Ехидна во тризне

Глава 1

«Ехидна во тризне»

"Ultio in rusticos"

Выжженное поле расстилалось везде, в дали была стена. Непоколебимая и возведенная некогда Гольдоном, а законченная его предком Норилом. Оба знали, что стоит оградить святую землю от порочных детей Тильды, но кто же знал, что в неё придется вернуться спустя года за телом матери божьих детей – Филлы. Война, начавшаяся сотни лет назад из-за этой стены, тянется до сих пор и множественные судьбы сгинули в бесславной агонии за интересы повстречать бога на своих глазах, на своей земле.

То поле было по обратную сторону от сражения, его прекращали первые лагеря и плавные сгустки растительности, побеждающие мертвую почву своим естеством. Из одной палатки вышел воин завоевавший славу, воин пламени тот, кто был в великой троице при явлении болот, жаль знают о них не многие. Жан Форест – его медный сияющий доспех, окантованный зелеными, дорогими тканями. Резко перебивался квадратность и полнотою своего лица, которое с короткими волосами, было сжато у шеи заставляя того краснеть как снегирь, до той поры пока он не ослабить ремни у шеи. В такую даль его занесла, за земли Фальконии, к местам брани, задача по поиску себе лекарств от раны, получившейся по неосторожности во время захвата Дельна, на болотах, под предводительством капитана Рожера Вязы со своим верным другом Адамом Никольсоном. Оба стали для него за время войны названными братьями. Но дороги разошлись. Рожер подался в командование солдат Алой Евы в Сидонии, а Адам затаился и след его простыл. Так за борьбу своего здоровья и жизни, Рожер хромая с неправильно зажившим животом добрался до границы.

Время набирало обороты, утро задавалось и следовало выдвигаться домой. Коня у Жана не было и ему пришлось запрыгнуть на случайный воз, который поставлял провизию в эти угнетаемые земли. Попутчиком оказался длиннобородый старик, брови которого были длиннее бороды. Главный тракт некоторое время пролегал вдоль стены, укрывая путников в тени, но не от дальнего явления ужаса, заграничной войны.

Даль. С каждым шагом земля медленно содрогалась. Птицы стаями взлетали из безумно и неравномерно растущей травы вдоль тракта. Пыльная дорога, которая своими ухабами напоминала о том, что некогда прошедший здесь дождь, превратил её в кучу грязи, посреди которой топтались редкие люди и повозки, а сейчас это высохшая земля с кучей впадин и потрескавшейся почвой. Стойкие, не движущиеся облака, обрамляли голубое небо, давая солнцу появляться на время, а затем пропадать на не определенный срок движения облака. Паук перебегающий дорогу не взирал по сторонам, а тем более не слышал, как грязная, пыльная стопа, намеривалась ненароком раздавить его, но сделать он уже ничего не мог. Мимолетный скрежет, отразившийся в десятках ушей от смерти членистоногого и толпы уродов, которые неестественно и неравномерно брели своею толпой за величественной фигурой. Вдоль горизонта, абсурдно тихо... Все в этом марше когда-то были похожи друг на друга, но время разорвало границы симметричности и прокляло древним роком матери. Один был разодран, но привычен, из ног пробивались новые. Второй шеей своей порождал руки, а глазами лил слезы, смотря на своих собратьев. Третий полз, ибо живот его тянул к земле клубнем новых рук, которые величиною своей сплетались в узел. Четвертый и пятый шли вместе. Их новые конечности, связали души и тела, обрекая их на медленную смерть в этом мире. Шестой шагал более прочих, но ничего не видел, руки, прорастающие из лба, создавали корону и закрывали глаза. Седьмой в лохмотьях, всё что осталось от его одежды, истошно пытался реветь, но звуки глушили языки, которые пробивали зубы. Холод терзал его, даже в жаркий день. Их было не семеро, а несколько десятков, некогда обычных людей, движимых, в свой час победы, за Кожичем Безверным, отчаянно возглавлявший этот отряд. Он же впереди всех, грозно взирал на просторы, глаза его были широки и недвижимы, шаги были мягки для груза, составлявшего его тело, а движения плавны. Только и выделялся подёргивающийся палец, пробивавший на этот свет его гнев и горесть за своих соплеменников, которые никогда не вернуться домой, ведь сейчас ему предстоит упокоить их души на родной земле, как и всем прошлым бедным воинам, уходившим с ним в битву...

