своей общности сияние похоже даже не на свечение, а на музыку, которая постепенно появляется в ушах, если долго смотреть на него. Эта музыка представляет собой звон колокольчиков, в своей гармоничности достигающий таких вершин, что замирает сердце. Идеальное сочетание цветозвука вызывает всепоглощающее чувство ностальгии, граничащее с меланхолией.

Ауро Бореаль стоит перед домом Штрасса. Его сюда призвала одна очень настойчивая и целеустремленная девушка, доведя человека, заключившего с ним контракт, до состояния, в котором тот ползал на корячках, умоляя Ауро явиться и спасти его.

Мария. Сколько в этом имени проблем для Бореаля. Она с самого своего детства открыла охоту на него, будто одержимая пользуясь каждой возможностью узнать об Ауро побольше. Самым страшным для Ауро была мотивация девушки, точнее то, что он совсем ничего о ней не знал. Мария вела с ним беседы, мучила тварей, созданных им для своих нужд, охотилась на него, будто он не воплощение смерти, а овечка, ушедшая от стада.

Говоря откровенно, Ауро Бореаль ненавидит Марию. Он презирает её двуличие, ему отвратительна её почти идеальная жизнь, его тошнит от её голоса, его выворачивает наизнанку, когда он смотрит в её глаза и искренне не понимает ни её принципы, ни принципы её отца.

Ему ненавистна его ненависть к ней. Он не желает чувствовать плохие эмоции, они ему уже откровенно надоели, он их презирает и желает построить свое существование в рамках дозволенного так, чтобы ощущать только веселье, счастье, наслаждение. Он гедонист и ему это нравится, он не хочет ничего менять, да и зачем?

Ауро входит не постучавшись, дверь раскрывается перед ним дрожа в ужасе при виде его человеческого облика. Он чувствует запах свежего хлеба, мать Марии всегда оставляет его остыть перед тем, как уйти на работу.

Предметы в комнате дрожат, они боятся и презирают Бореаля за то, что он никогда не придет к ним, никогда не лишит их жизни, как делает это с людьми, а оставит гнить, пока от них не останется ничего. У вещей нет права на мгновенную смерть, только на бесконечное тление, такое жалкое и ничтожное, что и смотреть больно. Ауро знает об их страданиях и ничего не собирается с ними делать, во-первых, он слишком ограничен и не может по собственной прихоти сделать вещи смертными, а во-вторых, даже если бы мог, он не видит в этом смысла: вещи не будут надоедать ему, так какая разница, как они умрут?

Да, Ауро эгоист. У нас собирается полный набор гадкого человека: гедонизм, удовлетворяемый даже самыми отвратительными страданиями; эгоизм, не меняющийся потому, что большинство боится сказать об этом Бореалю, а он знает, что они хотят сообщить о своем отвращении к его эгоистичной натуре, но все равно не пытается поменяться. Добавьте в этот список ещё и его лицемерие, подкрепленное двуличием, когда он вынуждает людей заключить с ним контракт.

Ауро Бореаль теперь предстаёт отвратительным, пусть так и останется до поры до времени. Главное, что он знает о своей отвратительности, может исправиться, но не хочет.

Мария пытала Алексея так, как её научил старик-офицер в учебном заведении. Старик сразу подметил в девушке эту фантомную нотку истязателя в общей чистой симфонии, и на выходе из училища получилась гордость отца, умеющая выудить из человека любую информацию, что она и сделала с Алексеем.

Сейчас юноша переживает, пожалуй, даже более плохие времена, чем когда он мотался по городу, будто пьяница. Обо всём, что было нужно Марии, он рассказал, как только она нанесла первый удар, затем она истязала его лишь потому, что его крики вызывали вибрацию струнок её души.

Бореаль пришел сюда не спасать Алексея, а скорее спасать свой спектакль, устроенный с Гердой, главным инструментом в котором и был юноша. Он зашел в комнату, и на глаза ему сразу бросился изможденный юноша, покрытый порезами, и удовлетворенная Мария, сидящая, сложив ногу на ногу, в кресле.

