Eina

Предисловие

Эта работа включает произведения того жанра, который в западном литературоведении получил название мифопеи, однако автор, не согласный со столь общим термином, назвал бы попросту мифом. А поскольку к жанру этому обращаются редко, сначала предлагаю рассмотреть, что он собой представляет и каковы его особенности.

Если говорить просто, то миф – это вселенная, смоделированная иначе. Его можно описать как сеть смыслов, выраженную сетью образов.

Миф многогранен, многомерен. Он состоит из большого числа микромотивов, содержание которых не всегда очевидно сразу и становится явным в контексте мировоззренческой системы его авторов, то есть конкретного народа, автора или группы авторов. Независимо от того, встречаем ли мы мифологическое сказание в фольклоре или в авторской литературе, оно всегда связано с прочими сказаниями своей традиции сетью общих смыслов и образов.

Мифологическое повествование, и вообще повествование, свойственное фольклорным жанрам, строится по-другому, нежели принято в современной литературе. Оно состоит из цепочки образов, каждый из которых неразрывно объединяет в себе некую содержательную идею с её художественным, символьным выражением. Миф не обязан быть отмечен литературными красотами, поскольку сами его идеи, его структурные элементы, эстетически значимы.

В мифе едва ли можно выделить сеттинг как таковой, как не выделить и закономерности, которые описывали бы его внутренний мир, – в нём существует только сложное переплетение метафор, призванных осмыслить элементы реальности и описать их на языке полухудожественной, полуфилософской системы. В мифологическом повествовании есть свобода выражения элементов реального мира или авторского мировоззрения, то есть что угодно способно обозначить что угодно, а также свобода связей между этими элементами: они укладываются в цепь образов сообразно только с желаемыми смыслами, но не с какими-либо закономерностями реального мира.

Образы при этом имеют своеобразную художественную окраску. Каждый образ служит раскрытию смысла повествования, тогда как эмоциональное содержание и настроение могут быть только материалом для построения образа, но не самостоятельным элементом.

Соответственно и персонаж мифа, будь то настоящего или искусственно созданного, – не то же, что персонаж реалистический. У него нет личности, нет характера – он производен от своего набора функций. Тем не менее, не обладая личностью, он всё же имеет свою особую художественную характеристику. В целом его можно определить как образ (в самом общем понимании), однако имеющий сюжетную функцию.

Фольклорный персонаж – это пустой силуэт, обрисованный окружающим его контекстом. Его невозможно представить в иных сюжетных обстоятельствах. Он существует только здесь, только в этом потоке образов как их неотъемлемая часть. Если вырвать такого квазиперсонажа из его образно-смыслового контекста, он попросту окажется нежизнеспособным.

Он не существует как объективная единица, появляясь тогда, когда повествованию становится нужна его функция – для выражения определённой сети смыслов. Грань между персонажем, идеей и объектом в мифе не удастся чётко обозначить, так как действующее лицо может быть всем одновременно.

Вместо обычной для реалистического повествования системы персонажи + окружающая среда существует система пространство образов -> оперсонаженные образы. В сущности, любой элемент окружающей среды может сделаться частью сюжета, его квазиперсонажем, участвуя в его развитии. Не "повлиять" на сюжет – ведь сюжет сам по себе просто цепочка образов! – а встроиться в эту цепочку как её звено.

Не столь важными на фоне сказанного выше окажутся специфические признаки собственно мифологического жанра. Например, сюда можно отнести условную эпоху первотворения как время действия – что современному искусству свойственно преобразовывать в систему конкретных сменяющихся эпох.

Почему же автор не удовлетворился термином "мифопея", созданным Дж. Толкином, и предпочёл вернуться к системе жанров, более принятой в фольклористике, нежели в литературе?

Во-первых, слово "мифопея" не вполне удачно объединяет миф, эпос и легенду, которые являются весьма разными жанрами, с разными характеристиками и задачами.

Во-вторых, это понятие не принимает в расчёт логику построения повествования. Реалистическая она, то есть с персонажами-личностями, с внутренними мотивировками событий? Строит ли она свой как бы микромир, который имеет свои законы и может существовать без нашего взгляда, взгляда извне? Или же это логика внешняя, когда сюжетные события объясняются только авторской задачей и обретают смысл лишь в нашем разуме? Второй вариант нехарактерен для современного искусства, зато является отличительной чертой фольклора.

Продемонстрировать разницу между этими двумя "логиками", то есть двумя подходами к построению повествования, можно следующим образом.

Существует расхожее выражение, принадлежащее Толкину, что "придумать зелёное солнце нетрудно. Трудно придумать мир, где оно было бы естественным". Это манифест реалистического метода. Для того чтобы создать миф, не придётся придумывать мир, а необходимо лишь создать сюжет, где условное "зелёное солнце" имело бы смысл – как элемент этого сюжета, образ в цепи образов.

По сути, понятие “мифопея” хорошо подходит только для описания работ самого Толкина. Если пытаться применить его шире, как это делают некоторые западные литературоведы, то окажется, что он довольно странным образом объединяет, к примеру, “Богов Пеганы” Дансени и толкиновский “Сильмариллион”, при том что Сильмариллион пользуется в основном реалистической логикой и имеет слабое отношение к мифу, предпочитая ему эпос.

Отказавшись от западного термина, автор попытался выделить внешнюю, нереалистическую логику мифологического повествования, а также и наследование фольклору с его специфическими, непривычными нам законами.

Suntvarima meirō (Сотворение мира)

До начала времён, раньше, чем появился мир, существовала только сотня дорог, убегавших в сумерки. Под бессолнечным небом на одной из дорог стоял Пересвет, будто каменное изваяние, – так звался тот, кто прошел свой путь всего до середины, не имея сил ступить дальше.

В нём не оставалось более движения, а вокруг не было ничего, что способно было бы придать ему сил. Он думал о том, что Изменение, сотворённое его рукой, не раздастся напевом в бесконечности, не станет плодом на ветвях вечного древа, и от своих раздумий ещё больше погружался в печаль.

Но однажды он сказал себе:

— Моё тело недвижимо, — но разве не владею я мыслью, что быстрее птицы сможет долететь до конца пути? И разве нет у меня сердца, внутри которого, словно в сосуде, спрятано прозрение?

И с этими словами он вырвал у себя сердце, сделав его своим орудием, и облёк каждую из своих мыслей во множество одежд. Смутные его замыслы, ещё не оформившиеся вполне, стали словно Земля, а фантазии опустились на неё небесным покровом. Спящая же часть его разума обратилась в воды бездонного Моря.

И сотворённый мир лёг в ладонь Пересвета, прекрасный в своей юности. Сердцем его была мысль, что смогла зажечь огонь во мраке.

Однако видно было создателю, что мир его остался неживым, несогретым. Земля и Небо сливались в нём воедино, образуя бесплотную грёзу и не зная ни радости рождения, ни высокого стремления к совершенству. Море бессильно дремало, подобно бессмертному старику или ещё не родившемуся младенцу. Не подлинное создание лежало в его руке, а лишь пёстрая оболочка, лишённая движения и времени.

Видя это, Пересвет разорвал себе вену и напоил оболочку своей горячей кровью.

Она багровым заревом залила Небо, струями проникла в Землю, отдавая им свой жар, и рекою убежала в Море. И тогда скрытая мысль ожила в морской пучине, а Земля с Небом очнулись от сна и разошлись, ощутив в себе голос собственного "я". И столь силён был жар крови творца, что от него родился Угунис-Огонь, вечное движение мира.

В тот час творение обрело жизнь. Оно обратило взгляд внутрь себя, и в сотне граней отразились его глаза; и мир расцвёл кристаллом в бесконечности, более замысловатым, чем мог стать его создатель. Самого же Пересвета постигла смерть.

Последняя его кровь, бурая и вязкая, дала начало Дэусу. Дэус стал в мире той силой, что вечно преследуема судьбой и вместе с тем способна узнавать её пути. Ему было суждено обращать в прах мировое движение, — потому что творение, полнившееся мысли, оборвалось на полуслове.

А из тела умершего сложилась бездна, что ниже Земли и глубже вод Моря. В ней шевелился Смерть, искажённый закон, который позволяет существовать переменам. Лицо его было уродливо, однако иного закона и иного способа измениться мир не знал в начале своего пути. Смерти суждено было заканчивать всё движение, что совершается в мире, — потому что творение, напоённое жаром, завершилось смертью создателя.

Одно лишь Сирдис Мейро, сердце-разум Пересвета, не погибло. Оно было самым корнем мироздания, а потому сущность его сохранилась в сотворённых вещах. Слушаясь его воли, каждая из Сил мира создала нечто своё, завершая облик творения. В этом деле двумя огнями светили им Угунис и Дэус, Кровавые братья, чей свет горел ярче света дня.

Когда же подошли к завершению труды Сил, Дэус сказал:

— Я чувствую, что близится закон жизни и смерти. Пусть день будет первой из частей мира, которая умрёт и снова воскреснет.

И Дэус оставил на небосводе кровавый отпечаток своей руки. От него родились зори — Аутрине-Утренняя и Векерине-Вечерняя, отсветы предначального огня; и они развернули над миром покров покоя, отмечая конец дню первотворения.

Sunimas Seilōn (Сонм богов)

Слова “бог” не знали племена, о мифологии которых пойдёт речь. Подобных сущностей называли они Сейли, “Силы”; в тексте, ради удобства, они будут называться и богами тоже. Однако сейла – это не только мощь, но и дух в высочайшем его понимании. Сейли, таким образом, – наиболее сильные проявления Сердца Мира и созидательной способности, сохранённой для мира погибшим Творцом.

Прежде прочих почитались Мать-Земля и старейшина Небо. Не меньшей важностью пользовался Мари, хозяин моря и его воплощение, прозванный Двуликим.

От Моря, древнего и вечно юного, Сейла взял свои два лика, две ипостаси: Старик и Дитя. Прежде разделения мира, пока Земля и Небо были едины, море спало мёртвым сном; после – Старик очнулся от забытья, пробуждённый горячей кровью Пересвета, Дитя же смогло родиться.

То одним, то другим видится человеку водный простор, но не представить его одномерным, одного лишь оттенка.

Если среди ясной погоды начинается буря – Дитя играет людскими жизнями; если же море медленно, обманчиво-спокойно собирает ветра – закипает гнев Старика.

Дэус из крови Творца, брат Пламени; Дэус, носящий чужестранное имя, означал тёмный рок и раздор. Когда-то его связывали с сияющим изменчивым небом, однако со временем воинская его тема брала верх среди многообразия мотивов. В более древних сказаниях он ещё оставался демиургом, творившим чудеса мира по одному своему слову, и в сонме Вышних, по старому обычаю, занимал место волхва.