Старик с Жаном видели этот ужас, апатичное шествие на смерть. Каждый мог оказаться на месте этих несчастных, и им двоим необычайно повезло избежать этой участи.

-Мой сын был там… он бился за родину и погиб от крови этих выблядков. Чертова шлюха, и как её только не убили… если бы не Тильда, то мир не знал войны… - Говорил старик, обтирая со своих дряхлых щек слезы.

-Я считаю, что большим грехом была Филла. Да, святая от пяток до лба, но отринуть святую землю, остаться в Форсаксе, быть нянькой порочных внуков, вот главное зло. Мы бы давно победили, если бы не проклятье Филлы. Только вдумайся, проливший кровь Форсаксев, отращивает новые конечности, и ровно семь, как и у матери правителей…

-Да чтобы у моего сынка семь членов выросло, а не руки из шеи, которые его же и задушили… горе мне, горе… он еще столько не увидел… а вы господин Жан? У вас есть дети?

-Скоро будут. И я счастлив, что мне не придется биться за этими стенами на проклятой земле. Да, я хромой, но живой и это главное, спасибо моим братьям. Война на болоте страшна, но не так как эта.

- Если вы были на болоте, значит довелось повидать и Еву? Слышал, что у неё тоже больше рук, чем положено хорошему человеку. Хотя она явно не человек…

-Ева же явилась сразу после того, как Ян Бесстыжий и Кожич Безверный убили Викторию. Они пытались перевоспитать божью сущность, но не уследили. Еву выкрали ненавидцы женского сословия божьей семьи, и тогда-то и пришили ей две руки у груди, а после вывели на площадь нагую, уверяя народ, что она новое перевоплощение Филлы. И что от неё будет неимоверно много бед. Площадь была небольшая, так что многих свидетелей убили, чтобы не опорочить Алую Еву.

-А ты то откуда это знаешь?

-Мне об этом рассказал мой дорогой брат Адам, который и спас Еву. Если бы она тогда была способна на свои терни… Думаю хоть она и не человек, но её душа… Душа человечья разочаровалась в людях. Хоть и второе имя ей вселюбящая.

-Не мог я подумать, что обычные люди. Такие же, как и я, противцы Тильды, способны на такое. Будь я на их месте, то просто бы убил её.

-Но тогда бы явилась новая.

-Да будь она хоть шестнадцать раз новая, я уверен, что их память передается не целиком и рано или поздно от Тильды останется целое ничего в воспоминаниях этого рода… Почему только Ян и Кожич не могут этого понять, вылавливать, убивать, до самого забвения. Ты, наверное, первый раз были у границы. Тут недавно явился перебежчик, гнушался что его хочет убить голая баба. Представь, как мы рассмеялись. Пришел на смерть к врагу с такой херовой сказкой. Вот и мы сначала не поверили, а потом и правда явилась. Белая как снег, так её описал один из лазарета. Я-то успел всю историю от перебежчика запомнить, хочешь послушать?

-От чего бы и нет старик, путь до Сидонии долгий, а ехать и клеветать судьбы тех, кого нам, обычным смертным, не понять, дело дрянное. А о гадах страшных поговорить всегда дух перехватывает.

