Эмиль

Глава 1

Томас у розовых кустов выпрямился, потянулся поясницей и обернулся. Улыбка вспыхнула раньше, чем он их узнал, — широкая, открытая, адресованная сразу обоим. Он шёл к фонтану, вытирая руки о штаны, и ещё на подходе заговорил:

— Ой, а я смотрю — вы смотрите! А я как раз розы... ну, эти, что у южной стены, они нынче поздно пошли, я уж думал — всё, не зацветут, ан нет, глядите, какие бутоны налились! Вы, стало быть, из Ордена? А я вас тут раньше не видел, хотя я всех вижу, кто через сад ходит, у меня глаз намётанный, я каждого в лицо знаю, а вас — нет. Вы, наверное, недавно?

Он смотрел прямо на Эмиля. Ждал.

Эмиль классифицировал: цель интерпретировала наблюдение как приглашение к контакту. Ошибка интерпретации. Лира не вмешивалась — проверка продолжалась. Минимальный ответ достаточен.

— Да.

Томас переступил с ноги на ногу, запустил руку в карман. Пальцы нащупали что-то сыпучее — чечевицу, судя по звуку, — и задвигались быстрее.

— А вы, стало быть, послушник? Оно ведь как бывает — приходят молодые, молчат всё, думают, в саду делать нечего, а сад он, знаете, сам к себе располагает. Я когда сюда пришёл, мне тоже лет пятнадцать было — ну, может, шестнадцать, я уж не помню точно, — так я тоже сперва всё молчал, а потом как-то... А как вас зовут-то? А то я всех тут знаю — и госпожу Лиру знаю, и сестёр, и братьев которые, а вас в первый раз вижу. Вы недавно в Обители?

Два вопроса. Один ответ на оба — неэффективная формулировка. Эмиль разделил.

— Эмиль. Да.

— Эмиль... Эмиль... хорошее имя, мягкое. У меня племянника так же звали, только он маленький совсем был, до году не дожил — корь, знаете, она тогда многих забрала, а мать его, сестра моя, она потом ещё троих родила, но того, первого, всё равно помнила... А вы сами-то откуда, Эмиль? Ну, не из Обители же вы родом — я к тому, что у каждого есть место, откуда он пришёл, свой дом то есть. Я вот из-под южных предгорий, там деревня была — сейчас уж нет, Пустота забрала, — но я помню: речка, ивы, мать хлеб пекла... А вы? Откуда вы?

Томас чуть подался вперёд. Пальцы в кармане замерли на секунду, сжали горсть чечевицы — и снова задвигались, быстрее. Улыбка стала мягче, но глаза смотрели с напряжённым ожиданием. Он ждал названия места. У Эмиля не было названия. Пансионат — не дом, точка содержания. Улица до него — не дом, координата умирания. Факт был точен.

— Ниоткуда.

Тишина. Вода в фонтане перекатывала золотистую гальку на дне. Томас моргнул, и улыбка на секунду потеряла опору — не исчезла, но стала пустой, как маска, которую забыли закрепить. Пальцы в кармане сбились с ритма.

Лира шагнула вперёд. Движение вышло плавным, почти незаметным — она просто оказалась на полшага ближе к Томасу, перекрывая ему прямой обзор на Эмиля.

— Томас. — Голос прозвучал мягко, но в нём была та самая сталь, которая не позволяла перебить. — Вы его смутили. Он ещё не привык, что на него смотрят с таким... тёплым интересом.

Томас заморгал чаще, перевёл взгляд на неё. Улыбка вернулась на место — чуть виноватая, чуть растерянная.

— Ой, да что вы, госпожа Лира, я ж не со зла, я ж просто... они все такие молодые приходят, молчат, а я думаю — дай поговорю, может, человеку легче станет, а оно вон как вышло... Вы уж простите, Эмиль, я не хотел вас в краску вгонять, я ж понимаю — не все любят, когда про дом спрашивают, у некоторых дома-то и нет, а я со своими расспросами...

— Расскажите лучше о розах, мастер Томас. — Лира чуть склонила голову, и в этом движении не было приказа — только приглашение, от которого невозможно отказаться. — Вы говорили, они нынче поздно пошли. С чем это связано?

Томас ожил мгновенно. Плечи расправились, рука вынырнула из кармана и взлетела в воздух, рисуя невидимые бутоны.

— Ой, а я вам сейчас расскажу — вы только послушайте! Зима сырая была, снег рано сошёл, а потом ударило, и они, бедные, стояли в ледяной воде по щиколотку, я уж думал — всё, пропали... А они вон как — вы только поглядите на бутоны, они ж как кулачки сжатые, вот-вот раскроются! Я им, знаете, ещё и разговариваю — вы не смейтесь, но розы, они ж живые, они голос чувствуют, особенно когда с ними вот так, по-простому, без этих... как их... а, да! А вы, Эмиль, вы розы-то любите? У меня тут ещё белые есть, у восточной ограды — те попозже пойдут, но запах от них — мёд, чистый мёд, я вам потом покажу, если захотите!