Велис-Уклад, Велис-Мастер – отец ремёсел и господин Земли, любивший людей и любимый ими, научивший их скотоводству и промыслам. Его фигура сложилась из образа человека-первопредка и культурного героя, которого народное сознание вознесло до Вышнего. О нём будет сказано подробнее.

Медайас, Охотник и знак удачной борьбы, уходил корнями в глубокую древность. На заре своего бытия он имел лисьи черты и был плутом – посредником между зверем и разумом. Однако тот образ давно уж забылся, оставив по себе слабую память.

Седьмым из Вышних был Миртис, Смерть. Он не имел другого имени или прозвища. Был он слеп и забирал тех, на кого указывали его сёстры: Мелиба и Стариба, Болезнь и Старость, черви в теле Пересвета…

Взятые Смертью уходили в Костницу – промежуток в земле, где покоятся кости всех когда-либо живших. Тихая Костница ни печальна, ни мрачна; она сковывает мёртвым сном. В сказаниях иногда удаётся переговорить с тем, кто ушёл в Костницу, и он отвечает, но оцепенело стремится уснуть снова. Таковы чёрно-белые владения Смерти.

Если зима выдавалась морозная и снег не сходил неделями, то в сумерках можно было видеть, как Миртис медленно брёл через реку на границе миров, и река была ему по колено, самая же глубина – по пояс.

Род Смерти – это уродливое и искажённое отражение живого рода в подземном мире. Роль Смерти среди Вышних – Чужак, вещь, приходящая извне.

Наконец, дева Гива последней из Сунимо пришла в мир и принесла с собою весну, юность и плодородие.

A Velēi (О Велисе)

Велис вышел из земной тверди, имея за спиной Запад, где горело Дэусово багровое пламя, а перед лицом — Восток, озарённый жёлтым огнём Угуниса. По рождении он был закован в оболочку из камня, и сначала он стал создателем лишь того, что знал от роду, — акменон, камней. Своими камнями он испещрил Землю, дойдя до берега Моря. От Моря же услышал глубокий голос, идущий из пучин.

Велис поместил камень посреди морских вод, сел на него и стал слушать, но голос доносился до него только гулом. Видя его несообразительность, Двуликое Море подняло седую волну и захлестнуло Велиса, погрузив в пучину.

В глубине, вблизи бездны, он услышал Пересвета, сказавшего за гранью смерти свои последние слова. Он поведал Велису о своём замысле, которому не пришлось исполниться, о многовещном мире со множеством лиц. И весь жар крови, доставшийся Велису из вен Земли, отозвался на эту речь, прося выброситься вовне.

Сразу после Велис обнаружил себя у подножия Мирового древа; и он сбросил здесь свою каменную оболочку и вырос над миром, неизмеримо выше его. Он взял плоть Древа и вырезал из неё инструменты, что должны были определить очертания мира. Тотчас же отозвались на это камни, а горы пришли в движение, выступая мягкими складками, кружась синими стенами, предчувствуя грядущее великое творение.

Как он знал камень, так пожелал узнать Огонь. По своему слову сотворил он лодку и пересёк в ней мир до восточного его рубежа. Здесь Велис и Угунис пожали руки, и Велис выдержал яростное пламя, оставшееся навек на его ладони. В тот момент Угунис и Дэус, две стороны света, приветствовали его, а Небо и Море, две границы мира, признали его.

Вкладом Велиса в творение стали кости мира и его кожа. Плодами его трудов мир наконец обрёл завершённую, видимую форму, свой крепкий остов, поскольку каждому из веществ Земли Велис дал имя и судьбу, а многие были созданы его руками. Он назначил меди трудиться и убивать, пыли — бродить бесприютным нищим, кости — обращать звук в тишину.

Раньше Угунис проносился, ничего не оставляя за собой, — Велис создал ему след из золы и угольев. В благодарность же Морю за своё становление он вырыл русла рек, позволившие родиться детям серого Моря и Матери-Земли.

Avima alanejōn (Появление растений)

Когда первому хаосу творения пришла на смену система, посреди мира стало Древо (1).

Вершина его была одета небом, а корни змеились в подземной тьме, оплетая слепые камни. В его сосудах бежала светлая, золотая кровь, отражавшая в себе гармонию мира.

Оно стояло незыблемо, соединяя небеса и бездну и не зная старости и болезней, гнили и увядания. От него слышалась в трёх мирах гулкая песня, сочившаяся знанием о связи всего сущего и о новом, ещё не родившемся.

И Силы слушали его и чувствовали, что семена, каких они не видели прежде, зарождаются в его ветвях.

— Это, наверное, зачатки новой жизни, — обсуждали они в своём кругу, — это иное обличье души. Она не работает и не сотворяет, а только пьёт небесный свет.

И божества потянулись навстречу семенам Древа, желая помочь новой жизни явиться в мир. С благого востока понеслось к ней дыхание Неба, Дэус же направил багровые ветры запада; и крылья ветров развеяли семена растений над Матерью-Землёй, а Земля приняла их в своё лоно.

Однако души семян и их оболочки были слишком слабы, слишком нежны для времён творения. Под пламенем Кровавых братьев не могли они прорасти, а лишь сильнее вжимались, опалённые, в сырую Землю.

Словно в ответ на это, среди ветвей Древа, медленно наливаясь соком, стал созревать золотой плод.

И едва он созрел полностью, как из него вышел Саулас — юное Солнце, радость средь Сил, озарившее мир невиданно мягким светом. Соком гармонии были полны его лучи, вплетённые в небесную крону. Долго-долго стоял он у вершины Древа, не в силах отвести от земли очарованный взгляд.

И новая жизнь поднялась над Землёй, протянув к нему сотни ладоней.

Мир расцвёл.

(1) Пусть читателя не смущает, что Велис создаёт инструменты из Мирового древа, тогда как само Древо появляется уже позже. Мифы не возражают против парадоксов.

Gīvatas (Жизнь)

Среди чёрной земляной крупы, из шерсти багрового мха, появился на свет Медайас, рождённый с копьём в руке.

Он сказал Вышним:

— Я сын тёмного леса и гонящей нужды. Я тот, кто наносит удар и исчезает, пока не позовёт следующая охота.

Велис подошёл и положил руку ему на плечо.

— Ты — сын Земли, — сказал он.

И шкура из мха спала с Медайаса.

Спустя некоторое время миру подошёл срок встретить нового обитателя: случилось так, что удар небесной молнии зажёг на Земле огонёк живой искры. Вскоре Матерью был рождён Гиватас-Жизнь в обличье красного, тяжёлого быка.

Он лежал на ковре из трав и был здесь столь чужероден, словно бы мировые сосуды не связывали его с корнем всего сущего и словно не билось в нём Сердце Мира. Вокруг него звенела песнь Сил, — но он отмахивался от неё, как от мухи, и в глазах его искрилась злоба, а под кожей перекатывалась огненная мощь.

Велис подошёл к быку и положил руку ему на хребет.

— Ты — сын Земли, — сказал он.

И бык внезапно налился яростью и кровью, а шкура его загорелась огнём. Он ринулся к небесам, словно желая сжечь их, разметать в клочья, разрушить весь порядок, что строили Силы, и рука Отца-Неба не смогла его остановить.

Когда огонь его шкуры уже опалял облака, Медайас подоспел на помощь отцу, и копьё его сразило Гиватаса.

Своим ударом он раздробил быка на бесчисленное множество частиц, рассеяв его действие и горячность. Затем каждую из его частей Медайас покрыл собственной шкурой, назначив ей имя и место в мире. Сила Жизни вновь воскресла в её осколках, и пробудились сотни живых существ, каждое своего облика, — но бычья ярость обратила их друг против друга.

Вот как из тела Гиватаса родилась животная жизнь, которая убивает и пожирает сама себя, не видя выше своей пёстрой своры.

А по кровавому следу, оставшемуся от быка, Смерть проложил себе дорогу в срединный мир, и рука его коснулась мягких оболочек живых существ. Благодаря ему мир узнал закон жизни и смерти, который позволяет родиться новому, унося старое в костяную пустоту.

Однако сохранилась единственная из частей Жизни, которой не досталось шкуры и не было дано имени, а место осталось неясным. То было сердце красного быка, вместилище бившейся в нём божественной крови.

Galse (Голосица)

Закончив свои труды в сотворении мира, Отец-Небо устало вздохнул. А поскольку творческая мысль ещё была горяча в его разуме, вздох его был полон рождающей силы, и из него появилась Галсе — юное мировое дыханье.

Смех новой богини звенел в дуновении ветров. В бело-синем плаще она носилась над Землёй и над Морем, очарованно смотря на мир. Она не задерживалась подолгу ни в одном месте, равно любя каждую частицу творения, и не заботилась о том, где кончится её путь.

Однажды ветры принесли ей весть о странных бесформенных существах, что не имели судьбы и имени и позли по земле, более слепые, чем муравьи. Галсе стало интересно; она нашла эти создания и явилась к ним, окрылённая, — и видение о Небе, всегда окружавшее её облаком, проникло в души слепцов и оставило в них глубокий след, а со зрения их спала пелена. Они открыли глаза, и первым, что они увидели, стал свободный полёт ветра.

Вестница протянула связь между ними и Вышними, чтобы и Силы могли видеть итог творения в его полноте.

— Смотрите! — говорила она. — Вот новая жизнь. Она похожа на ветры — у неё нет оболочки и формы, — но она не умеет летать, а только тянется за моими спутниками. Может быть, дадим ей имя?

И Велис прислушался к звучанию новой связи и отвечал:

— Я слышу, что в них бьётся Сердце Мира. Я дам им речь и мысль. Пусть они сами сплетут свою песню.

Он вложил в этих существ речь и мысль, и они назвались людьми.

С этого случая началась заря человечества. Она зовётся Вермен Ветруи, Веком ветров, ибо люди жили тогда, осенённые ветрами Вестницы и сами подобные им — не имея духовной силы и только жадно вбирая в себя мир.

Галсе научила их отличать сознательный выбор от судьбы, а волю Сил от воли случая. Она рассказала, как хранить связь с небесами с помощью молитвы и дара. Вместе с ветрами она развеивала дым от жертвенников, ласкала пальцами жертвенную кровь и радовалась тому, как расцветает новое Сердце Мира: вырастает над собой человек.

С нею люди уже не были ни слепыми, ни бездумными. Однако их не оставляло в покое, что человеческая их речь умела лишь называть, но не проникать в сущность и не создавать новую песню. Самые тонкие оттенки мира едва касались края их сознания; они не смогли бы различить шёпотов рек и разговоров рощ даже при большом старании и искусстве. Невыразимое билось в их висках, не имея выхода, и стирало в пыль человеческие слова.

В конце концов люди устали ловить этот песок, бегущий сквозь пальцы, и решились сделать шаг к небу.

