Эхо Первого Проклятия

Введение

Аэтерия… Эра Пепла 1273 год от Падения Первых Звезд.

Время великих королевств, еще больших войн и медленного угасания. Мир несет шрамы древней катастрофы, имя которой стерлось из памяти большинства, но последствия которой ощущаются в каждом дуновении ветра, несущем пепел.

В незапамятные времена предки нынешних демонов Гхор'нака, жаждая абсолютной власти, злоупотребили силой Люминара — жизненной энергии, пронизывающей все живое. Их действия исказили саму магию и природу мира, породив демонические земли Гхор'нак и высвободив враждебных духов (Пустоты, Искушения, Одержимости).

Война между королевствами людей (гордой, но раздираемой интригами Эльдарией; суровым, милитаризованным Маркграфством Скайл) и демонической империей Гхор'нак — не причина бед, а симптом древнего дисбаланса. Это борьба за выживание, ресурсы и власть, где жестокость людей порой не уступает зверствам демонов. Война выжигает земли, создавая Выжженные Пустоши и питая Духов Пустоты.

Чрезмерное выкачивание Люминара, массовая гибель и отчаяние пробуждают Древнего Духа Пустоты — Пожирателя Миров, чье пробуждение грозит полным уничтожением Аэтерии.

Люминар — основа всего живого на планете. Это жизненная сила, которая окружает всех людей на плане, живёт в каждом живом существе, которую редкие маги могут черпать изнутри себя, рискуя истощением и смертью, или извне — ценой увядания природы или гибели других существ. Артефакты (амулеты, кристаллы, свитки, древние реликвии) усиливают, фокусируют или искажают магию, но всегда требуют платы. Магия — обоюдоострый меч, дар и проклятие одновременно.

Люди разделенные, борющиеся за выживание между собой и против Гхор'нака. Тайные общества магов (Скрытые Круги) борются за знания и власть.

Демоны Гхор'нака высокие, сильные, с бледной кожей и яркими глазами, олицетворяющие жестокость и жажду порабощения. Управляются Архидемоном Веридором и его садистским наследником, принцем Кайном.

Духи бестелесные сущности, порождения дисбаланса (Пустоты, Искушения, Одержимости) или древних сил (природные духи). Часто враждебны или опасны. Иные Существа: Загадочные «Корнеходы», хранящие тайны лесов; инстинктивные «Хронофаги» в разломах времени; редкие «Разумные Звери»; и могущественные фракции вроде «Кузнецов Вечной Клятвы» или аморальной Лиги Теневого Шелка.

Ренн охотник из Эмбервиля, потерявший все в огне демонического набега. Теперь он — лишь щит для своего шестилетнего сына Тео, бредущий по Выжженным Землям в поисках выживания и, возможно, мести.

Элира молодая женщина, выросшая в изоляции «Туманной Гривы» под присмотром таинственных ведьм, превратившихся в воронов. Обладает дикой, неконтролируемой силой Люминара и ищет правду о своем прошлом.

Капитан Дагмар Бранн циничный и прагматичный командир на службе Маркграфа Скайла. Его девиз — «Порядок любой ценой». Он на передовой бесконечной войны, где сталь и магия — лишь инструменты для выживания крепости Железный Щит.

Принц Кайн наследник престола Гхор'нака, воплощение садистской жестокости. Одержим ненавистью к людям и жаждой абсолютной власти, подпитываемой артефактом «Сердце Матери». Его действия приближают гибель мира.

Судьба Аэтерии висит на волоске. Война калечит землю, древнее зло пробуждается, а пути четырех, казалось бы, не связанных друг с другом душ, неумолимо начинают сходиться в водовороте событий, которые решат — будет ли мир поглощен Пеплом и Пустотой, или в нем найдется искра надежды.

Глава 1: Пепел Эмбервиля

15 марта 1273 г. От П.П.З. 07:43 по всеобщему времени.

Ренн шагал по знакомой тропе из Лесной Долины к деревне, тяжелый олень на плече оттягивал мышцы. Воздух густо пах хвоей, влажной землей после вчерашнего дождя и предвечерней прохладой, щекотавшей щеки. За его спиной семенил Тео, маленькая рука вцепилась в потрепанный край отцовского плаща, как якорь. Шестилетний мальчишка кряхтел под связкой подберезовиков – его «трофеи» для маминого супа.

— Смотри, папа, фиалки! — Тео тыкал пальцем в скопление сине-фиолетовых цветов у подножия старого, корявого дуба. — Как мамины глаза!

— Почти, — Ренн хрипловато усмехнулся, поправляя соскользнувшую тушу. Олень, кстати, так и не понял, что его последний обед – куст ягод, натертых солью из походного мешочка Ренна – был смертельной ловушкой. — Она их обожает. Сплетем венок? Дед Кален говорил, такие венки – лучшая защита от сглаза. Особенно если сплести криво.

— Да! — Глаза Тео засияли. Он уже видел, как мама смеется над его «кривым» подарком и целует его в макушку.

Они вышли на опушку. Отсюда всегда открывался вид на Эмбервиль: аккуратные домики с соломенными крышами, дымок из труб, мельница у реки, амбары, полные прошлогоднего зерна (и пары крыс, на которых Ренн периодически устраивал облавы). Ренн привычно поднял взгляд, ожидая увидеть знакомую картину. И застыл, как вкопанный.

Там, где еще утром стояла их жизнь, теперь зияло черное пятно. Домов не было. Не было мельницы. Не было амбаров. Только обугленные скелеты стен, торчащие из пепелища, как сломанные черные зубы какого-то исполинского мертвеца. Над руинами висела неподвижная, тяжелая пелена дыма, сливающаяся с низким свинцовым небом. Тишина. Ни собачьего лая, ни детского визга, ни скрипа телеги старика Миколая. Только назойливое, громкое жужжание мух – единственный звук в этой мертвой тишине, звук, от которого стыла кровь.

Олень с глухим стуком рухнул на землю. Ренн не почувствовал падения. Весь мир сузился до черной дыры внизу, где был его дом. Где была Лира. Его Лира с глазами цвета весенних фиалок.

— Папа? — Голосок Тео был тонким, испуганным щебетом. Он не понимал, но видел, как лицо отца стало серым, как зола внизу. Как глаза стали пустыми и страшными. — Папа… что… что с домиками? Они… все черные? Как угольки?

Ренн не ответил. Его ноги сами понесли его вниз, по склону, к руинам. Он бежал, спотыкаясь о корни, камни, не чувствуя земли под ногами. Тео, выронив грибы, бросился следом, короткие ножки едва поспевали, дыхание свистело от страха и бега.

Запах ударил в нос раньше, чем они ступили на первые погорелища. Сладковато-приторный, тошнотворный запах гари, смешанный с чем-то другим… чем-то, что Ренн знал по охоте, когда находил подранка через день. Запах паленого мяса и смерти. Он вцепился в живот, едва не согнувшись пополам. Тео врезался ему в ноги, всхлипнул.

Деревня была мертва. Совсем. Огонь прошелся здесь как бритвой – стремительно и беспощадно. Каменные фундаменты почернели, деревянные стены истлели в серую пыль. Там и сям валялись обугленные, неузнаваемые останки былой жизни: сломанная ось от телеги старика Миколая (который вечно клялся ее починить «завтра»), оплавленный медный котел, в котором тетка Агата варила свое знаменитое варево из всего подряд, почерневший остов колыбели маленькой Лизы… И… фигуры. Неподвижные, темные, скрюченные в последней агонии или просто распластавшиеся в пепле. Сосед Кален, всегда такой шумный, любивший выпить и спеть похабную песню… Старая Милда, певшая детям колыбельные о звездах… Ребятишки, еще вчера гонявшие кур по улице…

Ренн рухнул на колени в теплую еще золу. Пальцы впились в холодную, липкую сажу, как в могильную землю. Где-то в глубине руин с грохотом рухнула обугленная балка. Стая воронов взметнулась в свинцовое небо черным, зловещим вихрем. Их карканье – насмешливый, похоронный марш – разорвало тишину.

— Лира… — его голос сорвался в хриплый шепот. — Лира!

Тео прижался к отцовской спине, крошечные руки вцепились в грубую ткань рубахи так, что побелели костяшки. Мальчик не плакал. Широко раскрытые, огромные глаза впитывали адскую картину: почерневший остов колыбели маленькой Лизы, оплавленный медный крест, упавший с крыши часовни, страшную, сгорбленную фигуру у колодца, похожую на огромный кусок обгоревшего дерева.

— Папа… это… это тетя Мира? — шепот Тео был похож на шорох сухих листьев под ногами.

Ренн не ответил. Он поднялся, движимый слепым, животным инстинктом, и пошел сквозь пепелище. Ноги вязли в серой, теплой каше, пахнущей горелым деревом и чем-то сладковато-противным, от чего сводило желудок. Паленое мясо, — пронеслось в оцепеневшем сознании. Их дом… их дом с резными ставнями, которые он так долго вырезал прошлой зимой, с глиняными горшками у порога, где Лира выращивала мяту и чабрец… Теперь лишь груда черных, дымящихся головешек да покореженная дверная скоба, которую он так гордо выковал сам.

— Мама! — вдруг вскрикнул Тео, вырвавшись вперед. Он рванул к знакомому каменному фундаменту, где валялась полуобгоревшая деревянная кукла-солдатик – Лира вырезала ее ему в прошлое солнцестояние. — Мама здесь! Она обещала показать, как пришить ему новую руку!

Ренн настиг сына за шаг до ямы. На завтра они должны были начать копать погреб – Лира шутила, что спрячет там его лучшую наливку от друзей, чтобы он «не позорился». Теперь яма зияла черным ртом, заполненным до краев… телами. Сложенными аккуратно, штабелями, как дрова на зиму. Женщины. Дети. Старики. Их пустые, застывшие глазницы смотрели в серое небо. Верхняя фигура… в синем платье, обугленном по краям, но еще узнаваемом… На шее поблескивало ожерелье из речных жемчужин – его подарок на их первую годовщину. Он нашел каждую жемчужину сам, ныряя в ледяную воду.