-Ехидна - так её назвал Ген Пурест, встреченный мне неделей ранее. Говорил, что при затмении они таких не убивают, ведь человечьего в них более звериного, смерти лишь ищут, осознав своё место в мире, но порой притворства тварям не занимать, так и бегут по миру и эта добежала до самого Форсакса… Так вот, все началось, когда…

«Vetusta fabula, plena timoris. Mea fabula ex praeterito. »

Когда последняя стрела из множества выпущенных опустилась на, испуганных солдат, только недавно попавших к стенам на границе Ленны и Форсакса, он бежал, под небесный плач. Дождь размывал укрытия, заставлял реки выходить из берегов, а несчастных во сражении прятать дрожь от страха, за дрожью от холода. Его товарищ, последний оплот душевного равновесия, погиб, смешивая свою кровь с грязью на руках Альберта. Нагоняемый ревом людей, расталкивая тех, кто хотел его остановить, обратно в ближайшую рощу, а потом домой. По пути его встретил командующий, тот задался вопросом о явлении Альберта, пред рощей, такой далекой от места брани. Может он хотел что-то доложить, рассказать информацию, убереженную только им, ведь стеклянные глаза юноши хранили многие мысли. Но не успев понят искренних намерений, командующий был убит. Альберт знал, что нет жизни тем, кто бежит, бросая своих братьев в агонии боя, а командующий был последним рубежом. Это неправильный поступок, настолько же насколько и кража редких ногтей своих соплеменников. Вор, отступник и великий трус – вот кем являлся Альберт Вьин.

Рощи сменялись полями, реки озерами, а земля войны родным домом. Но на каждый нечеловеческий поступок рано или поздно приходится событие, окупающее его, только событие это, мимолетно и сразу же уходящие в прошлое, оставляя бурному настоящему влияние над совестью, способное разрушить душу. Вход в родную деревню окрасился красным, родные волосы глаза и тело растерзано висящее на дереве при входе, вокруг которого стояли родные лица, теперь не понимающие как рассказать и объяснить происходящие.

Далия мертва, тот кого Альбер более всего хотел увидеть была убита его односельчанами. Сапожник Генри, мельник Рузеф, бакалейщица Эльрика и травник Дианель, вот кого он застал пред нечеловеческим ужасом, постигшим родного человека. Уставший побегом, измученный телом и добитый обстоятельствами он рухнул без сил, поднимая дорожную пыль, смешивая её со своими слезами.

-…а он то явился из неоткуда. Войне ещё идти и идти, кто же мог знать то, что оно вона как обернется. Девка сама виновата, нечего было таким делом промышлять.

-То-то, а вот если бы её Рузеф не заметил, как та якшается по лесу, то и как будто не было ничего, а вот пришел бы Д’еке на нашу деревню, поймал Далию и всех бы нас за эти ритуалы по деревьям то и развесили.

-Тяжело Альберту, но не говори ему правду.

-А что говорить то? Мало под что подгрести то можно.

-Ведайте, что изменяла, по деревни прочие ходила и суккубом заделалась, вот и пришел приказ для главы, от Д’еке, о её повешении.

Треп родной матери и бакалейщицы Эльрики пробирался сквозь сложенный брус, частично раскрывая истину, погубившую его родную Далию. Так ли грешно то, чем промышляла Далия, был ли повод поклонения Гья’ингу – внешнему неизвестному богу, подобному Ленну, достаточным поводом для того чтобы погубить человека. Много ли культов есть в этом мире, рожденных из суеверий, число которых сравнимо с населением всех известных мест этого мира. Вставая с лежанки, пролежни на которой появились от его тела, до того, как Альбер отправился на войну, треп за стеной прекратился.

В комнату вошла мать и слезно встретила своего сына, родное сердце залилось теплотой, но ураган прочих чувств портит радость встречи. Историю своего возвращения пришлось изуродовать, представить, как счастливое возвращение, не постигшее его соплеменников. Рассказ Альберта промчался по деревне и это стало поводом для праздника в честь усопших и чудом выживших. С Альбертом по большей части разговаривала мать, жители не знали, как подступится словом после убийства его любимой. Наступила неделя тризны.