Однажды ночью, втайне от Вестницы, они собрались вместе и спели заклятие, от которого над Землёй поднялись чёрные травы, выросшие из Костницы. Странно гибкие их стебли вились по лику священной Земли и изгибались под дыханием ветра. Своим жёнам они приказали сплести сеть из этих неживых трав; и когда Галсе вновь явилась к своим подопечным, её лёгкое тело опутали сетью и пронзили ножом.

Пролилась божественная кровь. Они убили юность мира, — потому что сердце её хранило слово Сил, речь богов, которой пожелали ещё вчера слепые создания.

Разрезав же Вестнице грудь, люди увидели, что сердце её не походило на человеческие сердца. Оно было словно алый кристалл, мягкий, со множеством граней, в которых отражалась, как в зеркале, синева неба. Всё богатство сердца увядало теперь под вервием мёртвых трав; но в глубине его ещё теплилась искра — светлый разум Галсе. И заговорщики, одержимые желанием, протянули к ней руки.

И тогда небо разбилось, и расплавленная синева пролилась на землю, топя и сжигая человеческий род.

Таков был конец окрылённой эпохи.

Осталось сказать, что соколы Неба унесли сердце Вестницы на остров в восточных морях. Отец-Небо же окружил остров пеленой тумана, чтобы душа её обрела здесь мирный сон и ни Смерть, ни живые не тревожили её спящий разум. Одни только ветры прилетали сюда оплакивать свою спутницу, бывшую для них голосом и звонкой песней.

***

Из тела Галсе ныне рождаются синие ветры зимы.

Из капель её крови растут травы, что нашёптывают и напевают Невыразимое.

Они тихо переговариваются о чём-то — должно быть, вспоминают историю Вестницы, — а по стеблям их стекают капли багряного сока.

Deus neki ne sakīta (Дэус ничего не говорит)

Когда смерть Вестницы сделала тоньше покров, отделяющий ведомое от беспредельно иного, Дэус смешал орлиную кровь со светом месяца и намазал себе глаза, чтобы заглянуть в переплетение судеб. И ему кое-что стало известно.

Он увидел, что ветры, прилетающие к острову оплакивать богиню, со временем развеют окружающий его туман, и остров снова откроется взорам. Он различил среди образов будущего, что чужаки сумеют достать сердце Сейлы, kelai tautai Seili sirdin imasanta, и обратить его во благо миру. И он ощутил, что в это вовлечён будет его брат Угунис.

Дэус предвидел здесь недобрую участь для своего огненного брата. Однако в былое время он ещё горел кровью Творца, а то, что ему открылось, несло в себе искру душевного жара. Поэтому он не стал мешать судьбе осуществиться.

— Судя по тому, как блестят у тебя глаза, ты снова заглядывал в будущее, — сказал ему всё замечающий Саулас. — Что ты увидел?

— Ничего, — ответил Дэус.

Girtuve Uguni (Жертва Огня)

Сложилось так, что путь огненного вихря прошёл в тех местах, где остался лежать прах рода людей. Сотни человеческих следов испещряли здесь землю, словно память о прерванном движении.

Огонь-Угунис, пролетая мимо, бросил взгляд на эти следы, и они отозвались мыслью в его разуме. Он вслушался в Сердце, что лежит в основании мира, и стал проводить по нему разные мелодии, разные пути, слушая, не воспрянут ли они в резонансе; и одна из мелодий затронула струны Сердца, породив звучный, глубокий голос, в котором Угунис различил ответ на свой бессловный вопрос.

Тогда он воскресил людей из праха, своей чистою силой создав их заново. Когда же вернулась к жизни их оболочка, он вложил в её жилы свой божественный огонь.

Он сказал человеку:

— Теперь ты имеешь силу идти, — и в мир вернулась частица упрямого движения.

А Сейли услышали рокот изменения, раздавшийся снова над миром, отчего в душах у них шевельнулась тревога, а мысли стали переглядываться между собой. И Отец-Небо сказал в собрании Сил:

— Прежде человек отплатил смертью за открытую ему песнь творения. Ныне Угунис оживил его, воскресил эту руку, сжимающую камень. Ответьте, Силы! Угунис правит движением мира, но разве верный путь избрало его движение?

На это Велис ответил ему:

— Человек отплатил смертью лишь за ту Смерть, что преследует его и всех живущих по милости нашего Охотника. Он не нарушал закона, Старейшина, — он пытался понять его.

А Медайас-Охотник ответил иначе:

— Верно, что Угунис правит движением мира, но слишком быстро несётся его движение, будто испуганный заяц. Кто может знать, к чему приведёт его безрассудство?

А сам Огонь не сказал ни слова, не оправдывая и не обвиняя себя, ибо умел только гореть.

Силы обратились было ещё к Дэусу, которому известны пути судьбы, — однако Дэус сидел неподвижно, закрыв лицо рукою, словно сделался камнем. И, не дождавшись от него ответа, Отец жизни вынес своё решение:

— Пусть Угунис сделается слабее и меньше, оставшись не Силой, а простым скромным духом. Не следует допускать, чтобы мир стал жертвой его пламени.

И неистовое Пламя, зажигавшее мир, опустилось в глубины бездны, и костяная бездна обратила его в тишину.

Только последнее его слово достигло Неба. Он предвидел, что однажды высокая душа творца угаснет в Отце, и тот, сражённый сонный одурью, не узнает более горения крови, — потому что невозможно остановить движение, не испытав его отдачи.

И больше на земле не стало Угуниса. С тех пор только слабый дух Пури (2), огонь очагов и лучин, жил в земном мире, охраняемый человеком.

Воскрешённые люди же смотрели в лицо Неба, а в глазах их поблёскивали искры огня, что когда-то дал жизнь каждому из Сил. И у богов не хватило присутствия духа, Seilī seilan ne imāsen, снова уничтожить этот огонь, который всё ещё почитали они священным.

(2) “Угунис” — это слово мужского рода, обозначающее огонь активный и одушевлённый, огонь-стихию. “Пури” (ср. род) – пассивный огонь-инструмент; так может обозначаться, к примеру, пламя очага.

Как люди обрели речь

С тех пор как Вестница нашла людей, внимание Вышних не оставляло этих новых существ.

Вышние не решились принести людям свою божественную речь, поскольку те, ещё не осмыслившие себя, обратили бы её в разрушение. Вместо этого Велис подарил человеку иное звучание: не песню, не сотворяющее слово, а всего лишь серебристый звон. Он выковал язык-Инзу из металла, чтобы тот был звучен и отражал солнце.

Велис сказал языку: "У всего сущего есть начало, время жизни и конец — так сложился закон мира, которому исполнитель — Смерть. Равно и металл ржавеет, зеленеет и истончается. Долго ли сможешь ты прослужить человеку?"

Однако Инзу был создан с помощью огня, Угуниса из крови Творца, и оттого впитал волю к перемене. Он предвидел, что изменится среди людей, но его не коснётся ни ржа, ни патина, ибо кровь Творца вывела его из круга жизни.

"Во ртах людей я стану хлебом, — сказал он своему создателю. — Я буду пахнуть кислой закваской, потеряю свой блеск и звучность, зато смогу питать их столько лет, сколько видит взгляд Сил".

Услышав это, Велис явился на землю и вложил в уста человека Инзу, речь. И люди, что стояли бессильно немы, обрели собственный голос, а Сирдис Мейро, творческий разум, раскрылся в них и расцвёл. Велиса же прославили и назвали отцом среди Вышних, и по сей день он зовётся в сказаниях родоначальником людей.

Dārā (Дары)

Однажды — было это в Век Ветров — Смерть стал всё дальше простирать свои угодья и, собирая свою жатву в земном мире, всё ближе подходил к небесам. Постепенно сами Силы стали ощущать его костенящее дыхание, а его закон грозил проникнуть в их дом.

Смерть невозможно одолеть в бою и не убедить словами. Потому Силы решили остановить его таким законом, что отвергает самую возможность гибели, — законом жизни. Разумеется, утверждать его взялась весенняя дочь Земли.

От всех живых существ, растущих и бегающих, Гива собрала дары, сложив их в кувшин, так что светло-зелёные дары растений плескались в сосуде соком, а дары животных тянулись, словно сгустки крови. С кувшином в руках она прошла по границе миров, на западе Земли, отделяющей небо от Костницы. И там, где ступала богиня, разливала она кровавый сок; и вскоре на западной окраине Земли образовалась зелёная, золотая река жизни.

Однако движения не было в водах реки. Сонно и тихо лежала она, словно тронутая рукой Смерти.

Видя это, Гива снова явилась к живым, однако на сей раз взяла дары от людей. То были вещи, которые только смогло предложить человечество во дни своего детства: девичьи песни и младенческие крики, колыбельные и болезненные стоны. Не зная ещё осознанного действия, человек щедро поделился с Вышними непрерывностью жизни. Эта живая сила цепью легла в реку, сообщив ей скорость, — и Миртис не смог совладать с бурным потоком и побрёл назад, в свои бесстрастные владения.

Так был ограждён от Смерти небесный мир.

Поток жизни, большая западная река, и сейчас несёт по земле свои плавные воды. В нём обретают родство человек и зверь. Он придаёт холодной материи видимость живого, затуманивая людские глаза.

Однако за века истощился он: золото его стало мутью, а зелёные раньше волны подёрнула костяная белизна. Смерть бредёт в нём, утопая по пояс, но всё же переходит и собирает свою жатву. Сколь ни велика сила жизни, всё-таки она не может обессмертить себя, а лишь бесконечно повторяет в потомстве.

Рассказывают, правда, что судьба готовит миру иные законы. В последний из веков Земли сгинет Смерть — слепая душа, лишённая ви́дения, и новая закономерность станет больше похожа не на кольцо, а на восходящую линию.

Saulas mirta (Солнце умирает)

В древние времена, как и сейчас, Саулас в дневное время путешествовал над Землёй, одаривая живые существа радостью своего сока. С наступлением ночи он отплывал в пещеры на краю света, где отправлялся на покой, сменяемый Месяцем-Мено.

Но однажды случилось так, что Отец-Небо, ослабев душою, оставил Землю и отошёл в свои высокие чертоги. Вместе с собою он позвал и своего сына Мено — охранять отдых старика. В чертоге сон сковал обоих и заставил Мено забыть о своей работе; оттого ночь стала бесконечно черна, с едва сквозящей среди туманов бледной тенью Месяца.

Тогда Саулас, обладавший отзывчивым и горячим сердцем, решился и ночью светить земле. С приходом вечера, когда блеснули на западе крылья Векерине, он задержал свою ладью в небесной реке и стал бороться с её течением, отражавшим ток самого времени. Однако синие волны небес разбили солнечную его ладью, бросив его Морю.

И чёрное полночное море погасило свет Солнца, но не позволило ему умереть.