— Не смотри! — Ренн рванул Тео к себе, прижал лицо сына к животу, закрывая ладонью затылок. Но сам не мог оторвать глаз. Синее платье… Лира…

Где-то за спиной, на дороге к реке, хрустнул гравий под тяжелой поступью.

Ренн медленно, как в кошмаре, обернулся, не отпуская сына. На дороге, ведущей к реке, стояли трое. Высокие. Слишком высокие и худые для людей. Их бледная кожа отсвечивала в сгущающихся сумерках фарфоровой мертвенностью. А глаза… глаза горели ровным, безжизненным алым светом, как тлеющие угольки в пепелище. На поясе у вожака висел кривой, зловещий меч с рукоятью из черного, пористого камня. На его груди амулет – «Кровавый Сердолик» – слабо пульсировал тусклым багровым светом, будто второе сердце, в такт тяжелому дыханию.

— Гхор’нак золь гашт, — прозвучал хриплый, гортанный голос. Язык резал слух, как ржавая пила по кости.

Ренн инстинктивно шагнул назад, заслоняя собой Тео. Рука сама потянулась к охотничьему ножу на поясе – жалкая зубочистка против демонской кривой стали. Вожак демонов усмехнулся, обнажив ряд острых, тонких, как иглы, клыков. Его длинные пальцы сжали рукоять меча…

Глава 2 : Поляна, Ведьмы и Вороны

12 марта 1273 г. От П.П.З. 09:27 по всеобщему времени.

Солнце едва пробивалось сквозь вечный туман, повисший над Гривой, окрашивая лес в грязно-зеленые и серые тона. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом гниющих грибов, влажного мха и чего-то кислого – словно гигантский невидимый зверь дышал в спину. Элира поправила плетеную корзину, битком набитую «сокровищами»: лунно-белые цветы «серебрянки» (которые, по слухам, могли ослепить сорвавшего их голыми руками), синие ягоды «вороньей скуки» (одна штука – и язык немеет на час, что очень ценили местные болтуны), листья папоротника «сныть-трава», напоминавшие паучьи лапки, и липкие шишки «плакучей сосны». Список тетушек был длинным и странным, но их медяки и редкие улыбки были для Элиры глотком воздуха в этом душащем лесу.

— Тетушка Агата велела найти корень мандрагоры… — пробормотала Элира, вглядываясь в чащу. — Где же ты, кричащий уродец?

Она провела на поляне полдня, выискивая самые «сильные» экземпляры, как учили. «Сила», по словам Милдред, заключалась в страдании растения – чем труднее добыть, тем мощнее эффект. У края поляны, под валуном, напоминающим спящего каменного тролля, она заметила знакомые листья. Вспомнив наставление: «Не дергай резко, дитя, а то заорет и сведет тебя в могилу! И кошку привяжи – пусть тащит, если не хочешь глухнуть три дня», – Элира осторожно подкопала корень. Кричать он не стал (видимо, плохой день выдался), лишь жалобно хрустнул, оказавшись в корзине рядом с «слезами» сосны.

Девушка потянулась, чувствуя, как ноет спина, и тут громкое, издевательское «Каррр!» разорвало тишину. Еще одно. Еще. Стая воронов взметнулась с сосен, их крылья мелькнули, как рваные плащи, на фоне багровеющего неба. Элира замерла. Лес вдруг затаил дыхание. Тени поползли к ней длинными щупальцами, воздух стал густым, как кисель. Даже мухи замолчали. Только ощущение чужих глаз на спине – холодное и неумолимое.

Она рванула к хижине, спотыкаясь о корни, похожие на скрюченные пальцы. Знакомые тропки превратились в лабиринт ловушек: валуны скалились оскалами, коряги цеплялись за платье, а шепот листьев теперь звучал как шипение: «Идёшь? Идёшь к нам?». Когда сквозь чащу проглянула соломенная крыша, Элира чуть не заплакала от облегчения.

— Тетушка Агата? Тетушка Милдред? — постучала она в дверь, покрытую странными царапинами. — Я принесла мандрагору! Он… почти не кричал!

Тишина. Дверь подалась с жутким скрипом. Внутри царил хаос: опрокинутые горшки, рассыпанные травы (зловеще шелестевшие под ногами), сушеная трехглавая летучая мышь валялась в углу. И ни души. Даже кот-обормот Васька, обычно дремавший на печи, исчез.

— Ушли за поганками? — пыталась убедить себя Элира, но нутро кричало: «Беги!». Она выскочила наружу, зовя тетушек. Эхо глумилось в ответ: «Уш-ш-ли! Уш-ш-ли!».

За хижиной, в кустах ежевики (царапавшей руки, как злая кошка), она нашла его. Идеальный круг выжженной земли. Ни травинки. Ни жучка. Только потрескавшаяся черная почва и... книга. Небольшая, в переплете из кожи неведомого существа – гладкой, холодной и пульсирующей под пальцами. Элира подняла ее, и ледяной укол пробежал по руке.

Страницы кишели чужими письменами, но рисунки говорили сами за себя: Схемы кругов, точь-в-точь как этот. Вороны с человеческими глазами. На последней странице – Агата и Милдред. Их фигуры расплывались, превращаясь в стаю черных птиц, вырывающихся из магического контура.

Ледяное понимание ударило по мозгам: «Ведьмы. Ритуал. Пока я копала корень – они...».

Резкий поворот головы. На сосне сидели ДВА ВОРОНА. Неподвижные. Беззвучные. Их черные глаза-бусины сверлили ее, полные немого знания. В них мелькнуло что-то знакомое – вечная ухмылка Агаты и суровый взгляд Милдред.

Книга внезапно стала невыносимо тяжелой, живой и враждебной. Элира прижала ее к груди вместе с корзиной (ягоды «вороньей скуки» вдруг показались иронией судьбы) и бросилась бежать. Лес взревел ей вдогонку: деревья скрипели костлявыми пальцами, тени хватали за ноги, а сзади неотступно следили две пары немигающих глаз. Хижина осталась позади – не приют, а портал в кошмар. И ключ от него был у нее в руках.

Глава 3: Волны Гхор'нака у Железного Щита

15 марта 1273 г. От П.П.З. 13:42 по всеобщему времени.

Воздух над Кровавой Долиной был густым от дыма, пыли и запаха. Запах горелого масла, расплавленного металла, экскрементов и — преобладающий, проникающий в самые кости — запах крови и горелого мяса. Третий день осады. Третий день ада.

Капитан Дагмар Бранн стоял на зубчатой стене южного бастиона, широкие плечи напряжены под стальной кирасой с выбитым гербом Скайла — скрещенные молоты на фоне горы. Его лицо, изборожденное шрамом от старого демонского когтя от виска до подбородка, было непроницаемо. Холодные, серые, как скальная порода Скайла, глаза без тени эмоций скользили по полю боя внизу. Он не смотрел на отдельные смерти. Он видел волны.

Первая волна — Утробная Плесень — уже разбилась о стены. Это был сброд: изможденные рабы-люди, подгоняемые кнутами и криками, с жалким оружием и фанатичным блеском в глазах, накачанных демонскими снадобьями. Они гибли сотнями под градом стрел и камней, заваливая рвы своими телами. Их цель была проста — измотать защитников, заставить тратить стрелы, найти слабые места.

Вторая волна — Железная Чешуя — шла сейчас. Настоящие воины Гхор'нака. Высокие, в лакированных черных латах, сплетенных из хитиновых пластин неведомых тварей Гхор'нака. Их бледные лица под опущенными забралами были бесстрастны, алые глаза горели холодным огнем. Они шли молча, неся тяжелые щиты и длинные, кривые мечи. Лестницы и тараны двигались в их стройных рядах, как железные змеи. Над ними, на древках из черной кости, трепыхались знамена с символом Архидемона Веридора и личным знаком принца Кайна — стилизованной каплей крови, пронзенной кинжалом.

— Бранн! — хриплый голос лейтенанта Горта донесся сквозь грохот. — Западный участок! Там пролом от их проклятого камня! Они лезут!

Дагмар не повернул головы. Он уже видел. Видел, как огромный, дымящийся шар концентрированного Люминара, выплавленный в недрах Утробы Гор, врезался в основание западной башни днем ранее. Камень не выдержал — треснул, осыпался, оставив опасную брешь, которую еле завалили обломками и трупами. Теперь демоны рвались туда, как гончие на раненого зверя.

— Арбалетчики, Западный стены! — голос Бранна, низкий и резкий, как скрежет железа, перекрыл шум битвы. — Концентрированный огонь по лестницам у пролома! Баллисты — по их «Жнецам»!

Огненные Жнецы — так солдаты прозвали массивные демонские катапульты на громоздких лафетах. Они плевались не камнями, а сгустками жидкого огня и ядовитой смолы, высасываемой из недр Гхор'нака. Один такой снаряд, попав на стену, выжигал сразу десяток человек.

— Капитан! — закричал молодой лучник, его лицо было белым от ужаса. Он тыкал пальцем в небо. — Смотрите! Тени!

Дагмар поднял взгляд. Над полем боя, там, где клубился самый густой дым от пожаров и магических разрядов, собирались Духи Пустоты. Бесформенные, черные, как провалы в самой реальности, с пустыми глазницами. Они парили, как стервятники, впитывая отчаяние, боль и страх, струящиеся с земли. Их присутствие ощущалось физически — волна леденящего холода, накатившая на стену, заставляла зубы стучать, а руки слабеть. Проклятые пиявки, — мысленно выругался Бранн. Они ослабляли дух защитников, делая их легкой добычей.

— Игнорировать! — рявкнул он. — Они не кусаются. Пока. Сосредоточиться на тех, кто лезет к вам по стенам! Копейщики к бойницам! Горячее масло на подходы!

Его приказы, как шестерни в отлаженном механизме, передавались по цепочке. Люди в изодранных, залитых кровью и грязью скайльских мундирах повиновались. Страх был в их глазах, но и звериная решимость. Скайл не воспитывал трусов. Он воспитывал выживших. Порядок. Дисциплина. Железная воля. Его воля.