Воспоминания создаются событиями, дремлет любовь в бездействии. Самым родным местом для Альберта и Далии был берег у ближайшего озера, заросшего чем только мир живет. На ближайших деревьях к берегу было безмерное количество венков из вечноцветов, которые любимые оставляли после каждой своей встречи. Усевшись на берег, Альберт поддался чувствам, тот кто видел смерть залился по усопшим пробуждая то, что ведало о человека и питалось чувствами.

Длинная палка, в руках Альберта, неуклюже водила по воде, раздвигая трясину. Отражались облака, рогоз освобождал в водном зазеркалье место видению. Трясина поднималась с водорослями, очерчивая в пространстве контур женской головы. Альберт воспринял это за иллюзию и с ужасом убежал с берега, оставляя пристанище любви в одиночестве.

Темным вечером все собрались в доме главы деревни, за длинным столом были некогда близкие люди. Все они говорили тосты о великом возвращении на земли отца, о том, что Филла на их стороне, о славных подвигах Альберта и печальном конце собратьев. Бездушное застолье, в котором не знающие кичатся поступками прочих. Альберт молча сидел на меньшей стороне стола и смотрел в живые глаза и на мерзкие уста своих сожителей. Ненависть стала зарождаться в голове Альберта, более всех ему был противен мельник Рузеф, ставший первым словом в инциденте с Далией. Исподлобья Альберт сверлил его взглядом до той поры пока над ухом не послышался знакомый девичий голос.

-Это он меня убил, грязный мельник, сношающийся с мертвыми, все можно исправить, если убить его. Любимый. Дорогой, Альбер… Тебе это ничего не стоит?

Злоба юноши искоренилась, перебившись недоумением, от явления родного голоса Далии. Глаза утаскивали за собой шею, ища источник, но вокруг никого не было, только лицемерное застолье.

Выйдя на улицу Альберт двинулся к дереву, с телом любимой, дрожа, он подходил ближе. Надеясь услышать родной голос, хотя такого не могло и быть, и вот стоя пред телом наступила тишина, пронзаемая скрежетанием сверчков. Тело любимой было в бежевом платье, окантованное и расписанное черными и красными нитями. Длинные темные волосы скрывали дорогое для Альберта лицо, вот и все что осталось от некогда живого человека. Её подвесили за шею, а брюхо вспороли. Под телом были телесные жидкости всякого вида, от которых Альберту стало дурно и его пища вышла наружу.

Дорога к дереву оживилась, кто-то тоже решил увидеть Далию. Альберт не хотел никого видеть и скрылся в кустах, так чтобы можно было наблюдать, за человеком, как ему казалось, сожалеющем о гибели Далии. Из темноты явился Рузеф. Своими пухлыми руками он отвязал веревку от дерева и тело девушки рухнуло на землю, смешиваясь с грязью и пылью. Не описать ужас, испытанный Альбертом, увидев нездоровые действия мельника направленные на тело Далии. Раздев её, он надругался над телом, а Альберту только и осталось, что выместить свой гнев. В ту ночь мельник был убит сильным ударом в шею, от чего та переломилась и грузное тело в попытка вернуть голову на место, задушило само себя.

Утро пробрало холодом, иней покрыл деревья и тела у дерева. Альберт открыл глаза в своем доме, все было привычно. За исключением тепла, которое охватило его тело, рядом была Далия, она согревала тело юноши, обнимая его. Её жемчужные глаза открылись, и она проговорила только одну фразу «Спасибо любимы», как только Альберт моргнул, она исчезла. За стеной снова послышался треп матери и Эльрики.

-...видит Ленн, нечего было мельнику рождаться на свет, таким делом промышлять…

-И то верно, до только шею переломили ему, наверное, это из культа нам мстить вздумали. Так говорит травник Дианель, он же дальше всех живет ему виднее. А с телами то что сейчас делают?

-Хоронить удумали, гробовщика позвали от соседей, вон сейчас если пойдешь, им сапожник помогает. Да только как Альбер это переживет?