— Я никому не даю ни жизни, ни смерти, — сказал Старик-Море. — Смоляная волна заменяет мне кровь, а сердце моё полно солью. Отныне оставаться тебе, Сауле, между небесами и бездной, посредине жизни.

И Солнце остался увядшим плодом между небесами и бездной. Земля застыла в сумраке, не зная другого света, кроме отблесков Мено; а живые существа пришли в смятение, веря, что близка их смерть.

Однако миру не пришлось в ту пору испытать ни смерть, ни преображение, так как старому порядку нашлась защита. Герои из числа людей смогли пересечь западное море, ведомые огнём в собственной крови. Сколько их было — трое, девять или двенадцать — никто не вспомнит, но судьба их была единой, и в одну историю время объединило их души.

Они нашли Сауласа тлеющей искрой на чёрных водах.

— Ты можешь колебаться между жизнью и смертью, Море, раз тебе угодно, — сказали они старику, — но закон мира всегда был посложнее. Отдавай Солнце, если не хочешь предать память собственного рождения.

И Море не спеша отступило, отдав свою жертву.

Человеческая рука коснулась Солнца, наполнив создание золотого сока частицей древнего огня, — и Саулас вернулся из своего небытия и с новыми силами вознёсся над миром. Снова настал сияющий полдень, на время осветивший Землю ясностью и полнотой. Не было угла, что не озарился бы лучом возрождённого Солнца, отныне породнившегося с человеком.

Поднявшись же на небо, Саулас стал звать Месяца, стараясь быть услышанным в чертоге, и люди вторили ему:

— Вставай, возвращайся, отцовский любимчик! — говорили они. — Больше мы не станем делать за тебя работу.

И едва Мено спустился, как Саулас ударил его по лицу, оставив отметины своей огненной ладони, чтобы тот больше не сбегал от своего долга. С той поры порядок дня и ночи был восстановлен.

Однако злоключения Солнца на этом не закончились. Со временем опустились на Землю багровые закатные тени, а за ними последовали тени зимние, бледные, сетью перерезавшие светлый образ мира. В этих тенях ожили нечистые духи — кость от кости Миртиса, насмешка над солнечным началом; и Земля подёрнулась первой зимой.

Не сразу решилась борьба между светом и тенью, Солнцем и зимними духами. Не раз Солнце, истощив свой жар, был близок к смерти, был словно опустевшая оболочка среди снегов. Но в конце концов огненное его золото одержало верх над стынущей материей.

С того времени каждый год борется Саулас с белыми костями зимы, а светила не слишком любят встречаться на небесных дорогах.

Asterī semenā (Семена-звёзды)

В бессолнечные лета, лишённые света Сауласа, в сумеречной тишине зазвенели соки старого Древа, зашумели его ветви, на которых однажды взросло золотое солнце.

Снова, как в эпоху творения, на его ветвях завязались почки, вскоре распустившиеся цветами. Семена, блиставшие серебром, вышли из тех цветов.

С лёгким порывом ветра они взлетели на небо и укоренились в его тёмных сводах. И одни были больше и ярче, словно готовые войти в силу, а другие совсем малы; одни путешествовали, другие сидели неподвижно в своей небесной колыбели.

Средоточие мира и его порядок, Древо дало плоды далеко за гранью хранимого им равновесия. Оно сотворило звёзды.

И одно из звёздных семян непременно проросло бы и явилось новым светилом, изменив облик мира, если бы человеческая душа не стала защитой старому порядку.

Они сияют теперь над льдистыми водами Моря: семена несвершённого изменения, малые и тихие до поры, но вместившие в себя мир. Ir eina semen esti run einō, antarā santi mālā.

Angis (Змея)

С рождения Дэус следовал воле судьбы, обращавшей все его дела в напоминание о неизбежности. Судьба уничтожила его брата, родную его кровь, а самого его окружила облаком раздора. В конце концов его высокая душа, не выдержав, изменила себе. Он решил попытаться обрести свободу во власти над Землёй, оставленной старым Отцом-Небом.

Обернувшись змеёй, Дэус обвился вокруг Земли. Он впился зубами в самую живую её вену — в поток жизни, объединяющий человека и зверя, — и отравил его ядом страха и безудержного желания. Словно кольцом, он оковал собою мир.

И Велис пожелал разорвать это кольцо, но Дэус сказал ему:

— Как ты можешь повредить мне, любитель людей? Ведь и в твоём сердце сидит змея, которая отравляет тебе вены своим ядом. Она не позволит тебе подойти ко мне близко.

Однако Велис раскрыл ладонь и дал увидеть, что в ней лежит отображение потока жизни, не разъедающего изнутри его волю, а послушного велению его руки.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, — ответил он змее. — Живое для меня — только формы и краски, но не страсти.

С этими словами он коснулся змеи Дэуса рукоятью своего ножа, отчего кожа её сделалась оболочкой из глины, а сковавшее Землю кольцо стало не больше чем хрупким идолом. И один из человеческого рода смог преодолеть страх Дэусовой отравы и отколол кусок от змеиной оболочки, ранив её.

Словно в награду ему, огонь в его жилах обратился в золото, а яд растворился.

— Я никогда раньше не испытывал такой радости, — воскликнул человек. — Не свет ли во мне поселился вместо крови?

— Не веселись раньше времени, — ответил ему Велис.

Оставшись ранен, Дэус истёк кровью, и рана его не закрывалась многие годы. Вместе с кровью он терял последние живые соки, отчего душа его становилась всё более и более пуста. Велис же, стирая змеиный след, с плугом обошёл Землю; и та смогла наконец глубоко вздохнуть, а от кожи её поднялся тёплый пар.

Случайно её тепло вдохнул человек. И огонь, укрощённый было, снова проснулся в его крови и ударил в голову, заставив позабыть Сердце Мира. Не сразу вернулся он в разум, а когда очнулся, сожалел:

— Если бы не Дэусова случайность, я стал бы сейчас наполовину подобен Силам, — но было поздно.

Немного находится с тех пор людей, способных обратить свою горячность себе в помощь, а не в слепые и ложные цели, уводящие прочь от выбранного пути.

Seila devinte (Девятая богиня)

Раньше брат Огня обладал другим, более радостным именем. Он звался Дэйвас и был вознесён к небесам — художник их многообразия, а смех его не звучал тогда звоном оружия.

Однако старое имя растаяло в громе чужеземного Дэуса. С тех пор ничто, кроме понятия "рок", не окружало его; а его последнему созданию, его дочери, суждено было, став орудием судьбы, оплести мир чёрной сетью отчаяния. Если бы она действительно родилась такою, с её пальцев стекали бы нити, а глаза не видели бы дальше Дэусовой воли.

Но так не случилось.

Девятая богиня родилась у самого края небосвода, отчего первый её взгляд упал за пределы ведомого мира, и глубокий отсвет иности навсегда отразился в её глазах. В этот момент она обрела волю. Своим чудесным взором она окинула землю; и ей открылся мир, оплетённый сетью, каждое волокно которой уводило в пустоту. Она увидела, что только Костницы и бездны не коснулась бы сеть, растворившись в темноте чернее судьбы. В этом случае Смерть стал бы единственным спасением человеку, дающим исход от неизбежности в бессильном молчании подземелий.

А кроме чёрной сети, открылись ей и другие, мелодичные нити: образы и дороги земли, сплетавшиеся в единую песню. Они ложились в её руки, не оформленные до конца — один лишь прелестный контур, оставлявший место её разуму. Она видела, что не было препятствий на пути сотен и сотен вариаций, которыми те могли бы сложиться.

И она взмыла на небо, словно серебристое облако, и перед сонмом Сил отреклась от отца.

Так дочь Дэуса не вступила в его род, а предпочла образовать собственный. Многим удивительным созданиям дала она жизнь, изменяя плетение песен, а многие сами последовали за ней, очарованные видением иного мира.

От рождения она зовётся Дэйве, поскольку явилась старым именем своего отца (3) и его обратной стороной, то есть новым началом, благим изменением против его неизбежности. Сунплекатэ, "Сплетающая", зовёт её человек, оттого что она сплетает мировые нити, обращая гул рока в свободную песню. Считается, что в её руках нить никогда не рвётся, а те, что почернели от грязи или от крови, снова обретают чистоту.

Для земли её промысел означает не меньше, чем дела её отца. Однако подлинная её роль принадлежит будущему и обнаружена будет не раньше, чем переродится мир.

(3) Дэйвас — существовавшее раньше имя небесного божества, считавшегося, в общем, благим демиургом. Дэус — имя и образ аналогичной сущности у родственного, но другого народа, которое было заимствовано. Этот народ, будучи более воинственным, представил небесного бога связанным с судьбой и битвой, наподобие скандинавского Одина. В данной мифологии "превращение" Дэйваса в более тёмного Дэуса получило обоснование: по мере развития сакральной мировой истории его образ постепенно мрачнеет.

Дэйве — форма женского рода от имени "Дэйвас", то есть прежнего, светлого божества. Она перенимает положительные функции своего отца — колдовские и творческие, — позволяя дальнейшее его развитие как божества войны и рока.

Irgunta (Серебро)

Сунплекатэ сотворяет не рождением, как привычно Земле, или словом, подобно Дэусу. У неё сильна способность к творчеству — быть может, сильнее, чем у остальных Вышних, — и бывает, что материя слушается одного её взгляда, отразившего бесконечное.

Однажды свобода особенно сильно стучалась в её грудь, а мир расцветал под её взглядом сотнями новых образов. И настал момент, когда она не стала больше ни ждать, ни сдерживаться, а раскинула руки и начала вбирать в себя всё сущее, вдохновляя его ответить на зов её сердца. И, следуя за её волшебством, от корней Земли стал подниматься преображённый, преобразованный мир — летящий в постоянной перемене, свободный её направлять.

Однако Жизнь, ощутив это преобразование, зашлась в агонии и страхе, ибо привычный образ покидал её, а зелёно-золотой поток вскипал, уносясь в беспредельное море иности. И хор живых взмолился к Вышней:

— Мы боимся тебя, Сплетающая: ты сдираешь кожу с нашей Земли, и мы сгорим, сгорим нагие или сойдём с ума!

— Вас испугала свобода, — мягко отвечала им Дэйве. — Земля обретёт новые покровы.

— О нет, — говорили живые, — посмотри, что ты делаешь! Ты заронила в недра серебряные корни, но они рождают лишь серые скелеты деревьев. С их стволов облетает кора, а вместо листвы дрожат мёртвые жилки. Оставь нас в нашем потоке жизни, Дивная, не обрекай неведомой судьбе!

И Дэйве прервала своё волшебство и сложила крылья.

Но всё же, пусть замысел её и не сбылся, среди камней и руд Земли успела родиться серебряная искра, что зовётся Иргунта. В ней сохранилась капля несовершённого изменения; и спавший в Земле Акмо, дух камней, ощутил появление рядом с собою нового, беспокойного духа.

