Эксперименты Спинозы.

Введение

Спиноза философ, успевший за свою жизнь охватить далеко не одну сферу мысли и на те вещи, к которым он успел прикоснуться он так или иначе оказал собственное влияние. Ценность идей Бенедикта Спинозы откликается в современной философии по заслуге Делёза по сей день. До того момента Спинозу чаще критиковали, чем относились к нему как к подарку истории европейской философии. Лишь изредка единичные философы вытаскивали мыслителя из пучины упреков. Да и при жизни Спиноза хоть и имел возможность утвердиться как академический мыслитель и возможно заработать известность. Всё же он выбрал путь свободы и побег от всего того лицемерия, к которому пришлось бы прибегнуть, чтобы обзавестись известным именем. Ведь принципы философа попросту не сходились с тем, чтобы читать студентам то, что тебя просят для них прочесть и писать то, что не осудит религию и власть, да и проблемы философии его времени. Эта работа ставит своей задачей не только обозреть, но и найти развитие философии Спинозы в современном мире. Читатель сможет ознакомится с возможными проблемами в идеях Спинозы, которые просвечиваются под призмой современного взгляда на них. Мы постараемся найти возможные решения и пути, которые смогут помочь не только вновь актуализовать идеи голландского мыслителя, но и подвергнуть критике некоторые противоречия современной философии. Ознакомившись с этой работой, вы откроете для себя философию Спинозы и множество других пересекающихся или родственных систем и идей в истории философии.

Часть Первая. Определения и фиксации.

Спиноза крайне последовательный мыслитель, в метафизике которого трудно найти брешь, что утянет всю систему в бездну противоречий. Его известнейшая работа “Этика” начинается с ряда теорем и аксиом, их назначение является очерчивание границ концептов и их соприкосновения в философии Спинозы. Так философ и начинает с того, что находит назначения для событий проникновения и содействия, взаимодействия и трансформации. Каждый вид такого события означает действие с границами сущностей, будь то мысль или объект. И то, и другое имеет свойство текучести форм, и мысли и объекту свойственны развитие и изменение. Вопрос только в том, чем различаются мысль и объект? По мере того, как мы пройдёмся вдоль идей Бенедикта Спинозы, ответ на этот вопрос придёт к нам сам. Начать стоит с того, в чем Спиноза видит конечное и бесконечное. Ограниченное и безграничное. Это фундаментальные аспекты этики, на которой держатся остальные её части. Именно по мере того, какими характерными чертами и местами наделил конечное и бесконечное философ, станет ясно как работает вся слаженная система субстанции. Так в чём Спиноза видит конечное? Конечная вещь – это прежде всего то, что определимо к той или иной позиции. Оно может быть зафиксировано и определено на конкретном уровне (в дальнейшем стоит учесть, что различные уровни вещей, не означают наличие их иерархии). Сам Спиноза приводит пример с телом и мыслью, тело не может ограничиться мыслью, как и на мысль на может повлиять тело. Между ними есть барьер или лучше сказать – пропасть, которая не позволяет взаимодействовать сущностям до такой степени различным. Вопрос только в том, что если тело находится в процессе своего становления, можно ли его сопоставить с другим телом? И сам Спиноза ответил бы примерно так: “вещи связанные друг с другом, могут быть сопоставлены или представляемы друг через друга, иначе через самих себя”. Тело не может быть потенциально чем-то иным или перейти в мысль, поэтому будущее смотрит как на ещё не ставшее, как на нечто предопределенное ко взаимодействию. Всё определенного вида сопоставляется только друг с другом, отсылая свое возникновение на то или иное событие, заключающее движения и взаимодействия. Речь о том, что одни вещи предназначены больше взаимодействовать с первыми, чем со вторыми. Этим самым они являют нам свою природу, в которой регулярно показывают свои функции взаимодействуя с чем-либо в событии. Событие прокладывает нить к становлению вещей, их изменениям и трансформациям. Любое изменение видится как сочленение действий и причин, чередой сменяющих друг друга. Отсюда и открывается момент различных состояний, влияния одних вещей на другие, соответственно тому, к чему они были определены атрибутом. Последнее предрасполагает повторение модусов вещей, их прихода к состояниям, течению форм. Модус – это состояние вещи, которое и обусловлено её природой. Вещи свойственно впадать в различные состояния, но те, которые позволяют вещи оставаться самой собой. Кусок льда остается льдом пока подвержен модусу холодной температуры, но если нагреть его, то его природа будет уничтожена. И сама природа вещи, регулярность тех или иных модусов возможна благодаря атрибутам. Атрибут мыслится как точка пристежки, гончар уже давно обжёг глиняный сосуд, так что теперь принятая им форма составляет и его сущность. Однако, атрибут можно рассматривать как и потенциал, определяющий те или иные состояния. Можно заявить о наличии закономерностей, что если одна субстанция обладает определенным атрибутом, то он постоянен. Постоянство устанавливает сам атрибут, фиксируя разграничения в самой реальности, между состояниями объектов и их формами. Как говорит сам Спиноза – вещи различны либо атрибутами субстанции, либо модусами (состояниями). На примере гончара, можно сказать, что он является атрибутом, который даёт глине потенциал сосуда. У глины нет выбора чем ей стать, ведь она оказывается в лапах закономерности, которая движет её формой. Могут ли сами атрибуты изменяться? Могут ли границы мира сдвигаться с одной точки на другую? Ведь мы имеем множество примеров, когда новое открытие противоречило тому, чем располагало знание до этого. Ответы на эти вопросы напросятся сами, если продолжать копать вглубь философии Спинозы. Итак, состояние (модус) и его регулярность как устоявшаяся норма реальности вещей, устанавливают различия между одними объектами и другими. Не будет состояния, если не будет взаимодействия, а вещи всегда напрашиваются на него. Поэтому вещи не могу не пребывать в различных состояниях. Существуют модусы, которые не могут быть наложены на одни объекты, не нарушив их природу также, как и продолжить существование других. Любое состояние в силу того, что оно пред задано атрибутом - повторяется, привнося за собой событие, которое в знании закрепляется как закономерность. Стоит рассматривать её как субъективный параметр, который регулируется атрибутами субстанции. Также, философ заявляет, что возможность повторения одного и того же атрибута исключена. Из этого следует, что реальность зафиксирована таким образом, что может производить различные закономерности для одного и того же атрибута. Однако это будет оставаться субъективным знанием, пока сам атрибут остается самим собой. Если мы станем говорить о двух одинаковых атрибутах, то поймем, что не существуют оба. Не следует думать о том, что если атрибут фиксирован субстанцией, то он не конечен или конечна сама субстанция. Последняя же происходит, причем делает это постоянно, раз за разом производя разграничения между объектами. Отличие вещей друг от друга не самоцель субстанции, у неё нет её вовсе, момент разграничения происходит во взаимодействии одних вещей с другими. Причем если бы не границы между реальностью одного тела и реальностью другого, то их взаимодействие, а, следовательно, и изменение не представлялись бы возможными. Атрибут устанавливает возможность, будучи качеством субстанции, тем временем как за модусом стоит качество изменения – смены состояний. Любая возможность есть бесконечный закон, а не конечная закономерность. Есть уровень установления реальности в качестве закономерности, однако он не коррелирует с субстанцией по Спинозе, ведь такая установка конечна и неактуальна. Сам случай неактуальности заключается в постоянстве актуального закона, диктующего порядок взаимодействия и устройства вещей. И сам закон производится субстанцией несмотря на то, что установлен как произведенный. Субстанция одна и представляется как бесконечно производящий Бог, исключающий наличие какой-либо другой субстанции. Это роднит Спинозу со средневековыми философами, такими как Маймонид и Авиценна. Мы сталкиваемся даже со схожей аргументацией. Как и у Авиценны мир по Спинозе лишен необходимости существования, если есть вещи, то есть и мир. Существование объекта не фиксировано чем-либо со стороны, он либо существует, либо нет. Если же существование объекта реально, то есть причина его текущей формы, которая отличает его от других объектов, выделяя единичное на теле множественности. Арабский философ средневековья Авиценна считает, что ни множества, ни единичности нет, так как причина разума выделяет единичное. Если мир и вещи существуют, то появляются причины их изменений и движения форм, причины тянутся до бесконечности, пока не заканчиваются на Боге. С последним более всего солидарен и Спиноза. Бог для него – это двигатель, который запускает жизнь вещей, по правилам бесконечного числа потенциалов, содержащегося в нём. Ясно, что здесь намечается расхождение Бога Спинозы с христианским Богом Декарта, несмотря на то, что Барух развивает философию последнего, хотя и критикуя её. Бог Спинозы содержит в себе и производит уже произведённые атрибуты, причём всё содержится в нём как в субстанции. Несмотря на её бесконечность она все же определяется как движение выводящее существование конечных атрибутов и модусов. Последние создают срезы на теле Бога, не плодя при этом новые субстанции тем, что делят его. По своей сути они создают гипер-конечности внутри бесконечности. Это локальности, работающие по правилам всеохватывающей глобальности. В Боге Спинозы существуют формы и их течения от одной к другой, синергия объектов и закон их движения посредством атрибутов. Конечный, фиксированный закон образует собой структуру, по которой бесконечно перетекает всё существующее. Паук не может производить ничего кроме паутины, как и атрибут не произведет ничего, кроме того, к чему определен. Но если паук есть, это не отменяет того факта что он умеет производить исключительно паутину, ведь субстанция имеет бесконечное число потенциалов, а ассоциация паук-паутина — это лишь знание, выведенное из регулярного наблюдения за ним. Спиноза очерчивает картину в которой существует абсолютный порядок, любой хаос является таковым лишь для человека. Однако этот порядок не отрицает беспорядка, а содержит его, ведь и состояния движут объекты и деформируют их лишь по заданному атрибутом закону. Атрибут проецирует динамичную фиксацию, то есть, обнаруживает модусы при содействии тех или иных объектов. Однако стоит учесть содержание всех атрибутов и модусов в Боге. И все же состояние, и определение к состоянию — это не конечности. Определение хоть и очерчивает предел, но последний не фиксируется, делает это именно закон, по которому пределы возникают. Модус существует как мост к потенциалу, возможности к которой вещь может прийти или избежать её. Проще говоря, и определение и модус текучи и динамичны. Предел субстанции есть движение, существование которого реализуют и возможности. Струя воды из-под крана, морская волна, эскиз водопада на холсте - разные типы определенностей, которые походят на субстанцию тем, что любой срез игнорируется движением постоянного смещения границ. Вода перетекает вниз или взмывает вверх, замирая в этом движении, она создает потенциал дальнейшего движения. Также и Бог Спинозы, движется постоянно, пред задавая значения мира несмотря на то, что они уже заданы и этот процесс продолжается. Стоит также заключить, что такой Бог производит, а не творит, любое творение определяется наличием воли, которую Спиноза отрицает как одно из качеств Бога. Субстанция обезличена. Творчество беспорядочно, изобретательно и экспериментально, тем временем как Бог Спинозы подобен изнаночной форме, вечно вытягивающейся вперед и этим определяясь, но не заканчиваясь. Содержание Бога, будь то субъекты или другие акторы могут экспериментировать, но этим они открывают потенциалы, которые уже существуют в субстанции. Модусы происходят из природы Бога, давая знать о том, какое состояние может дать атрибут. Но знание о состоянии должно быть зафиксировано, схвачено, чтобы быть принятым. Таким образом, состояние фиксируемо как переход словно в кино от кадра к кадру, поэтому модус производит такие небольшие события-деформации объектов. В дальнейшем за самим состоянием и остановкой вещей посредством него, через конечное проглядывается порядок и происходит это именно для человека. Состояние не выходит за предел, пока тот производится Богом. Но производится он бесконечно, поэтому и фиксаций или же смен состоянии происходит столько же. Следуя этим выводам, мы имеем картину, которая располагает бесконечным множеством линий-пределов, наложенных одна на другую. Все существующее становится частью природы единой субстанции, оно ограничивается законом и существует соответственно нему. Бог Спинозы по своей работе схож с бесконечной партией в шахматы, которая продолжает происходить, но делает это по правилам самой игры. Конь ходит только определенным образом, также, как и любая другая фигура, которая способна ходить по-своему. Однако, в таких шахматах фигуры потенциально могут гораздо больше, ведь игроки сами не знают всего того, на что они способны. Каждый ход – настоящая неожиданность. Также и атрибуты субстанции создают различия в мире тождеств, открывают состояния объектов через их модусы. Отсюда все объекты и события становятся необходимыми, их смены состояний предначертаны Богом Спинозы, который хоть и не обладает волей или личностью, но творит природу и её закон. В этом и заключается одна из главных и уникальных идей философии Бенедикта Спинозы. Нельзя в полной мере назвать его картезианцем или неоплатоником, так же, как и аристотеликом. Однако затруднительно отрицать тот факт, что он находил вдохновение в этих идеях, собрав всё то, что посчитал нужным сам. Спиноза трансформировал и столкнул ранее не соприкасавшиеся идеи подвергнув их мутации, в которой родилась философия движения и форм. Никакого действия не происходит без Бога и все движется от него и к нему. Это не Бог Иоанна Дунса Скотта или Фомы Аквинского, который стоит за пределом этого мира и творит его, Бог Спинозы и есть этот мир, который пребывает в вечном творчестве событий. Вполне можно заявить, что детерминизм вселяющийся в такую систему, исключает возможную свободу. Наличие единой субстанции, пред задающей порядок событий, делает и человека и вещи марионетками в руках атрибутов. Такой вывод напрашивается при условии незнания взгляда Спинозы на свободу как таковую. Барух никогда да бы не огласился с тем, что его Бог-природа тюрьма для субъектов и объектов, в которой они лишены возможности событийствовать не по закону, очерченному порядком природы. Свобода у Спинозы — это не выбор, а познание собственной и окружающей природы, поиск первопричин, в бесконечном потоке жизни субстанции. Если актор имеет возможность прийти в действие и остаться в покое, то он уже свободен. Имманентность регулярно разворачивает свободу через открытие существующих потенциалов, возможностей сменить один факт другим. Чтобы подвести итог можно сказать о том, что существование конечных вещей обусловлено причиной таких же ограниченных вещей. И всякий объект есть часть имманентного Бога. Вопрос о том, как Спиноза разделяет конечное и бесконечное решается сразу, ведь это первое, с чего начинает строить свои концепты философ. Конечное подвержено атрибутам репрессивно настроенных к бесформенности объекта. Атрибут осуществляет факт движения к конечной форме, которая не фиксируется, пока объект просто существует. Формы движутся одна к другой, но обжигаются об атрибуты, получая те свойства, которые им определены. Конечные формы бесконечно образовывают связи между друг другом, а именно причинно следственные. Они сталкиваются соединяются, перетекают, но делают это с позволения собственной структуры, образуя все новые и новые сети взаимодействий. Ни одна вещь, выходящая из субстанции Бога, не может не взаимодействовать с другими вещами, представленными в природе. Иначе она не проявит свои атрибуты и не откроет модусы, которые смогут проявиться во взаимодействии с другими объектами.

Часть Вторая. Бесконечность и без определённое.