— Бранн! — Это снова Горг. Он был рядом, щит в одной руке, топор в другой. На его латах дымилась черная кровь демона. — Они подтягивают «Плотохлестов»!

Дагмар скрипнул зубами. Плотохлесты. Демонические твари, похожие на помесь гигантского слизня и скорпиона. Их выращивали в Садах Плоти. Они были живыми таранами. Их броня выдерживала стрелы, а едкая слизь разъедала камень. Они медленно, но неотвратимо ползли к воротам, защищенные щитами «Железной Чешуи».

— «Кузнецы» готовы? — спросил Бранн, не отрывая глаз от приближающихся чудовищ.

— Готовы, капитан! Эскадрон «Вечной Клятвы» у ворот! — Горг плюнул сквозь забрало. — Но их мало, черт побери! Маркграф экономит реликвии…

— Достаточно, — отрезал Бранн. «Кузнецы Вечной Клятвы» и их одушевленное оружие были последним резервом. Мечи, помнившие своих павших владельцев, копья, жаждавшие искупить старые грехи. Они могли остановить «Плотохлестов». Но цена… Каждый такой клинок был уникален, и каждый требовал от нынешнего владельца нечеловеческой силы воли и соблюдения Кодекса. Нарушишь клятву — оружие обратится против тебя.

Внизу, у западного пролома, завязалась яростная схватка. Арбалетчики косили демонов, пытавшихся установить лестницы, но их было слишком много. Один из «Железных Чешуй» — офицер с алым плюмажем на шлеме и пульсирующим на груди Кровавым Сердоликом — взобрался на обломки и, размахивая огромным двуручным мечом, выкосил троих скайльских копейщиков. За ним полезли другие.

— Западные ворота! Огонь на подавление! — заорал Бранн, указывая пальцем. — Все, кто может держать лук — туда! Горг, возьми резерв из северной казармы и заткни эту дыру! Живо!

— Есть! — Горг рванул вниз по ступеням, зовя за собой десяток мрачных ветеранов.

Дагмар остался на стене. Холодный расчет диктовал действия. Западный участок мог пасть. Это создавало угрозу всему южному фронту. Но если он бросит туда все силы, «Плотохлесты» пробьют ворота. А там — гибель цитадели. Он сжал рукоять меча. Выбор был ясен: пожертвовать западной башней, чтобы спасти ворота и удержать основную стену. Порядок любой ценой. Даже ценой десятков жизней своих солдат, которые сейчас гибли там, внизу, под кривыми демонскими клинками.

— Баллисты! — его голос был ледяным. — Цель — «Плотохлесты»! Огнем по тварям! Арбалетчики центрального участка — прикрыть баллисты от их летучих тварей! «Кузнецам» — приготовиться встретить прорыв у ворот!

Он видел, как огромные болты, обмотанные промасленной паклей и подожженные, со свистом понеслись к медленно ползущим чудовищам. Один вонзился в броню переднего «Плотохлеста». Огненный шар разорвался, окатив тварь липким пламенем. Чудовище завизжало, заголосило нечеловеческим голосом, забилось в агонии, осыпая горящей слизью своих же демонов-прикрывальщиков. Хаос. Но другие твари упрямо ползли вперед.

С запада донеслись отчаянные крики, звон стали, дикий рев демонов. Горг и его люди вступили в бой. Дагмар видел, как его лейтенант, могучим ударом топора, снес голову демону-офицеру с Кровавым Сердоликом. Амулет вспыхнул ярко-багровым и погас. Демон рухнул. Но лестницы уже стояли, и на стену лезли все новые бледнолицые воины. Цена удержания пролома росла с каждой минутой.

И тут земля задрожала. Не от шагов «Плотохлестов». Глубже. Гулкий, протяжный звук, похожий на стон исполинской трубы, прокатился по долине. Он шел от самых стен «Черной Цитадели», видневшейся вдалеке, на фоне пылающих недр Гхор'нака. Знак Кайна. Призыв к третьей волне.

На горизонте, выходя из клубов дыма и марева, показались новые фигуры. Выше. Массивнее. Облаченные не просто в хитин, а в пластины черного металла, выкованного в адских кузнях. Над ними реяли знамена с каплей-кинжалом. Личная гвардия Кайна. «Когти Расколотой Луны. Оборотни, жаждущие плоти. Им не нужны были лестницы. Они карабкались по стенам, как пауки, используя когти и нечеловеческую силу. Или просто прыгали с невероятной высоты.

Дагмар Бранн впервые за день почувствовал холодную иглу настоящей тревоги под кирасой. Он посмотрел на западный пролом, где кипел бой, на ворота, где «Кузнецы Вечной Клятвы» готовились встретить «Плотохлестов», и на приближающуюся третью, самую страшную волну.

— Все резервы… — пробормотал он, глядя на горстку изможденных солдат у внутренней лестницы, последний резерв. — На главную стену. Всем. Стоять насмерть. Ни шагу назад.

Он обнажил свой меч — не реликвию Кузнецов, но добрый, тяжелый скайльский клинок, зазубренный от множества схваток. Его серые глаза, наконец, вспыхнули. Не страхом. Холодной, безжалостной яростью выживальщика, загнанного в угол.

— Скайл! — проревел он, и его крик подхватили десятки глоток, хриплых от дыма и усталости, но полных отчаяния и решимости. — За Скайл!

Над ними, сгущаясь, кружили Духи Пустоты, готовые пировать. Железный Щит дрожал под ударами, но пока стоял. Третья волна накатывала.

Глава 4: Урожай Ярости Кайна

15 марта 1273 г. От П.П.З. 16:09 по всеобщему времени.

Высокий холм на окраине Кровавой Долины служил импровизированным командным пунктом. Отсюда открывался панорамный вид на бойню у подножия Железного Щита. Но Принц Кайн смотрел не на общую картину. Его пылающие алым глаза, лишенные ресниц, были прикованы к деталям страданий. Он стоял неподвижно, как изваяние из бледного мрамора, облаченное в черный лакированный доспех, украшенный замысловатыми узорами из вороненой стали и темного золота, напоминающими струйки засохшей крови. На его груди, прямо над сердцем, пульсировал тусклым, болезненным светом артефакт — Сердце Матери. Кристалл, хранящий последнюю искру души Архидемоницы Серафиэль, убитой людьми. Каждый его мерцающий всплеск отзывался в Кайне волной леденящей ненависти.

— Слишком медленно, — его голос был тихим, шипящим, как раскаленный металл, опущенный в воду. Он не повышал тон. Его слова резали слух подчиненным острее крика. — Эти черви в каменной норе держатся дольше, чем крысы в канализации Астрабора.

Рядом, склонив огромную голову в шлеме, украшенном рогами поверженного горного дракона, стоял Горрак, командир Когтей Расколотой Луны. Его гвардейцы-оборотни уже рвались в бой, их когти скребли по камням, а низкое рычание вырывалось из пересохших глоток. Горрак знал, что слова принца — приговор неэффективным.

— Принц, — заворчал Горрак, его голос напоминал перекатывание валунов. — Стены крепки. Их баллисты... и эти Кузнецы с их мертвым железом... Они знают свое дело.

— Знают? — Кайн медленно повернул голову, его алые зрачки сузились в щелочки, уставившись в щель забрала Горрака. — Они умирают. И это все, что они знают. А ты, Горрак, начинаешь звучать как оправдывающийся человечишка. Может, тебе пожалеть их? Как ту суку-мать твою жалели люди, когда резали?

Горрак замер, сжав кулаки так, что стальные перчатки затрещали. Оскорбление его клана и памяти его матери было смертельно опасно. Но перед Кайном он был бессилен. Принц чувствовал ярость подчиненного и... наслаждался ею. Это была сладость, сравнимая с криком жертвы.

— Нет, принц, — проскрежетал Горрак. — Жалость — для слабых.

— Верно, — Кайн улыбнулся, обнажив ряд острых, почти игольчатых зубов. Улыбка не добралась до глаз. — Тогда покажи силу. Возьми своих Когтей. Сотри эту башню, — он махнул длинным, тонким пальцем в перчатке из черной драконьей кожи в сторону западного пролома, где еще кипел бой. — Я хочу видеть, как она рушится. Я хочу слышать хруст их костей. Лично.

Горрак лишь кивнул, резко развернулся и издал низкий, протяжный вой, больше похожий на скрежет. Сигнал. Его гвардия, до этого сдерживаемая невидимыми цепями дисциплины, взревела в ответ. Их фигуры, и так огромные, будто распухли. Костяные шипы вылезли из-под лат, когти на руках и ногах удлинились, став похожими на кривые кинжалы. Они не полезли по стенам. Они прыгнули с невероятной силой, преодолевая десятки ярдов за раз, вцепляясь когтями в камень и взбираясь с чудовищной скоростью, как стая гигантских хищных пауков.

— Теперь моя очередь, — прошептал Кайн, и его пальцы сжали пульсирующий кристалл на груди. Он почувствовал знакомый холодок, потом жгучую боль, расползающуюся по жилам. Сердце Матери отвечало на его ярость. Он поднял свободную руку, ладонь раскрытой в сторону главных ворот «Железного Щита», у которых уже кипела схватка с Плотохлестами и «Кузнецами Вечной Клятвы».

Из его ладони вырвался сгусток чистого, искаженного ненавистью Люминара. Не огненный шар, а вихрь ледяного, черно-багрового пламени. Он пронесся над полем боя, оставляя за собой след вымерзшей, потрескавшейся земли, и врезался в массивные дубовые и окованные сталью ворота. Не взрыв. Разложение. Дерево почернело, рассыпалось в труху за секунды. Металл покрылся черной изморозью и прогнил насквозь, как столетнее железо. Обломки рухнули внутрь, похоронив под собой нескольких сражавшихся у ворот — и скайльцев, и демонов. Кайну было все равно. Порядок любой ценой? Он знал лучшую цену — тотальное уничтожение.

— Врата пали! Вперед! Вырезать всех! — завопил он, и его голос, усиленный магией «Сердца», пронесся над полем боя, заглушая грохот, заставляя содрогнуться даже своих воинов. — Никакой пощады! Никаких пленных! Только смерть!