Иргунта помнил свет летящего мира, и ему не сиделось в подземной тьме. Странная его душа начала петь свою песню, сообщая дрожь окружавшим его холодным венам руды. Он не знал, будет ли в том польза, но не смог бы лежать в безмолвии, а потому продолжал то петь, то мелодично позванивать. Это пение и пульс руды услышал человек. Он раскрыл лоно Земли, достав Иргунта из его каменной клети, — и серебряный дух вырвался из своей темницы и вспыхнул искрами навстречу воле, а люди, нашедшие новый металл для своих трудов, радовались его чистому блеску.

Но скоро они обнаружили, что серебро его чернеет от долгого бездействия и становится будто каменным. И верно, сущность Иргунта совершенно не терпела постоянства: не только тело его со временем темнело, но и душа искала свободы — большей, чем свобода от оков руды.

Рассказывают, что серебряный дух спрашивал Дэйве:

— Светлой искрой изменчивости я возник в Земле, и воспоминание о свете помогло мне выбраться на поверхность. Я был жив, Дивная, но теперь вновь остываю, исчерпав начальный путь. Скажи мне, чего ищет сердце человека и духа? Скажи, госпожа, в чём настоящая свобода?

И получил ответ: “Над тобою нет господина”.

Рассказывают ещё, что однажды он сорвал с себя телесную оболочку и оставил её чернеть на земле, запятнанную кровью его души, утратившую силу и смысл; сам же взмыл в воздух, озарив темноту ночи своим серебристым сиянием. Ветер пронёсся сквозь него, сплетая ему крылья, чтобы тот смог взлететь в небо.

И он облетел весь мир, ища свободы, но всюду находил только пыль и шершавое прикосновение материи. Снизу ему казалось, что приютом воли станут для него небеса, но и они на поверку опаляли изнуряющим медным жаром. Со временем Иргунта дошёл до самых пределов мира, за которыми нет уже ничего, кроме неведомо странного.

Отсюда две дороги открылись ему. Одною из них была молчащая тропа, уводившая под землю и всякого, кто ступал на неё, обращавшая в кость без воли и памяти.

"Это путь Смерти", — подумал дух.

Второю была чёрная нить, оплетавшая кольцом мировые воды. Несчастливцы, которые стали её волокнами, вечно колебались с древним Морем, не зная исхода.

"Это бессмертие, — подумал дух. — Горький конец".

Однако впереди, он чувствовал, лежали иные рубежи, от которых веяло на него прохладой среди пекла. И серебряный дух решился выбрать этот третий путь, ступив за пределы известного. Всего один лепесток огня оставил он тропе Смерти, а Дэусова нить не поспела следовать за его страннической душой.

И за гранью открылось ему состояние мира, сотканное из сотен песен, что хранили мысль и суть каждой частицы творения.

И он стал един с бесконечностью.

С тех пор каждый раз, когда раздаётся вечный призыв о выходе за границы известного, о воле к изменению, серебристая искра загорается в ткани мироздания. Слово ли, мысль или язык пламени – любую форму свободен принять многообразный дух, соединившийся с бесконечностью; и серебряным его цветом окрашены дороги тех, кто преобразовывает гармонию мира.

Nōiskātis (Находящий)

Дэус, порождение рока, знает многое о творении, однако тварность позабыта им. Взгляд его видит сквозь три мира, но больше не способен ни понять той глубины, что лежит за мировой гранью, ни погрузиться в неё; и ум его питает страх перед неназванным.

Когда-то он создал себе помощника, который должен был преодолеть мировые пределы и вернуться со знаниями о виденном. В один час с Дэйве родился Дэитис — сын Дэуса, — и одновременно они обратили взоры за грань. Но если Сунплекатэ была лёгкой, как сама иность, и стала едина с нею в своей мелодии, то Дэитис смутился разумом перед сотнями путей.

И ему показалось, что ещё минута, и сама бесконечность станет ему ясна. Он задержал взгляд на роковое мгновенье, — и бесконечность выжгла его глаза и проникла в самое сердце, до высокого божественного духа.

Так он остался слепым. Однако с этого времени разум его стал видеть насквозь малых тварей земли, равно как и многих среди людей и Сил, тогда как его потемневшего сердца никто не мог узнать до конца.

Ослепнув, он послал зов к четырём сторонам земли, обращаясь к небесным птицам, и первой, на крыльях любопытства, явилась кукушка. И Сейла с птицей заключили между собой уговор: он стал видеть её глазами, множеством глаз, рассеянных за пологом леса, взамен же наделил её даром вещего голоса.

После этого он предстал перед Дэусом возле окраины мира, где от тёмных, пыльных корней растут небеса. Слова его, обращённые к отцу, были таковы.

— Взгляни, аттэ, на изумруд, что лежит в моей руке: в него заключил я знание, виденное за гранью. Оно твоё по праву, так как своею силой ты, конечно, сумеешь его достать.

И Дэус, посмеявшись столь лёгкой загадке, взял изумруд и силою своей разбил, — но лишь кровь пролилась из камня в руки прежнего волхва, пропитав пыльные тропы, и корни небес корчились в её потоках.

Власть Дэуса простирается далеко, но власти над знанием он более не имел (4).

Дэитис же, обернувшись одинокой птицей, улетел к трубно поющим лесам, что лежат у средины Земли, и сделал их своим обиталищем. Отныне он стал зваться Ноискатис, Находящий ответы к загадкам мира. Малые существа служат ему: змеи приносят корни всего, что было и будет, птицы роняют в его ладони зреющие семена грядущего.

Однажды поиски привели его к престолу Моря. Он, вооружённый хитрой речью, просил дать ему власть над родами морских обитателей, чтобы узнавать от них о скрытом в глубине. И Дитя-Море послушался его слов, Старик же был глух к самому искусному красноречию. Так знание коснулось мировых вод, но смогло лишь скользнуть по их глади: слуги Ноискатиса держатся поверхности и не опускаются в недра, страшась гнева старого Моря.

Знающие люди говорят, что Дэитису известно одновременно непостижимо много и ничтожно мало. Когда его крылатая спутница глядит вправо, все тайны, что Сейла открыл, встают перед ним во многообразии. Но когда та смотрит влево, он видит лишь смутные очертания ещё не постигнутого, берег огромного океана; в такие минуты его знание кажется ему лишь пеной на океанской волне. Поэтому Ноискатиса зовут защитой глупцов, тех, кто затерялся в тумане, и не только мудрым, но и безумцам дарит он удачу в их начинаниях.

Редко он является в небесный мир, предпочитая врастать в землю, ибо иность не зажгла его сердце, а сделала пеплом, боящимся света и предпочитающим общество холода. Человек не числит его среди Вышних. Однако порой серебряные тропы, загадочные цели, приводят его к людям — в оболочке смертного, но с глазами чёрными, как у птицы.

(4) Ноискатис, мифологически разработанный как создание и продолжение Дэуса, берёт на себя последние положительные функции, оставшиеся у него, — те, что связаны с сакральным знанием. В этот момент Дэус лишается своей изначальной роли Волхва в роду богов и окончательно становится негативным персонажем.

Simta sirdei (Сотня сердец)

Сына и дочь Дэуса вели светлые дороги, и доброе наследство сохранили они от отца. Сам же Дэус, следуя за чёрной сетью, опускался всё ниже и ниже; и с каждым шагом истончалась грань между ним и Смертью. Однако он задержал свой путь в срединном мире и обратил внимание на людей.

Его вестники, скрытые в тенях, выбрали нескольких верных жрецов, которые продолжали почитать Дэуса больше других Сил, и пустили среди них пророчество, чтобы те разнесли его по своим родам.

— Скоро, скоро ваши земли сожмутся до пятака, а на одну пашню придут пять пахарей, — говорили они. — И тогда вам придётся вспомнить старинные распри. Но если вы сможете повторить дело Создателя, сотворившего мир, то в ваши жизни снова вернётся порядок.

И случилось так, как пророчили вестники, — должно быть, потому и случилось, что им поверили. Показалось людям, что их земли сжались и стали истощаться. А где нет довольства, всегда рождается раздор; и скоро позабыты были клятвы о дружбе и о соблюдении мира, и снова вернулись войны между родами.

Однако теперь пленник или преступник не бывали просто убиты или обращены в рабство. Помня пророчество, их делали жертвой богам, а сердца вырезали в слепом подражании священному первотворению. Не стало больше порядка, зато многократно приросла добыча Смерти, а земля накрылась Дэусовым крылом.

Сотню человек и сотню сердец посвятили Вышним в бессмысленной и бесчестной жертве. Однако в разгар своего взаимного уничтожения люди увидели чудо, сотворённое Землёй: идол её на капище увился плющом, укрывая следы крови, и она обратилась к своим обезумевшим сыновьям.

— Вы проливаете кровь, — сказала она, — и кровь делает меня тяжёлой. Если ваши казни продолжатся, я стану рождать кровавые плоды вместо живого. Смерть смотрит на вас прозревающими глазами, и его радует то, что он видит.

А следом за Матерью-Землёй явилась людям Дэйве, что бесшумно спустилась в земной мир, словно серебристое облако. Она не была высокой, но казалось, что рукою может коснуться неба. Дэйве провела очертания песен, открыв людям зарождение мира в творческом замысле, открыв сплетающиеся нити, что приветствовали новую жизнь.

— Вот дело Создателя, — сказала Сейла.

И страх в сердцах людей, вызванный словами Земли, сменился восхищением, и они загорелись красотою того, что показала им Сплетающая. Мёртвые же сердца, которые лежали на жертвеннике, ссохлись, словно старые листья, и рассыпались в пыль.

— Только в живом сердце остаётся Сердце Мира, — произнесла Дэйве, — и только живой человек сможет уподобиться Пересвету-создателю. Мертвец повторит одно лишь мёртвое тело.

Люди сохранили в памяти её слова. Они прекратили свою бессмысленную вражду, восстановив мир, а Дэус стал для них не более чем воспоминанием.

С этого времени тень Дэуса оставила обитаемую землю, однако сам он больше не смог вернуться в небесный мир, поскольку дела его высмеяли священное творение. Он поселился на окраине Земли, став чёрным от покрывшей его пыли края миров.

Lantuve ezera (Озеро Лантуве)

Однажды в начале времён, как-то раз во дни сотворения мира, Двуликое Море накрыло Землю. От их союза родились реки и озёра; часть семени Моря же сохранилась внутри Земли, оставшись в ней подземными водами.

Одной из вёсен воды поднялись, дав появиться на свет озеру. Озеро это отразило небесную синь, впитало солнечные лучи и родилось ясное, чистое. Оно жило безмятежно, без имени и вне времени, и так продолжалось, пока человек не появился у его берегов.