Спиноза видит Бога бесконечным, контролирующим по природе закон и порядок вещей. В своей бесконечности Бог или субстанция находит наибольшее отдаления от понятия личность или план. Нет плана действий, но гарантированно наличие самих действий, которые упорядочены тем, что вещи идут к своей формы, проходят сквозь становление. Это и есть субстанция, бесконечная в факте возникновения событий, но конечная с учётом возможностей объектов. Любая бесконечность открывает в себе движение, которое выплёвывает ограниченное, но не останавливается само, эта сила движется вперёд. Субстанция становится причиной вещи, продолжая производить одну причину за другой она сталкивает формы и создает новые. Всё существующее в субстанции едино и лишено всякой иерархии, ведь всё становится частью одного целого, даже пылинка и та есть деталь для единой картины. Формы переходят одна к другой, стая птиц летит по одному направлению, пока пантера бежит согласно другому. Бог Спинозы имманентен и в своей имманентности он оказывается в плену у того, что производит. Вся реальность обволакивает его, и он разгоняется, вытягивается будто убегая от самого себя. Или ради того, чтобы скинуть с себя то, что из себя же и выходит словно из пор. Но как конечное возвращается к бесконечному? Как привычный объект уходит из поля зрения и становится неразличим? По теореме 25 “Этики”, ясно, что всякая вещь есть часть бесконечного Бога, которая стремится к нему. Вытягивается же она именно по принципу собственной реальности, она может изменяться, поэтому когда-то потеряет свою сущность. Показывается одна форма, как внезапно, в своем изменении скрывается за другой. Она делает это согласно имманентному закону, атрибуту, вытекающему из Бога. Форма всегда расположена к деформации, к тому, чтобы столкнуться, врезаться, искривиться. Тем самым она отталкивает старую и производит новую реальность. Бог Спинозы – кинорежиссёр. Только он помешан, даже одержим раскадровкой, он следит за кадрами, с какого кадра начинается новая реальность? Однако в бесконечности Бога, эта новизна становится таковой лишь для старого слоя реальности, который она покрывает, когда как для Бога она была предписанной. Бесконечность лишается конечностей также, как и любых форм. Подрывает адекватность и воспринимаемость, уходит вдаль от конечного и различающего сознания. Начиная с части второй “Этики”, Спиноза интегрирует субъекта в бесконечность, разворачивает его существование. Речь идёт об идеях, все из которых содержатся в Боге. Даже то, что не существует, но все же представляется виртуально как идея, существует посредством Бога, что ясно из теоремы 8 второй части книги. Существует всё и сразу, однако актуализируется в разное время или не делает этого вовсе. Каким образом можно представить то, чего нет? Для человека очевидно, что оно будет составлено из того, что есть уже в представлении, скомкано и нагромождено прошлым. Чудовища Говарда Лавкрафта – имеют известные нам формы, щупальца и глаза, что делает их лишь частью известных идей. Это первый вариант, а второй знаменует момент, когда на родные земли привычности вмешивается нечто, что вообще не состыковывается с тем, что было до этого. Тем не менее эту новинку придется сравнить. Так Спиноза и видит познание природы, когда субъект выходит навстречу неизвестности, определяя её и различая. Он множит идеи, но не познает истину, для этого ему придется продолжать свой путь также бесконечно, как и движется Бог. Схожий взгляд на знание был уже у Николая Кузанского, который наделил ощущения свойством копировальной машины, которая скопирует в разум всё то, что находится вокруг субъекта. В бытии, Кузанский находит первым делом хаос, движения, которые разум останавливает и очерчивает их границы. Однако любая попытка найти конец становится частью ученого незнания, то есть знания, которое все же будет опровергнуто бесконечностью природы. Познанный объект имеет связи с другими объектами, он взаимодействовал с ними в событии, изменяясь и изменяя, но количество таких связей столь велико, что субъект видит только окончание хвоста этого существа событий. Человек как бы он не хотел, всё же будет мыслить Бога, он будет говорить о нём, всегда напрямую, хоть и казалось бы, касаясь лишь следов, которые оставила природа. Можно было бы добавить, что природа Бога, оставляет для субъекта те или иные идеи, однако, Спиноза отмечает, что человек находится отнюдь не по центру законов природы. Закон един и для животных, и для растений, и для людей, которые объединяются в длительность – как непрерывность существования. Бог — это поток, нет ничего того, что в своей реальности исключало бы изменение, иначе бы это была идея. “Идея отдельной вещи, существующей в действии, имеет причиной Бога не поскольку он бесконечен, но поскольку он рассматривается подвергшимся действию другой идеи отдельной вещи, существующей в действии, которой Бог есть причина о пять-таки постольку, поскольку он подвергся действию третьей идеи, и так далее до бесконечности. (Бенедикт Спиноза, “Этика”, Часть вторая, Теорема 9)” Поэтому все собираемые знания о природе, хоть являются частью Богаприроды, но все же ставят своей задачей наблюдение закономерностей, а не закона. Человек не может изменить последний, но может лишь попытаться описать закон, нарываясь на закономерность. Проблема заключается в том, что же является истиной? Какова может быть истина, если атрибуты пребывают и в законченном состоянии и в длительном? Какова роль незнающего субъекта в мире, где все пребывает в постоянном копошении и движении? Как устроен закон? Природа в своей длительности, набирает скорости, разгоняется и существует согласно движению – всё движется. Даже если вещь не передвигается в пространстве, то она движется согласно природе субстанции, изменяясь и взаимодействуя. Атрибуты, устанавливающие закон, создают логику взаимодействия объектов. Если есть принадлежность одной вещи к другой по типу её взаимодействия, то Бог Спинозы становится сетью, которая постоянно разрушается и возобновляется. Каждая вещь в такой сети, определена ко взаимодействию с другой. Субъект же встраивается в эту сеть и движется согласно закону. Но сама сеть неразличимой и постоянно вспыхивающей жизни субстанции не расширяется или обрастает новыми связями. Все связи существуют заранее, ожидая, когда в них интегрируются те или иные объекты. Связи между вещами не открываются познающим субъектом, а наоборот, связи замечают субъекта. Последний в свою очередь на основе познания или незнания строит картину мира, оперируя идеями о взаимодействии вещей. Стоит отметить, что Спиноза делит адекватные и неадекватные идеи. “Ложность состоит в недостатке познания, который свойствен идеям неполным или обрубленным и спутанным. (Спиноза, “Этика”, Часть 2, Теорема 35).” Возникает проблема деления ложных и истинных идей. В чем заключается истина, если субстанция динамична? С проблемой истины боролись многие философы до Спинозы, каждый раз истина то приближалась, то отдалялась от человека в своей доступности. Это отнюдь не было связано с тем, что кто-то удостаивался лицезреть ту самую абстрактную истину, скорее менялось представление о ней. И Платон, и Аристотель видели истину в том, что абсолютно – вечно и непоколебимо. Чтобы была истина, нужно исключить изменчивость, но Бог Спинозы — это сконцентрированное движение изменений, в котором есть постоянство закона, недоступного человеку. Нельзя не заметить конечно и вечные атрибуты, имеющие свой завершенный вид в лице движений, производимых субстанцией. Однако познать все потенциалы и движения форм, предусмотренные атрибутами – не представляется возможным и доступным человеческому разуму. Самое понятие доступа охватывает адекватное, раскрываясь в движении к познанию природы и причин. Знание же курсирует, от одного субъекта к другому, вместе с событием всплывает и знание о нем. Только вот зная о чём либо, субъект натыкается и на другие знания, утопает в них. В группе людей он обменивается мнением, тогда как в необходимом для существования той или иной власти учреждению ему трактуют “истину”. Множество зон, где знания курсируют, становятся подобны сначала рекам, а потом болотам, отставшим от течения. Для каждого болота различные виды знаний имеют свои ценности – это зоны знаний, среды, страты и так далее... Одним известно одно, другим соответственно другое, но никто не держит в своих руках истину. Они могут лишь диктовать её, подчиняя себе группы, но не владеть ею. Истина так и будет оставаться прозрачной и выскальзывать из рук, пока субъект не найдёт её не в качестве неколебимого и постоянного, но вечно движущегося. И если знания в одних и других зонах различны, то необходимо производить деление знания, идей. “Идеи неполные и спутанные следуют с такой же необходимостью, как и полные, т. е. ясные и отчетливые. (Спиноза, “Этика”, Часть 2, Теорема 36).” Все идеи, всё знание существует, так или иначе высказываясь о реальности или её возможностях. Это означает то, что даже ложная идея имеет место быть. Ложь основана на знании не меньше, чем правда. Дело заключается в оперировании фактами происходящего и это не исключает того, что и ложь может стать явью через время. Событие мысли создает новые потенциалы в идеях субстанции наполняет её не только более разнообразными смыслами, но и вспоминает об актуальностях. Именно, что вспоминает, ведь атрибут предписывает объектам их судьбу, что значит, сколько бы событий не было, они уже происходили. Это схоже и с припоминанием идей по Платону, когда открываемые нами знания, на деле извлекаются из пространства идей. Однако в случае с субстанцией, ложные или нет идеи не припоминаются, а открываются, просвечиваются в какой-то степени. Напрашивается вывод о том, что зоны знания вертят в руках карты произошедшего, однако не всегда ставят своей целью поиск того, что произойдет. И если у Платона есть пространство идей, у Бога Спинозы скорее пространство событий. Ведь идеи Платона не происходят и не являются актуальностями или потенциалами, они существуют в отрыве от искажающей их сущность материи. Наука же лишь пытается искать то, что может произойти, натыкаясь на произошедшее. Возвращаясь к Николаю Кузанскому, меньшее знание “docta ignorantia” (ученое незнание лат.) как и смутные идеи по Спинозе, обладают качеством без движимости и отстаивания границ. Мы очертили существующий мир и теперь надолго засядем в нем и не важно насколько он отстанет от всеобщего движения. Схоже это и с параноиком, который получив в руки пределы мира, схватился в них крепкой хваткой. Проблема в том, как узнать какое знание ближе к движению субстанции? Спиноза дает ответ, разделяя знания по принципу родов – от первого до третьего. “Познание первого рода есть единственная причина ложности, а второго и третьего есть необходимо истинно. (Спиноза, “Этика”, Часть 2, Теорема 61).” Но чем является первый род, второй и третий? Первый род — это замкнутое пространство, вакуум, в котором нет ничего? Вопрос здесь стоит глубже, ставится он скорее, как проблема о том, что первично – тождество или различие, пассивность или активность? Потому, что первый род — это пассивность знания, здесь даже нет того, что было бы четко продиктовано зонами знаний, разве что только мнения. Можно сказать, что первый род это локальное, а остальные роды – глобальное знание, но появляется парадокс, ведь одно глобальное рискует оказаться локальным для следующего, более охватывающего глобального. Проще говоря, одна зона знаний переваривает в себе одну глобальность, которая известна всем и является очевидной, тем временем как для другой зоны знаний – первая станет противоречием для её глобальности. Сразу обе зоны станут носителями локальностей, чем шире масштаб, тем сужается глобальное в локальное. Спиноза в его Боге видит мир как единое целое и работающее по принципу целого, значит и делить локальности нет смысла. Бог Спинозы скорее фрагментируется на доступности, то, что можно познать с помощью атрибутов субстанции. Тогда возникает новый вопрос, есть ли в субстанции различие, если бесконечность безразлична? И тождество, и различие теперь становятся на один уровень по принципу первенства, тождественно движение, тем временем как идея выискивает в движении объекты и их качества. Любая доступность, познаваемая идеями второго и третьего рода, очерчивает собой истинную реальность. Реальность движения. Также, как и учёное незнание по Кузанскому преследует беспредельное, ищет его, но остановившись застревает в доступном. В нём всегда есть те или иные закономерности, проведены различия, однако они отстают от бесконечного движения субстанции. Истина Спинозы заключается в движении, которое открывает и пере открывает мир, раз за разом кодируя и декодируя его. А субъект находится на том же уровне, что и объекты, взаимодействующие друг с другом. Однако его особое назначение заключается в том, чтобы избавиться от предрассудков и стать одним из таких взаимодействующих объектов, познать природу Бога, закон.

Часть Третья. Тотальное освобождение.