Его личный отряд, демоны в еще более мрачных доспехах, с кинжалами на поясах, идеально отполированными для снятия кожи, ринулись в пролом. Кайн последовал за ними, не спеша, как хозяин, входящий в свой дом. Его длинный, тонкий меч с лезвием, напоминающим осколок черного льда, был еще чист.

Внутри крепости царил хаос. Скайльцы отступали к центральной цитадели, отчаянно сражаясь на узких улочках и лестницах. Демоны, ведомые Когтями Горрака, уже хозяйничали на стенах, сбрасывая защитников вниз, разрывая их на части. Кайн шел сквозь этот ад, равнодушный к летящей крови, к крикам умирающих. Его интересовали только моменты особой жестокости. Он остановился, увидев, как гвардеец-оборотень играет с раненым скайльским солдатом, медленно отрывая ему пальцы. Кайн кивнул одобрительно.

Он уже приближался к площади перед цитаделью, где скайльцы создали последний рубеж обороны, когда новый звук ворвался в грохот битвы. Не демоническая труба. Звонкий, чистый звон рогов. Множество рогов. И топот. Тяжелый, ритмичный топот сотен копыт.

С востока, из-за холмов, вырвалась лавина. Тяжелая кавалерия Скайла. Рыцари в сияющих на редких лучах солнца латах, их кони покрыты стальными попонами. Знамена с молотами гор развевались над ними. Подкрепление из столицы Скайла. Они шли плотным строем, копья наперевес, как стальной таран, прямо во фланг демоническим силам, осаждавшим крепость снаружи и уже ворвавшимся внутрь.

— Копья! Развернуться! Встретить удар! — заревел Горрак, понимая угрозу. Но было поздно. Демоны, увлеченные грабежом и убийством внутри крепости и у ее стен, были застигнуты врасплох. Кавалерия врезалась в их ряды, как нож в масло. Копья ломались о латы, кони сбивали с ног, тяжелые мечи скайльских рыцарей рубили хитин и плоть.

Каин зашипел, как разъяренная кошка. Его пальцы впились в «Сердце Матери» так, что побелели костяшки. Боль пронзила грудь. Он видел, как его стройная атака рассыпается под этим ударом. Видел, как скайльцы у цитадели, воспрянув духом, переходят в контратаку. Видел, как Горрак, отбиваясь от двух рыцарей, получил удар алебардой в плечо.

— Отступление! — проскрежетал Кайн, слово было для него горше яда. — Сигнал! Отходить за рвы! Собрать раненых! Живых раненых!

Его приказ был передан. Резкие, визгливые звуки демонических рожков прорезали воздух. Демоны, дисциплинированные даже в поражении, начали отходить, прикрывая друг друга, унося раненых. Они отступали организованно, но под беспощадным натиском кавалерии и вырвавшихся из цитадели защитников потери были ужасны. Кайн отходил последним, его черный меч отбивал летящие стрелы и случайные выпады с холодной, смертоносной эффективностью. Его глаза горели не пламенем ярости, а ледяным бешенством.

Демоны отошли за вторую линию рвов, на безопасное расстояние от баллист крепости. Наступило временное затишье, нарушаемое только стонами раненых и карканьем воронов. Кайн стоял на небольшом возвышении, глядя на все еще дымящиеся руины ворот «Железного Щита». Победа была так близка! И вырвана. Людьми. Опять.

— Принесите их, — сказал он тихо, но так, что ближайшие офицеры вздрогнули. — Принесите урожай.

Демоны поняли. Они выволокли на открытое пространство перед своими позициями, хорошо видное со стен крепости, пленников. Их было человек двадцать. Тех, кого успели захватить в первые минуты прорыва внутри крепости и при отступлении. Раненых, избитых, охваченных ужасом солдат Скайла и даже несколько гражданских — кузнецов, лекарей.

Кайн медленно сошел с возвышения и подошел к ним. Его лицо было бесстрастно. Он остановился перед молодым скайльским знаменосцем, у которого была сломана нога. Юноша, бледный как смерть, пытался держать голову высоко.

— Ты сражался храбро, червяк, — сказал Кайн почти ласково. — Заслужил награду.

Его рука метнулась быстрее змеи. Не мечом. Когтями свободной руки. Он вонзил их не в горло, а в живот юноши, разрывая кожу и мышцы. Знаменосец закричал нечеловеческим голосом. Кайн не убивал его сразу. Он копалась в ране, его лицо оставалось спокойным, почти задумчивым, лишь глаза горели сосредоточенным безумием. Он вытащил что-то длинное, скользкое, кишку, и бросил к своим ногам.

— Смотрите, черви за каменной стеной! — крикнул он, обращаясь к крепости, его голос, усиленный магией, несся через поле. — Смотрите, что ждет каждого из вас! Это — ваше будущее! Это — плата за вашу наглость!

Он двинулся дальше. К пожилому кузнецу с окровавленной головой. Схватил его за волосы и, одним резким движением своего нечеловечески сильного запястья, вывернул голову на 180 градусов. Хруст кости был громким, как выстрел. Тело рухнуло.

— Плата за каждый камень вашей проклятой крепости! — проревел Кайн.

Он подошел к следующему. К женщине-лекарю, пытавшейся перевязать рану солдату. Кайн отшвырнул солдата ударом ноги, сломав ему ребра. Схватил женщину за лицо.

— Ты любишь лечить? — прошипел он. — Вылечи это!

Он прижал ладонь с «Сердцем Матери» к ее груди. Кристалл вспыхнул багровым светом. Женщина взметнулась в неестественной судороге, ее кожа мгновенно покрылась черными трещинами, как высохшая глина. Она не успела закричать. Через секунду она рассыпалась в кучку черного пепла. Кайн вдохнул этот пепел, как аромат.

— Плата за каждую каплю крови моего воина!

Со стен крепости донеслись вопли ужаса, ярости, отчаяния. Кайн видел лица защитников, искаженные болью и бессильным гневом. Это питало его. Это было слаще победы. Он продолжил свою «работу». Методично. Изобретательно. Сдирал кожу полосками. Ломал кости по одной. Вырывал языки. Каждой казни предшествовал объявленный «долг» крепости. Его гвардия смотрела с мрачным одобрением. Рядовые демоны — со смесью страха и восхищения.

Духи Пустоты, привлеченные концентрированной волной страдания и смерти, слетались вниз, как черные тени, кружа над местом казни, становясь плотнее, реальнее. Их холод пробирал до костей даже демонов.

Когда последний пленный, юный паж, захлебнулся собственной кровью, которую Кайн заставил его пить из перерезанной глотки товарища, принц демонов вытер свой черный кинжал о плащ одного из мертвых. Он был спокоен. «Сердце Матери» на его груди пульсировало ровнее, насытившись болью и страхом.

Он посмотрел на дымящуюся крепость, на свежие силы скайльской кавалерии у ее стен, на своих демонов, уставших, но готовых по его слову снова ринуться в бой. Но азарт прошел. Железный Щит устоял. Сегодня.

— Убирайте этот мусор, — кивнул он в сторону истерзанных тел. — И готовьте лагерь. Мы еще вернемся. — Он повернулся и пошел прочь, к своему шатру, не оглядываясь. — А этих... — он махнул рукой в сторону Духов Пустоты, слетавшихся пировать на останках, — ...оставьте им. Пусть черви пируют.

За его спиной, на поле перед Железным Щитом, осталось лишь поле ужаса и черные, бесформенные тени, с жадностью впитывающие последние капли отчаяния. Урожай ярости Кайна был собран.

Глава 5: Тени Выжженной Земли

15 марта 1273 г. От П.П.З. 18:33 по всеобщему времени.

Ренн не помнил, как они выбрались из деревни. Помнил только: холодный пепел под ногами, острый запах смерти в ноздрях, тихие всхлипы Тео, прижавшегося к его груди, и алые глаза демонов, преследующие их взглядом с дороги у реки. Инстинкт гнал его вперед, прочь от черных руин, прочь от кошмара, в котором перестала существовать его Лира. Он бежал, не чувствуя усталости, не чувствуя тяжести сына в руках, только ледяной ком страха в горле и бешеный стук сердца в ушах.

Он свернул с тропы, ведущей к соседним хуторам – туда первым делом пойдут демоны. Он рванул в чащу старого «Леса Шепчущих Камней», что рос по склонам холмов к востоку от Эмбервиля. Лес был мрачен, полон бурелома и скальных выступов, но он знал его тропки – охотничьи пути, известные лишь местным. Здесь был шанс.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и сизые тона, похожие на застывшую кровь и пепел. Ренн споткнулся о корень, едва не уронив Тео. Только тогда он остановился, прислонившись спиной к шершавому стволу векового дуба. Ноги дрожали, в глазах плясали черные точки. Тео тихо поскуливал, его маленькое тельце сотрясали судороги подавленных рыданий.

— Т-теплая… — прошептал мальчик, уткнувшись лицом в отцовскую шею. — Мама… хотела теплую воду…

Ренн сглотнул ком, вставший в горле. Он прижал сына крепче, закрыв глаза. Перед ними встал образ Лиры у очага, наливающей кипяток в кружку для травяного чая Тео. Ее улыбка… Такой живой образ в мертвой тишине леса.

— Знаю, сынок… Знаю, — его голос был хриплым, чужим. — Скоро… Скоро найдем теплую воду. Нужно идти. Тихо. Как мышка. Помнишь, как учил?

Тео кивнул, вытирая лицо грязным кулачком. Его большие, испуганные глаза смотрели на отца с безграничным доверием, от которого у Ренна сжалось сердце. Куда идти? Что искать? Мысли метались, как пойманные птицы. Демоны… Они были здесь. Они могли быть везде. Соседние деревни? Но кто сказал, что их не постигла та же участь? Большие города – Астрабор, столица Эльдарии? Сотни миль через земли, кишащие демоническими патрулями и отрядами мародеров. Безумие.

— Демоны… плохие? — тихо спросил Тео, цепляясь взглядом за тени между деревьями.