Люди, что пришли сюда, вели свой род от птиц и когда-то, в прошлом, обладали крыльями. Однако давно уже их крылья изорвались и истрепались и висели обрубками, бессильные поднять своих носителей в небо. Они верили, что срок их близок, и с покорностью доживали свой земной век.

Волхвы этого народа дали озеру имя. И странно — они предвидели, что озеро хотя и не имеет рода, но должно называться по-женски, Лантуве, словно ему назначена другая жизнь. Это удивило людей.

— Всё имеет свою судьбу, свои начало и конец, — говорили они. — И ты тоже, озеро, пересохнешь со временем или зарастёшь, как твои собратья, если не посчастливится заснуть блаженным сном.

Слова их камнями падали в воды озера.

К осени завершился круг жизни. Лантуве понемногу стало зарастать травой, и по его глади плавали островки отмерших стеблей. А обитатели его берегов осыпались вместе с древесной листвой и уходили в землю, оставляя по себе несжатые поля и хмурые жилища.

Но всё же было среди них несколько сведущих в чародействе, что не пожелали мириться со смертью и сохранили себе жизнь — такую, какую только и способны были представить. Они скрыли себя внутри горы, погрузив окрестные земли в блаженный, очарованный сон. Над собою развернули они новый небосвод, более низкий, чем Небо, и укрытый от снега, но сам белый, словно сугроб.

Под покровом их волшебства Лантуве-озеро погрузилось в безвременье. Сон его продолжался, пока в очарованных землях не показался снова человек.

На это раз к берегам озера явился род, что происходил от волков и не признавал ни бессилия, ни закона, а смерть считал себе наградой. Верные дружбе, скорые на расправу, они разрушили колдовскую гору, так что земля сотряслась от её падения и стала полна камней, а оковы сна были разбиты. Этим люди-волки завоевали себе страну, куда судьба привела их стаю. Чародеев они истребили, а из черепов сделали чаши, чтобы чужая колдовская сила не потревожила их, пришельцев, власть.

Лантуве же отразило чужаков, как ранее отражало людей-птиц, а прежде того ясное небо. Отразило и — переродилось. Озёрный дух поднялся, очнувшись от чар, и вырос до самого небесного купола, механически белевшего сверху. Он разбил этот купол; и тот осел громадой, вогнав дух Лантуве в землю по пояс, а озеро утопив наполовину в почву.

Остались от горы одни камни, а от купола — костяной туман. Однако Лантуве отныне стоило ежеминутных усилий не поддаться смерти, не вернуться совсем в лоно Земли. Это существование продолжалось, пока с востока, в золотистых лучах, не явились новые люди.

Они называли себя созданиями Земли и Моря. Смелые, но не жестокие, они заключили мир с родом людей-волков и скрепили дружбу свадебным пиром, а затем и не одним. От берегов Моря пришли они и принесли его благословение, звучащее во влажном восточном ветре. И оно коснулось Лантуве, вновь наполнив его водою, и на время жизнь его вернулось в старое русло.

Однако сменялись созвездия, неся с собою изменения для этих земель. Неся не Дэусову судьбу, а необычайные дела Дэйве.

Среди нового рода жил человек, про которого говорили, что он рождён от волка, и которому впору пришлось бы появиться на свет в старой, волчьей семье. От своего бешеного нрава он убил родича и за это был приговорён к смерти. Однако род волчьих людей спрятал его, так как был он искусен в войне и охоте и успел завоевать их дружбу. Скоро между родами завязалась вражда, а затем война. И Дэус судил старому народу проиграть и сгинуть, получив то, что было для них желанно, — добрую смерть.

После этого же новые люди, создания Земли и Моря, разожгли погребальные костры, на которых сожгли мёртвые тела. Своим необычайным умением сделали они так, что костры сплошь покрыли озёрные земли, заполнив их чистым огнём, и вознесли души погибших не в Костницу, а на само небо. Страна камней обернулась тогда страной огня; а её обитатели, пройдя сквозь пламя, омолодились и очистились от болезней и горя и остались жить с миром.

А Лантуве-озеро, преобразованное огнём, исчезло с Земли. Рассказывают, что оно стало дымкой и взлетело к небесам, превратившись в Лантуве небеле (5). Её золотая пелена окутала Солнце и с тех пор всегда следовала за ним.

Только серое Море умеет привязать к себе своих детей. Его юность вернула озеро к жизни, а старость его не позволила изменению вполне завершиться. Потому иногда Лантуве-дымка возвращается в свою колыбель и вновь становится Лантуве-озером, появляясь словно из ниоткуда в том месте, где ещё вчера лежал пустой котлован.

(5) Ezera, "озеро" — слово ср. рода. Небеле, "облако" или "дымка" — слово жен. рода. Это история про карстовое озеро и про то, как заимствованное у другого народа название, оделившее слово среднего рода — озеро — именем рода женского, получило обоснование в легенде.

О небудущем

С самого сотворения мира в глубине земли, ниже костей мертвецов, спал огромный ледяной змей. Однажды он был корнем Древа, но пропитался прахом и стал гнилым, отмершим отростком, оплетя чёрной лозой всю землю.

Когда в эти бездны опустился Огонь-Угунис, его пламя обожгло змея и потревожило тому сон. Он стал разворачивать свои кольца, стремясь вытянуться во всю длину и опробовать свою силу. Сейчас он медленно, сполох за сполохом, поднимается из праха создателя. Вместе с ним возвращается и отблеск судьбы, что родилась в час гибели Пересвета и оделила его создание мучительным противоборством.

И однажды настанет день, когда змей, проложив себе дорогу наверх, вырвется под небеса. От его движения половина мира вспыхнет пожаром, а половина упадет в бездну; и Сейли бросят ему вызов, — но сгинут, едва сумев погасить его. С тем развеется изначальная судьба, уничтоженная самой собою и оставившая только след в крови человека.

Это не станет ни разрушением мира, ни возвращением старых его сценариев. Потому что среди людей найдутся некоторые, что сквозь огонь и войну доберутся до овеянного ветрами источника — речи богов. Они произнесут нужное cлово божественного языка и обретут крылья. Останки их предков, вместе со всем тёмным, истлевшим прошлым, сгорят бесследно в мировом огне, и с завершением пожара лёгкость проснётся в их душах. Они взлетят в небо, и небо отныне будет принадлежать только им.

И там, где раньше была тишина, их звенящее Сердце Мира расстелет золотые поля облаков, свободные от дыхания горячей Земли. Они не увидят больше ни Сил выше их силы, ни разлома в творении. А бездну, что сложилась из останков Пересвета, занесёт пеплом забвения, оставшимся от сожжённого мира.

Среди Сил одни лишь Ноискатис и Дэйве останутся видны в этом преломившемся свете. Сыну Дэуса известно многое, и он заранее вызнал, что случится. В нужное время он завернётся в оболочку из листа Древа и, погрузившись в сон, будет лежать замертво. Однако, едва миру придёт обновление, вечный искатель вернётся к жизни, заняв силу Древа, и возобновит свои поиски на новой земле и новом небе.

Сестра же его никогда не была частью мира Пересвета, более связанная с беспредельно иным. Она возьмёт самую яркую из небесных звёзд — семя, готовое прорасти солнцем. Со звездою в руке Дэйве отправится на сотню дорог, спрятанную за мировым покровом, чтобы повторить дело Создателя. И светило нового мира, — быть может, более совершенного, — озарит конец её пути, а её серебряно-золотые следы станут маяком для окаменевших в сумраке.

И следуя за богиней-создательницей, всё вернётся к своему началу: в пространство Бесконечности, не омрачённое ни печалью времени, ни оковами ложного бессмертия.

Она не знает предрешённых путей, а самый скромный образ расцвечивает творением, свободным в своём звучании.

Она — та, что раньше внушала страх человеку, пока он не решился взглянуть открыто в её прекрасное лицо.

Inzu

Данные по языку, используемому в Eina

Этот язык, называемый здесь Инзу, то есть просто “язык”, отдалённо основан на реконструкциях прабалто-славянского языка Р. Дерксена и Ф. Кортландта с добавлением черт современных славянских и балтийских его потомков. Задачей его было реализовать замечательный эстетический потенциал балто-славянского языка, одновременно с тем сохранив его определённую узнаваемость для носителей языков-потомков.

Потому Инзу почти не имеет грамматических черт, которые были бы чужды или незнакомы языку-основе или его современным балтийским и славянским языкам, и сохраняет флективный строй, аффиксацию как основной способ словообразования, паттерны согласования, семь падежей (Им., Род., Дат., Вин., Твор., Мест., Зв.).

Изменения происходили преимущественно в двух направлениях: во-первых, в сторону эстетизации (потому несколько изменены парадигмы склонения и словообразовательные морфемы, убрана палатализация согласных и т. д.), а во-вторых – в сторону упрощения (так, удалена u-основа у существительных, а имевшие её в ПБС отнесены к as-склонению или полностью заменены). В рамках упрощения подверглась замене и сложная балто-славянская система акцентуации: ударение стало из подвижного – неподвижным при словоизменении, а главным “правилом” его постановки стала красота звучания, которую смог бы воспринять русскоговорящий человек.

Касательно падежной системы стоит отметить, что хотя сами падежи типичны для балтийских и славянских языков, но структура их употребления не всегда привычна нам:

а) Родительный падеж при отрицании не употребляется: объект переходного глагола при отрицании стоит в вин. п., субъект категории состояния имеет им. п.

[Vénas] Tā́ma ésti. – Он там.

[Vénas] Tā́ma nésti. – Его там нет.

Двойное отрицание допускается, аналогично РЯ:

[Vénas] Nekā́ma nésti. – Его нигде нет.

б) Категория владения обозначается с помощью дательного падежа субъекта владения:

Man [ésti]- У меня [есть]...

Man nésti... - У меня нет...

Базовый порядок слов – SOV (подлежащее-дополнение-сказуемое). Определение обычно следует после определяемого слова.

В настоящем файле рассмотрены основные элементы фонетической и грамматической системы Инзу, а также приведён словарь морфем и слов.

Фонетическая таблица

Фонетическая система, основанная на варианте Дерксена, адаптирована под русское произношение (/w/>/v/) за одним исключением: долгота гласного различается и играет в Инзу важную морфонологическую роль, маркируя грамматические категории – число, род (склонение), падежные формы существительного и прилагательного, лицо и число глагола.

согласные

гласные

дифтонги: ai, ei, au

сонорные дифтонги:

Существительное

Обладает категорией рода (мужской, женский, средний), числа (единственное, множественное) и падежа. Двойственное число отсутствует – поскольку оно увеличило бы вполовину нагрузку по отслеживанию эстетичности склонений, при том что в нашем языке оно не сохранилось и не составляет неотъемлемой части языка в представлении русскоговорящего человека.