Фильм говорит кадрами ими же слагается в нём событие. Первый кадр – главный герой садится в машину, во втором заводит двигатель, а в третьем мы уже видим, как колеса начинают свой разгон. Интересно наблюдать за таким событием зная, что оно уже произошло, машина уже тронулась, движение, толчок произошли. Бог Спинозы выпускает всё новые фильмы или всё один и тот же фильм, который ещё и не думал заканчиваться? Если события пред задаются бесконечной субстанцией, то делают это согласно закону, который структурирует формы одна к другой. Любой отрезок или деление есть по заверению Спинозы – лишь модус. За любым различием бесконечности кроется конечное состояние, содрогающее формы. Субстанция вне времени, хотя и таится во всем мире. Всё происходящее для неё уже произошло, однако список из происходящего бесконечен. Сама имманенция субстанции говорит о невозможности повторяющихся событий, есть только логика их происхождения, выходящая из возможности взаимодействий. Все рождения и смерти, приобретения и утраты становятся двигателями сюжетов, которые сингулярно выходят друг из друга и распространяются по доступностям. Вопрос в том, насколько доступна субстанция? Да, Спиноза допускает идеи третьего рода и движение согласно им, но разве ранее, мы не заключили, что это движение бесконечно? Оно своей силой и интенсивностью уподоблено иррациональной природе, исключающей всякую возможность вмешательства рациональной мысли в свои пределы. Тот, кто познает идеи третьего рода – это типичный персонаж из текстов Лавкрафта, он идёт навстречу тому, что невыразимо. Оно притягательно своей оппозицией к приевшейся реальности форм, впрочем, имеет ли оно форму вообще? Судьба того, кто прикоснется к невообразимому остается незавидной, тот просто больше не сможет говорить. Темное отнимает язык, с корнем вырывает из общества тогда, как такой субъект владеет знаниями далеко недоступными человеку. Да, звучит будто идеи третьего рода были только что раздуты до масштабов вселенной, но почему же тогда Спиноза не стал вводить все новые и новые уровни знания? Может потому, что он верил в рациональность человеческого познания и в то, что встреться мыслящий субъект с немыслимым – он не сойдет с ума? Многие философы и до Спинозы ломали голову над вопросом познания и того, какое знание ведет к истине, а какое наоборот. Среди средневековых философов было множество споров о проблеме открытия истины или умом, или верой. Для Бенедикта Спинозы оба средства есть части единого и бесконечного Бога, поэтому для него это не проблема. Философы как считают многие, своей задачей ставят очертить доступное. То, в рамках чего мы существуем и живем, по мнению человека, не углубляющегося в философию, эта деятельность крайне озабочена тем, что происходит вокруг нас. Однако проклятием философа является то, то он вынужден бродить по границам адекватного в попытках его уничтожить. Но избавиться он может лишь от одного слоя, а не всего вечно наслаивающегося доступного. Почему же тогда это является проклятием? Там крайне малолюдно, а порой и безлюдно. Где-то царит гробовая тишина, а где-то буря не даёт сделать что-либо из-за шума. Если наука стремится воровать из темного, красть оттуда доступное, то философ наоборот, очень многое отдает темному, творя о нём взамен и имея возможность творить. Так или иначе, философ одержим движением и в нём он творит то, что не всегда повторяет или объясняет мир. Даже если произведена попытка объяснить то, что уже есть, то она либо не философская, либо сам философ убеждает себя в том, что не конструирует все новые и новые способы через доступное перешагнуть. И в этих способах, сколько бы он не убеждал себя в обратном, он обнаруживает всё новых чудовищ и новые неизведанные миры. Изначальный мир даётся apriori, как только субъект интегрировался в общество, достаточно лишь начать понимать других. Всё, что курсирует в эпоху, в которую довелось жить, оперирует багажом знаний, накопленных предыдущими слоями доступного. Последнее же производит деление философов на тех, которые рассматривают его рамки, как-либо манипулируя ими и тех, которые пытаются залезть в темное и зарыться в нём как можно более глубже. Тем не менее, какими бы ни были границы человеческого, они постоянно расширяются, движутся, а кое-где и сужаются. Главная же их черта — это движение, которое различимо, воспринимаемо в отличии от темного. Таким образом идеи первого рода – это пассивное состояние, человек скован в незнании о доступном состоянии. Активное же движение привносит с собой, как и познание доступного, так и выход к самой абсолютной неразличимой активности, темному. Возвращаясь к первому вопросу, стоит также и уточнить место доступного и темного в работе имманентной субстанции. На этом этапе следует обозначить лишь то, что и то, и другое мы станем рассматривать как часть целого, субстанции. Говорить с антропоцентричной позиции, заявляя, что все события предначертаны именно для доступного, будет опрометчиво, поэтому стоит ставить вопрос иначе. Мы имеем дело с субстанцией, вечно перетекающей в том, существование чего, прописывается по средству фиксированных законов. Значит, вопрос в том, есть ли абсолютный закон для всех и тот, который отвечает за пред записанность событий? Что такое закон и постоянство, для непостоянной субстанции? Какое место имеет время для субстанции? Субстанция находится в постоянном движении, которое обеспечено работой атрибутов, выстраивающих порядок реальности. Можно рассматривать субстанцию также, как и операционную систему, а её атрибуты как драйвера, обеспечивающие работу тех или иных программ. Как ни представляй работу субстанции, она всё же остается частично неуловимой, бесформенной в своей избыточности форм и бездвижной в своем постоянном движении. Атрибуты же, законы становятся скорее способами существования частей субстанции, того, что она постоянно производит. Закон контролирует производство, закономерность лишь наблюдает его. Таким образом, закон влияет и на существование самой субстанции, образует взаимозависимые отношения. Иначе субстанции будет нечего производить, она не будет находиться в существующем вообще или не сможет быть хотя бы близко к нему. Субстанция постоянна в том, что существует, она зависит от какого-либо существования, она и есть жизнь. Обнаруженная человеком, воспринимаемая им и одновременно как жизнь, которая живет в своем убегании от лишних глаз. Все существующее делает это согласно работе субстанции, тем временем как атрибуты, либо производят какие-либо действия с существующим, либо наделяют его определенными свойствами. Всё происходит и происходящее есть существование, следовательно, это и есть главный закон субстанции – её ядро. Существование открывает посредством себя и многослойность доступного, в нём оно раскрывается как различимое, открытое как к способу записи происходящих событий с существующим. Хотя лучше будет сказать, что доступное существует как слоистость существования, оно помнит о том, что было и потенциально может произойти. Тем временем как субстанция смотрит где-то за границей времени, находясь в позиции актуализации потенциалов, которые существуют лишь ради реализации. Субстанция, пред записывай она события и актуальности или нет, все же нуждается в объектах, природе, которая обрисовывает её черты, оправдывает существование атрибутов, выявляющих различия. И всё же если субстанция необходима и имманентна, то она могла бы произвести и то, что противоречило бы закону, то, что не существует или не может прийти в движение. Однако всё наделено возможностью, согласно Спинозе, природа реализует и топчет те или иные возможности, однако они есть у всех объектов, которые существуют. Производимое субстанцией противоречие, может быть возможностью лишь для доступности, ведь та оперирует закономерностями, а не законом. А это значит, что возможность противоречия исключена, иначе появились бы не только новые субстанции, но и атрибуты. Значит суть самой субстанции — это движение и существование, рождение изменений и изменяющегося, ничто, что является частью субстанции помимо атрибутов не может изменяться. Постоянство субстанции не в бесконечности существования, а в производстве изменений, идущих к бесконечности возможностей самих изменений и реализации бескрайнего числа потенциалов. Несмотря на то, что субстанция обнаруживается как бесконечное производство возможностей и движению к ним, закон в ней всё также детерминирует события и объекты. Спиноза рассматривает ситуацию, в которой его Бог-природа, схватывает все в своих руках, удерживает, пока то не проживает свою жизнь. Хотя даже и прожив её, изменившаяся вещь не покидает пределов Бога, в силу его бесконечности и вездесущности. Причина изменения одной вещи зависит от другой, но первопричина восходит к Богу, образуется ситуация, в которой первопричина детерминирует остальные следствия, действует наперед. Бог, будто бы смотря в прошлое, посылает туда заготовленные потенциалы, которые должны будут в скором времени актуализоваться. Но это взгляд на христианского Бога, напротив Бог Спинозы и есть бесконечное чисто потенциалов и актуальностей, он есть само движение во всем пассивном и активном. Также и человеческая воля, как и все остальные объекты обуславливается тем, что становится зависима от аффектов, желаний. Она детерминируется атрибутами Бога, соответственно тому, как этому подвержены объекты, что выравнивает человека с природой, делая его её частью. Поэтому и свобода рассматривается Спинозой как “познанная необходимость”. Все познанное – “необходимо”, но мы не зря совершили деление закономерности и закона. Именно они ставят необходимость под сомнение, ведь все познанное остается в рамках доступного, значит это не необходимый закон, а лишь закономерность. Имманентность субстанции, её постоянное изменение, может допустить и динамику закона? Насколько сильно мы откланяемся от Спинозы? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно поставить новый вопрос. Философом чего был Спиноза – доступного или темного? И каких философов мы можем отнести к доступному и темному, чтобы решить проблему детерминизма субстанции? Древние племена не видели разницы между доступным и темным именно потому, что неизвестное жило, дышало в малоизвестном. В раннем язычестве все, что наделено духом, обладает таинственностью намерений. Человек обретя разум ощутил, как природа давит на него сверху, насколько она могущественна и непредсказуема, поэтому он принял решение поклоняться ей, возносить жертвы. Мы не станем углубляться в племенные обряды или подробности язычества, чтобы понять эти вещи, сейчас нам важно лишь то, что рамки доступного и темного размыты изначально и только сам человек в дальнейшем стал производить попытки определения их границ. Жертвы духам природы, человеческие жертвы – это трепет перед темным, от которого в средневековье стала отгораживать человека церковь. Запрет – это расставление границ, между тем, что признается и отрицается человеческим. Из философов 20-ого века в таком разделении выделился Жорж Батай, со своим концептом сакрального. Ведь именно оно является возвращением к запрету, тому, что теперь спустя века развития общества внушает страх. Страх быть поглощённым тем, что находится за границей известного, преследовал человека всегда, ведь это первобытный, присущий сущности человека страх. Также, как и страх перестать быть человеком. С началом средневековья мы можем начать говорить и о практиках претендующих на восстановление альтернативных сакральных связей и связей с темным. Последнее же идет навстречу бесконечному, отрицая конечность, споря вместе с этим и с религией. К примеру, оккультизм, который в тайне от церкви налаживал связь с темным, впускал его в жизни членов своих малочисленных групп. Любой оккультизм – это разворачивание темного в локальность доступного, маленькая тайна, которую знают только члены оккультной группы. Вопрос лишь в том, какие идеи они познают, если пребывают в движении, они чужды пассивности и направляют свой взор к темноте? Оккультизм и другие виды практик не говорят на рациональном языке, теряют его, скользят вдоль границ ясного. Доступное же содержит в себе рациональность и последовательность, адекватность может быть познана и передана, она не обладает какой-либо сакральностью как невыразимостью темного. Темное находится под запретом в пределах доступного или же просто игнорируется. Всё, чем оперирует человек, расширяя границы наук, становится расширением доступности, но также и замыканием в ней. Убеждением бессилия и ограниченности знания. Доступное ставит своей задачей внести в себя всё то, что адекватно и закономерно, оно собирает в себе закономерности и дышит тягой к познанию. Тем временем как темное или неадекватное не говорит ни о чём конкретном, кроме как о существовании и возможностях, привнося их в адекватное. Последнее же конечно и его концом является человек, который расширяет границы познаваемого мира. И эти границы так или иначе выставляют доступное как то, что зарывается в текущем, настоящем. Творец доступного, творит для его “сейчас”, тем временем как творец “темного” для будущего или даже из будущего. Он не воспринимаем до определенного момента времени, или же не понимаем так как задумывалось им самим. Среди античных философов уже проявляется доступность и тьма. Однако почти никого из них, нельзя отнести целиком и полностью к доступности или тьме. Напрямую темным философом общество назвало Гераклита за отсутствие ясности в его работах. То, что он писал не раскрывало определенную грань, подсвечивая сразу несколько углов, которые нельзя просмотреть одновременно. Аристотель к примеру, собирает знания о мире, описывает многое, но вместе с тем и создает концепты, говорит об отношениях вещей. Он явно был тем, кто по Спинозе стремился к идеям третьего рода, расширяя границы доступного для будущих поколений. Таким образом, нельзя отнести Аристотеля ни к одной из сторон, вряд ли бы было для него целесообразным такое деление. Платон же со своим миром идей и припоминанием больше приближается к темному особенно подтверждает это его миф о пещере. О том, что человек находится в пещере, в полном неведении о мире, среди других людей, но стоит ему выйти из неё, а может и совершить своеобразный побег, так сразу солнце ослепляет его. Выйдя из мира доступности, он чувствует, как солнце, прожигает его глаза, взамен на то, что ему доводится повстречаться с невоспринимаемым. Когда он вернется, рассказать об увиденном, никто в пещере не поймет его, он покажется для них безумцем, опасным для целостности их реальности. А может, они больше и не увидят в нём подобного им человека. Самого Спинозу также тяжело определить к одной из сторон. Скорее не существует четкого деления между доступным и темным, хаосом и порядком, законом и закономерностью. Также и Спиноза, знает, что человек вышедший за рамки доступного, к идеям третьего рода, перестанет быть привычным нам человеком, он обгоняет время. Он воссоединится с субстанцией и бесконечным, станет выше обычного человека. Освобождается ли он от аффектов в своем стремлении к идеям третьего рода? Становится ли он свободным в темном? Темное – хаос, отнюдь не Бог. Здесь постоянно кипят возможности, ведь как было выяснено, суть субстанции – это возможности. Они ничего не пред задают, а открывают, единственное же, что пред задано – существование. Для субстанции необходимо существование, а не событийный детерминизм. Ведь чтобы субстанция была, она должна находится, жить в том, что ею произведено, также и темное разворачивается в уже известном. Адекватность — это не остров и даже не архипелаг посреди бескрайнего моря – это мелкие вкрапления скал среди бескрайних вод. Спиноза – философ освобождения от “сейчас”, поэтому отдельное место в его этике отведено аффектам. Ведь именно они оставляют человека в пассивном состоянии или вводят в него, на втором уровне сохраняется знание о необходимости аффектов. На обоих уровнях никуда не девается страх и ненависть. Оба они заставляют зарыться в доступном, производя деления на опасное и безопасное, на хорошее и плохое. Беспокоиться за прошлое и будущее равносильно тому, чтобы также ввергать себя в пассивность из-за аффектов. Напрашивается вывод о том, что Спиноза антигуманист, хотя это полное заблуждение. Он наоборот говорит о человеческом, которое нужно переосмыслить и принять. Не стоит думать, что преодоление аффектов является криком против человека, ведь философ не говорит ни о каком сверх человеке или постчеловеке, который бы находился в пределах идей третьего рода. Однако вопрос всё также стоит ребром, ведь точно неизвестно останется ли человек человеком, если выйдет на одну линию с имманентными изменениями субстанции. Как было сказано ранее, сущностью субстанции становится её возможность быть другой, изменяться. Если она не будет вновь и вновь подбрасывать кости с возможностями на гранях, то перестанет существовать, а значит, она всегда должна быть другой. Также и человек, выйди он на линию идей третьего рода, всё же сохранит атрибуты человека, вопрос лишь в том, какие возможности будут подброшены субстанцией. Таким образом, вопрос о человечности не остается разрешенным, также, как и вопрос познания и отчётливой разницы между идеями третьего и второго рода, кроме как того, что одни более совершенны, нежели другие. Третий род более близок к субстанции, а значит и принимает бесконечность возникновения возможностей. Чтобы решить проблему третьего рода и возникновения возможностей, необходимо всё же лучше изучить доступное. Здесь особенно важны источники, которые оказали сильнейшее влияние на общество и определило его взгляды и мировоззрение. В частности, современники Спинозы и последующие поколения после него, откуда могут происходить их представления о тьме? “Услышав же Иисус, что Иоанн отдан под стражу, удалился в Галилею и, оставив Назарет, пришел и поселился в Капернауме приморском, в пределах Завулоновых и Неффалимовых, да сбудется реченное через пророка Исаию, который говорит: земля Завулонова и земля Неффалимова, на пути приморском, за Иорданом, Галилея языческая, народ, сидящий во тьме, увидел свет великий, и сидящим в стране и тени смертной воссиял свет.” (Евангелие от Матфея, Глава 4) Языческий народ, народ сидящий или даже погруженный во тьму. Обряды этого народа сохранили в своих обычаях обращение к богам и духам, которым необходимо приносить жертвы. Жертва выстраивает связь между человеческим и нечеловеческим – доступным и темным. Тем временем как свет за собой принесло христианство, которое оградило народ от того, что ожидает его в неизвестном, что отдаляет от природы человека. Можно возразить, ведь выше было сказано о том, что наука оперирует доступным, тогда здесь напрашивается ответный вопрос: разве наука не религиозна? Наука приближается к языческому тем, что залазит в темное, в целях набрать из него охапку новизны и противоречий для существующего мира. Она приближается к темному тем, что подобно ему раз за разом пере собирает реальное. Отсюда ясно, что доступное обладает оппозициями, которые с разных сторон высказываются о нём же. Наука отрицает конечное, противореча этим религии, ведь в авраамических религиях имеется начало, момент сотворения мира. Этим наука приближается к темному, тем временем как религия притрагивается к нему в обрядах и сакральном. Мы так и не выделили философов, которые сильнее остальных приблизилась к доступному. Начнём с тех, которые жили до Спинозы и конечно же это – Френсис Бэкон и Рене Декарт. Оба занимались тем, что искали методы и подходы, к структуризации или же в случае Декарта расшифровке знания. Бэкон идёт по дороге доступного тем, что выводит эмпиризм как эксперимент и иное, чем раньше отношение ко всякому опыту. Наиболее близким к темному, почти настолько же, насколько и Спиноза – является Рене Декарт. В случае разграничения темного и доступного этот философ приходится как нельзя кстати именно потому, что поставил не только возможность познания под вопрос, но и всей реальности. Парадокс в том, что вопросы о доступности и точности знания Декарт ставил не в целях залезть в темное, а наоборот разграничить доступное. Там, где начинается и заканчивается человеческий мир. В рамках “Этики” Спинозы, мы не выйдем из пассивности до тех пор, пока не произведем переоценку не только мнений и убеждений о мире, но и ценностей. То же самое присуще и рассуждениям Декарта, который в поисках неоспоримого пришёл к своему знаменитому выводу о том, что мысль ознаменовывает существование мыслящего. Однако, сам философ закрыл себя в капкане тем, что предположил о существовании злого Бога, стоящего в оппозиции христианскому, противоречащего ему. Само противоречие заключается во лжи в сторону человеческой расы не только о её существовании, но и о мире, в которой она находится. Декарт сразу открещивается от возможности существования демона, который навевает иллюзии на людей, аргументируя это тем, что Богу не присуща какая-бы то ни было ложь. Но ведь именно темное проявляется в том, что даже знание о повседневном мире, уверенность о его целостности может разрушиться сразу после того, как на поверхность сплывут вещи, опровергающие его компетентность. Говоря о человеке как о вещи мыслящей и сомневающейся, Декарт отвечает на вопрос о том, перестанет ли быть человек человеком, если устремится к идеям третьего рода. Он будет лишь раз за разом перекручивать собственные атрибуты мышления, входящие в состав субстанции, что делает это главной человеческой целью. Поэтому всякая попытка опровергнуть человеческое, аргументацией о его модификации или акселерации мы лишь раз за разом перекручиваем человеческие свойства. Сомнение стало скелетом для концепций Декарта, но и проклятием, от которого не получится избавиться. По сути своей сомнение вещь опасная, она не только обладает разрушающей силой, но и созидает не всегда то, что долго простоит. Полезно сомнение тогда, когда мыслитель застоялся, свалился в догматику, которая не позволяет ему принять новизну. Таким парадоксом послужило сомнение и для Декарта. И если в познании Спиноза выводит иерархию идей, которые получает человек, выходя за пределы самого себя, то Декарт вводит иерархию существ. Идеи более совершенные, близкие к истине, должны быть вложены в ум также более совершенным существом, чем тем, которое не могло бы постигнуть их самостоятельно. И этим существом философ ставит Бога, который собирает в себе всё совершенное. Этим Декарт отличается от Спинозы, ведь даже выйдя на уровень идей третьего рода субъект не возвышается, а всё также следует природе Бога, который сам погружен в творимое собой, а не возвышен над тем, что творит. Таким образом были размечены границы доступного и темного, которые живут и дышат друг другом. А любая граница растекается без возможности обрести постоянную форму, ведь всегда есть то, что её сотрясает и не дает затвердеть. Сейчас наша главная задача заключается в открытии альтернативной стороны субстанции, а не критике или уничтожении Бога Спинозы. Сам этот момент заключается в том, что наш взгляд обращен из далекого будущего в прошлое, многие проблемы и вопросы во времена Спинозы не имели твердой почвы для своего образования. Возвращаясь к выше поставленной задаче, нужно наметить ряд новых задач по тому, чтобы освободить всё движимое в потоке творчества субстанции. Было обнаружено несколько характерных для субстанции моментов, которые нашли свое частичное или полное прояснение. Это первым делом закон и закономерность, различие которых заключается в репрессивности первого по отношению к упорядоченности возникающих событий. Доступное и темное или адекватное и неадекватное, которые в слиянии друг с другом, образуют сети оппозиций внутри себя. Последнее, что было обнаружено – возможность и изменение, от которой зависит существование субстанции. Тогда как возможность может расправиться с законом, учитывая то, что темное производит возможности постоянно? Возможности есть везде, даже в том, что, казалось бы, невозможно. Это бурлящая жизнь, которая копошится в привычных вещах, скрываясь от неискушенных глаз. Свобода субстанции должна выражаться в постоянных становлениях, исключающих какое бы то, ни было торможение и затор. Постоянно что-то возникает, распускается из темного, уходя в доступное, делая это с какими-либо промежутками, повторяя и возвращая формы. Одна форма скрывается под другой согласно закону субстанции, делая это постоянно. Несмотря на то, что в ней нет иерархии всё же существуют правила, по которым объекты выравниваются и взаимодействуют друг с другом. Взаимодействие выстраивает за собой цепочку, в которой объект выходит за свой предел, постоянно завися от других объектов в своем становлении. Следующая проблема заключается именно в нём, ведь именно становление напрямую зависит от возможности взаимодействовать и обрести ту или иную форму. Здесь мы сталкиваемся сразу с несколькими задачами. 1. Как возможность зависит от закона, и может ли первая преодолеть его? 2. Как форма в своем становлении зависит от возможности и закона, учитывая имманентную природу субстанции? 3. Какие сети образуются в доступном и темном и как возможность влияет на них?

Часть Четвертая. Сеть, вязкость, заражение – любители свободы.