— Да, сынок, — Ренн натянул на сына потрепанный плащ поверх тонкой рубашки. Вечерний холод пробирал до костей. — Очень плохие. Поэтому нужно быть тихими и быстрыми. Как зайцы.

Он вытащил из-за пояса охотничий нож – единственное оружие, кроме крепких кулаков. Жалкая защита против демонской стали. Но лучше, чем ничего. Он прислушался. Лес жил своей жизнью: шелест листьев, писк ночной птицы, стрекот сверчков. Ни топота, ни зловещих голосов на гортанном наречии Гхор'нака. Пока.

Они двинулись дальше, глубже в чащу. Ренн выбрал путь вдоль сухого русла ручья – меньше шансов оставить след на мягкой земле. Он нес Тео на руках, пока хватало сил, потом ставил на ноги, ведя за руку, заставляя перелезать через упавшие деревья, пробираться сквозь заросли папоротника. Каждый шорох заставлял его вздрагивать, хвататься за нож. Каждая тень казалась движущейся. Духи Пустоты? Он слышал байки у костра – черные призраки, пьющие страх. Сейчас он верил во все.

Ночь опустилась быстро и беспросветно. Луны не было. Только редкие, холодные звезды сквозь разрывы в кронах. Темнота была почти осязаемой, враждебной. Ренн остановился у небольшой скальной ниши, прикрытой корнями поваленного буреломом исполина. Укрытие. Холодное, сырое, но укрытие.

— Здесь переночуем, — прошептал он, усаживая Тео на подстилку из сухих листьев. Мальчик дрожал. — Сиди тихо. Папа рядом.

Он вытащил из крохотного мешочка, притороченного к поясу, кусок черствого хлеба и горсть сушеных ягод, чудом уцелевших в кармане после охоты. Их «ужин». Тео ел молча, маленькими кусочками, его глаза были огромными и пустыми в темноте. Ренн почти не ел. Его глодало не голодом, а страхом и виной. Почему он ушел на охоту? Почему не был там, чтобы защитить их?

— Папа… звезды смотрят? — вдруг спросил Тео, запрокинув голову на узкую полоску неба между ветвями.

— Смотрят, — Ренн сглотал. — Мама… мама теперь среди них. Смотрит на нас. Оберегает.

Он не верил в это. Небо казалось ему глухим и равнодушным. Но для Тео… для Тео нужна была хоть капля надежды. Мальчик кивнул, прижался к отцу, и вскоре его дыхание стало ровным, но тревожным – он заснул от изнеможения, но сон его был беспокойным, прерывался всхлипами.

Ренн не спал. Он сидел, прижавшись спиной к холодному камню, нож на коленях. Он слушал. Лес ночной был громче дневного. И каждый звук – треск ветки, уханье совы, шорох в кустах – казался шагом погони. Они найдут. Обязательно найдут. Образ Лиры в синем платье, в яме… Он сжал рукоять ножа до побеления костяшек, пытаясь вытеснить картину, но она вставала снова и снова, яркая и ужасающая. Его горе было острым, как нож, и тяжелым, как камень на груди.

Под утро, когда серое предрассветное сияние едва тронуло восток, Ренна вывел из оцепенения новый звук. Не шаг. Глухой, далекий, протяжный вой. Не волчий. Что-то более массивное, более… злобное. Он вскочил на ноги, сердце колотясь как молот. Звук повторился, ближе. И еще один – с другого направления. Демонские гончие? Чудовища, выведенные в Садах Плоти для выслеживания? Или просто волки, привлеченные запахом смерти и страха? Неважно. Они были на следу.

— Тео! — он тряхнул сына. — Просыпайся! Быстро!

Мальчик вскочил, мгновенно испуганный паникой в голосе отца. Ренн схватил его на руки, не обращая внимания на одеревеневшие мышцы, и рванул вглубь леса, прочь от логова. Он бежал, не разбирая дороги, прыгая через корни, спотыкаясь о камни, чувствуя, как страх придает ногам свинцовую тяжесть и нечеловеческую скорость одновременно. За спиной вой повторился, уже отчетливо ближе. Не один голос. Стая.

Он выбежал на опушку. Внизу расстилалась Выжженная Земля – безжизненная пустошь, усеянная обугленными пнями, камнями и редкими островками чахлого бурьяна. Отдаленные холмы дымились, как потухшие факелы. Запах гари и пепла висел в воздухе. Но за пустошью, на горизонте, виднелось что-то другое. Странные, темные, вертикальные силуэты, торчащие из земли, как гигантские каменные зубы. Плачущие Камни. Место, о котором ходили дурные слухи, место древнее и недоброе. Но сейчас – единственный ориентир, единственная цель.

Вой раздался прямо за спиной, на опушке. Ренн обернулся. В сером полумраке между деревьями мелькнули низкие, поджарые тени. Не волки. Слишком большие. Слишком… искривленные. Их глаза светились тусклым желтым светом. Они выли снова, оповещая хозяев о добыче.

Ренн прижал Тео, который вжался в него, затих от ужаса.

— Держись крепче, сынок, — прохрипел он. И бросился вниз, по склону холма, в открытую, смертельно опасную пустошь, навстречу мрачным каменным исполинам. Бегство продолжалось. Погоня только начиналась.

Глава 6: Шепот Ворон в Туманной Гриве

15 марта 1273 г. От П.П.З. 09:21 по всеобщему времени.

Туманная Грива была не просто лесом. Это был старый, дышащий кошмар. Стволы деревьев, обвитые лианами толще человеческой руки, вздымались ввысь, теряясь в перманентной серой мути, что заменяла здесь небо. Воздух висел тяжелым, влажным одеялом, пропитанным запахом гниющих грибов, сырой коры и чего-то еще — сладковатого, острого, как запах разлагающихся цветов. Свет сюда пробивался робкими, бледными лучами, окрашивая мох в болезненный изумруд, а корни — в цвет запекшейся крови. Тишину нарушали лишь редкие, жутковато гулкие капли воды, падающие с высоты, да отдаленный скрежет камней где-то в глубине.

Элира проснулась на холодной земле, под корнями древнего дуплистого дуба, служившего ей укрытием. Не постель, не комната — просто земля. Голову пронзала тупая боль, как после долгого плача. Она не помнила снов. Она редко помнила что-то ясно из прошлого, кроме отрывков: темные платья, шепот за спиной, руки, которые то гладили по волосам с ледяной нежностью, то сжимали ее запястья так, что кости трещали. И лица… лица двух женщин, ее стражей и тюремщиц, размытые, как лица в тумане. Морвенна и Сильвана. Имена выжжены в памяти, как клеймо.

Они исчезли три дня назад. Не ушли — исчезли. Оставив только клок черных перьев и леденящий душу каркающий хохот, эхом разносившийся под сенью Гривы.

Элира села, поеживаясь от холода, проникающего сквозь тонкую ткань ее платья — темно-зеленого, как хвоя, уже порванного и выпачканного землей. Она провела ладонью по мху. Под пальцами что-то дрогнуло. Небольшая поросль папоротника у ее ног вдруг неестественно быстро развернула свои завитки, зацвела крошечными синими цветочками, а затем так же стремительно пожухла, почернела и рассыпалась в пыль. Элира вскрикнула, отдернув руку, как от огня. В груди колыхнулось знакомое щемящее тепло, а потом — пустота и легкая тошнота. Люминар. Сила, текущая в ней, как бурная, незнакомая река. Сила, которая пугала ее больше демонов из страшных сказок, что шептали ей женщины.

— Не трогай! — прошипела она себе под нос, сжимая кулаки. — Нельзя!

Но как не трогать? Сила жила в ней, пульсировала под кожей. Иногда она вырывалась сама, как сейчас, высасывая жизнь из малого, чтобы утолить ее собственный миг страха или гнева. Морвенна говорила, что это дар. Сильвана — что проклятие. Обе смотрели на нее голодными глазами.

Кар-кар!

Резкий, насмешливый крик ворона прорезал тишину совсем близко. Элира вздрогнула, прижавшись спиной к шершавой коре дуба. Высоко на скелетной ветке сидела крупная черная птица. Она не просто смотрела — она изучала Элиру. Ее глаза были слишком умными, слишком… знакомыми. В них мерцал не птичий, а человеческий осколок холодного расчета. Или безумия.

— Уходи… — прошептала Элира, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.

Ворон лишь склонил голову набок, клюв приоткрылся, словно в беззвучном смехе. Потом он взмахнул крыльями и исчез в серой пелене тумана. Но ощущение следа осталось. Их было двое. Всегда двое. Где-то рядом. Это были они, Элира была в этом уверена

Голод скрутил Элиру спазмом. Нужно было искать еду. Обычно за нее это делали Морвенна и Сильвана, принося коренья, странные грибы или мясо неведомых существ. Теперь она была одна. Она встала, оглядываясь. Знакомые тропинки, по которым ее водили, казались чужими, таящими угрозу. Каждый шорох во влажном папоротнике, каждый треск ветки превращался в шаг невидимого преследователя.

Она двинулась к ручью — единственному месту, где туман хоть немного редел, и можно было разглядеть небо. По пути ее взгляд упал на хижину. Вернее, на то, что от нее осталось. Низкая, кривая постройка из темных бревен и камней, почти сросшаяся с огромным валуном. Крыша провалилась, дверь висела на одной петле. Это было ее «детство». Клетка.

Что-то заставило ее подойти ближе. Сквозь пролом в стене был виден интерьер: грубо сколоченный стол, опрокинутая табуретка, очаг с мертвой золой. И в углу, почти невидимый в тени, торчал из кучи веток и тряпья предмет. Длинный, прямой. Элира протиснулась внутрь, осторожно разгребая мусор.

Это был посох. Не простой. Его древко было вырезано из темного, почти черного дерева, испещренного серебристыми прожилками, похожими на застывшие молнии. Навершия не было — вместо него был вплетен в само дерево крупный, шероховатый камень цвета мутного лунного камня. Он слабо пульсировал тусклым светом, когда Элира коснулась посоха. Живой Посох Туманоспина. Она вспомнила, как Морвенна шепталась о нем с Сильваной, пряча что-то в хижине. Артефакт. Источник силы. И… опасности.