Склонения

I. (происходит от ПБС склонения на -as)

Ia. (происходит от ПБС склонения на -a)

II. (происходит от ПБС склонения на -is)

III. (происходит от ПБС склонения на -ā)

IIIa. (создано как вариант ā-склонения)

IV. (происходит от ПБС склонения на -en)

IVa. (происходит от ПБС склонения на -ō)

V. (происходит от ПБС r-склонения, однако включает несколько иной набор слов, чем балто-славянская r-парадигма)

VI. (не имеет ПБС аналога)

При словообразовании типа сложение, если первый корень является сущ-ным, за ним следует соединительная гласная:

для склонений I, Ia, III - a

для склонений II, IIIa, IV, IVa, V, VI - e

Прилагательное

Согласуется с существительным в роде, числе и падеже.

Деление на краткие и определённые прилагательные, типичное для прабалто-славянского языка, отсутствует.

Сравнительная степень качественных прилагательных образуется следующим образом:

- сравнительная со значением большего обладания признаком – с помощью преф. nō- (nōd-, если прилагательное начинается с гласного).

- в некоторых случаях образующим префиксом выступает pa-.

- значение меньшего обладания признаком образуется с помощью преф. un- (unt-, если прилагательное начинается с гласного).

Например: nōvélas “более большой”, untáunas “хуже, менее хороший”.

Прилагательные в сравнительной степени склоняются: nōvélas, nōvélō “более большого”, nōvélamu “более большому”...

Связкой с объектом сравнения служит частица nei (“чем, нежели”).

Превосходная степень образуется следующим образом:

- позитивная превосходная степень – с помощью суф. -itas/-ite/-ita в сочетании с префиксом позитивной сравнительной степени.

- негативная превосходная степень – с помощью суф. -itas/-ite/-ita в сочетании с префиксом негативной сравнительной степени.

Например: nōvélitas “самый большой”, untáunita “наименее хорошее”.

Прилагательные в превосходной степени также склоняются: nōvélitas, nōvélitō “самого большого”, nōvélitamu “самому большому”;

untáunita “наименее хорошее”, untáunitā “наименее хорошего”, untáunitai “наименее хорошем”...

Притяжательные прилагательные образуются от существительных с помощью суффикса -īnas/-īne/-īna.

Глагол

Глаголы в Инзу имеют 4 спряжения: инфинитив на -ātei, на -ētei, на -ītei; также присутствуют атематические (на согл+tei или дифтонг+tei), имеющие нерегулярную парадигму.

Деления на глаголы совершенного и несовершенного вида, как в славянских и балтийских языках, нет. Вместо этого присутствует группа перфектных времён.

Стоит отметить, что Инзу благодаря развитой глагольной инфлексии может выступать как бессубъектный язык, хотя эта черта не всегда присутствует:

[Vénas] ven ímā iskā́mata. - Он его где-то взял.

1. Простое прошедшее время, спряжения

Используется в ситуациях абстрактного, незаконченного либо продолжительного действия в прошлом.

Атематические глаголы проходят по одной из данных стандартных парадигм:

ártei - i-спряжение

tíntei - a-спряжение

gírtei - a-спряжение

ímtei - a-спряжение

írtei - i-спряжение

kéntei – a-спряжение

kántei - a-спряжение

mírtei – i-спряжение

lástei – e-спряжение

2. Простое настоящее время

Используется в ситуациях абстрактного либо продолжительного действия в настоящем.

bū́tei как вспомогательный глагол необязателен при простом настоящем времени и может отсутствовать; вместе с тем возможна и обратная конструкция – используется вспомогательный глагол, не используется субъект.

Окончания атематических глаголов уникальны и отмечены как 4-й вариант в таблице.

3. Простое будущее время

Атематические глаголы проходят по вышеуказанным стандартным парадигмам.

4-6. Перфект

Показатель завершённого действия. Образуется для прошедшего, настоящего и будущего времён с помощью соответствующей формы глагола bū́tei+перфектной формы глагола.

Перфектная форма:

Вспомогательный глагол при базовом порядке слов предшествует смысловому.

Согласование времён не применяется.

Повелительное наклонение

1. Для неопределённого аспекта

2. Для перфекта

Sáki. - Скажи.

Sakíte. - Скажите.

La sakī́ta. - Пусть он/она скажет.

La sakánta. - Пусть они скажут.

Es sakī́las. - Расскажи.

Bū́te sakī́lai. - Расскажите.

La ésti sakī́las. - Пусть он расскажет.

La sánti sakī́lai. - Пусть они расскажут.

Условное наклонение

Используется при описании гипотетического действия, которое могло бы иметь место, если бы были выполнены определённые условия, либо для описания желаемого действия в прошедшем, настоящем или будущем времени.

Образуется для прошедшего, настоящего и будущего времени (как неопределённого, так и перфектного аспекта) с помощью частицы tam, которая предшествует глаголу и этимологически восх. к аккузативу tas.

Tam sakī́ma. - Мы бы говорили/сказали [сейчас].

Tam sakī́me. - Мы бы говорили/сказали [тогда, в прошлом].

Tam ésimū sakī́lai. - Мы бы [сейчас] уже рассказали.

Причастие

Деепричастие

Неправильные глаголы

1) bū́tei – проявляется основа на es(tei), отдельные нерегулярности

При отрицании соответствующая форма глагола bū́tei приобретает частицу ne, которая слитна с данным глаголом в случае форм, начинающихся с гласного. При этом субъект не приобретает форму родительного падежа, как это происходит в русском языке:

[Vénas] Tā́ma ésti. – Он там.

[Vénas] Tā́ma nésti. – Его там нет.

Двойное отрицание допускается, аналогично РЯ:

[Vénas] Nekā́ma nésti. – Его нигде нет.

2) káutei – основа на дифтонг предотвращает появление следующего гласного

3) láutei – основа на дифтонг предотвращает появление следующего гласного

Аналогично предыдущему.

4) ímtei – тематическое окончание в 1 л. ед. ч., отсутствие дупликации согласного на стыке морфем

5) mírtei – тематическое окончание в 1 л. ед. ч.

6) gī́tei - проявляется основа на gīv(ētei)

Перфект: gī́las

7) ī́tei - проявляется основа на īd(ētei)

Перфект: ī́las

Числительные

1-10

Количественные числительные неизменяемы и подразумевают форму родительного падежа мн. числа для соответствующего существительного (кроме числ. éina, задающего Им. п.)

11-19

20-100

101-1000

При склонении составного порядкового числительного изменяемым является только компонент единиц: 76-й = septuménti ústas.

Наречие

Неизменяемое, образующий суффикс: -a

Образование сравнительной и превосходной степени аналогично прилагательным. Напр., parṓna “раньше” (от rṓna - “рано”), nōmánagita “больше всего”(от mánaga- “много”).

Личные местоимения

В ситуации смешанной группы преимущество рода идёт в последовательности: мужской – женский – средний.

Возвратное

Притяжательные местоимения

Вопросительно-относительные

Для местоимений kas и ki,несмотря на то что они склоняются, не существует форм множественного числа.

Указательные (мест-я и мест. наречия)

* -andā – это показатель направления движения, тогда как -ma – показатель места в границах; однако в случае с “везде” границы этих двух значений размываются, и варианты с разными суффиксами практически синонимичны

Отрицательные местоимения образуются от В-О с помощью префикса ne-.

Неопределённые местоимения образуются с помощью частицы -ta: kasta, kaita, kī́nasta, kúta. Кроме того: kélas “некоторый, некий”.

Определительные

sā́mas

сам/самый

vísas

весь

éinas

один, данный

ála éinas

каждый

ántaras

другой

kāmī́las

любой

Предлоги

Союзы

СЛОВАРЬ

Источниками слов и морфем могли выступать следующие:

- собственно реконструированные прабалто-славянские леммы (в морфонетическом плане предпочтение отдавалось варианту Дерксена);

- леммы более современных балтийских и славянских языков с пролонгированным в прошлое, до прабалто-славянского периода, фонетическим составом;

- вышеперечисленные с изменённым в сторону эстетизации фонетическим составом либо изменённым типом склонения;

- полностью придуманные либо производные от уже имеющихся морфем;

- восстановленные для ПБС праиндоверопейские леммы, не отражённые в засвидетельствованных балтийских и славянских языках.

Морфемы

a-

префикс со знач. окружения, охвата; о(б)-

-a

суффикс, образующий наречие; -о

-ā́jas/-ā́je

суффикс, образовывающий от глагола сущ-е со знач. рода занятий; -атай

-ámas/-émas/-ímas

суффикс пассивного причастия наст. вр.

-ántas/-éntas/-íntas

суффикс активного причастия наст. вр.

-ánti/-énti/-ínti

суффикс деепричастия наст. вр.

at-

префикс со знач. движения от какой-либо точки; от-

-átas

суффикс, образовывающий сущ-е от прилагательного; -от

-ā́tei

суффикс, образующий глагол; имеет значение продолжительного действия либо однократного повторяющегося; -ать

-ā́tis/-ā́te

суффикс, образовывающий от глагола сущ-е со знач. “действующий так-то”

da-

префикс со знач. движения по направлению к ч.-л.; до-

-ele

уменьшительный суффикс

-ḗtei

суффикс, образующий глагол; имеет значение состояния либо процесса становления; -еть

-ibā

суффикс, образовывающий отглагольное сущ-е; -ьба

-ima

суффикс, образовывающий отглагольное сущ-е; -ьмо

-imen

суффикс, образовывающий производное сущ-е от сущ-го

in-

префикс со знач. погружения; в(о)-

-īnā

суффикс, образовывающий сущ-е от прил-го; -ина

-inas/-ine/-ina

суффикс, образовывающий прил-е от сущ-го; -ный

-ī́nas/-ī́ne/-ī́na

суффикс, образовывающий притяжательное прил-е от сущ-го; -ин

is-

префикс со знач. движения из ч.-л.; из-

-ī́tei

суффикс, образующий глагол; имеет значение продолжительного действия либо каузатива; -ить

-ītis/-īte

суффикс, образовывающий от сущ-го сущ-е со знач. “сын/дочь такого-то”;

-ич

-las

суффикс, образующий перфектную форму глагола; -л

ne-

префикс отрицания; не-

-nis (f)

суффикс, образующий отглагольное сущ-е; -нь

nō-

1) префикс глагола со знач. полноты действия, наполнения, удовлетворённости; на-

2) префикс глагола со знач. приближения

pa-

префикс со знач. завершённости действия; по-

pō-

префикс со знач. более поздней стадии; па-

prō-

префикс со знач. более ранней стадии или поколения; пра-

-s

суффикс деепричастия пр. вр.

sun-

префикс со знач. завершённости действия; с-

-tas

суффикс пассивного причастия пр. вр.

-tei

суффикс абстрактного глагола

-tula

суффикс, образовывающий от глагола сущ-е со знач. орудия, инструмента; -ло

-tuve

суффикс, образовывющий отглагольное сущ-е; -тва

ū-

префикс со знач. движения изнутри, из чего-л.; вы-

-vas

суффикс активного причастия пр. вр.