Все выше поставленные вопросы являются стартом к тому, чтобы задать более серьёзные проблемы, существование, которых необходимо для современной философии. Суть всего эксперимента заключается в том, чтобы актуализировать одну из частей субстанции Спинозы и проверить её на стойкость перед современными философскими проблемами. С 90-ых по 2007 годы был запущен двигатель, работающий на копоти темного, выплевывающий пары черной сажи. Вся современная философия наводнилась персонажами вроде Лавкрафтианских чудовищ, изучения оккультизма и гиперверия. Течение наиболее важное для этой работы было запущено Квентином Мейясу, начиная с его эссе “После Конечности”. Именно выше поставленные проблемы, основанные на возможностях и закономерностях, оказались как нельзя кстати близки к работе Мейясу. Последний же выводит проблему корреляционизма – круга, в котором наблюдается тождество субъекта и объекта. Мысль об объекте уничтожает реальность объекта и говорит о нем лишь как о феномене субъективного опыта. Сама проблема корреляционизма находит своя оформление начиная с Канта, заключаясь в невозможности, сокрытости доступа к Абсолюту. Тому, что за пределами познаваемого опыта, иначе говоря, вещи-в-себе Канта. После Канта вся континентальная европейская философия попадает в тупик, в котором не прикасается к реальности и имеет лишь смутное представление об Абсолюте. Весь 20 век, философы говорили о способах познания или вариантах, через которые открывается доступ реальному. Мейясу снимает Абсолют с пьедестала, решая проблему исключением необходимого сущего, диктуемого постоянным и вечным Абсолютом. Отсюда выходит непостоянство и вечное становление и если в рамках философии Канта, любое новое знание помысленное как вышедшее из Абсолюта, лишается своих корней в человеческом знании, то для Мейясу это лишь эмпирическая приходящесть, изменений, которые необходимо – контингентны. Проблемой и для спекулятивного реализма, и для корреляционизма является приходящесть миров из локального в глобальное. В силу контингентности (возможности объекта быть и проявить любой потенциал), локальная среда может глобализоваться, схлопнув менее интенсивное пространство. Здесь я не говорю о переходе из доступного в темное, ведь и там, и там есть локальное. Проблему стоит сформулировать иначе, стоит начать с Канта: всё новое знание о мире так или иначе противоположно тому, что было до этого и существует эта новизна для того, чтобы быть открытой человеком. Мир существует для человека. Для спекулятивного реализма проблема перехода знания сохраняется, но в иной форме. Теперь объекты и субъекты находятся на одном уровне, человеку напомнили, как он бессилен по отношению к бурлящей жизни внутри него (Бен Вудард) и вирусам, которые вмешиваются в его тело (Юджин Такер), однако знание о мире всё также курсирует от одного локального пространства к более глобальному. Что я имею ввиду? Мейясу устранил Абсолют, дал человеку доступ к миру, но последний имеет возможность к случайному изменению. Любое новое изменение, зарегистрированное наукой, имеет возможность открыться как противоречие уже построенным системам, на которых основывалось всё миро представление. Проблема заключается именно в моменте столкновения и разрушаемости миров, вопрос в том, как именно возникают и умирают такие миры? Изменения потенциальны и актуальны, они движутся и это движение огибает множество территорий, сменяет эти картинки одну за другой, пока те меняются сами. Есть цвет и свет, которые не прекращают свою перекличку, огибая становление форм, разжижая дряхлую плоть и созидая новую жизнь на её останках. Субстанция наполнена этими моментами, она внутри и снаружи, Бог Спинозы – это скольжение по возможностям, побег от всякой репрессивности и любовь к становлению. И всё же возвращаясь к вопросу о законе и возможности – каковы их отношения? Можно заявить, что закон необходимо рождает возможность, но это не тот путь, потому, что наша цель заключается в освобождении субстанции от всякого детерминизма. Оно происходит и действует беспрерывно и на протяжении всего существования человеческого мысль пыталась уловить то, что всегда находилось рядом. Закономерность открывает возможности, производя их в локальных мирах, заставляя действовать её участников согласно заданным правилам. Жизнь — это движение, жить согласно субстанции – это отрицать пассивность, чему следовал и сам Спиноза. Не стоит думать будто субстанция это о движении в пространстве – нет, это о пересечениях и становлениях, о количестве взаимодействий. Сам Спиноза вынуждено часто оказывался в бегах за свои взгляды и позиции, попадая в те или иные среды. Он был свободен, отвергая рабство других и каждый раз, будучи замеченным в освобождении он был гоним и критикуем. Потому, что был темным для того периода времени, его критики не были готовы к тому, чтобы воспринять его работы, от того, первая же попытка опубликовать “Этику” закончилась провалом, грозившим Спинозе опасностью для жизни. Он старался не замедляться, а поспевать за идеями третьего рода – именно замедление рождает очерствение, противное природе. Очерствение, после которого человек лишается подлинной свободы и отдаёт её вязкой власти, диктующей закон. Это далеко необязательно именно правовое государство, речь здесь идёт о монополии на истину. Это мнимая власть - самозванка и её закон не более, чем то, что позволяет ей жить за счет порабощения других. Чтобы управлять другими, нужно закабалить их возможности, позволить им увязнуть в зоне охвата. Нельзя допустить того, чтобы актор действующий под влиянием того, кто диктует истину, знал о существовании других истин. Если желаешь контролировать, то нужно отрастить длинные щупальца и множество новых глаз, да, пускай ты и сам потеряешь движение, зато будешь подпитываться остатками движений тех, кому не повезло угодить в твое болото. Закон же, за пределами всего вязкого, он движется вперед беспрерывно вместе с субстанцией и этот закон и есть возможность движения. Человек управляя другим человеком питается его становлением. Возвращаясь к вопросу о возможности и законе, стоит пронаблюдать момент их соприкосновения. Он находится там, где актуальность делает чтолибо согласно чему-либо, иначе говоря по заданному сценарию. Однако последний был нами сведен на второй план, как часть субстанции и весь сценарий заключается лишь в возможности объектов со-бытийствовать и изменяться. Следовательно, каждый раз лента крутится в сторону возникновений, в которых законы реализуются. Именно возможность реализует закон, производит и перепроизводит его. От того человек оказывается бессилен перед познанием мира во всей его красе, ведь он ускользает от него, будто бы производя всё новые и новые законы. Но это антропоцентричная позиция, что познание открывает и тем самым производит новые законы, тем временем как закон перепроизводится, открывая новую возможность, через собственный потенциал существования. Доступное наблюдает производство, унося за собой в паутину реальностей. То, что мы назвали вязкостью, использует целостность доступного и непредсказуемость темного в свою пользу, координируя их для собственного расширения. Такое баловство может плохо закончится для всего, кроме самого темного. Вопрос субстанции заключается именно в том, что её движение, производя всё новые и новые возможности сворачивает собственное производство в иные, уникальные стороны. Если в субстанции есть свобода, выраженная в возможности вещей быть другими, то жизнь каждой жизни уникальна настолько, насколько это возможно. Выходит, так, что движение субстанции производит не только потенциал, но и уникальность, которая не позволяет проецировать в мир доскональное повторение. В этом и заключается текущий вопрос – производя уникальное, исключается ли также повторение субстанцией? Философ Дэвид Юм в трактате “О познании” говорит о том, что вероятность повторения причины или выведения повторения из случайности зависит от того, что уже было в прошлом. Сам момент повторяемости зависим от момента возврата, восстановления события. Например, Антонида Васильевна из романа Достоевского “Игрок”, пойдя в казино вывела локальную закономерность из случайности в повторении одного и того же события. Поставив ставку на zero, она каждый раз получала выигрыш и с каждым разом повторяла ставку вновь и вновь. Но ключевое слово заключается именно в локальности такой повторяемости, ведь в один момент Антонида всё-таки проиграла. По своей сути, субстанция это самое настоящие казино, в котором крутятся возможности для всех и каждого. И всё же, повторение зависит от чего-либо, оно связано с законом прямой нитью, вопрос только в том – что переходное звено между ними? Дэвид Юм видит в повторении, образование регулярности на эмпирической основе возвращения структуры события. Чтобы не вдаваться в тавтологию стоит сказать, что повторение для Юма зависит от знания о его причинах. Он делит идеи, полученные через опыт и преобразованные средствами созерцания на сложные и простые. Далее Юм говорит о моменте столкновения идей, их связи, которая образуется посредством течения и огибания формами поверхностей. То есть, о смежности в пространстве и времени, связанных между собой единым звеном в лице причинности. И сами объекты, действующие в событии, также делятся на факты и отношения между самими идеями. Отсюда философ выводит закономерность вообще, которая всё также не является законом. Однако ей присуще повторение на основе того, что было раньше. Но это не значит, что события наслаиваются друг на друга и мирно покрывают предыдущие события, существует то, что предзнаменовывает возврат к повторной операции. Однако это не фундирует сам факт того, что эта регулярность вечна, о чем говорит и сам Юм. Ведь за факты мы не отвечаем. Дэвид Юм обращается к причине и если мы вернёмся к Спинозе, то всё легко сходится посредством того, что сама субстанция, являясь первопричиной производит те или иные регулярности. Вопрос как раз в том, как происходит выпадение события из регулярности, что заставляет действие повторяться и также прекращать повторение? Событие поджигает пучки взаимодействий, в которых объектам приходится изменяться, чтобы существовать. Если мы обратимся, например, к Акторно-сетевой теории Бруно Латура, то пронаблюдаем схожую ситуацию. Где акторы – это и субъекты, и объекты, сваленные под одну гребенку, они должны взаимодействовать посредством момента активности, движения. В сети акторов нет четкой иерархии между человеческим и нечеловеческим. Последний влияет на человека не хуже, чем субъект на субъект. Такие взаимоотношения между объектами и людьми прослеживаются ещё на уровне племенного строя, когда стихия или вещи вроде тотемов или талисманов имеют сакральных характер. Вера в их чудодейственность заставляет действовать согласно ей же, такой тип взаимодействий Латур видит и в племени ученых. Вера в объект, вера в первую очередь виртуальная, а это значит, что за ней рождается и потенциал нового события. Акторы по словам Латура собираются в группы, действуют и взаимодействуют, живя благодаря тому, что существует оппозиция в лице другой группы. Такие группы акторов объединяются в сети, осуществляя сингулярности постоянных взаимодействий. Сеть образуется, а ветви её то умирают, то рождаются вновь, ведь акторы то занимают, то теряют собственные позиции. Группы, говорит Латур, это не статичные собрания акторов, а динамические, пребывающие в движении образования. Группы — не безмолвные объекты, а временное порождение постоянного гула, создаваемого миллионами голосов, спорящих о том, что это за группа и кто к какой группе принадлежит. (Бруно Латур “Пересборка Социального”, страница 48) Сам Спиноза говорит о субстанции как о чем-то близком к сети, ведь объекты в ней также влияют на существование друг друга. Один объект образует существование другого, “а тот следующего и так до бесконечности” – говорит Спиноза. Суть субстанции в существовании производимого, а само производство выстраивается согласно закону, и природа каждого объекта устанавливает его на то или иное место. Но в чём заключается эта природа? В возможностях и существовании? И, да и нет. Возможность есть необходимый потенциал взаимодействовать, быть другим, так что и существование входит сюда по умолчанию. Тогда стоит ставить вопрос иначе, образует ли сети субстанция? Ранее мы говорили, что доступность образует вязкости, которые собирают пучки движений вокруг себя, соединение одной вязкости с другой по сути только расширяет её границы. Сеть ли это? По своей сути субстанция открывает локальные соединения и глобальные, где последние соединяют локальные пучки взаимодействий между собой. И количество их несоизмеримо. Ранее был поднят вопрос о повторении и регулярности, начиная отвечать на него, можно предположить о том, что одна локальность может вмешаться в другую. Чужеродные законы заражают возможностями локальную среду, душат её своими щупальцами, если возможности первой менее интенсивны, в противном случае разбиваются о более сильный закон. Заражение и есть движение, оно идёт согласно субстанции. Падение одного домино, затем и следующего за ним заражает самим движением, голос которого откликается эхом. И сам Спиноза говорит о способности вещей покоиться и двигаться, но к движению вещь может прийти только от другой вещи, что согласно общепринятым законам физики. Если до сего момента жизнью камня было стоять на скале, а человек подошёл и скинул его вниз, тем была нарушена его локальная регулярность. В движении или покое нет никакой необходимости, Спиноза исключает даже необходимость быть. Быть должна только субстанция, а то, что она производит имеет возможность быть или не быть, но в своем бытии она заражает им и другие вещи. В бесконечности таких соприкосновений, множеств соединений, абсолютна и уникальность, которая открывается в локальности таких регулярностей. В жизни объектов, которые существуют согласно не только собственным, но и чужим потенциалам. Множество земель и миров имеют точки соприкосновений также, как отдельные острова на разных полюсах земли имеют как общие черты, так и уникальные регулярности, выбивающиеся именно по возможности. Ураганы потенциалов овивают скалы того, что претендует на стабильность, окутывая их своей непостоянностью, побегом форм. Религия в средние века стремилась остановить вечно убегающую форму, осудить её в лице язычества и оккультных практик. Всякая бесформенность равна ужасному и несовершенному, однако побег от неё не гарантирует того, что оно среди нас. Также и европейскую церковь настигла реформация в ответ на разврат и подкупы Папской области Рима. Ведь были отвергнуты принятые формы, на встречу заражения другими. Одно заражает другое и субстанция есть вечное заражение того, что не поспевает за бесконечным. Философ Юджин Такер в тексте “В сетях живых мертвецов” анализирует работу сетей и методы их сопротивления чужеродному. Тому, что потенциально может посягнуть на целостность, сложившейся системы. Необязательно, чтобы это был зомби или очередное чудовище Лавкрафта, этому существу или явлению достаточно просто выбиваться из принятой системы кодификаций, навеваемых властью, признанной тем или иным пространством. Среди людей бывает достаточно чудовищ, ведь и они порой таят в себе намерения, которые остаются при них до определенного момента. Такер же приводит множество примеров, от серии игр Resident Evil до фильмов и комиксов. К примеру японский фильм "Звонок", где посмотревший видеокассету таинственно умирает. И так просмотр передается от человека к человеку, заражая их жизни таинственным проклятием смерти. Юджин Такер говорит об этом фильме как о явлении информации, плавно перетекающей в заражение материальное. Как по мне отличный пример заражения являет в себе игра Dishonored, где власти для борьбы с перенаселением, вводят в город чуму. По своей сути система должна бороться с заразой, налаживать иммунитет сети, конкурируя с другими сетями, бороться с ними в большей безопасности. Но не в Dishonored, где сеть по сути оптимизирует саму себя заразой, появляются гении врачи, продающие лекарства. Мелкие шайки и бандиты начинают варить более дешевые альтернативы, происходит обмен монеты. Зараза служит на пользу поднимая экономику и выявляя хорошие кадры среди ученых. Но вскоре чума выходит из-под контроля, вернее она была неподконтрольна с самого начала, принеся избыток людей в жертву. Вязкая зацепка за ложную истину в угоду оптимизации собственного существования может запустить и уничтожение самого существования, откатить себя к одному из состояний. Взятое же нами слово “вязкость” не означает медлительность, а скорее сам момент, ловушку, в которой хочешь не хочешь, а увязнешь. Увязнуть во фрагментированной среде со своими правилами и быть подконтрольным - не значит остановится, но значит отказаться от идей третьего рода. Такие сети выстраивают правила на основе оппозиций с другими, однако и между ними есть те или иные моменты заражения. Тогда возникает вопрос: раз сеть может быть вязкой, то какая не вязкая? Та, что живет согласно субстанции, разрушая и создавая регулярности, образуясь и уничтожаясь постоянно. Это пучки потоков, которые устремлены в сторону расшифровки всё более новых и новых уникальностей, спрятанных в темном. Последнее от того и является темным, что требует расшифровки в силу не воспринимаемости своей природы, спрятанной бесконечности и хаоса внутри себя. Так что, то, что оказывается расшифрованным и поданным на обед ratio, есть только малая часть того, что может быть съедено в опыте не воспринимаемого.

Часть пятая. Исследование частности.

Сохранить порядок, сдержать в руках ускользающий, протискивающийся сквозь пальцы мир пытаются те, кто привязаны не к настоящему, а такому же быстро уходящему прошлому. Для Спинозы нет влияния будущего или прошлого, длительность действует здесь и сейчас, движет собой материю и её формы. Пока одной рукой она лепит скалы, другой сжимает кулак и уничтожает целые миры. Но как поймать настоящее за хвост, схватиться покрепче и улететь вместе с ним? Многие философы искали ответ на этот вопрос и чаще всего, он был невозможен. Недосягаем в том, чтобы проникнуть и охватить этот опыт растяжения во времени, оставаясь человеком, да и вовсе живым. Также и всякая регулярность какой закрытой она не была бы, обнаружит себя зараженной, охваченной другой регулярностью. Причем последняя никогда не спрашивает разрешения, действуя согласно всеобщему порядку, так происходит событие, соприкосновение многих локальных миров, которым остались мгновения до растяжения в единое целое. Локальность такова, что не живет хотя бы без одной универсальности, иначе она не состыкуется с другой локальностью, не противопоставит себя чему-либо, не будет конкурировать. Уровни познания идей, Спиноза видел в нахождении всё больших универсалий, которые должны были приоткрыть завесу тайны субстанции. Однако последняя, пребывая во всём том, что творит вечно перенасыщена, вынуждена испражняться производимым и потреблять производство. Настоящие универсалии глубоко в недрах, копоти и пыли, под руинами первых производств и одновременно не там. Регулярность подвержена универсальным правилам, которые являются таковыми в радиусе длительности самой субстанции, пройди время и регулярность существования человека на земле останется в глубоком прошлом. Событие же своей задачей ставит растянуть, застоявшееся и забытое, которое привыкло к вялому соприкосновению. Событие возбуждает проникновение всё новых и новых регулярностей одна в другую, что заставляет приходить им в состояние смешения. Именно в нем вещи приходят в движение, определяемое их собственной природой, которая приводит их в состояние развития собственного закона. Ведь в движении не только открывается природа объекта, его возможности взаимодействия с другими объектами, но и развивается, учитывая то, что закон динамичен, хоть и репрессивен. Регулярность живет и умирает в событии, она зависима от него своим существованием. Событие настоящий поработитель, который хватает всё в зоне досягаемости, а затем передает в рабство к другим событиям, по весьма низким ценам – за новые регулярности или за жизнь старых. Смерть Бога, провозглашенная Ницше, есть нечто иное как разворачивание смыслов после того, как ушла универсальная регулярность. Или вернее было бы сказать псевдо-универсалия. Отнюдь, регулярность не может стать повсеместной общностью навсегда, поэтому, находясь в роли универсалии, она находится одновременно в состоянии того, что претендует на это место. Это король без короны, которому несмотря на это дана власть – бастард без отца. Доступное, расширяющиеся границы которого мы очертили – это поле регулярностей, живых и вечно сталкивающихся. Регулярность почкуется везде, где позволит среда: наука, культура, мифы и философия. Структурализм – это дань регулярному. Тому, что может детерминировать настоящее, объяснить происхождение всего того, перед чем пришлось находиться. Весь 20-ый век насытился им и источает его же, да даже критика структурализма – это он же только провернутый через мясорубку. Всё та же самая консистенция. Бастард всегда стыдится незаконности, запрета самого своего происхождения. Однако запрет удобен прошлому, чтобы не умереть, занырнуть в настоящее, отсюда и всякая новизна будет ставится под запрет, находясь за решеткой собственного существования. Одно дело любоваться имманентностью настоящего, другое пытаться объяснить его существование, подставить под закон. Слепая вера в причину, разыскивание корней, порой больно бьёт по регулярности настоящего или тех вязких властителей, навязавших обратные мнения. Насколько локальны или навязаны не были идеи, из какой пассивности они бы не шли – они будут частью субстанции. Ложные, иллюзорные или кодифицированные идеи первого или второго рода неадекватны на деле, но адекватны в Боге – говорит Спиноза. Это создает за собой серьёзную проблему, самого момента адекватности, что тогда можно считать движением или пассивностью? Говоря о фильме “Матрица” часто упоминают Бодрийяра и Рене Декарта, однако Спиноза здесь явно преуспел. Говоря о том, что неадекватная идея зависит от пассивности, а адекватная от активности – Спиноза не решает выше поставленную проблему. Ведь неадекватное - адекватно в субстанции, то есть создает собой потенциал повторения или реализации, то вполне может быть, что оно и было настоящей универсалией. Вот настоящая проблема, которую предстоит решить. Идеи неадекватные и адекватные так или иначе содержат в себе опыт, они апостериорны, как замечает сам Спиноза. Составные части неадекватной идеи носят в себе то, что не может не содержаться в субстанции потенциально. Это делает и неадекватные идеи частью Бога Спинозы, вопрос в том – как их различить? Далее в Этике, Спиноза переходит к разбору того, как пассивные и активные состояния зависят от самих идей. Как душа стремится к существованию, подбирая идеи адекватные, то есть эту проблему Спиноза оставляет позади. Возможно он посчитал её попросту абсурдной к тому, чтобы бесконечно копаться в том, что явно или нет. Этим он всё же признает, пускай и не явно, человеческое бессилие перед бурей, которая может дать опыт, противный привычному. Однако адекватные идеи, находятся в прямом доступе и зависят от самого факта их обоснованности, зависимости от происхождения и причины. Субстанция не может произвести объект без причины, будучи самой перво причиной. Здесь стоит вновь совершить дальнейшее очерчивание границ доступного, вернее предположить, как видел их сам Спиноза. То, что дано и воспринято не может быть доподлинно адекватным, если, оно не будет воспринято другим. Есть две ситуации, когда субъект оказывается не воспринят другим и первая заключается в том, что он получил доступ к темному – идеям третьего рода. Вторая ситуация проще, и она заключает в себе закрытую частность, как выражается сам Спиноза. Частность заключается именно в том, что стоит в оппозиции к универсальному и твердость её существования настолько слаба, насколько мала зона её действия. И если это один субъект, то такая частность разбивается об универсальное знание другого субъекта. Но не стоит забывать, что и то универсальное лишь претендует на свою роль, бастард прав до тех пор, пока не объявится другой. Здесь мы и нашли общую черту между опытом темного и неадекватной идеей в том, что она сама по себе частная, а местами и даже оккультная. Дорога, по которой пришлось следовать, была то освещена тусклыми фонарями, то уходила глубоко в лесную глушь. Итог, который обнаружил сам себя есть ничто иное как открытие скрытой, случайно порожденной Спинозой ещё одной субстанции, которая живет в ночи. А может это её темная сторона? Познание вульгарное или познание, обретаемое в смехе, тревоге либо в другом подобном опыте, подчинены - что вытекает из правил, которым они и следуют, - краю возможного. (Жорж Батай, “Внутренний опыт”) Именно этот край намечал Спиноза с помощью отрицания аффектов путем познания. Всякая пассивность должна быть отброшена знанием о причине пассивности – считал философ. Зверь не ведает ничего о том, что окружает его, кроме того, что даёт ему инстинкт и только в нём, он раскрывается как существо производящее. Он, открывая свою природу действует согласно закону субстанции, если зверь правилен, если производство безошибочно, то и в нём закипит главный механизм субстанции. Зверь произведет зверя. Спиноза обозначил это в стремлении вещей и животных к собственному существованию, однако животные не знают, не ведают ничего. От того они не подвержены человеческим аффектам в том виде, чтобы приходить в пассивность. Но и активность познания им также недоступна. Познание открывает за собой частности, говорящие о том, насколько ограничен субъект и в рамках какой универсальности он существует. Ведь как было замечено ранее, универсальность тоже сжимается до уровня локальности, стоит только увеличить масштаб. Чтобы решить проблему адекватности и неадекватности идей, необходимо узнать получше о частностях и универсальностях. Человек и общество, в которое он подает, ограничены за счёт своего масштаба и желания самого общества сохранить себя. Будь то организация или группа, может и государство. Чтобы сохраниться, оно должно держать свои органы крепко, иначе они просто расползутся по поверхности, и никто их не станет собирать. И чтобы не рассеяться нужно иметь частности и оппозиции на основе которых единый улей укрепит свои стены, но и пчела должна действовать заданным правилам, знать только то, что можно знать. Запретное должно быть выброшено за пределы муравейника, больной рабочий вызовет собой заражение остальных. Единый механизм придёт к тому, что пружины выбьют из него шестеренки. Частность необходима для существования частного. Подобным образом видит социальное и Жорж Батай, где корабль профанного плывёт по волнам сакрального, сбрасывая за борт всё то, что подлежит запрету, отрицающее саму суть человеческого. И Спиноза и Батай говорят о выходе за пределы частностей – это является их общей чертой. Человек должен высвободиться из вязкости стоячих вод, болот, отставших от вечно пробегающей субстанции. Выход в сакральное не видится Батаем чем-то рациональным и доступным каждому, но это один из способов пересечь границы, которые были очерчены бастардом. Спиноза же верил в совершенство идей и такой выход был бы подставлен под все рациональные объяснения. Первый философ идет по следам запретного, аффективного, второй же видит совершенство в полном их уничтожении. В сакральном, человек будто бы вновь прикасается к блажи животного, а в идеях третьего рода он наоборот уходит от зверя на невероятные дистанции. Оба случая являют собой отрицание человеческого, в желании человеческое превозвысить. Желание антигуманного в целях высшей гуманности. Субстанция должна производить частности, ведь даже то, что не подходит под общее знание, что как заявляет Спиноза неадекватно – претендует на акт познания. Неадекватность таит в себе потенциальность, она стремится расширить зону действия частности до момента, когда последняя приобретёт глобальные черты. Локальное и глобальное по своей сути мало отличимые, они перетекают друг в друга и вытекают друг из друга. Доступное оперирует средами, располагающими своими локальностями, будучи связанными и говорящими о доступном через глобальное – универсальное. Неадекватность такова лишь для эпохи и среды, где аффективное или запретное выбрасывается за борт. И если человек имеет прямой доступ к субстанции, будучи её частью, то всё познанное им будет и адекватным, и неадекватным. Он основывается на том, что уже знает, находясь в мире зрячим и слышащим – тяжело не видеть и не слышать.