Как только ее пальцы сомкнулись на гладкой, прохладной древесине, в голове пронеслись обрывки образов: шелест листвы на незнакомом языке, рев далекого зверя, холодное прикосновение камня под ногами… И голод. Жаждущую пустоту внутри камня на навершии. Он требовал… подношения. Жизни. Капли крови, дыхания цветка, шепота благодарности духу дерева? Элира не знала. Она только почувствовала, как посох тянет Люминар из нее, легкой серебристой нитью к камню. И в ответ — в руку потекла волна странной уверенности, связи с землей под ногами, с корнями деревьев вокруг.

— Ты… поможешь? — неуверенно прошептала она посоху.

Камень вспыхнул чуть ярче. И тут же, из тумана за хижиной, донеслось громкое, нетерпеливое карканье. Не одно — два голоса. Голоса, которые она начала узнавать. Голоса, которые когда-то были человеческими. Морвенна. Сильвана. Они нашли ее. Или почуяли пробуждение артефакта.

Сердце Элиры бешено заколотилось. Страх сдавил горло. Она выхватила посох из кучи мусора. Он оказался на удивление легким и послушным в руке. Надо бежать. Но куда? Лес был бесконечен и враждебен.

Она выскочила из хижины, озираясь. Туман сгущался, превращая деревья в угрожающие тени. Где-то слева, совсем близко, захлопали крылья. Кар-кар! Направо — ответный крик. Они загоняли ее.

Элира метнулась вперед, туда, где туман казался чуть тоньше, в сторону забытого ручья. Ноги скользили по влажному мху, колючие ветки хлестали по лицу. Она бежала, прижимая посох к груди, чувствуя его пульсацию и пугающую теплоту. В груди клокотал Люминар, готовый вырваться наружу от страха.

— Не сейчас… — задыхаясь, прошептала она. — Держись…

Внезапно туман перед ней заколебался. Он сгустился, приняв форму. Сначала это был просто серый столб. Потом в нем проступили черты… ее собственного лица? Нет. Лица молодой женщины с добрыми глазами и улыбкой, полной любви. Матери? Образ был таким ясным, таким теплым. Из тумана протянулась рука.

— Дитя мое… Иди ко мне. Я спасу тебя. Я так долго искала тебя… — голос был сладким, как мед, и звал, звал к себе, обещая покой и безопасность.

Элира замерла на миг, сердце сжалось от щемящей надежды. Мама? Она сделала шаг навстречу призрачному видению…

И тут камень на посохе резко дернулся в ее руке, как живой. По древесине пробежала холодная дрожь. Образ женщины исказился, стал зыбким. В сладком голосе появились фальшивые нотки, а в добрых глазах мелькнуло что-то хищное, голодное. Дух Искушения. Он почуял ее слабость, ее отчаяние.

— Ложь! — вырвалось у Элиры. Она с силой ткнула посохом в сторону видения. — Уйди!

Камень вспыхнул ярким, холодным светом. Туманная фигура завизжала — звук, похожий на скрежет стекла, — и распалась, как дым. Но предупреждение было получено. Лес кишел не только воронами. Он кишел духами, жаждущими ее страха, ее силы.

Кар-кар! Каррр! Крики воронов звучали уже прямо над головой, злобно, торжествующе. Они видели ее. Они знали, что она уязвима.

Сжимая Живой Посох Туманоспина, Элира бросилась бежать дальше, вглубь зловещей Туманной Гривы, не зная куда, чувствуя лишь одно: остановиться — значит умереть. А позади, в серой мгле, неотступно следовали два черных, зловещих силуэта.

Глава 7: Цена Железного Щита

16 марта 1273 г. От П.П.З. 06:05 по всеобщему времени.

Холод пробирал глубже, чем ледяной ветер с Выжженных Земель, глубже, чем сталь кирасы. Он сидел в костях, в самой душе. Капитан Дагмар Бранн стоял на южном бастионе Железного Щита. Не на зубцах – зубцов здесь больше не было. На груде черных, оплавленных камней, что еще вчера были неприступной стеной. Отсюда, с этого импровизированного наблюдательного пункта, открывался вид на Ад, который они пережили и который еще не закончился.

Крепость стонала. Не метафорически. Стонали раненые в переполненных лазаретах, где запах крови и гноя перебивал даже вонь гари. Стонали балки в руинах западной башни, грозя окончательным обвалом. Стонала земля под ногами похоронных команд, сносивших в братские могилы за валом то, что еще вчера было солдатами Скайла. Их было так много, что земля не принимала, и черные, вязкие лужи просачивались сквозь свежий грунт.

Дагмар видел все. Видел, как двое измученных ополченцев, лица которых были серы от усталости и пепла, волокли тело молодого лучника. У парня не было ног ниже колен – отрезало «Жнецом». Он умер от потери крови на стене, пока Дагмар отдавал приказ пожертвовать западным участком. Порядок любой ценой. Цена лежала сейчас на окровавленных носилках.

Внизу, на площади перед провалом, где были ворота, копошились люди. Не солдаты – выжившие кузнецы и инженеры. Они пытались возвести хоть какую-то баррикаду из обломков, вбить колья в землю, смешанную с пеплом и запекшейся кровью. Их движения были медленными, механическими. Глаза пустые. Они видели то, что сделал Кайн. Видели «урожай».

— Вырезать всех! Никакой пощады! — эхом отдавался в ушах Дагмара ледяной, магически усиленный голос Принца Демонов. Он сжал кулаки, ощущая под перчаткой шершавость камня, покрытого липкой сажей. Его собственный приказ — Стоять насмерть. Ни шагу назад — обернулся этим. Могилами. И казнями.

— Капитан Бранн.

Дагмар не обернулся. Узнал голос. Лейтенант Горг. Его кираза была изодрана, забрало сломано, обнажая лицо, перечеркнутое свежим шрамом от демонского когтя. Он хромал, опираясь на окровавленный топор.

— Отчет, — голос Дагмара звучал как скрежет камня по камню. Без эмоций. Только факты.

— Западная башня… не восстановима, — выдохнул Горг. Голос его был хриплым, усталым до предела. — Пролом расширен. Когти… эти твари… они не просто ломали. Они крошили. Камень трескался под их когтями, будто глина. Потери сектора… — Он замолчал, сглотнув. — Полные. Тридцать семь человек. Включая резерв из казармы.

Дагмар кивнул. Мозг автоматически подсчитывал: тридцать семь. Плюс лучники, погибшие под обломками от «Жнецов». Плюс те, кто сгорел заживо на стенах. Плюс защитники ворот, похороненные под сгнившими воротами от магии Кайна. Плюс те, кто умер от ран за ночь… Цифры сливались в кровавую кашу. Порядок любой ценой.

— «Кузнецы»? — спросил он.

— Четверо пали, — ответил Горг. — Их оружие… Один меч рассыпался в ржавую пылю после гибели хозяина. Другой… заклеймил руку нового носица. Тот сошел с ума от боли, кричал о «нарушенной клятве». Пришлось… успокоить. Остальные держатся. Но они — тень. Сила уходит.

Дагмар знал, что «Кузнецы» были последним резервом. Теперь этого резерва не было. Только руины и истощенные люди.

— Кавалерия? — Он имел в виду подкрепление из столицы, спасшее их шкуры.

— Расположились в уцелевших казармах, — Горг плюнул сквозь сломанные зубы. Черная слюна. — Командир, лорд Вейланд… требует аудиенции. Сейчас. Говорит, привез «волю Маркграфа».

«Волю Маркграфа». Дагмар почувствовал, как знакомое лезвие цинизма вонзается глубже. Маркграф сидел в своей неприступной столице, в горах, в тепле и безопасности. Его «воля» всегда означала одно: держаться, не отступать, тратить жизни, как дрова в топку.

— Пусть подождет, — отрезал Дагмар. Его взгляд скользнул вниз, за вал, туда, где демоны отошли. Лагерь Гхор'нака был виден как черное, коптящее пятно на истерзанной земле. Но его внимание привлекло не это. Над полем, где Кайн устроил свою бойню, висело нечто. Не дым. Не туман. Плотная, черная, бесформенная тень. Она колыхалась, как живая, впитывая остатки страха, боли и смерти, витавшие над растерзанными телами, которые демоны так и не убрали. Дух Пустоты. Не один. Их было несколько. Они стали больше. Плотнее. Холод от них достигал даже стен крепости, заставляя сжиматься сердце. Проклятые пиявки. Но теперь они были не просто пиявками. Они были предвестниками. И они питались плодами его «порядка».

— Эти… тени, — хрипло проговорил Горг, следя за взглядом капитана. — Они всю ночь кружили. Солдаты говорят… что слышали шепот. Шепот имен павших. — Он содрогнулся, не от холода. — Это… хуже демонов.

— Страх — оружие, — холодно констатировал Дагмар, отрывая взгляд от Духа. — Наше или их – неважно. Оно убивает. — Он повернулся к Горгу, и в его серых, как скальная порода Скайла, глазах на миг мелькнуло что-то тяжелое. Усталость? Сомнение? — Прикажи усилить патрули на уцелевших участках. Двойные посты. Любой, кто замечен в панике или попытке дезертирства… — Он сделал едва заметную паузу. — Расстрел на месте. Без предупреждения.

Горг замер. Это был привычный приказ. Суровый, но необходимый. Но после вчерашнего… после казней Кайна… он звучал иначе. Жестче. Беспощаднее.

— Есть, капитан, — глухо ответил лейтенант.

— И Горг… — Дагмар остановил его, когда тот уже собрался уходить. — Найди двух самых надежных. Пусть пройдут по руинам. Соберут… личные вещи павших. Медальоны. Письма. Что угодно. Сложат в склад у цитадели. — Он не смотрел на лейтенанта, его взгляд снова устремился на чернеющую вдали тень Духа. — Когда-нибудь… их родные захотят что-то похоронить. Кроме пепла.

Горг кивнул, не в силах ничего сказать. Этот приказ был неожиданным. Человечным. И от этого – еще страшнее. Он развернулся и заковылял прочь, утопая в серой каше пепла и грязи.