Она смотрит на Бореаля, начиная улыбаться. Издевательство. Её улыбка — это издевательство над беспомощностью Ауро, она будто бы радикальное проявление презрения Штрасса к нему.

— Привет, Ауро. Ну как твои дела? — С ухмылкой говорит Мария, смотря на воплощение смерти сверху вниз.

Ауро тем временем располагается на кресле против неё, не спросив разрешения и в целом не церемонясь. Сегодня она с ним доиграется.

— Твой отец очень честный человек. Прежде всего он был и остается честен перед собой. — Подкрадывается издалека Бореаль, впившись глазами в Марию, отмахнувшись от Алексея с заклеенным ртом.

— Бесполезно, дух. — Отвечает, улыбаясь, Герда, давя на больное: Ауро не считает себя духом, он ставит себя выше всех существ Края Свободных Ветров.

— Самое главное в твоем отце — это плод его честности перед собой. Я говорю про его высокомерную честь. — Вальяжно и медленно продолжает Бореаль, собирая воспоминания о Штрассе из своей памяти, словно осколки зеркала. Для него помнить сложно: он не принадлежит этому миру.

Затем Бореаль достает из внутреннего кармана костюма старый револьвер и кладет на стол перед Марией. Оружие захватывает её внимание всецело.

— Сам он, считая себя выше Григория и его мстительных порывов, уже давно последнего простил, а Герду и не думал винить. Но ты ведь гордость своего отца, ты лучше его самого, ты ведь думала об этом. О мести за него. Это оружие — твой единственный шанс, и ты это знаешь, ты ходила к шаманам и спрашивала, как можно убить духа. Тебе известно, что для этого нужен связанный с ними предмет, только таким можно разорвать связь духа с реальным миром и навсегда отправить в небытие.

Мария с замиранием смотрела на оружие.

Раздался глухой удар. Алексей успел пусть и не освободиться полностью, но высвободить ноги и, подобравшись к Марии, со всей силы ударить её стулом, к которому был привязан.

Ауро Бореаль усмехнулся, смотря, как Мария, шатаясь, падает ему в ноги. Вдруг всё человеческое спало с его лица, оставив только холодный отблеск потустороннего мира в заблестевших фиолетовых глазах. Он поднялся со стула, с неудовольствием осмотрел Алексея, чье лицо теперь было покрыто несколькими отвратными шрамами.

— У неё было письмо. Ты знаешь условия договора. Добей её.

Револьвер, лежащий на столе, растворился, будто бы обыкновеннейшее видение. Алексей с трудом освободился, взял нож, подошел к Марии и убил её.

Глава 13

Дыхание. Напряжение. Биение сердца. Телу будто чего-то не хватает, оно голодно, но желудок сыт, сознание крошится в руках внешних сил безвозвратно. Штрасс не слышит ничего, хотя окружен людьми, которые подходят к нему, дабы выразить соболезнования. Он будто потерялся за задворках мироздания в неведомом трансе, оставив свое бренное тело здесь, на съедение горю и отчаянию, от которых будто бы может сбежать душа.

Он гуляет среди звёзд, но все они молчат. Он идет по границе мира и видит за ней пустоту, переполняющую его будущее и настоящее. Штрасс валится в кресло, дрожащими руками еле как сумев схватиться за ручки и не упасть, столь сильна дрожь. Он чувствует, что постарел, невероятно и безгранично постарел, превратился в какую-то окаменелость, потерял всю свою жизнь где-то вдалеке его прошлого. Собственно, так и есть.

Его пожирает, с жадностью и безразличием, пустота. Чиста, словно шелк, она бродит по его душе, не прекращая впиваться в неё зубами. Выдох.