Часть шестая. В поисках мутации.

И всё же доступное нам оперирует одной универсалией, которая и ставит свою проблему разграничением доступного и темного – человеческое. Оно и есть родитель множества бастардов, скрепляющих в своих руках частности, пытаясь овладеть ими или уничтожить их. Можно предположить, что объект существует для того, чтобы быть познанным субъектом, уйти к частности или универсальности, но дело обстоит скорее наоборот. Объект существует согласно закону, имея возможность пренебречь закономерностью в любой момент, как и сам человек. Так что – этот последний существует для познания мира, тем временем как сам мир познает сам себя множеством соприкосновений, которые откликаются во взаимодействии вещей. Какова длительность субстанции в море, где, казалось бы, покоящиеся вещи беспокойны в своих изменениях? Будь субстанция прямой стрелой, разящей время, то всё в ней либо не имело бы закона, либо повторения. Линия сбивается множеством препятствий, поднимающихся волной и окутывающих собой поверхности взаимодействий, сами моменты. Закон диктует лишь становление форм, а не их жизнь. Субстанция не может существовать без жизни, будучи ею самой, она открывает врата закона для того, чтобы обогнуть петлю через них. Но никак не волочить эти ворота за собой. Философ следит за движениями жизни совсем не как ученый или обычный человек, его роль заключается в том, чтобы рассказать о новом витке, в спирали жизни. Его цель – открывать неровности в возможностях, которые в своей потенциальности преобразуются в будущем. Человек всегда стремился не только улавливать и созерцать формы, касаться их и изучать, но и начать контролировать само оформление. Лишь власть универсального может претендовать на это, но она временна, существуя в зоне одной лишь частности. Частность обесценивается в меньшем масштабе, но бастард, овладевший ею, будет уверен в том, что контролирует становление. Навязать частное для группы на подконтрольной поверхности, а может и группам – равносильно тому, чтобы установить собственную универсальность. Её утверждают многие и Цезарь, и священник, у каждого она своя. Но не стоит думать, будто бы мнимая власть над становлением – есть полная власть для возможностей, ведь субстанция всегда рождает за собой безумное. Безумное, которое источает запретом и темнотой. Именно здесь открывается щель, через которую просачиваются уникальности, частности, освежающие запотевшую и вонючую среду. Возвращаясь к субстанции и её зависимости от вещей, стоит обратить более пристальное внимание на их становление, движение одной формы к другой. Какие возможности открываются за счёт объективного? Стоит ли разделять объективное и человеческое? Где заканчивается природа зла, а где начинается объект? Что является мостом, протянутым между возможностью и актуальностью? Власть над вещами представляется таковой только мышлению антропоцентричному. Того, что объекты, находящиеся в пользовании, существуют лишь для самого акта использования. Их форма не отвечает ничему большему. Казалось бы, насилие над субстанцией, но нет – лишь её само актуализация, приводящая в строй одни из возможных потенциалов. Однако вязкость, сам момент увязания не характерен для объекта, использующегося в работе властительной системы. Не стоит уходить в древность, чтобы вспомнить об отношении людей к вещам как тому, что имеет дух. Таящаяся возможность и неизвестность момента её актуализации – делают вещь одним из источников тревоги. Она как никогда рядом с человеком, она ходит по пятам в его тени и ничто не помешает ей дать о себе знать. Скручивая между пальцев игральные кости, она смеется перед человеком, который бежит от того, что где-то не-здесь. Именно к моменту не-здесь косвенно обращается Спиноза, говоря о том, как зависит состояние и пассивности и активности субъекта от самих идей. Неадекватность идей может таить в себе незаконченность, она тем и привлекает, что может дополняться или наоборот не нуждаться в продолжении. Темное привлекает своей простотой, скрывающей беспредельные глубины возможностей. Но стоит глубине сказать о своем присутствии, рассмеяться о конечности человека перед бесконечностью глубин, то тут же возникает тревога. Такая далекая и одновременно близкая к субъекту, дышащая за спиной, но не показывающая себя. Спиноза смеется в лицо всякому чувству, проявляющему за собой всё человеческое, в том числе и тревоге. Хоть он и не может окончательно выйти из зоны действия аффектов, страшась за свою жизнь и судьбу трудов, он всё же позволяет сделать это человеку, идущему к идеям третьего рода в своей Этике. Воспоминание о плохом или том плохом, которое только может случиться – выбивает человека из естественности самой субстанции. Для объекта чужд страх перед его взаимодействием и изменением. Для вещи не есть зло, её деформация или наоборот становление, также, как и не есть добро. 1. Под добром я понимаю то, что, как мы наверное знаем, для нас полезно. 2. Под злом же - то, что, как мы наверное знаем, препятствует нам обладать каким-либо добром. (Спиноза, “Этика”) В добре заключается лишь полезность для чего-либо, сама связка и скрепление. Тем временем как зло открывает за собой отрицание этой связки – препятствие ей. Попытаться остановить движение, затормозить становление и есть то, что являет за собою зло. Последнее существует с того момента как появился человек, оно также универсально, как и добро, сочетая его в себе или становясь добром в той или иной цели. И не стоит считать, будто насилие всегда оказывается злом, ведь оно приносит в активное состояние другого. И сам Спиноза в этике пишет, что страдание обидчика есть удовольствие для жертвы. Жертва видит, как некогда бивший плетью, проливавший кровь, вдруг теряет свои силы, падая на колени перед ничтожным рабом. И тут раздается хохот зла, с завершением которого летит голова обидчика, жертва меняется с ним местом, лишь подтверждая этим движение становления форм. Движения, в котором всё занимает свою позицию, ведь последней не бывает без взаимодействия. Также, как и взаимодействие образует за собой позицию. Отсюда можно понять, в какую чехарду играет добро и зло, что заставляет Спинозу привязать их к природе аффектов, к универсальному самого человеческого. Уничтожить в себе добро и зло, избавившись от страдания, которое исходит от того, что ещё не здесь – настоящий подвиг, который совершает человек выдвинувшийся в путешествие к идеям третьего рода. Человек желает продолжать быть человеком. В желание выражается его сущность, природа (эта изобретательная мысль в дальнейшем была взята на заметку и внедрена в теории таких известных мыслителей как Жак Лакан и Жиль Делёз). Он согласно закону субстанции, желает того, что продиктовано средой или группой, а может и того, что желает общество. Последнее производит желание будучи соединением многих групп людей. На своем пути человек сталкивается с тем, что получает совсем не то, к чему прошёл весь путь, что вынуждает его открывать новые дороги. И если доброе в активности получаемой субъектом со стороны, в связях объектов и субъектов, в которых он тесно сплетен, то постоянная активность разрывает все связи. Пуская отрицание пассивного и есть добро, но непрерывность активного - настоящая бесчеловечность, пронзающая собой формы, достигая вечное становление. Стремление к этому становится высшей человечностью, как бы это не было парадоксально. Можно лишь предполагать, что зло заканчивается вместе с самим моментом места, в котором пребывает субъект. Когда сеть связей субъектов и объектов вдруг прерывается и идут одни лишь объекты, тогда можно предположить, что зло здесь закончилось. Здесь есть только темное и доступное, переплывающие между собой и открывающие во взаимодействиях объектов новые потенциалы. Сам момент течения из доступного в темное оживляет и убивает зло, возвращаясь к человеческому и отдаляясь от него. Это делает человека как никогда зависимым от вещей, лишь только потому, что такова динамика закона субстанции. Чтобы улавливать динамику закона, нужно не просто забыть о добре и зле, а смешать их в единое целое – словить их и держать словно два магнита, повернутых обратными полюсами. Однако сделать это, не окунувшись в темноту - невозможно, такими были многие: художники, философы, поэты. Одно дело пройтись вдоль границ, другое позволить себе зайти за черту дозволенного. Мысль здесь обретает форму схожую с комком из ниток, неясно где радость, тревога, спокойствие и печаль. Зигмунд Фрейд охарактеризовал бы такое погружение как открытие люка в бессознательное, однако это не совсем так. Что если человеку приходится сознательно носить в своей голове такой комок, наоборот защищающий от беспорядка бессознательного, скрывающий опыт темного. Таким был Михаил Врубель, именно он сумел соединить в одном потоке и зло, и добро. Тем самым миры его полотен лишаются всего человеческого, наделяя им нечеловеческое. Его стиль подобный мозаике вдыхает в персонажей на полотнах жизнь, откликающуюся дыханием самого Врубеля. Он заключил движение становления в формах, где добро и зло столкнувшись, не оттолкнулись, а воссоединилась друг с другом. Как в его известнейших “демонах”, где злое начало наделено лучшими качествами добра. Такой поход не обходится без жертв, самой главной жертвой стал рассудок, отданный во власть движения. Рисуя он усмирял свое безумие, где движение находило свой конец в картине. Дерево, как и закон дает возможность, оно раскрывает возможное в том, что производит жизнь, листва распустившись подтверждает то, что закон ещё действует. Что помешает расти листку дальше? Паразиты и черви, цель которых заразить дерево, чтобы то служило на благо им. А для этого, нужно склонить его материю на службу себе, устранить становление ради собственного течения форм. Что дереву до съеденного листка или двух? Однако оно собой и произвело паразитирующие образования, лишь только появляется на нем жизнь, так порождается дополнительная. Также действует и субстанция, производя в доступном мнимых бастардов, свергаемых друг другом и новой универсальностью. Там и действует зло, открывая своё начало в человеческом, которое судит. Закон двигает уничтожение к созиданию, где зло хватается за шею, к которой привязана веревка, обнаруживая себя на маятнике, там добро, оказавшись снизу больше не задыхается. Так они и меняются местами, оказываясь в одном и том же месте. Листва ограничена возможностями, продиктованными деревом, обретая форму, однако в дальнейшем она имеет возможность не стать или стать другой. Это приравнивает объект, порожденный постоянным движением к потенциальности, вытягивающей всё застоявшееся в бесконечные линии. Объект, как и субъект оформляются во взаимодействии с другими, находя свою позицию. Позицию, которая возможна и реализована как один из потенциалов. Никколо Макиавелли был одним из первых, кто смело признал во зле потенциал добра, однако последнее считается таковым лишь для жизни власти, которая будет распускать за собой подобие листвы. Посмотреть правде в глаза осмелится далеко не каждый, но Макиавелли вновь пере открыл властителя как координатора движений на обхватываемой им территории. Не должно быть червей на родной земле, никакого врага, посягнувшего на жизнь, так что настоящий координатор будет придумывать всё новые и новые методы для того, чтобы выжить. Гарантия выживания говорит и о том, что ни одно общество не сможет избавиться от насилия над становлением, которое будет контролироваться универсальностью. Она бьёт плетью частность, которая задыхаясь от боли признает свою зависимость от неё же самой. Любая боль, страдание – есть форма жизни, настоящей и неподдельной. Нет здесь и места лицемерию, которое лишь может делать вид, что любит становление и жизнь, в то время как на деле, желает либо владеть, либо умереть. Кажется, будто смерть — это протест против становления, однако она ловушка самой субстанции, ведь становление не останавливается. Смерти, как и зла для неё не существует, есть только производство и производимое. Боль становится настоящим источником жизни, говорящим о её наличии, пускай и Спиноза видит за нею раздражитель – источник пассивности. Но пассивность не есть зло, будучи частью субстанции, без неё не будет активности. Гусенице надо провести время в коконе, в пассивности, которая преобразуется в высшую активность. В диалектике господина и раба Гегеля, рабу нужно вдоволь настрадаться, чтобы отвергнуть оковы господина. Последний причем только видит страдание, а не познает на собственной шкуре, зная о боли с противоположной стороны. В субстанции нет места слепой однозначности, поэтому и пассивность лишь перебой волн. В теореме 2 четвертой части “Этики”, Спиноза видит пассивность как следствие внешней причины, отделяющей человека от активного состояния. Она временно изолирует субъекта от активности, которая была дана ему ранее, определяя его к бездействующей позиции. Субъект не может не взаимодействовать, как и объект, но он может бездействовать пока жив. И это главный вопрос. В чём заключается бездействие, если даже пассивный объект, действует, сосуществуя с другими объектами? Ответ на этот вопрос лежит в теореме 4 гласящей о том, что изменение, застрагивающее человека не может исходить только из него самого, ведь была причина его появления. “Невозможно, чтобы человек не был частью природы и чтобы он не мог претерпевать никаких изменений, кроме тех, которые могут быть поняты из одной его природы и которых он составляет полную причину.” (Спиноза, “Этика”) Природа – это сеть миров, сталкивающихся между собой, рождая этим необратимые последствия. Причем последние для существования субстанции не только необходимы, но и не могут не произойти, будучи уже осуществленными в ней. В природе, где взрыв необходим для появления нового взрыва, важны позиции субъектов и объектов, основывающиеся на их активности и пассивности. За этим происходит смена интенсивности изменений, всплеск возникновения новых возможностей, подрывающих универсальное. Нечто подобное показывает Гегель в своей “Науке Логики”, где создается вихрь, в котором раскручивается одно создавая другое. Ещё Парменид, в своей вере в статичность бытия, не верив в появление новизны, создал парадокс, в котором бытие преобразуется из одного объекта в другой, будто бы мутируя. Субстанция Спинозы объединяет в себе движение Гераклита и статичность записанность Парменида. Она не может существовать без движения, которое для неё уже произошло. Здесь мы сталкиваемся с необходимостью вновь вернуться к регулярности, повторению и предсказуемости. Вопрос о новизне волновал многих философов не меньше, чем о постоянстве и устойчивости того сегодня, которое имеется на руках. Однако с этим постоянством спорит боль, говоря о приостановке движения, наличии жизни и её пределе вообще. Смерть и есть тот предел, за которым следует новое становление, оно отделяет одно от другого, разделяет интенсивные потоки. Регулярность же вновь и вновь заставляет и забыть, и вспомнить о смерти, отвлекая на окружающие закономерности и повторения, но привнося в них боль. И так проходит жизнь из забытии о смерти к неминуемому воспоминанию о ней. Проклятие человека заключается именно в том, что он знает о владении собственным телом, которое словно батарейка без возможности её подзарядить. Это одно из важнейших предопределений субстанции Спинозы, хотя производство и бесконечно, но последнюю надо чем-то подпитывать. Необходим ресурс, компенсирующий бесконечность возникновения становлений и соединений субъектно-объектных отношении. Это и есть смерть. Всякое предопределение со стороны атрибутов субстанции детерминирует не производимое, а производящее. Если Спиноза говорит о том, что форма вещи и её становление, зависит от её собственной природы, атрибута, заложенного в субстанции, то это не значит, что последний возвышен над вещью. Ведь вещь находится в процессе бесконечного становления. Как парадоксален бы не был наш вывод, но атрибут слабее вещи, напрямую связанной с субстанцией, его задача лишь координация движения вещей и их становления. Но если вдруг открывается новая возможность, то не образуется новый атрибут. Он скорее мутирует. Атрибут включает в себя все те потенциальные формы и возможности, на которые способна вещь. Вечность атрибутов в Боге, гарантирует их мутацию только из-за того, что вещью в её взаимодействиях была открыта новая возможность. Но разве эта возможность не была предписана ещё до того, как произойдет взаимодействие? Ведь как уже стало ясно, вещи и субъекты выстраиваются в сети соответственно их активности и пассивности, форме и бесформенности, качествам и полезности. Закон или же атрибут предусматривает все возможности, но выбивание из регулярности заставляет его мутировать для самой регулярности. Мутация происходит “для”, а не “из-за” и пока есть доступное – мутирует и закон. Вне антропоцентричной позиции человеческого взгляда на мир, закон, как было сказано выше – это возможность вещи проявлять возможности. Взаимодействие вещей становится мутацией для обоих, никто не знает какая термоядерная реакция откроется при взаимодействии тех или иных объектов. И если субстанция зависима от производства и производимого, без чего она не будет существовать, то объекты зависимы от взаимодействия, в котором открывается их симбиоз с другими.

Часть седьмая. Кошмар симбиоза.