Дагмар Бранн остался один. На руинах своего Щита. Холод сжимал его все сильнее. Холод потерь. Холод ответственности. Холод приближающегося решения. Лорд Вейланд ждал с «волей Маркграфа». Дагмар знал, что эта воля потребует еще большей крови. Возможно, крови, пролитой уже не в честном бою, а в темных ритуалах или бессмысленных контратаках. Порядок любой ценой. Цена росла с каждым часом. И где та грань, за которой цена становится дороже самого порядка? За которой железная воля превращается в безумие?

Он взглянул на свои руки в потертых перчатках. Руки, отдававшие приказы, обрекшие десятки на смерть. Руки, которые скоро, возможно, должны будут подписать приказ на нечто еще более страшное. Над крепостью, сгущаясь, кружили черные тени. Они ждали. Ждали новых жертв. Ждали, когда Железный Щит, выдержавший сталь демонов, начнет рушиться изнутри. Под тяжестью пепла, крови и непомерной цены.

Глава 8: Отцовский Урок в Тени Поражения

16 марта 1273 г. От П.П.З. 07:00 по всеобщему времени.

Лагерь Гхор'нака пах победой, вывернутой наизнанку. Запах тлеющих костров смешивался с кислым душком пролитой демонской крови, сладковатой вонью разлагающихся тел скайльцев, выброшенных за рвы, и тяжелыми благовониями, которые жрецы жгли, чтобы заглушить остальное. Над всем этим висела неподвижная пелена серого дыма от сожженных осадных машин. Порядок, наведенный после отступления, был зловещим: шатры стояли ровными рядами, как гробницы; рабы-люди, согнувшись под тяжестью ящиков с окровавленными доспехами, двигались молча под бдительным оком надсмотрщиков с плетками; эшафоты, использованные для «урожая», уже разбирали, оставляя на земле лишь темные, липкие пятна. И над всем этим кружили черные тени Духов Пустоты, ставшие заметно плотнее, почти осязаемыми после вчерашнего пиршества страданий. Их холод пробирал даже закаленных воинов.

Принц Кайн стоял у входа в свой черный шатер из драконьей шкуры. Он смотрел не на суету лагеря, а на дымящиеся руины ворот Железного Щита, видневшиеся вдали. Его бледное лицо было каменной маской. Только алые глаза горели холодным, неутоленным огнем. Пальцы его правой руки бессознательно сжимали и разжимали рукоять тонкого меча, лезвие которого теперь было покрыто засохшей бурой коркой. На груди, под черным лакированным доспехом, тускло пульсировало Сердце Матери. Каждый всплеск света отзывался колющей болью – напоминанием о провале, о том, как победа была вырвана из когтей в самый последний момент. Людьми. Опять.

— Прекрасное утро для созерцания собственного бессилия, сын мой, — раздался голос позади него.

Голос был низким, вибрирующим, как гул далекого подземного толчка. Он не звучал громко, но заставил вздрогнуть даже ближайших гвардейцев-оборотней из Когтей Расколотой Луны. Они мгновенно склонили головы, отступив в тень.

Каин медленно обернулся.

Архидемон Веридор стоял в нескольких шагах. Он был выше сына, массивнее, облачен не в лакированную черноту, а в доспехи из грубой, темной стали, словно выкованные в самой сердцевине вулкана. Шрамы, глубокие и старые, пересекали его лицо и мощную шею. Никаких украшений, кроме знака его власти – кулона в виде стилизованного молота и наковальни, выкованного из того же адского металла. Его глаза, в отличие от пылающих алых глаз Кайна, были темными, как угольные пласты, и столь же невыразительными. В них не читалось ни гнева, ни разочарования. Только оценка. Холодная, беспристрастная оценка неудачника.

— Отец, — Кайн произнес слово без тени почтительности, лишь констатируя факт. Его голос был хриплым после вчерашних криков. — Ты прибыл… оперативно. Чтобы лично насладиться плодами моей… задержки?

— Чтобы убедиться, что пламя гаснет не окончательно, — парировал Веридор. Его взгляд скользнул по лагерю, по отрядам демонов, перевязывающих раны, по дымам на горизонте. — Железный Щит стоит. Твои Когти отброшены. Твои «Плотохлесты» стали удобрением для скайльской земли. И твоя личная месть… — он кивнул в сторону места казни, где уже копошились падальщики-демоны, убирая последние обрубки тел, — …лишь накормила паразитов Пустоты. Очень… затратное поражение.

Каина передернуло. Сердце Матери на его груди вспыхнуло ярче, боль стала острее.

— Они осквернили память! — вырвалось у него, голос сорвался на шипение. — Эти черви осмелились убить ее! Мою мать! Твою жену! И я показал им цену! Цену их наглости! Каждая капля их страданий — дань ее духу!

— Дух Серафиэль, — произнес Веридор ровно, — презирала слабость. Она презирала бессмысленную жестокость, лишенную стратегической цели. Ты думаешь, ее душа ликует, видя, как ее сын, наследник Гхор'нака, теряет армии и шансы на победу из-за… истерики? — Последнее слово он произнес с ледяным презрением.

Каин замер. Казалось, воздух вокруг него сгустился. Гвардейцы-оборотни замерли, словно статуи. Даже Духи Пустоты на мгновение замедлили свой мертвый хоровод.

— Это не истерика! — проскрежетал Кайн, сжимая рукоять меча так, что стальные перчатки заскрипели. — Это правосудие! Они должны страдать! Все! До последнего червя!

— Правосудие, — Веридор сделал шаг вперед. Он не казался угрожающим, но его присутствие стало физически давить. — Это когда враг уничтожен. Полностью. Без остатка. Когда его города — пепел, его крепости — руины, его народ — прах под ногами. А не когда ты режешь скот на виду у другой крепости, давая ее защитникам повод сражаться яростнее. Твоя «дань» лишь укрепила их. И ослабила нас. — Он остановился в шаге от сына. Его угольные глаза впились в алые зрачки Кайна. — Ты позволил личной боли ослепить стратега. Ты позволил им победить. Снова.

Каин не отвечал. Он чувствовал, как ярость кипит в нем, но под ледяным взглядом отца она превращалась в беспомощное бешенство. Сердце Матери пульсировало неровно, болезненно, словно кричало в унисон с его унижением.

— Что ты предлагаешь? — наконец выдавил он. — Отступить? Позволить этим червям праздновать?

— Отступление — это перегруппировка, — поправил Веридор. Его голос не изменил тона. — Поражение — это урок. Железный Щит устоял сегодня. Значит, ударим в другое место. Где они не ждут. Где их гордость и интриги сделали их мягкими и уязвимыми.

— Эльдария? — Кайн нахмурился. — Их столица? Астрабор?

Тень чего-то, отдаленно напоминающего удовлетворение, мелькнула в глубине угольных глаз Веридора.

— Именно. Богатое, гнилое изнутри королевство. Их армии разбросаны по границам, дворяне режут друг друга из-за призраков власти, а их король… — Веридор слегка усмехнулся, — …занят поисками эликсира вечной молодости в объятиях своих наложниц. Их столица — спелый плод. И мы сорвем его. Не штурмом крепостей, а ударом в самое сердце их иллюзий о безопасности.

Идея зажгла в Кайне новый огонь. Ярче, холоднее, целеустремленнее прежней ярости. Представить Астрабор в огне, его гордые башни, рушащиеся под демоническими таранами, его жителей, бегущих в панике, знать, пытающуюся откупиться золотом, которое тут же будет вырвано вместе с их жизнями… Это была перспектива, достойная наследника Гхор'нака. Месть не отдельным солдатам, а целому королевству. Месть за мать.

— Когда? — спросил Кайн, и его голос вновь обрел привычную резкую силу.

— Скоро, — ответил Веридор. — Готовь Когтей. И свой… энтузиазм. Но направь его в нужное русло. Пусть ярость станет не пламенем костра, пожирающего дрова, а острием кинжала, вонзаемого в спину спящему врагу. — Он повернулся, чтобы уйти, его массивная фигура отбрасывала длинную тень. — И, сын…

Каин смотрел ему вслед.

— В следующий раз, когда захочешь устроить «урожай», — продолжил Веридор, не оборачиваясь, — убедись, что это последнее, что видят враги перед падением их цитадели. А не стимул для них сражаться до последнего. Бесполезная жестокость — удел слабых. Не позорь память матери.

Архидемон ушел так же незаметно, как и появился, растворившись среди шатров, оставив Кайна наедине с жгучей смесью ярости, унижения и нового, хищного возбуждения. Он снова посмотрел на Железный Щит, на скайльских солдат, копошащихся на стенах.

— Радуйтесь, черви, — прошипел он, и на его губах появилась тонкая, ледяная улыбка. — Ваша очередь еще придет. А пока… — Он повернулся к ближайшему гвардейцу-оборотню. — Принеси мне карты Эльдарии. И… того скайльского знаменосца. Тот, что так «храбро» смотрел. Кажется, его голова может стать неплохим пресс-папье. Для вдохновения во время планирования. Надо же найти хоть какое-то применение этому «урожаю».

Гвардеец кивнул, без тени эмоций на звериной морде, и скрылся, чтобы исполнить приказ. Кайн вошел в шатер, где его ждали карты и перспектива куда более масштабного, чем вчерашний, разрушения. Урок отца был усвоен. Отчасти. Ярость осталась, но теперь у нее была четкая цель: превратить спелую гниль Эльдарии и ее столицы в погребальный костер, достойный памяти Серафиэль. И никакие подкрепления не спасут Астрабор от того, что готовил ему принц Гхор'нака.

Глава 9: Эхо среди Камней

16 марта 1273 г. От П.П.З. 08:17 по всеобщему времени.