Он слышит, как Михаил говорит о чем-то, но не слышит, о чем конкретно. Наконец, недавно обретенный друг передает ему пистолет: старенький, партизанский. В голове вспыхивает ненависть, в своей прекрасной чистоте она набросилась на голодную и обожравшуюся уже до обездвиженности пустоту и разорвала ту в клочья.

Когда все разошлись, Штрасс находился в не самом бодром состоянии рассудка: всё его внимание приковал пистолет. Духа можно убить только чем-то, с чем этот дух имеет непосредственную связь, следовательно, если этот пистолет когда-то принадлежал Герде, то пуля из него способна покончить со скитаниями Духа Свободы.

Михаил остался со Штрассом, объяснил ему свое ночное видение, но, не получив почти никакой реакции, решил остаться с другом. Жена Штрасса была рядом со своим мужем и вежливо намекнула Михаилу, что им нужно побыть наедине, так что он ушел в другую комнату.

Михаил сел на кровать, опустошенно. Он хотел разорвать того, кто убил Марию, в клочья. Через раскрытое окно в комнату ворвалось пламя небес, всё еще горящих, словно огненная буря.

На эти же небеса в этот же момент смотрела и Герда.

В пламени отражалась вся её коротенькая жизнь. Лишь жалкий, мелкий дух, порожденный из живого человека, не помнящий своего прошлого. Изнутри, словно гадкий паразит, в ней жила другая она, партизанка, солдат, отдавшая свою жизнь за защиту близких людей, за защиту своей родины. А снаружи она была лишь ничтожным, полым сосудом, игрушкой в руках даже не Бореаля, а людей, которые проводят с ней ночи.

Раньше она даже не задумывалась, зачем это делает, зачем ей быть с какими-то людьми, отрывать кусочки собственной души и отдавать им в качестве средства для экстаза. Сейчас эти мысли нахлынули, словно цунами, снося столь хрупкие городки, наполняющие её душу.

Беспомощная сама перед собой, она смотрела в небеса, надеясь, что они дадут правильный ответ на все её вопросы, по-детски мечтая, что в небе скрывается тайна счастливой жизни.

Ей было неимоверно страшно.

Она считала, что понимает Бореаля, что поняла, за что тот обрек её быть одержимостью для безумного человека, но, видимо, ошибалась. Она считала, что дарит людям счастье, но вот, этот одержимый превратился в чудовище, которое невозможно назвать человеком именно из-за этого короткого момента счастья. Да и, впрочем, счастье ли она дарила им? Лишь некую искаженную, гротескную концепцию этого прекрасного понятия, но никак не настоящее счастье. Так зачем она тогда вообще живет? На этот вопрос, которым она раньше не задавалась, она не могла дать никакого ответа.

Редкость, чтобы духи спускались на улицы города в период празднества. Этим стабильно занимаются только двое, непосредственно Ауро Бореаль и Герда, и то лишь на несколько часов, не более.

Сейчас Герда брела по улицам уже четвертый час. Только недавно она избавилась от очередного нападка проклятой нечеловеческой свиньи, поглощенной одержимостью, и была на какое-то время свободна.

Так как на улице было раннее утро, никаких плясок и празднества не обнаруживалось, только остатки украшений и бесчисленные следы людей на дорогах,

небеса мироточили огнем.

Пламенная буря, яркая и медлительная, а оттого кажущаяся непоколебимой и покойной, всё ещё сияла в небесном просторе, уже угасая, как угасал и праздник. Последние два дня Харии не представляли собой ничего особенного, в отличие от других, как, например, вчерашний, когда небеса вспыхнули потусторонним огнем.

Ничего особенного для обычных людей, но для неё они будут развязкой всей жизни. Она помнила, как потеряла контроль над собственным телом, способная лишь наблюдать за действиями вырвавшейся второй сущности. Эта вторая Герда передала единственное оружие, способное убить её саму — старый партизанский пистолет.