Не будет ново, если я скажу, что все объекты подписывают между собой настоящие пакты и перемирия, создают и расторгают договоры. Это и есть поле взаимодействий – как главная возможность вещей и важнейшая для самой субстанции. Атрибуты вещей устанавливают порядок повторения определенных форм, генерируя регулярности взаимодействий объектов. Одним словом, субстанция немыслима без мутации регулярностей и симбиоза одних объектов с другими. Помимо социолога Бруно Латура схожих позиций и взглядов о мире придерживается также и киберфеминистка Донна Харауэй. Симбиоз как говорит Донна – вездесущ, он пронизывает всю природу, охватывая самые неожиданные её уголки. Соединения переходят от одних к другим, заражают и внедряются в другие локальные соединения. Одни частности заражают другие, присваивая или отнимая универсальное, причина формы объекта зависит от сторонней причины и так до бесконечности. Хотя в последнем слове заложен парадокс, ведь конец всему сама субстанция, Бог Спинозы, но он бесконечен и в силу этого список причин сохраняет свою бесконечность. В фильме “Тетсуо железный человек” мы с самого начала видим кадры того, как трубы вонзаются в плоть под стоны неизвестного нам человека. И лишь потом главный герой замечает на лбу странную антенну, выдавив её, на этом месте сразу струится кровь. Без боли невозможно воссоединение и с нею же открывается удовольствие беспамятства, отвлечённости от мыслей о смерти. Фильм пронизан болью, показывая, как технологии внедряются в жизнь человека, в этом мире не человек властвует над железом, а оно над ним. И это есть простая мутация регулярности, открытие новой человеческой возможности как выхода в нечеловеческое пространство. Боль расчеловечивания, темный ужас охватывал главного героя до того самого момента, пока он не перестал быть человеком. Также и мы по замечанию Харауэй давно перестали быть людьми в привычном понимании этого слова, ведь техника плотно внедрилась в повседневность антропоса. Не стоит думать будто с недавних пор технологии и человек пребывают в симбиозе, достаточно вспомнить, что человек — это биологический вид. Его наполняют кишащие соединения бактерий на кончиках пальцев или в желудке, в крови. А этого достаточно для того, чтобы потерять уверенность в количестве тех симбиозов, в которые вступает антропос. Человек кладезь неизвестного и темного, доступное распаляется, как только открываются новые глубины. Харауэй согласна с гипотезой Геи, выдвинутой учёным Джеймсом Лавлоком. Она гласит, что вся планета Земля является единым организмом, а её составные части, живые микроорганизмы являются средствами оптимизации общего жизнеобеспечения планеты. В мире, где царствует симбиоз, всё стремится к образованию дальнейших взаимодействий, крепких сетей событий, повторение которых наслаивается друг на друга. Субстанция Спинозы наиболее близка к этой теории со своим пантеизмом, ведь все работает согласно её атрибутам, которые задают схему того, какие формы будут взаимодействовать друг с другом, какие нет. Одни формы утвердятся в присущем для их регулярности состоянии, а другие отвергнут его и одна только мысль о новой форме, открывает, а не рождает новый потенциал. Субстанция – прибежище виртуальности и материальности, которое хранит в себе глубины возможностей недоступных человеческому. Чудовища Лавкрафта потенциальны, ведь мысль о них уже была в субстанции. Последняя производит возможности и реализует потенциалы – это главный симбиоз и зависимость субстанции, которая не будет существовать без самой возможности к существованию. Субстанция производит соединения также как термин “симпоэзис”, используемый Харауэй означает возделывание вместе или совместное производство. Как и Бог Спинозы состоит из всего того, что всеми своими действиями лишь продолжает его жизнь, производя что угодно, даже отвергая свободу, не удастся сбежать от субстанции. Каковы симбиозы субстанции? Исключительно содружества, исключающие соперничество? На этот вопрос уже ответил Бруно Латур, ведь одна группа не существует без оппозиционной группы. Левые не будут существовать, если не будет правых. Симбиоз, соединение одних противопоставляется другим в большей своей выживаемости или вернее сказать принадлежности к тому, чтобы производить группы и соединения дальше. Но это не означает, что оппозиции статичны или обязательно давят соперника выделяясь на его фоне, скорее ситуация в динамике открывающихся взаимодействий, поджигающих потенциалы. Отсюда мы приходим сразу к нескольким выводам о субстанции Спинозы. Весь этот пройденный путь должен быть очерчен яркими линиями, обозначающими собой границы идей и концептов философа. Сперва стоит отметить, что Спиноза – темный философ. Он не действует ради сегодня или вчера, просто потому, что время и известность не столь беспокоят его. Он не действует на благо доступности, которая кишит бастардами универсального, захватывающих частности, с целью их уничтожить. Нельзя отрицать, что философу не была чужда тревога и боль, напоминающие о том, что “не здесь”, ведь он такой же человек, как и все мы. Однако с учетом того, что “свобода — это познанная необходимость”, как говорит сам мыслитель, то и уход человека от самого себя просто необходим. Живи Спиноза сегодня – из него получился бы настоящий трансгуманист, но это лишь мое преувеличение. Это самая настоящая драматизация того, что изначально философ имел ввиду, драматизация эта имеет место и для современной философии. Где всё в поисках новизны раздувается до размеров планет, а тому, что казалось ранее наименее значительным предается большое внимание. Субстанция в своей бесконечности, рождает необходимость существующих вещей, призванных оправдывать существование атрибутов. Без них вещи не найдут собственную форму, не проявят возможности во взаимодействии друг с другом, которое открывает собой событие. Последнее же не обходится без модусов вещей, переходов от них состояний к другим, которые актуализируют потенциалы объектов. Потенциал не будет открыт без взаимодействия, в этом и есть весь симбиоз, ведь вещь работает на вещь также, как человек на человека. Иначе существование и тех и тех было бы бесполезным, не имей они собственной формы и возможностей к изменению. Последнее открывает регулярности, повторения изменений, частное знание о которых не поспевает за бесконечной субстанцией, относя себя к первому и в лучшем случае второму уровню идей. Все идеи наполняют виртуальное субстанции или проще говоря – саму субстанцию, в которой есть как истинные, так и не соответствующие действительности идеи. Я не говорю об их ложности затем, чтобы отметить их потенциал к реализации, учитывая невозможность окончательного познания природы. Ведь последняя есть бесконечный поток обновляющихся возможностей, не стоит думать будто странная выдумка обязательно будет ложью, только потому, что её нет наяву.

Часть Восьмая. Прекрасное недосказанное.

Открытый конец будь то в литературе или кинематографе, запускает в голове читателя или зрителя гонку догадок о продолжении истории. Последняя оборвалась резко, так, как, казалось бы, не должна была заканчиваться. Ведь нога главного героя была поднята в шаге, он скорее должен наступить на землю и тут – точка. Мучительная и болезненная точка, хитрая воровка продолжения. Но что если мы знаем ещё меньше, допустим фильм по какой-то неведомой ошибке был прерван на середине? Катастрофа? А разве у таких обрывков не появится сотня, а то и тысяча частных историй, продолжений? Таковы и идеи первого рода согласно Спинозе, недосказанные и незавершенные и в своей частности, имеющие множество продолжений. Особенно интересен тот момент, когда легкое подкапывание в глубины, разрушает все миры, построенные с тщательным старанием. Универсальность репрессивна к частному, заставляя признать её мало полезность или уж совсем бесполезность. К примеру первая глава Богословско-политического трактата Спинозы начинается с того, каким именно образом может быть навязана истина. Люди готовы отвергнуть естественную очевидность в пользу религиозной истины, говорит Спиноза. И последняя из уст пророка будет опираться, казалось бы, на вещи понятные и ясные. Ведь речи пророка относятся к простым людям, однако то, что он говорит не остается без темных пятен и недосказанности сквозь века и смутное понимание толпы. Именно в недосказанном и ошибочно выстроенном кроется история. Каждый человек одним своим существованием, каждый день производит множество частных историй, не годных, если приложить эти истории ко всем и сразу. Однако речь не совсем об этом, скорее о том, как другой вторгается в частную историю. Даже пускай это будет история универсальная, любая слаженная система, работающая как часы. Будь то та или иная наука, период из прошлого и отдельная личная жизнь. Крупицы всего этого, лежат на поверхности и вдыхаются многими, когда поднимаются на слух. Одна частность сталкивается с другой в смертельном поединке. Не будь ножи разными, эти двое не нашли бы повода для схватки. А тут есть шанс победы лучшего клинка, но проверить это можно только в их столкновении. И побеждает именно тот, кто не сколько был готов поставить всё на кон, сколько имел более высокую интенсивность. Так один багаж частных знаний в столкновении с другими рождает миры, которым не суждено было родится. Частичное незнание – это почва, на которой произрастают новые позиции и оппозиции, тем самым укрепляя те или иные частные группы действующих сущностей. И даже если определенная позиция не прикладывается к текущей ситуации – это отнюдь не значит то, что она ложна. Какой бы ни была позиция – она маленькая реальность, ячейка, в которую с головой погружается как субъект, так и объект. То, что не актуально сейчас, но было рождено этим временем, то рождает новый потенциал. А за любым потенциалом открываются знания о возможностях, которые имеют все шансы на реализацию. Это и есть субстанция Спинозы, содержащая в себе все идеи, от ложных до истинных. И те, что лишь кажутся ложными могут оказаться идеями, которые поставят под вопрос любую, даже самую драгоценную истину. Сам феномен незнающего открытия заключается в рассмотрении потаенного и скрытого от глаз, того, что не лежало не поверхности, но при соприкосновении двух поверхностей разверзло глубины. Как у Николая Кузанского Бог содержится в глубинах всех вещей, он свернут в них и разворачивается при погружении в темные изнанки, доселе неосвещенные в повседневном. И самого момента этого касания поверхностей не должно было быть, он вне каких-либо планов, что делает плоды познания ещё ценней. Этим словам не нужны доказательства лишь в силу того, как часто из-за ошибки или погрешности люди открывали нечто новое. Но углубление в эту новизну, обрекает её на обесценивание того, что ещё не было осквернено повсеместным взглядом. Взгляд незнающего парадоксальная штука, ведь в нем есть и потенциальное знание, и незнание, источающее любопытство. Узнав что-либо, дернув за корни события незнающий перестает быть самим собой, он совершает переход от идей более низших родов – к высшим, согласно Спинозе. За неизвестным, темным скрывается двоякая таинственность. Она приманивает своей потенциальной новизной и желанием её изучения. Но существует множество вещей, изучение которых занимает столь длительное время, что новые открытия обрушивают противоречия на многолетние труды в силу свой неактуальности. Поэтому для координации представлений о реальности собирается всё то, что не только потенциально доступно, но и не таит в себе противоречий. Что и заметил Бруно Латур, говоря о том, как наука конструирует, а не изучает реальность. Есть множество вещей заявлено недоступных, сотворить недоступное настоящий подвиг, равный плювку в лицо всем тем, кто стремился угодить своему времени. Творить недоступное значит ограждать от себя зрителя, которого не манит таинственность или свобода – это значит быть изгоем до момента принятия обществом. Под недоступным же, имеется ввиду не то, что непонятно, а то, к чему не готовы люди в свой период времени. Таким был не только Спиноза, но и все те, кто относились к своему делу поноваторски, пытаясь изобрести что-то новое. Создавая нечитаемое, которое будет прочтено, но с позиций манящего незнания. К примеру, то как Спиноза отнёсся к священному писанию, анализируя его в своем “Богословскополитическом” трактате не как религиозное достояние, а как культурноисторический документ. Для религиозного фанатизма 17 века это был ужас во плоти, в то время как сейчас, к этому отнеслись бы гораздо более снисходительно. Недоступны и художники, которые унесли задумки своих картин, смыслы, с собой в могилу. К настоящему потенциалу ведёт только процесс, который является душой творчества. Атрибут субстанции открывается также лишь с одной из потенциальных сторон, наблюдать закономерность, равносильно тому, чтобы принять универсальную трактовку картины. Смотреть на полотно так как сказано смотреть, но незнание исключение сказанного рождает новые потенциалы. Также и атрибут существуя в субстанции, течет так, чтобы не раскрывать все карты. Вещь имеет возможности, те, которые повторяются в своей реализации выстраивают связь с атрибутом, но он же явно недосказывает о вещи. Эту недосказанность наука боится словно огня в попытках её исключения, приравнивания вещи к общепризнанным законам. А как вещь при новом, непреднамеренном взаимодействии с другой вещью актуализирует свои скрытые возможности, так сразу начинаются всплески руками и крики об ошибке. Недосказанность в своей таинственности находит свой конец в наслаждении знанием. Знание, которое исходит извне, чистота которого всегда стоит под вопросом в силу переменчивости вещей. И здесь мы вновь возвращаемся в начало данного текста, вспоминая ученое незнание, о котором говорил Николай Кузанский. Любой акт ухода в глубину знаменует за собой как потерю, так и приобретение. Что из этого ценнее, мимолетное владение или сохранение таинственности? В знании есть удовольствие, отрыв от текущий действительности, но он иллюзорен, как и само воспарение. Оно есть лишь дистанцирование от собственных же, старых взглядов. Оставаться в неведении о чём-либо, равносильно тому, чтобы создавать маленькое частное темное рядом с собой. Незнание и знание остаются свойствами человеческого, это две оппозиции, живущие не сколько в человеке, сколько друг в друге. Знание не только может перетечь в незнание, но и разрушить за собой приграничное таинственное. Таким образом действие освещения мира работает по принципу приобретения и потерь, которые ступают, держась за руки на встречу доступному. Сам Спиноза не возводит это как проблему, хотя и не игнорирует, обращая внимание в первую очередь на степень активности субъекта. Ведь именно в ней человек хватается за цепь причин и следствий и не так важно насколько долго причина будет оставаться истинной. Главное, чтобы оставалось движение согласно первопричине – субстанции. Мыслители древности разными способами пытались предоставить в своих руках темную и божественную первопричину, мы же обратимся к той, которая наиболее связана с субстанцией. Последняя же вдохновлена многими философскими концепциями. Спиноза создал множество точек соприкосновения с теориями, созданными задолго до него, дабы вскоре оттолкнуться от них в собственное пространство теорий. И чтобы решить проблему перводвигателя, нужно первым делом создать оппозицию между пассивностью и активностью. Бездвижимость и движение – две стороны, открывающих совсем различные потенциалы. Начало движения, перводвигатель должен решать или намечать оппозиции, как это реализовал Аристотель в своей знаменитой “Метафизике”. Последний решает проблему перводвигателя тем, что лишает его движения. Ведь всё заражает движением, тот, кто заразил становится причиной, на которую также было оказано влияние. И если перводвигатель был движим, то он попросту являлся бы следствием другой причины. Также и атрибуты субстанции, согласно своей динамике без движимы в бесконечной актуализации вещей. Закон вечен, причина существования – есть возможность.

Часть Девятая. Там, где обитает закон.