Знак ударения показывает, что морфема имеет самоударную акцентную маркировку и соответствующий гласный всегда является ударным.

Если суффиксы нередко маркируют определённую часть речи, то префиксы только задают определённый оттенок значения и потому могут быть использованы в словообразовании различных частей речи (глаголов, отглагольных сущ-ных, наречий, причастий и др.). Варианты с синонимичным значением не обязательно должны быть представлены в языке.

Пример использования морфемного богатства в образовании производных глаголов:

sulā́tei “слать, отправлять”

atsulā́tei “отсылать”, слать от себя или от какой-либо точки

insulā́tei “засылать”, слать куда-либо

ūsulā́tei (синонимичный вариант – issulā́tei) “высылать”, слать откуда-либо

asulā́tei “рассылать”, охватить круг адресатов

pasulā́tei “посылать”, значение результата в большей степени, чем процесса

dasulā́tei “досылать”, заканчивать отправку

sunsulā́tei значение множественной отправки

Слова

Для существительных II скл. указан род (f или m).

a

о(б)

ā

а (союз)

ákmō

камень

ála

раз, период

ála éinas

каждый

alā́nis (f)

растение

alā́tei

расти, вырастать

ā́ldas

лад, гармония

álne

лань

ámba

оба (нескл.)

ánas

тот

ángis (m)

змея

ántaras

1) второй

2) другой

ánti

напротив

ántis (f)

утка

ánzas

узкий

anzṓlas

дуб

ar

если

árdas

весёлый

árdīnā

радость

árima

ярмо

árinas

прямой

áris (f)

весна

ártei

пахать

ártula

плуг

ástē

звезда

ástras

острый

ášve

лошадь

at

от, из

atā́linis (m)

апрель

atā́lis (f)

трава

áttas

отец

au

у, возле

áumō

ум, интеллект

áuna

добро

áunas

хороший, добрый

áusta

рот

áuša

ухо

áutra

утро

autrímen

восток

autrínas

утренний

ávas

этот

ávis (f)

овца

avī́tei

явить(ся)

ba

так как

bū́tei

быть

da

до

dámen

дом

dámenū

домой

dántis (m)

зуб

dā́ra

дар

dári

даже

dáru

деpевo

déina

день

déivas

сущ. с этимол. значением “дневное, сияющее небо”, сохранившееся только как имя собственное божества, причём в варианте жен. рода

dēlā́tei

делать

désinas

правый

éinas

один, данный

élis (f)

ель

élō

олень

ēs

я

erélis (m)

орёл

ésenis (f)

осень

éske

1) ещё

2) пока, всё ещё

ézera

озеро

gálsas

голос

gélesa

железо

gélesas

железный

gíntaras

янтарь

gírtei

жертвовать

gírtuve

жертва

gī́tei

жить

gī́vas

1) живой прил.

2) живший прич.

gīvátas

жизнь

grṓda

град

grṓdinis (m)

декабрь

ī́men

имя

ímtei

1) иметь

2) получить

in

в

ī́nis (m)

мороз, холод

ínzu

1) язык (средство общения)

2) язык (орган)

ir

и, также

irgúnta

серебро

írmen

рука

írtei

разрушать, ломать

írtula

оружие

is

из

iskā́ma

откуда

iskā́tei

искать

ísta

действительно, поистине, в действительности

istā́ma

оттуда

ístas

ясный, верный, истинный

ístīnā

истина, правда

ī́tei

идти

ī́vō

ива

kā

1) как (мест-е)

2) поскольку (союз)

kai

когда

káilas

целый

káime

деревня, поселение

káinā

цена

kalā́nis (f)

речь

kálas

1) колесо

2) круг

kalā́tei

говорить

kalínta(s)

сколько(-ий)

kámas

тупой (не острый)

kāmī́las

любой

kan

чтобы

kána

конец

kántei

заканчивать

kárā

кора

káras

который

kā́ri

почти (восх. к kā+ar)

kárma

кроме

kárō

корень

kártas

короткий

kárve

корова

kā́run

почему

kas

кто

káula

кость

káuri

1) сквозь

2) благодаря

káutei

бить, ударять

kéla

лоб

kélas

некоторый, некий

kélena

колено

kéntei

начинать

kéntula

начало

kérsan

через

ki

что

kímsta

часто

kímstas

частый

kī́nas

чей

kírmis (m)

червь

kírminas

красный

kírminis (m)

июнь

kírnas

чёрный

krēsā́nis (f)

лекарство

krēsā́tei

возрождаться, возвращаться к силе

krḗsima

возрождение, возвращение к силе, выздоровление

ku

1) где

синоним: kā́ma

2) куда

kun

к(о)

kúrima

дым

kurī́tei

дымить(ся)

la

1) хотя (союз)

2) пусть (частица)

(восх. к императиву lástei)

láikas

время

láišā

борозда

láita

1) лето

2) поздняя весна

láivas

левый

lákō

лужа

lánkas

изогнутый, кривой

lankī́tei

сгибать

lántele

липа

lántinis (m)

июль

lā́pā

лапа животного

lástei

позволять, пускать

lástuve

свобода

láukima

ожидание

láukis

луч

láutei

ждать, ожидать, стремиться

lā́vā

место для сна

lédas

лёд

lédinis (m)

январь

lḗnas

медленный

léntas

мягкий

lḗsta

лист

lī

или

lī́gi

до тех пор, пока

línda

поле, необработанный участок земли

máinā

обмен, мена

mainī́tei

менять, изменять

máktis (f)

сила, могущество

mā́la

мало

mā́las

маленький, малый

mánaga

много

mánagas

многий

mánas

мужчина

mári

море

mā́tē

мать

máurō

грязь

médā

лес

medā́jas

охотник

medā́tei

охотиться

méile

любовь

méiras

1) мир как отсутствие войны

2) мир как вселенная (реальный ПБС ещё не знает данного значения для слова méiras; его омонимия выглядела бы как swáitas “свет” - swáitas “мир, вселенная”. Оба варианта омонимии проникновенно красивы, однако автор выбрал остановиться на русском – за его узнаваемость для нас)

mélā

краска

mélas

синий

mḗlibā

болезнь

mēlī́tei

болеть

mḗnas

месяц (период времени)

mḗnō

месяц, луна

ménsa

1) мясо

2) плоть

méstas

мера, количество

méta

год

mī́las

дорогой, милый

mīlḗtei

любить

mīn

между

minī́tei

думать, мыслить

míntis (f)

разум

mírtas

мёртвый

mírtei

умирать

mírtis (m)

смерть

na

но

ne

не

nē

нет

néba

небо

nébele

облако, дымка

nei

чем, нежели

nō

на

nṓda

над

nōiskā́tei

найти, находить

nōiskā́tis (m)

искатель, находящий

nū́na

сейчас, теперь

pa

по

palḗstis (m)

октябрь

pamī́n

после

pārī́tei

лететь

párna

крыло

páusti

пыль

páutra

завтра (от pa+autra)

pḗlas

пепел

pēlā́tei

жечь, сжигать

péle

мышь

péra

перо

péri

из-за, в результате

périmā

помощь

plátas

широкий

plekā́tei

плести

pōmíntis (f)

память

pū́ri

огонь как пассивная, неодуш. сущность

rádas

род, семья

ráume

красота

ráumen

краснота, красный цвет

ráuminis (m)

май

rḗta

редко

rḗtas

редкий

rīnā́tei

толкать

rṓnas

ранний

rúdas

ярко-красный, рыжий

rúginis (m)

сентябрь

rúgis (f)

рожь

run

для, ради

rúnkō

зачем

sákalas

сокол

sákas

сок

sakī́tei

сказать, рассказывать

sális (f)

соль

sā́mas

1) сам

2) самый

sáulas

солнце

saulímen

юг

séilā

1) духовная сила, душа

2) божество

sémen

семя

sénas

старый

senā́tei

стареть

séptumīnā

неделя

sēverímen

север (уст. sḗveras)

símta

сто, сотня

síntē

без

sírdis (m)

сердце

sírmas

серый

sírnā

косуля

stála

стол

stā́men

место

stā́ribā

старость

stā́tei

стоять

stā́tis (f)

форма

stúdinas

холодный

stúdinis (m)

ноябрь

súlas

посол

sulā́tei

посылать

su

1) здесь

синоним: sḗma

2) сюда

sun

с

sū́nas

сын

súnimas

собрание, группа

sunímtei

случаться

sunmáinis (m)

февраль (от sun- + mainī́tei)

sunplekā́te

плетельщица, сплетающая

sunplekā́tei

сплетать

suntínis (m)

август (от sun- + tíntei)

suntvarī́tei

создать, сотворить

suntvárima

создание, сотворение

sū́ras

1) горький

2) сырой

sū́rinis (m)

март

svéntas

священный

ta

то (частица)

tā

1) так

2) да

tai

тогда

táli

только

talínta(s)

столько(-ий)

tā́lis (f)

даль, расстояние

tā́linas

далёкий

tas

тот

táuka

жир

táuras

бык

táutas

1) (сущ) чуждость, иность

2) (прил) чуждый, иной, инородный

tḗla

тело

télen

телёнок

ténā

тень

ténvas

тонкий

tímā

темнота

tíminas

тёмный

tíntei

1) резать

2) сжинать

tírne

шип

tu

1) там

синоним: tā́ma

2) туда

tū

ты

tū́la

за

túlas

толстый

tū́santis (f)

тысяча

túva

близко

túvas

близкий

tvarī́tei

создавать, творить

úgunis (m)

огонь как активная и одушевлённая сущность

úntē

под

várnā

ворона

várnas

ворон

vékera

вчера

vékeras

вечер

vekerímen

запад

vekerínas

вечерний

véla

очень

vélas

большой, великий

vḗlas

поздний

vénas/véne/véna

он/она/оно

vérmen

эпоха, большой промежуток времени

vesélas

здоровый

vesélīnā

здоровье

véšō

плод

vḗtei

дуть

vḗtras

ветер

vína

вне

vísas

весь

visáma

везде

víste

птица

zéimā

зима

zḗmē

земля

zúla

зло

zúlas

плохой, злой

Примечание: словообразование названий месяцев не обозначено, поскольку на данный момент языка их образующий суффикс (-inis) или модель (глаг. корень + -is) непродуктивны.

Имена собственные

Déītis

от Déus + - ītis

Déive

жен. род от déivas

Déus

заимствованное иноязычное имя божества, этимологически родственное варианту déivas и вытеснившее его

Gálse

жен. род от gálsas - “голос”

Gī́vā

восх. к gī́vas - “живой”

Vélis

восх. к vélas - “большой, великий”

Lántuve

заимствованное название озера, понятое как слово с суффиксом -tuve