На самом деле именно этот факт был для неё самым страшным. Впервые в жизни она задумалась о смерти, об этой чудовищной в своей неотвратимости константе бытия. Смерть. Это слово теперь звучало в каждом уголочке её души, разжигая страх ещё сильнее, до такой степени, что жизнь теперь казалась кошмаром.

В глубине своей души она надеялась, что сейчас кто-нибудь появится на улице и объяснит ей, как справиться со всеми её печалями, как пережить этот кризис саморазрушения. Она надеялась даже на появление Бореаля, но лишь бы кто-нибудь, хоть кто-то пришел и помог ей, сказал, что все наладится.

Но никто не пришел.

…

Алексей сидел в маленькой каморке, он так и не смог найти денег на жилье получше. Его пожирала всепоглощающая скука, всё окружающее представлялось безразличным и совершенно не стоящим внимания. Единственным, что стоило его внимания, была она – Герда, но сейчас её нет рядом. Как же неимоверно тяжело было без её облика рядом! Он готов был разорвать самого себя, лишь бы хоть как-то скоротать мучительно долгое ожидание следующей ночи.

Неожиданно внимание юноши устремилось к разговору снизу. Так как пол, сделанный из ветхих досок, совсем не обеспечивал звукоизоляции, он мог свободно подслушивать происходящее снизу, точно так же работало и в обратную сторону, но посетители этого знать не могли.

Два мужских голоса расспрашивали хозяйку комнаты об Алексее. Их дуэт отлично описывала старая методика доброго и злого полицейского, однако вместо злого был холодный. Казалось, что безразличие второго голоса достигло того же предела, какого достигла скука Алексея, страдание, как и в случае Алексея, стояло прямо позади этого безразличия и выглядело это страдание фигурой куда более значимой.

Алексей испугался холодности второго голоса, совмещенной с грубой и бестактной решительностью совершить то, зачем он здесь, невзирая ни на какие помехи или последствия. Это был голос убийцы, голодного на человеческую жизнь, ужасающего убийцы, бесконечно беспощадного. От такого страх расползался по телу юноши, не получая никакого сопротивления, кости ломило от дрожи, почти инстинктивно он решил для себя, что если этот голос приблизится хоть на шаг, то Алексей выпрыгнет в окно и побежит как можно дальше прочь отсюда.

Выстрел револьвера пробил деревянный пол недалеко от Алексея, и тот мгновенно бросился в окно. Полет был совсем не мягким, и, кажется, он повредил себе ногу, однако разожженный адреналин превратил юношу в безумного гепарда, и он бежал что было сил.

Сердце билось в сумасшедшем ритме и, кажется, выпрыгнуло из груди, когда Алексей обернулся и увидел своего преследователя. За ним бежал, стремительно настигая, не человек, а какое-то адское чудовище, подобное церберу, эта черная фигура источала лютую злобу и ненависть настолько сильную, что Алексей ощущал её давление собственной плотью.

Прозвучало два выстрела. Алексей споткнулся из-за пробитой насквозь ноги и свалился на землю. Преследователь тут же догнал его, но юноша рвался что было сил, словно загнанная в угол крыса: он вцепился зубами в руку преследователя, оторвал ошметок плоти, сразу после чего последовал тяжелый удар по голове, глаза невольно сомкнулись, сознание ускользнуло от него в мгновение ока.

Ветер несет Герду по улицам города в неведомую даль потерянности. У Марии было письмо, Алексей убил её, а контракт всё еще действует, значит, она должна явиться к Алексею, где бы он ни был. Её сердце крошится от бесчувственности и безволия, на горизонте появляется здание тюрьмы.

Глава 14. Aurora Borealis

Старый пистолет, словно воплощение печали, одиноко лежит на столике тюрьмы, в кою посадили Алексея. Пламенные лучи угасающего небесного сияния, разлагаясь на его поверхности, нагревают черную сталь, заставляя ту невидимо дрожать от неприязненного тепла. Это оружие — призрак, его образ расплывчат и неуловим, никто здесь не сможет назвать модель пистолета, не говоря уж о том, чтобы знать, кто его изготовил, этот пистолет просто был, просто есть, но вряд ли будет. Отблеск чьего-то сердца, воплощенный в жаждущей холода стальной тюрьме для пуль, ни больше ни меньше.