Глиняный народ возомнил будто может прикоснуться к божественному. Не столько дотянуться до небес, сколько властвовать друг над другом. Думая, что контролирует и сдерживает все частности в своих руках. Однако, чаще оказывается так, что божественное уходит на второй план, оказываясь лишь оправданием для последующих жертв. Жертв в пользу нового мира, а таких возделывателей миров оказывается столько, сколько тех, кто имеет несколько рук. По итогу все бастарды погибающей доступности и понятия не имеют о божественном, в попытках дотянуться до потенциальности, которая давно погасла. И у каждого она оказывается своей. Об этом говорит и Спиноза, выбивая статую, посвящённую свободе разума в своих трудах, в нашем случае в “Богословско-политическом” трактате. В нём проводится аналитика возникновения и реализации правового закона, в то время как в “Этике” мы наблюдаем законы природы, субстанции. Мир пестрит взаимодействиями, без которых не проявятся оппозиционные интенсивности и позиции объектов, возможность не явит себя в действительность. Говоря языком Харауэй – “симпоэзис” попросту необходим, для того, чтобы мы говорили о субстанции, ведь именно за взаимодействием открывается оппозиция. Очевидно, что соперничества и содружества покрывают не только поверхности бескрайнего неизвестного, невыразимого и не воспринимаемого. Все эти черты наполняют и доступное, которые в попытках защититься от внешнего, убивает само себя. Доступное само по себе, является зеркалом бесконечной и темной субстанции, бурлящей в природе собственной не воспринимаемости. Однако темное не за пределами доступного, скорее человеческое здесь окружено со всех сторон тьмой неизвестности. Оно регулярно сталкивается с тем, от чего невозможно защититься. И здесь мы подходим к тому, чтобы вместе со Спинозой ответить на вопрос – где и как возникает закон. Что такое закон вообще? Богословско-политический трактат происходит будто не из 17 века, ведь логический анализ Библии не мог не обернуться ничем хорошим, кроме волны возмущений. В сеть был встроен элемент, не состыковывающийся с другими её элементами, такой актор либо остается отрезан от групп, унесен в частное, либо убит. Спиноза не только умел лавировать в обществе своего времени, но и участвовать в политике, будучи гонимым за свои труды. Богословско-политический трактат начинается с наведения ясности на то, что такое пророчество и кто такие пророки. Понятное дело, что публикация этой работы ознаменовала собой пожар, который затих после запрета на саму рукопись. Пророк кажется темной личностью, тем кто оставляет за собой приятное недосказанное, за которым знаменуется множество расхождений и различных интерпретаций. И спрашивать кто такой пророк, равносильно тому, чтобы лавировать между доступным и темным, хотя это нисколько не сближает его с философом. Для нас привычно сталкиваться с агитаторами, пропагандой и кодификациями, внедренными в нас apriori с момента интеграции в ту или иную часть социальной сети. Будь то та или иная ячейка со своими нормами и правилами поведения. Однако пророки интересны тем, что жили задолго до образования контролирующих структур, обволакивающих современное общество. В те времена не было необходимой социальной мобильности и институтов, в которых на человека впечатали бы ряд норм и правил. И всё же стоит заметить, что пророк в понимании Спинозы – выполняет эти функции. Пророчество, или откровение, есть известное познание о какой-нибудь вещи, открытое людям богом. Пророк же есть тот, кто истолковывает откровение божие тем, которые не могут иметь верного познания о предметах божественного откровения и которые поэтому могут принимать предметы откровения только на чистую веру. (Богословскополитический трактат, глава 1) И этот взгляд о пророках и пророчестве вполне типичны как для времени, в которое жил Спиноза, так и для нас сейчас. Важны же здесь слова о том, что пророк, будучи мостом между откровенным и недоступным, истолковывает первое людям далеким от истины. Сам момент дистанции простого человека заключается в чистоте его разума. Тогда, когда идеи второго рода либо имеются на руках, либо процесс их открытия уже начался. Субъект чист и поэтому нуждается в правильном координаторе, чтобы тот не утонул в темной ереси, однако здесь есть нюансы, о которых речь зайдет позднее. Отсылаясь к Ветхому Завету, а именно на главу 7, Спиноза обращается к моменту, где Бог дает Ною наставления. Если мы напрямую откроем эту главу, то заметим, что Ной получает от Бога ряд указаний, которые он должен воплотить в жизнь. Пророк узнает о потенциалах, которые ему внезапно оказываются открыты и обретает уверенность в том, что они актуализируются. И конечно вера в то, чего ещё нет на деле, та вера, которая была открыта через откровение – отделяет пророка от рационального субъекта, что замечает и сам Бенедикт. Говоря с позиции того, на чьих руках находится универсальность, пророк распространяет её по территории, охватывая поверхности множеством ветвей, дающих плоды в лице последователей. Те в свою очередь заражают этой истиной даже властителей, которые тоже претендуют на то, чтобы диктовать людям свой закон. Далее Спиноза берет в руки ножницы и разрезает полотно содержания откровения на действительное и воображаемое. Пророки в разной степени опираются на то, чем оперирует данная им эпоха, мир и природа. Философ говорит о том, что сам феномен откровения дело совершенно уникальное, зависящее от личности того или иного пророка. Сознание отдельного “Я” скованно множеством цепей со всех сторон, от религии и культуры до психологического состояния субъекта. Это делает откровения пророков различными в силу уникального подхода каждого к познанию Божественного. Хотя пророк и открывает истину, претендует на универсалию, полученную от Бога – он всё же не имеет власти в том смысле, в котором бы имел её властитель. Однако оба останавливаются перед стеной естественного познания, присущего всем людям и человеческой природе. Именно оно по словам Спинозы переубедило иудеев отказаться от предписаний Моисея, отвергнуть их. Сам момент отторжения истины связан скорее не с её ложностью, а неуместностью в применении. Закон принимается не потому, что так завещал Бог, говорит философ, а для удержания людей от невежества и преступления. Здесь мы прикасаемся к общей черте между пророком и властителем – грех и наказание. За грехом, нарушением установленного закона последует ударная сила, которая должна будет оптимизировать покосившийся механизм. Выточить на шестеренках нужные для работы целого формы. Такая черта закона критикуема Спинозой, ведь сдерживаться от чего-то из страха наказания есть удел короткого господства, жестокого, но не продолжительного. А он продолжает путь, он идёт и смещает позиции, проникает в системы, распространяет в них свой код. Элементы соединений меняют свои расположения, а некоторые и вовсе отмирают как участники системы. И тот, кто скажет, что речь идёт о вирусе – окажется и прав и не прав одновременно. И чтобы полностью увериться в том, о ком идёт речь, нужно задать следующий вопрос – чего боится властитель, законодатель? Что внушает страх тому, кто навязывает, приспосабливает и контролирует? Природа власти от эпохи к эпохе в самом своем ядре оставалась той же самой. В этом плане, анализ трансформации власти и её обрастания новой шкурой показывает философ 20-ого века Мишель Фуко в “Надзирать и наказывать”. Мы не станем подробно разбирать эту работу, достаточно лишь вспомнить о том, как власть со временем переоделась и переобулась. А всё потому, что, будучи объединенной группой, правящей страной, власть не сколько научилась адаптироваться, ведь всегда это умела, а начала делать это быстрее по отношению к динамике общества. Иначе не удастся успевать координировать направления мнений и желаний, ведь самое главное для правительства – это сначала выжить самому. И сам Бенедикт Спиноза видел это, замечал динамику как общественных групп, так и правящих. Не просто так он приводит цитату Сенеки: “Недолговечна та власть, которая управляет во вред народу”. Последний просто восстанет и свергнет её, поэтому как замечает Фуко, правительства тех или иных стран стали трансформировать отношение к вредоносности и вреду вообще, удовлетворяя и угождая обществу или убеждая его в том, что оно удовлетворено. Поэтому, если Корнелий Сулла олицетворял собой страх перед обществом, то Ким Чен Ын паническую атаку. И всё-таки кто он такой, кто, вступив на территорию властителя оборачивает его же универсалию, закон – против него самого? Кто тот, что подобен вирусу, который заражает системы, распространяя самого себя. Ясно, что это пророк, охватывающий территории, однако они ему не нужны, ему нужны акторы, которые действуют на ней. Он предлагает альтернативную власти истину, создавая и расширяя группы, а не территории. Диктатор или координатор - бастард, родивший истины, позволяющие ему удержать свой плот на воде, по которой он раскидывает сети. Ему нужно увеличивать то, на чём предстоит плыть, поэтому сгодятся любые работники. Главное, чтобы новоприбывшие акторы несли пользу кораблю, укрепляли его за счёт собственных жизней, с гордостью прыгали в воду, кишащую акулами. Для живого организма необходимо, чтобы его составляющие части не противопоставляли себя друг другу, не уничтожали самих себя. Любое инородное, опасное, должно вытечь гноем, который всё же не является самим вирусом, инородным. У пророка же власть не самоцель, принятие его истины добровольно, ведь он не строит систем, работающих на собственном жизнеобеспечении. По словам Спинозы, пророк должен вселять надежду, а не навязывать закон. Но ведь и властитель может сделать тоже самое, оправдать любой закон во имя блага собственной страны. Однако для пророка главная цель – это вселение надежды, которое не является средством, пророк не пускает корни, чтобы насытиться пришедшим дождем. Он декодирует то, что навязано законом извне, ставит людей перед выбором – остаться при своем или последовать за чем-то, что не привязано к предсказуемости кода. И он по собственной природе не может что-либо насильно навязать массе, ведь последняя стоит напротив него – она более интенсивна. Поэтому он оперирует простыми и понятными для всех указаниями, не маскируя их под что-либо. Пророк любит прямоту в действиях, но оставляет после себя след недосказанности, которой заражает десятки, а то и сотни групп, с другим, а возможно и противоречащим кодом. И всё же остались ли пророки сейчас? Кто такой пророк и соответствует ли он общепринятым определениям? Здесь уже возникает вопрос о безумии как таковом, чем занимались многие философы, но, чтобы не ходить вокруг да около, вернемся к Мишелю Фуко. Философ замечает, что спустя время, с приходом эпохи Наполеона и дисциплинарного общества, меняется отношение к телу и отношение к наказанию соответственно. С момента эпохи просвещения власть и страна всё больше чувствует себя единым организмом, который может болеть и выздоравливать. И то, что не несёт пользы, должно быть или уничтожено, или должна быть произведена попытка лечения бесполезности. Безнадежно больных и телом, и духом отправляли в лепрозории, где ютились как здравомыслящие люди, так и сумасшедшие, способные принести вред. Позднее узнав, что психически больных возможно начать лечить – появились психологические больницы. Но причём тут пророк? А он тем же самым образом опасен для государя, как и прокаженный, а откровения без труда лишились божественного смысла, став причудой ненормального. Если же мы доверимся Спинозе, то мы поймем, что пророк необязательно ненормален, он адаптивен, он знает, как собрать вокруг себя людей. И делает он это не из выгоды или жажды власти. Он подобно философу идёт по грани темного и доступного, однако пророк не создает концепты, а скорее предоставляет или передает их очертания. Говоря о законе нельзя не отметить общность политических теорий Томаса Гоббса и Бенедикта Спинозы. Хотя, правильно это будет назвать вдохновением самого Спинозы, который допускает лишь пересечение с философией Гоббса в тех местах, где он бы согласился с ним. Также, как и Гоббс философ выделял естественное и правовое состояние или гражданское состояние человека. Однако дело ограничивается названием, это станет более очевидно, если развернуть отношение Гоббса к естественному состоянию человека. Тот, кто повинуется природе подобен тле, пожирающей посев, варвар имеющий целью бесконечные жертвы. Он настоящий воин, для кого не существует преград, до тех пор, пока на его плечи не свалится закон. Правило, закабаляющее потенциальные силы, принуждающее закончить “войну всех против всех”. Проще говоря, Томас Гоббс видел войну всех против всех как абстрактное состояние людей, размытое пятно истории, тянущееся до возникновения государственности. В естественном состоянии смерть как никогда актуальна, абсолютизируются все человеческие пороки, уничтожая человечность вообще. На спасение людям приходит организм в лице государства, призванный отнять у них часть свобод, чтобы наградить безопасностью. Для Спинозы естественное состояние имеет более нормальный и применимый характер, для него нет преград, чтобы комбинировать правовую и природную часть человека. Однако эта природа есть та, которая являет собой возможность, потенциал человеческого к действию и существованию вообще, а не скотское состояние. “Всеобщий закон человеческой природы таков, что никто не пренебрегает чем-либо, что он считает за благо, разве только в надежде на большее благо или из-за страха перед большим вредом, и не переносит какого-либо зла, кроме как во избежание большего или в надежде на большее благо. Это значит, что каждый изберет из двух благ то, которое сам он считает большим, и из двух зол то, которое кажется ему меньшим.“(Спиноза, Богословско-политический трактат, Глава XVI “Об основах государства, о естественном и гражданском праве каждого и о праве верховной власти”) Природное состояние открывается как свобода от властителя, однако далеко не каждый может быть свободен, ведь как замечает Спиноза, многие, кто не знают меру своей воле, должны быть ограничены извне. Государственный закон возникает не столько ради безопасности, сколько координации общества, создания среды, в которой будут свои нормы и правила. Правительственная верхушка внедряется в тех, кто не думает сам, чтобы управлять ими и исключать действия, которые могут повредить и власти, и обществу. Универсалия должна иметь код, который заклеймит на телах участников подвластной группы или групп. По своей сути, Спиноза уже чувствовал предпосылки дисциплинарного общества, его зачатки и мясо, которым только обрастал скелет структуры, которую можно назвать управляемой. Особенно необычен подход философа к рабству, для него это не типичное порабощение одной воли другой. Для Спинозы последнее абсолютно не важно, ведь объединяясь, люди по своей сути в разной степени зависимы друг от друга. Спиноза видит раба не в соответствии с ограничением воли и зависимостью, а в соответствии с действиями актора. Порабощение может быть разным и навязывание действий тоже, суть в том какую пользу несёт действие его исполнителю. Если актор негативен, если он действует во благо того, кто продиктовал код, то он раб. Он отдает себя и свой труд взамен на то, чтобы просто продолжать существовать на минимальных условиях. И это тяжело назвать обменом труда на средства эксплуатации актора. Если же субъект действует на благо себя, посредством предписаний, то его положение не рабское. Он хоть и прописан универсальным, существует в группе, пере прописывающей его, но действует на благо собственного существования. Далее Спиноза производит деление раба, сына и подданного. Раб делает полезное его господину, сын приносит пользу себе, а поданный - всему обществу или множеству. Подданный или гражданин действует так, что размывает свою идентичность в группе, для её существования и в следствии зависимости себя от группы он продолжает и собственное существование. Кем тогда является в этой системе пророк? Или кем являются те, кто следует за ним? Пророк внедряется в систему и декодирует её, набирая интенсивность в лице последователей. Он появляется в момент ложной истины, в месте, где универсалия заржавела и пропускает в себя чужаков. И если раб, подвластный господину действует на благо системы господина или его самого, то пророк здесь исключен. Он не может господствовать над кемлибо, скорее его цель – нести освобождение. Тогда он родитель, а последователи – сыновья? Это также исключается, ведь пророк навязывает закон, пускай и божественный. Здесь Спиноза замечает, что за божественным законом стоит естественный, природный, ведь все законы и их потенциалы не содержатся и не производятся никем кроме Бога. Выходит, что последователи пророка – это подданные, но иного толка, чем граждане. Ведь если они объявили себя последователями пророка, то несут в себе разобщенность его кодификаций. Пророк перепрограммирует поток, сменяя господское состояние масс на идейное. Говоря о рабстве трудно не вспомнить и о Гегеле. Последний в силу того, что жил сквозь века после Бенедикта Спинозы, само собой не мог оказать на него влияние, однако не исключен и обратный эффект. Пускай Гегель и местами противопоставляет себя Спинозе, однако интересен взгляд на рабское положение установленный Фридрихом Вильгельмом. Самосознание есть в себе и для себя потому и благодаря тому, что оно есть в себе и для себя для некоторого другого, т.е. оно есть только как нечто признанное. (“Феноменология Духа”, Фридрих Гегель) Одно существует пока есть другое, для нас не важно, как именно оно признанно, главное то, что установлена позиция. Здесь не имеется в виду “существовать значит быть воспринимаемым” по Беркли – нет. Речь о становлении, которому также уделял внимание Спиноза. Становление не замедляется, попадая в те или иные страты, группы, заражаясь кодом. Тормозит реализация одного из потенциалов, подменяясь тем потенциалом, который позволит войти в группу со своими функциями. Найти признание равно найти среду, в которой позиции утвердятся. Однако сами позиции акторов – это не плоды, ожидающие, что их сорвут. Если продолжить рассмотрение Спинозы и теперь уже Гегеля, зная о теориях, которыми располагает двадцать первый век, то необходимо заметить критический момент в отношении к структурализму. Актуальность философии Спинозы наглядно можно рассмотреть в её расхождении со структурализмом, где идеи философа могут быть применены как для поддержки(Лакан), так и для критики (Делёз, Гваттари) структурного подхода. Фердинанд Де Соссюр в своих лингвистических исследованиях понял, что как не перемещай один и тот же элемент в разные среды, образуется различный смысл. Среда и система согласно этой идее детерминирует регулярность проявляемых актором функций, необходимых для той или иной среды. Структурализм оказал на гуманитарную мысль эффект разорвавшейся бомбы, шум от которой слышен по сей день, его как критиковали, так и дополняли. Принято считать, что структура детерминирует отношения между акторами, ведь исключает альтернативные виды поведения. Структура опирается не на свойства и качества участника, а на то как они проявляются во взаимодействии с другими её элементами. Для неё главенствует множественность, в которой открываются качества во взаимодействии одних элементов с другими. Структура достала мешок со своими потенциалами, и сама якобы знает, как лучше вам, превращая в поданного или раба? Чьё существование обеспечивается больше, ведь структура не существует без тех, кто выстроит и закрепит существование её элементов? Структура вязка по своей сути, неповоротлива и смертна, но пока по её жилам текут её элементы, пока они активны, тогда динамика питает структуру жизнью. Её легко сравнивать и с властью, ведь она не существует без того, кто соблюдает её закон. И в своем детерминизме структура репрессивна по отношению к субъекту, стремящемуся к идеям третьего рода. Она просит его подождать, предлагая отдохнуть и позволить делать многие вещи за него. Возвращаясь к диалектике господина и раба Гегеля, а также взгляду Спинозы на рабство, нельзя не отметить, что такие отношения могут показаться структурными. Раб действует на благо существования господина, обеспечивая свое минимальное существование. Важно также кем был раб до того, как им стал. Пересекал ли он территории, словно номад Делёза, уводил ли массы из одной территории, перенося в другую как пророк, а может был воином или господином? В диалектической системе Гегеля мы видим, как господин слабеет, чтобы раб занял его место. Господин не ценит свободу, которую отбирает у других, ибо не знает о ней. Запускается цикл господинраб, структура в которой один эксплуатируется, а второй эксплуатирует. Подставить сюда другого участника, и ситуация изменится, получим ли мы другие отношения? Будь то подданный, сын или раб? Кочевник может стать рабом, но рабы для его перемещений будут обузой, также он не может быть поданным, ведь не задерживается на одной и той же территории. Интереснее ситуация с пророком, ведь он может стать как рабом, так и поданным и сыном, но не будет господином. Ведь ради внедрения в структуру и схватывания масс, он может быть кем угодно, кроме господина, ведь он не озабочен эксплуатацией. Несмотря на то, что такой сын опасен для властителя структуры, однако он может разогнать её динамику, извлекая из неё застоявшиеся элементы. Можно сделать вывод, что структура вторична по отношению к элементу, ведь скорее сам элемент выстраивает потенциалы взаимодействий, тогда как структура пытается контролировать их. По своей сути структура — это не среда, в которую попадает актор - это и есть актор. Господин формирует свой мир вокруг себя, структурирует взаимодействия. Также, как и раб формирует вокруг себя структуру подвластности и исполнения. Раб лишен выбора, попав под более сильное влияние господина он становится частью структуры, лишившись возможности стать ею. Он попадает в позицию, которую не может разрушить пока абстрактный господин не потеряет свое господское положение. И сама эта позиция не была приготовлена заранее, это потенциал актора стать эксплуатируемым исполнителем. Для самосознания есть другое самосознание, оно оказалось вовне себя. Это имеет двойное значение: во-первых, оно потеряло себя само, ибо оно обретает себя как некоторую другую сущность; во-вторых, оно тем самым сняло это другое, ибо оно и не видит другое как сущность, а себя само видит в другом. (“Феноменология Духа”, Фридрих Гегель) Сказанное выше мы и видим в словах Гегеля, одно теряет себя в другом. Оно отдает себя другому, чтобы стать собой – оформиться во взаимодействии. Это видел и Спиноза, говоря о том, что человек попадает в одно из положений, достаточно лишь войти в любое общество. Будь то сын, подданный или раб, эти виды положений утверждаются лишь как потенциальные позиции, которые могут как реализоваться, так и нет. Божественная природа располагает всеми теми потенциалами, которые акторы могут проявить лишь во взаимодействии друг с другом, поэтому субъект действуя принимает чужой код и либо попадает под его влияние, либо формирует свой. Если взглянуть на момент с потенциалами шире, то становится ясно, что действие даёт жизнь регулярности тех или иных взаимодействий. Пока один актор не взаимодействует с другим, то нет и структуры со своими позициями. Чтобы двинуться дальше своего положения, субъект должен потерять предыдущий мир, отказаться от того, что имел до этого и окунуться в объятия новым приобретениям. В таком смысле довольно близкими становятся взгляды Гегеля и Спинозы на динамику знания. Ведь двигаясь по уровням идей, от первого до второго и далее до третьего, мы соглашаемся оставить предыдущие миры позади. Это могут быть не только знания о мире, но и общества и группы. Производится отказ от низменного и ложного в пользу постоянного движения к бесконечному, ведь истина в ней и заложена.

Часть Десятая. Проблемы современных философских теорий.