Плачущие Камни. Название звучало как дурная шутка усталого путника, но вид их отбирал всякое желание смеяться. Гигантские, грубо отесанные столбы черного камня торчали из выжженной пустоши, как обглоданные кости исполинского скелета, забытого посреди нигде. Воздух висел тяжело, пропитанный запахом пепла и чем-то еще – едким, как серная спичка, и металлическим, как кровь на языке. Тишина была не естественной, а высасывающей звук, заставляя каждый шаг Ренна по хрустящему под ногами серому гравию казаться оглушительным грохотом. Тени от камней ложились длинными, искаженными полосами, не соответствуя низкому, серому солнцу, будто свет здесь был пленником.

Ренн нес Тео на спине, чувствуя, как каждый камень под ногами отдается болью в избитых мышцах. Мальчик молчал, прижавшись щекой к отцовскому плечу, его дыхание было частым и поверхностным. За спиной, на краю пустоши у леса, слышался лай. Не собачий. Глухой, хриплый, переходящий в скрежещущий вой. Гончие Гхор'нака. Они были быстрее. И чуяли страх.

— Папа… — шепот Тео был едва слышен. — Камни… плачут?

Ренн оглянулся на ближайший менгир. Его поверхность была покрыта темными, влажными потеками, будто слезами из камня. В тишине действительно улавливался едва слышный, протяжный стон – не ветра, а самого камня, будто он помнил боль, которой пропитана эта земля.

— Не плачут, сынок, — прохрипел Ренн, спотыкаясь о скользкий камень. — Это… эхо. Эхо всего плохого, что тут было. Как наш очаг трещит, когда дрова сырые. Только громче.

— А гончие… они эхо слышат? — спросил Тео, и в его голосе прозвучал отчаянный проблеск надежды.

— Не знаю, — честно ответил Ренн, протискиваясь между двумя сблизившимися камнями. Щель была узкой, как горло бутылки. Пространство внутри образовывало нечто вроде крошечного дворика, заваленного острыми осколками черного камня. — Но тут… тут все странно. Может, запутаются.

Он поставил Тео на ноги, мгновенно ощутив, как холод камня проникает сквозь тонкую подошву его сапожек. Мальчик прислонился к менгиру, дрожа. Ренн выхватил охотничий нож – жалкий кусок стали против демонических тварей, но единственный якорь в этом безумии. Он прижался спиной к другому камню, напротив входа в щель. Тишина сгущалась, давя на уши. Даже вой гончих на мгновение стих.

И тут пространство перед щелью смазалось. Воздух задрожал, как вода в луже от брошенного камня. И появилось… Эхо.

Не призрак. Не видение. А кусок реальности, вшитый в ткань настоящего. Деревенская улица Эмбервиля. Солнечный луч, падающий на резные ставни их дома. И Лира. Она стояла у калитки, в синем платье, с корзиной только что собранных яблок. Ее волосы ловили свет, а глаза… глаза цвета весенних фиалок смотрели прямо сквозь Ренна, в пустоту за его спиной. Она улыбалась. Той самой теплой, живой улыбкой, что согревала их хижину долгими вечерами.

— Мама! — вырвалось у Тео, порывистый, полный надежды шепот.

Ренн замер. Сердце сжалось так, что больно стало дышать. Он *чувствовал* запах яблок, теплой древесины. Видел каждую деталь. Это было не воспоминание. Это было *здесь*. И оно было невыносимо прекрасным и жестоким одновременно.

— Не… — начал было Ренн, но голос предательски сорвался.

Тео сделал шаг вперед, рука потянулась к призрачной матери. Ренн рванулся, чтобы схватить его, но запоздал. Мальчик шагнул в полосу дрожащего воздуха.

И Эхо… среагировало. Лира повернула голову, ее улыбка сменилась выражением ужаса. Яблоки высыпались из корзины, рассыпаясь по… серому гравию Плачущих Камней. Она вскрикнула – звук был искаженным, как из сломанной свирели, – и бросилась вперед, *сквозь* Ренна, к пустому месту позади него. Ее фигура растворилась, как дым, в нескольких шагах, оставив после себя лишь усилившийся запах серы и горькое послевкусие потери.

— Мама ушла! — всхлипнул Тео, стоя посреди дворика, глядя на пустоту, где только что была Лира. Его маленькое лицо исказилось от горя и непонимания. — Опять ушла!

— Это… это не она, сынок, — Ренн опустился на корточки перед Тео, тяжело дыша. Грудь горела. — Это как… отражение в луже. Видишь, а потрогать нельзя. Оно… обманчивое. Опасно. — Он попытался обнять мальчика, но Тео отшатнулся, его глаза были полны слез и упрека.

— Ты не помог ей! Опять! — выкрикнул он, и в его голосе прозвучала недетская горечь.

Удар был точнее и больнее любого демонского когтя. Ренн сглотнул ком, вставший в горле. Вина, черная и липкая, накрыла с головой.

— Я знаю, — прошептал он хрипло. — Знаю, сынок. Но сейчас… сейчас надо быть тихими. Как мышки, помнишь? Гончие…

Его слова прервал новый звук. Не вой. Рычание. Низкое, урчащее, прямо у входа в щель. Тень перекрыла скудный свет. В проеме стояла Гончая.

Она была меньше волка, но казалась плотнее, сильнее. Ее кожа была голая, серо-зеленая, покрытая буграми и шрамами. Лапы заканчивались толстыми когтями, впившимися в камень. Но самое страшное – голова. Без глаз. Вместо них – две глубокие впадины, из которых сочилась липкая черная слизь. Пасть, полная игольчатых зубов, была приоткрыта, из нее капала слюна, шипящая при попадании на камень. Она *чуяла*. Поворачивала безглазую морду, улавливая запах страха, тепла двух живых сердец.

— За мной, — прошипел Ренн, отступая глубже во дворик, подальше от входа. Он толкнул Тео за спину, к дальней стене, заваленной острыми осколками. — Не двигайся. Не дыши громко.

Гончая вползла в щель. Ее тело протиснулось с противным скрежетом когтей по камню. Она остановилась, подняв морду, втягивая воздух. Черная слизь из глазниц стекала по морде. Ренн замер. Нож в его руке был мокрым от пота. Он знал – прыгнет. Сейчас прыгнет. Ему нужно было время. Хотя бы секунда.

И тут пространство снова дрогнуло. Не так сильно. Над кучей острых осколков у стены, куда он толкнул Тео, возникло новое Эхо. Маленький Тео, лет трех, сидящий на полу их хижины. Он усердно, с высунутым языком, пытался пришить оторванную руку деревянному солдатику. И рядом – настоящий Тео, шестилетний, испуганный, глядящий на свое прошлое «я» с немым изумлением. Настоящий Тео невольно шагнул вперед, к куче осколков, к своему Эху.

Гончая рыкнула. Ее безглазая морда дернулась в сторону движения. Она сгруппировалась для прыжка – не на Ренна, а на мальчика у стены.

— НЕТ! — заревел Ренн.

Он не думал. Он действовал. Не на гончую. На кучу острых осколков черного камня у стены, прямо под Эхом малыша Тео. Он изо всех сил швырнул свой охотничий нож. Не в тварь. В камни.

Сталь ударила по осколку с резким, звенящим чавканьем. Камень раскололся, но звук… Звук был невероятным. Как будто кто-то одновременно разбил сто окон и сорвал струну у гигантской арфы. Звук ударил по ушам, отозвавшись эхом, помноженным самими Плачущими Камнями, усиленным их странной акустикой. Он покатился волной, гулкий, пронзительный, болезненный.

Гончая взвыла. Не от боли, а от *перегрузки*. Ее сверхчувствительный слух, ее главное оружие, обернулось против нее. Она затрясла головой, черная слизь брызнула во все стороны, забивая и без того неработающие ноздри. Она метнулась в сторону, слепая, оглохшая на мгновение, и ударилась головой о черный менгир с глухим стуком.

Эхо малыша Тео исчезло. Настоящий Тео отпрянул от осколков, споткнулся и упал на спину. Ренн не видел этого. Он видел только оглушенную тварь. Он рванулся вперед, подняв с земли здоровенный, острый как бритва осколок черного камня. Гончая опомнилась, повернула морду к нему, зарычала, обнажая зубы. Но Ренн был уже рядом. Он не колол. Он рубил. Со всей силы, со всей ненависти к этому миру, к демонам, к своей беспомощности, он вогнал острый край камня в основание чудовищной шеи. Раз. Два. Хрящ хрустнул, серая плоть разорвалась. Черная, вонючая кровь хлынула на камни, шипя и дымясь.

Тварь рухнула, дергаясь в последних судорогах. Ренн стоял над ней, тяжело дыша, с окровавленным камнем в руке, чувствуя, как дрожат его колени. Со стороны леса донесся ответный, яростный вой других гончих. Ближе. Намного ближе.

— Тео! — обернулся он.

Мальчик сидел на земле, широко раскрыв глаза. Но он смотрел не на убитую тварь. Он смотрел на свою руку. На ладони, которой он оперся, когда падал, зияла неглубокая, но длинная царапина от острого осколка. Кровь сочилась порезу. Но Тео не плакал. Он смотрел на кровь с каким-то странным, отстраненным любопытством. А вокруг самой царапины… по коже ползли едва заметные, тонкие серебристые нити. Как паутинка. Как живой Люминар.

— Папа… — тихо сказал Тео, поднимая на отца испуганный, но непонимающий взгляд. — Рука… светится?

Ренн подбежал, схватил сына за запястье. Серебристые нити тут же потускнели, втянулись обратно под кожу, словно их и не было. Осталась только обычная царапина.

— Это… это грязь, сынок, — солгал Ренн, срывая с рубахи клочок ткани и наспех обматывая ладонь Тео. Его сердце бешено колотилось уже по новой причине. — Просто грязь от камня. Держись крепче.

Он подхватил мальчика на руки, не глядя на мертвую гончую, не глядя на черные камни, плачущие кроваво-черными слезами. Новые вопли преследователей резали воздух совсем близко. Они вырвались из ловушки щели, ринувшись в лабиринт менгиров. Надо было бежать. Глубже. Туда, где камни стояли чаще, а тени ложились гуще. Туда, где сама реальность была сломана и могла, возможно, скрыть их или сожрать. Выбора не было. За спиной выли Гончие, а на ладони его сына светилась чужая, страшная сила.