Вопрос о «любви» — пустая переменная. Но он хочет говорить. Если дать ему продолжение, он выдаст больше данных. Лира ждала историю о жене — белые розы могли быть ключом.

— Я не знаю. Расскажите о белых розах.

Томас замер. Рука, всё ещё поднятая в воздух, медленно опустилась. Он посмотрел на Эмиля — не так, как смотрел до этого, не с суетливым ожиданием, а иначе. Словно впервые увидел.

— Белые... Они у восточной ограды растут, где солнце только до полудня. Я их... я их пятнадцать лет назад посадил. Когда жену похоронил. Она говорила — белые розы пахнут сильнее, чем красные, потому что им нечем больше привлечь, кроме запаха. Красоты-то в них меньше, чем в цветных, вот они и стараются. Она у меня... она тоже такая была. Невидная с виду, а как заговорит — все оборачивались. Я её в тот год и схоронил, как сюда пришёл. Она до Лорана не доехала — в дороге слегла. А я розы эти посадил, потому что обещал ей: будет у нас сад, будут белые розы. И вот... они каждое лето цветут. А её нет. Но когда они распускаются, мне кажется — она рядом. Глупо, да?

Он смотрел на свои руки. Потом поднял глаза на Эмиля — медленно, без обычной суетливой улыбки.

Эмиль считал данные. Пальцы в кармане замерли — впервые за весь разговор: не перебирают чечевицу, не сжимаются, просто лежат неподвижно. Дыхание изменило ритм — стало глубже, реже. Мышцы лица расслабились, удерживая не улыбку, а её отсутствие. Он ждал не оценки — он ждал, чтобы его данные отразили обратно, подтвердили, что они считаны верно.

— Ваши пальцы в кармане замерли. Впервые за разговор. Вы не считаете это глупым — вы ждёте, чтобы кто-то подтвердил, что это не глупо. Белые розы пахнут сильнее, потому что им нечем больше привлечь. Вы сказали это о цветах, но говорили о жене. Это не глупо. Это та же переменная.

Томас не ответил. Стоял неподвижно, глядя Эмилю прямо в глаза — без улыбки, без суеты, просто смотрел. Рука в кармане не шевелилась. Где-то за витражными окнами Обители глухо ударил колокол — раз, другой, — мерный зов к вечерней молитве. Лира едва заметно повела плечом: не успела.

— Я... я не знаю, что сказать. — Голос Томаса прозвучал тише, без обычной захлёбывающейся скороговорки. — Вы меня насквозь увидели, Эмиль. Я всегда говорю — всегда, понимаете? — а сейчас стою и не знаю. Потому что вы... вы слушали. По-настоящему слушали. Со мной так никто не...

Он осёкся. Коротко, растерянно кивнул.

— Я... спасибо вам, Эмиль. За то, что услышали. Я пойду, пожалуй. Розы сами себя не польют.

Он медленно вынул руку из кармана. Кивнул ещё раз — сначала Эмилю, потом Лире, — развернулся и пошёл к розовым кустам у южной стены. Не оглядываясь, чуть быстрее обычного. Спина прямая, плечи расправлены — но в походке появилось что-то новое, чего Эмиль не мог классифицировать. Переменная вне таблиц.

Лира молчала. Стояла неподвижно, глядя на него, и в её молчании не было ни похвалы, ни осуждения — только расчёт, холодный и точный, как лезвие стилета. Эмиль знал этот взгляд. Она принимала решение.

— Ты только что сделал то, чему я тебя не учила.

Он ждал. Она сказала «верно» — и замолчала. Ждала, заметит ли он, что сказала больше, чем собиралась. Он заметил. Но это не было его задачей. Его задачей было показать, что он понимает, почему действие было верным.

— Это было эффективно. Он дал больше данных, чем если бы я ответил на его вопрос.

Лира не ответила. Её взгляд не изменился — ни тепла, ни холода, только та же неподвижная оценка. Потом она чуть качнула головой — движение, которое могло означать что угодно.

— Завтра пойдёшь в город. Лавка Барнаби в Нижнем квартале. Купишь синей смолки и золоцветов. И посмотришь на него. Не как на садовника. Как на купца.

Смолка и золоцветы — её личные расходники. Не тактический груз. Она отправляла его за тем, что использовала сама. Это не упражнение — поручение. И тени под глазами глубже, чем вчера. Он зафиксировал это, когда она говорила, — лёгкое смещение пигментации, чуть более резкая складка у внутреннего угла глаза. Отклонение от нормы.

— Принято. Лавка Барнаби в Нижнем квартале — синяя смолка, золоцветы, наблюдение за купцом. Вы выглядите уставшей сильнее обычного.

Он чуть наклонил голову — ровно настолько, чтобы обозначить принятие задания. Взгляд на секунду задержался на её лице, фиксируя данные. Затем он развернулся и пошёл к выходу из сада — шаг с пятки на носок, без звука.

Она решит, что с этими данными делать.

Лира осталась у фонтана. Вода перекатывала золотистую гальку на дне. Колокол за витражными окнами смолк.