Ранее мы начали формулировать проблемы современной философии, руководствуясь инструментарием, который мы взяли у Спинозы. Для одних это может быть самоограничением, но мы же производим попытку реализации одного из давно утерянных потенциалов. Мы просто идём к тому, чтобы актуализовать мысль Спинозы или использовать её как линзу, через которую мы сможем взглянуть на современную философию, а в частности спекулятивный реализм. Провести такой анализ особенно важно, учитывая, что Спиноза пускай и через Делеза, но всё же заразил собой формы современной мысли. Различные философские течения, да и философы в принципе не обходятся без пугала, которое поможет им двигаться вперед. Если не будет в кого плевать и при первой же возможности пинать, то не будет потенциала реализоваться как философу. На критике застоявшегося и вездесущего растет новизна, которая расшатывает адекватность доступного, позволяя философу прикоснуться к темноте, пока она не будет освещена и возведена в новую нормальность. Спекулятивные реалисты избрали пугалом не отдельного философа как это было раньше с Платоном или Гегелем, а целый период начавшийся с Канта и текущим в ветвях философии по сей день. Впрочем, речь уже шла об этом в начале этой работы. В двух словах, главной проблемой спекулятивные реалисты поставили корреляцию объекта и субъекта. Объект в не познания не доступен человеку. Для Спинозы не стояла такая проблема, сколько не отрицай старое знание об объекте, попадя в поток познания идей третьего рода, само понятие знания деформируется в бесконечном движении Бога. Спиноза верит в ratio, тогда как спекулятивные реалисты напротив, помимо пугала из корреляционизма возвели и антропоцентризм. Этим они полностью отвернулись от рациональности познания, вдохновляясь ужасами Говарда Лавкрафта, в рассказах которого знание не раз сводило с ума. Это неудивительно, что в поисках новизны, мы выкапываем трупы из могил и их наряжаем под стать нашему времени. Поэтому и аргументация в современных теориях может быть вдохновлена идеями рационализма 17 века. Возвращаясь к вопросу о реальности объектов и реальности как таковой, Квентин Мейясу отвечает, что нет никакой необходимости в том, чтобы вещь всегда сохраняла свою форму. Формы, будучи фиксированными, тем не менее, фактичны, а не абсолютны, поскольку их необходимость обосновать нельзя: их фактичность проявляется в том, что они могут быть объектом только описательного дискурса, но не обосновывающего. (Квентин Мейясу, “После Конечности”) Это сходится и со взглядом Спинозы на природу, ведь Абсолют для него бесконечен, хотя уже и совершен. Момент обусловленности объектов законами субстанции не делает их форму вечной, ведь пока вещь существует, она не может не изменяться. Это согласуется и с мыслью Мейясу о контингентности, если объект существует, то он взаимодействует с миром, проносясь вдоль своего становления. Здесь мы подбираемся ближе к проблеме, которую можно очертить как широту влияния одних объектов на другие. Как считает Грэм Харман, рассматривать взаимодействие и взаимозависимость объектов означает вновь уходить к корреляции. Мысля объект, который взаимодействует с реальным мы попадаем в ситуацию, где не можем представить объект без чего-либо поблизости. Это всё равно, что пытаться представить Клинта Иствуда без своего револьвера или Криминальное Чтиво, в котором есть Джулс, но нет Винцента. Харман решает подойти к этой проблеме попыткой открыть новую позицию, с которой можно будет взглянуть на объект. Отныне объект не часть взаимодействия с другими объектами, а самостоятельный центр, который строит вокруг себя свой мир. К подобной мысли мы пришли выше, однако для Хармана объект с корнем должен быть вырван из сети взаимодействий и влияний для его лучшего рассмотрения как самостоятельного мира. Принципиальной разницы нет, будь объект Хармановским центром или частью сети взаимодействий, так или иначе он остается мыслим. Единственное за что можно и нужно зацепиться, так это аргумент Квентина Мейясу о контингентности. В этом случае Харман не противоречит Мейясу, говоря о том, что объект таит в себе глубины возможностей, которые он не проявляет пока спит. Объекты спят, иначе бы они показали миру исполинские силы потенциалов, что не противоречит и Спинозе. Далее Харман приравнивает объекты на одну линию, причем они необязательно актуально реальны. Здесь я имею ввиду то, что Харман видит реальное не только в кружке из которой пьёт, но и в единороге из сказок, так или иначе он есть, он потенциален. А значит он становится на один ряд с остальными объектами. Это заставляет его произвести деление на объекты чувственные и реальные, причем реальные мы можем познать лишь через чувственные объекты. Грубо говоря мы вновь оказываемся в пузыре, где чувственные объекты можно прировнять к Кантовским вещам самим-посебе, а реальные к вещам-в-себе. Однако стоит повториться, что это грубо говоря, стесывая со скульптуры Хармана все формы, которые её красят. Но стоит отдать должное Грэму Харману за смелый шаг в приравнивании потенциальностей и актуальностей на одну линию, заставив виртуальные объекты по типу кентавров и единорогов быть реальными в силу того, что о них уже и так заходит речь. Выходит, что Спиноза предтеча спекулятивного реализма, ведь и для него не было особой разницы между реальным и потенциальным объектом. Все идеи заложены в субстанции, идея единорога потенциально реальна в силу того, что она уже есть. Здесь мы и наталкиваемся на проблему незнания о том, с какими объектами имеем дело и каким законам они соответствуют. Форма актора, регулярность его взаимодействий или поведение есть результат проявления его потенциалов – это так, но отрицать, что регулярности локальны довольно проблематично. И почему бы чувственному не быть в таком случае реальным, если таков его потенциал – повлиять на мои чувства? Таков закон существования объекта, испускать из себя лучи различных потенциалов, которые либо соотнесутся с другими объектами, либо нет. Можно сказать, что за этим и устанавливается регулярность, что одни потенциалы срезаются в своем потоке, другие находят стык для преобразования форм. Отсюда мы приходим к ситуации, в которой, одни объекты находятся в догоняющей позиции к уже свершившемуся виртуальному, а другие отстают от своего потенциала. Но догоняют они не тем, что бегут к своему потенциалу, а тем, что находят свое изменение через альтернативную возможность. Для нас нет смысла делить объект на реальный и чувственный, если мы уже и так говорим об объекте существующим виртуально. И мы можем не заметить то как он актуализируется или не обратить на это внимание. Способ познания объекта не отбрасывается, но и не имеет большого значения, также, как и то был ли он до человеческого или после. Важна форма и интенсивность срезов одних потенциалов другими, это оставалось до сих пор хотя и не полностью, но частично упущенным. Кажется, будто девиз следить за формами не нов, ведь наука будто бы уже давно занимается этим. Однако она не поспевает за формой и этим не отличается от любой другой оккультной или мистической практики. Да и в таком случае, вопрос о ценности философа в современном мире попросту неактуален, ведь он настоящий посредник между движением и покоем. Наука верит в вещи, которые могут казаться вечными, однако и закон может уйти в локальность с увеличением масштаба, что почти невозможно проверить или опровергнуть. Это закон может проверить тебя, а не ты его. Хотя эксперимент позволяет всем сферам от науки до искусства двигаться вперед и тянуть человечество вместе с собой, оставляя антропос заложником капитализма. Возвращаясь к идее виртуальности, к моменту приравнивания Харманом объектов реальных и нет, стоит отметить и вклад Ника Ланда с акселерационистами в современную мысль. Речь идёт о термине или даже практике гиперверия, который включает в себя процесс отслеживания явлений культуры и их реализацию в мире. Это и роднит Хармана с акселерационизмом, также как Спинозу и Делеза, ведь именно ими и вдохновлено это течение. Пускай и Спиноза остается здесь опосредованным через Делеза, однако все мы знаем, что речь всё также идёт о движении. Гиперверие наблюдает потенциалы и не упускает их из виду, зная, что те или иные технологии в кино или художественной литературе всегда имеют шанс на реализацию. Просто потому, что они уже есть как потенциалы. Здесь мы сталкиваемся с одним большим, но хорошо скрывающимся вопросом, а именно вопросом о бесконечности. Мы знаем каково отношение к бесконечности у Спинозы. Бог пред задан, он в своей бесконечной творящей деятельности конечен в предписании потенциалов, жизнь бесконечна в материи, но потенциально уже давно предписана её форма. Пускай мы и откроем некоторые из неисчислимого числа потенциалов спустя столетия. Акторно-сетевая теория наоборот оперирует бесконечным расширением отношений между субъектами и объектами. Отношения и взаимодействия не вспыхивают раз за разом, а освещают зоны и среды, в которых произошло действие. Сеть строит себя сама, нужно дать только объектам столкнуться. Грэм Харман подвергает критике эту систему, однако не смотря на изоляцию вещей, соединения между ними продолжают бесконечно расти. Напротив, система Спинозы нам говорит о том, что мы не можем доказать, то, что видим уже произошедшие действия. Нет смысла делить объекты по действию или изолировать их друг от друга. Ведь действия происходят в разных локальностях и для различных систем, но чем больше мы увеличиваем масштаб, тем больше действий уже произошло. Обозрев идеи Спинозы мы скажем, что все те сети объектов, которые могли выстроиться уже произошли и для акторов они лишь вспыхивают раз разом, повторяя регулярности. Мир бесконечен для действующего в локальном, но завершен для глобальности. Это не противоречит и системе Мейясу, для которой нет принципа быть формам бесконечными или нет, главное здесь это потенциалы. В противовес этому стоит заметить, что ещё в начале этой работы мы отметили бессмысленность деления локальностей и глобальностей в целях нахождения того самого пространства, охватывающего всё и вся. Атрибуты субстанции не находятся в отдельных глобальных мирах, они действуют среди нас, проскальзывая мимо наших глаз. И хотя частные, локальные среды вечно реализуют правила чего-то большего, что детерминирует их форму и движения, мы никогда не узнаем о том самом всеохватывающем глобальном. Человеку это недоступно именно потому, что субстанция постоянно происходит, хотя она и завершена, она задаёт правила для вечнонезавершенного. Она бесконечно проявляется в природе, реализуя существующие в объектах потенциалы. Важно замечать не всеохватывающее, а то, что делает вещь другой – форма, ведь именно в щели перехода от одной формы к другой открывается потенциальный мир. Спиноза учит нас тому, чтобы не только замечать изменения, различая объекты мира, но и схватывать переходы между движением одних форм к другим. Порой стоит прислушаться к этому философу, он требует он нас внимательности к нам самим и событиям вокруг нас. А это не так уж и много.

Часть Одиннадцатая. Заключительные очерки.

Мир для Спинозы отнюдь не иерархия, а человек в нём не владыка и уж тем более он не был создан для того, чтобы оценить труды Бога. Субстанция содержится во всех вещах, она не отстоит от материи, а производит её. Не будь материи, не было бы и субстанции, которая в ней так нуждается. В силу своей бесконечности, она порождает и бесконечное число пространств, которые могут или не могут работать согласно нашим законам и регулярностям. Одним словом, субстанция – это существование, причем любое, как потенциальное, так и актуальное. Это роднит Спинозу как с Николаем Кузанским, так и с Джордано Бруно. Первый видел в мире неисчислимое количество потенциалов – второй количество миров. Хотя здесь и есть расхождение с Джордано в законах и закономерностях, ведь для него одни и те же законы применяются в бесконечном числе миров. Мир таит в себе множество возможностей, через события, которые их открывают. Они расчерчивают регулярность как повторение конкретных, становящихся привычными взаимодействия тел. Объект даёт потенциальным регулярностям, связям и сетям взаимодействий вспышку. Он зажигает их, чтобы потом погаснуть, он объявляет о своих возможностях, чтобы признать, что не может не проявлять их. Ведь любой объект существуя, уже исполняет и актуализует один из потенциалов. Грэм Харман видит это так, что объекты взаимодействуя открывают собственные качества, строя миры этих качеств вокруг себя. Это расходится со Спинозой лишь в моменте “свободы как познанной необходимости", ведь именно здесь развертывается детерминизм всего мира в Боге. Объект не строит мир вокруг себя, и получает этот мир или лучше сказать мир ловит его, игнорируя время. Мы происходим не для субстанции, для неё всё произошло, она лишь запускает для себя повтор раз за разом. Субстанция знает, как и что произойдет, по каким правилам форма окутает материю и в какой именно момент вплоть до секунд она это сделает. Поэтому качества объектов во взаимодействии поджигают потенциальные позиции и связи, выводят их из глубин на поверхность. Вот один из главных моментов субстанции, момент просвечивания, в котором открывается событие. Просвечивание равно событию, ведь событие позволяет вещам зажигать потенциалы. Событие даёт лайтрепорт, который вылавливает субъект. Вещи или объекты необходимо просвечивают в событиях потенциальные формы, модусы, которые не могут существовать независимо от атрибутов. С их помощью субстанция плетет свою паутину, в ней и запускается процесс смены одних состояний Бога Спинозы другими. Модус открывает субстанцию через развертывание потенциала состояния и смены форм, в которые облачается вещь. Объект не может не явить одно из своих возможных состояний миру, будучи существующим, а значит уже в момент существования объекта происходит его событие с другими объектами, с которыми он постоянно проявляет свои свойства. Лайтрепорта не произойдёт, если не будет правил, по которым объекты проявят свои качества, без атрибутов вещи не смогут изменяться, а, следовательно, менять свои состояния. Это значит, что нет модуса без атрибута, а без состояний природы – самого мира. Мир не может существовать без сетей взаимодействий, которые в потенциале, ждут, когда актуализируются в событии. Природа дышит глубинами, которые остаются темными для познающего сознания, привлекая последнее своей темнотой или напротив отпугивая его. И все, что можно назвать знаниями доступными антропосу – лишь вкрапления на бесконечном теле темной, имманентной стороны субстанции, где нет места привычным нам регулярностям. Как и гипер-хаос по Мейясу, однако это тот хаос, который является таковым, для смотрящего из отдалённой регулярности. Ведь даже хаотичное событие лишь встает в свои ортопедические позиции, чтобы обрести потенциальную форму. Человек же в системе Спинозы занимает гордое место одного из существ, которое способно встать на путь познания имманентной природы субстанции. Однако он никогда не занимал центр этой природы, будучи лишь одним из действующих тел в сети возможных позиций, модусов и форм. Каким бы не был человек, будь даже существом преодолевающим человеческое, он останется зависимым от имманентной природы и атрибута, закона. Для последнего не существует времени, он уже поставил на объект свою печать, действуя из будущего и будучи ноуменом. Последний привносит в мир доступного тьму неизвестности, прекрасного недосказанного, которое заражает системы и страты своей опасной едкостью и устойчивостью перед рациональным мышлением. Ноуменальна и человеческая сущность, порождающая такой же потенциальный капитализм, действующим как признал Ник Ланд – из будущего. Именно капитал взламывает настоящее, чтобы развить себя до уровня сознания, уничтожая человеческое, подпитывающее его своими желаниями. А ведь окончательное желание в силу смертности человека остается желанием к смерти, которое, как и капитал является ноуменальным атрибутом. Закон детерминирует будущее для себя, наблюдая настоящее, тем временем как субъект может выбирать, но выбирать он может только необходимо. И философ 20-ого века основатель персонализма Эманнуэль Мунье и Спиноза сходятся на том, что закон схватывает форму не для того, чтобы лишить её свободы, но, чтобы направить её в нужное русло. Так для Мунье этим законом является как государственный, так и нравственный. Человек должен себя останавливать, так же, как и бежать действуя согласно нравственности. Ведь аффект всегда сбивает человека с пути творчества и собственного возвышения, останавливая целые множества групп. Группы тормозят из-за аффектов, подпитываемых капиталом, производя крайности. Так персонализм Эманнуэля Мунье критиковал крайности, произведенные капитализмом в его эпоху, измы настраивающие одни группы против других. Для Спинозы же закон - это атрибут субстанции, вечно текущей бесконечности, для неё главное лишь существование. А для субъекта, распоряжаться разумом так, чтобы никому не пришлось ограничивать его свободу извне. Но без чего группы не будут тормозить и развиваться, без чего человек не преодолеет идеи первого рода? Без движения. Именно движение является одним из ключевых понятий дрейфующим в идеях Спинозы, ведь без движения не реализуется сама субстанция. Хоть она и правит им, задает и координирует атрибутами потоки становлений и прихода форм, она всё равно не может существовать без движения. И даже если для субстанции толчок с пассивности является лишь процессом на пути к потенциалу, она не видит ничего кроме последних и их деформации. А это значит, что для Бога Спинозы есть только движение. Именно оно обладает как обременяющим, так и освобождающим характером. Толчок может как натолкнуть на частность или властвующего бастарда, но и освободить от любой кодификации. Вещи не станут другими без движения, а человек не выйдет на путь познания идей высшего рода. За движением развертываются формы, открывающие одни и отчуждающие другие. Ранее затронутую проблему частного и глобального решает именно движение. Наибольшее внимание к движению как таковому обратил внимание современник Спинозы – Готфрид Лейбниц. Согласно его идеям, существует непрерывное число как меньшего, так и большего. В случае локального и глобального можно сделать вывод, что проблема масштаба и процесса выхода за пределы частности решается как Спинозой, так и Лейбницем. У Спинозы предел глобальности снят и останавливается на самой субстанции, у Лейбница есть понятие непрерывности, которое снимает пределы меньшего-большего. Бесконечно малое для Лейбница создаёт срезы на телах движения масс, разделяя процесс на последовательные шаги, открывающиеся как непрерывность. Любое изменение берет свою основу в малом, дифференциальном, разрезающим ножом апперцепций целое. Последнее остается темным до тех пор, пока не только проявит свои свойства, но и утвердит их. Так монады Лейбница всё больше проясняются и так человек идёт от идей первого и второго родов к третьему. Субстанция Спинозы не может существовать без непрерывности, тянущейся к будущему, которым она детерминирует настоящее. Путь человека в таком мире, где нет свободы, а твой потенциал тебя кодирует, заключается во взломе последнего, схватывании лайтрепортов за хвост, предотвращении торможения в одной из сред, производящей попытки навязать исключительно свой код. Вперед к идеям третьего рода – ко взлому человеческого кода, диктуемого драйвером атрибута субстанции! Движение открывает собой и деформацию, момент вычленения элемента устоявшегося в регулярности сети взаимодействий. Элемент постоянно поджигал в событии свою позицию с определёнными регулярными качествами, но дальнейший разгон или замедление, увеличение интенсивности, вычленяет элемент из привычной для него регулярной среды. Там пробуждаются его ранее спящие потенциалы, которые при взаимодействии с новыми телами, могут как деформировать мир объекта и его самого, так и оставить в привычном состоянии для частности. Движение – деформирует и как взламывает, так и устанавливает код. Поэтому и пророк движется и останавливается, не находясь в постоянных бегах, а маневрируя между социальными позициями, для того, чтобы привести массы в движение. Оно способно как привести человека к состоянию животного, так и возвысить над антропосом. И тут дело уже скорее не в наличии самого движения, а направлении – луче потенциала, который подтягивает к себе форму. В данном случае форму частной повседневности индивида, будь это тот, кто стремится к знанию и тот, кто его отвергает, избирая вариант наименьшего сопротивления. Во втором случае, заверяет Спиноза, за вас решит всё властитель, припишет код и необходимое для вас поведение реализующее ваше существование и существование среды. Иными словами – добровольное рабство, согласие которое подписывается без единой бумаги и это нисколько не демонизирует власть, ведь у неё попросту не остаётся выбора, что делать с такими элементами. В первом же случае, человек стремящийся к знанию, выбирает направление движения к потенциалам идей высших родов от второго до третьего. Здесь от человека отпадают аффекты, осознаются их причины, устраняется несчастье. Вопрос лишь в том насколько счастлив киборг? Или кто-либо другой, кто вышел на путь отчуждения от человеческой природы? Спиноза ответил бы на этот вопрос, либо разведя руками, говоря бесконечной сущности субстанции, либо утвердительно заверил нас, что граница человеческого не останавливается на том, что мы зовём человеком. Туда, куда может закинуть разум свои сети, те темные воды и станут пристанищем для будущего человечества. Спиноза имел интуиции и психологии, говоря о поиске причин возникающих эмоций, негативных или позитивных. Чем больше человек просвечивает темное внутри себя, тем более он становится готов расширять границы доступного, однако эту наивную мысль мы оставим оптимистам.