Он заряжен, но его никто не заряжал. Этот пистолет с рождения был готов выстрелить, жадно выжидая момента нажатия на спусковой крючок. Его голодное предназначение — убить одного-единственного духа.

Герда плетется по дороге к тюрьме, её сгнившие крылья громоздко тянутся за ней, убийственно воняя. Её хвост, из которого кропотливо выдернули шерсть, превратился в тяжелый довесок, её заячьи уши болтали, будто неумело подвязанные к голове дрянным костюмером.

Её некогда великолепные рога обломились, оставив после себя только гадкие, неровные, абсолютно уродливые обрубки.

Глаза Герды превратились в холодные камни, обточенные морем никогда не пролитых слез.

Вдалеке вдруг прорастает черная фигура, пугая блеском двух оледенелых глаз, замерших в каком-то неестественном, радикально больном состоянии. Эта ужасная фигура возникает из ниоткуда, своим явлением искажая всё окружающее пространство, и вдруг какой-то чудовищный смрад доносится до ноздрей со стороны города. Обернувшись, видна не колыбель упоения, не утомленный, счастливый празднеством город, но Геенна Огненная, и пламя разрывает город в клочья так незаметно, что кажется, будто одна лишь Герда видит это пламя.

А страшная фигура приближается всё ближе, словно знамение, словно наказание несправедливого суда. Это чудовище. Чудовище, страшнее которого нет на всем свете, — Одержимость. Она выглядит так жутко, разбито, презренно, что от вида её драной души хочется выколоть свои глаза, какое-то совершенно противоестественное миру, а оттого еще более жуткое чудовище предстает перед Гердой, закованное, словно в доспех, в человеческое тело.

Сквозь стеклянные глаза, сокрушенные безумием, видно, как Одержимость смеется. Смеется над Гердой, над собственным ужасным положением избитого фантома себя же, и оттого становится только ещё более пугающей и угрожающей. Вдруг кажется, что Одержимость никогда не перестанет смеяться, что это чудовищное проклятие теперь навечно. Но видно, видно, как чудовище блефует, оно уже слишком слабо, слишком немощно, чтобы истинно быть абсолютом воли, оно умирает вместе с Гердой, раз и навсегда.

И вот наконец-то чудовище подходит ближе, и становится понятно, в доспехи чьего тела оно заковано: пред Гердой предстает Григорий, уставший, измотанный, в грязной порванной рубашке, с видом лица настолько жалким, что хочется даже проявить к нему милосердие, хоть и понимаешь, что внутри чудовище.

Он падает на колени, слабый, потерянный, умоляет такую же истощенную Герду о чем-то, кажется, сбежать вместе с ним, хотя оба они понимают, что от контракта с Бореалем убежать никак не получится.

«Он жалок», — проносится в голове у Герды. Её мысли сгущаются, скоро начнется ливень отчаяния, она устала, а потому просто обходит истощенного одержимостью и продолжает своё шествие к верной гибели.

И пламя, пришедшее со стороны города, поглощает Григория.

Через тридцать минут Герда явилась в тюрьму. Где-то в клетке, ужасно смердя нечеловеческими запахами, гнил Алексей. Штрасс был немногословен, не дал сказать последнего слова, казалось, не хотел даже глаза поднимать на Герду. Он направил на неё пистолет и нажал на спусковой крючок забвенно, желая отречься от всего, что произошло.

В первый и последний раз Призрак Свободы, Герда, увидела свою собственную кровь. Благодатно она разливалась по её телу. Медленно силы покинули её, перестав поддерживать пылкую потустороннюю душу.

Можно сказать, что всё закончилось тихо. Да, наконец-то. Тихо.