-А ты скажи ему что хоронить удумали, по-человечески, а то чего она на дереве висит. Мельник полез Далию снимать и падая, свернул шею.

-Хорошо это ты придумала Эльрика, не должна моя кровинка, горя еще большего испытывать и так навидался страха…

Альберт встал пронзенный видением Далии и словами Эльрики, которая покинула дом, оставив мать и сына снова наедине. Та все рассказала Альберту, в точности как он подслушал. Всесильна материнская любовь, но ложь во благо, может, ненароком, сгубить даже её. На лежанке юноша нашел записку, корявую, явно написанную принадлежностями покойного отца. В ней говорилось о краденных ногтях, и воскрешении бестелесной при вживлении семи. Каждый в этом мире знает, что человеческий порог это пять божественных ногтей, более, сводят с ума.

Он схоронил свои добытые на поле брани ногти, за домом под пнем. Их можно было продать за безумные деньги напальчникам в Гряде, на землях Хьюнда, одного из четырех правителей Форсакса. Юноша понимал, что записку оставил тот, что точно знает о ногтях, но Альбер во время закладывания под землю клада не видел не единой души вокруг себя. Выйдя за дом, он решил удостоверится, что там никого не было, и действительно, тишина и одиночество с видом на поле ниже по холму. Смотря на эту идиллию над ухом снова прозвучал родной уху голос.

-Дорогой. Альберт, поверь я не желаю тебе бед, а только счастья. Среди твоих ногтей есть один бежевого цвета, он не причинит тебе вреда, а только позволит приблизиться к нашему воссоединению. Не один мельник виноват в моей погибели. Если Рузеф надругался надо мной после смерти, то Генри при жизни, незадолго после твоего ухода. А взгляни на него сейчас, живой и счастливый, разве ему позволено таким быть? Разве он может быть счастлив? Дорогой. Поверь мне… не стоит такому ничтожеству ходить по земле…

Резко повернув шею, Альберт успел уловить фантомный образ нагой женщины посреди дороги в деревне, от чего та сразу же исчезла. Руки потянулись к пню, доставая из-под того, бежевый ноготь с остатками плоти прошлого владельца. Он страшился использовать их, ведь напальчники перед продажей проверяют их на своих рабах, а здесь неизвестность. Может он вставит его и умрет через время или получит суть сил не сопоставимых с его телесными и душевными возможностями. Но вера любимому голосу и рождающаяся злоба на сапожника, пересилили страх. Возложив руку на пень, он отсек себе указательный палец, покрывая дерево кровью. В открытую рану на месте пальца он просунул ноготь. От боли потемнело в глазах, а челюсть, сомкнулась с такой силой, что один из нижних зубов надломился. Тело накренилось и упало на траву, погружаясь в обморок.

Проснулся Альберт уже вечером от скрипучих сверчков, которые пели у его уха. Тело вело себя не естественно, развязно и до невозможности плавно, не теряя вынужденной резкости. На главной улице никого не было, все снова собрались в доме главы, празднуя не их праздник.

О пропаже Альберта задались вопросом многие присутствующие, но никто не предал этому особого внимания, ведь человеку в его положении свойственно бывать одному. Но не сапожник, который выпил и сказал чуть больше положенного. Сатирически он разглагольствовал в нескольких предложениях о том, что Альберт пустился в кровать матери, после потери Далии. Особых поводов таким россказням не было, и резкость таких слов поразила каждого за столом. Юноша не выдержал и под крики женщин выволок сапожника Генри на улицу. Горы ударов посыпались по невменяемому телу, но, когда травник Дианель решил оттащить Альберта было уже поздно. Лицо было изуродовано, многие кости сломаны и по словам Дианеля, будет чудом, если сапожник доживет до утра, которое Альберт встретил с Далией.

Она снова согревала его тело, и не исчезала. Бледные, жемчужные глаза, переставшие видеть мир несколько лет назад, но запомнившие мир во всех его красках, смотрели на Альберта. Иногда, моргая, Далия возвращала глазам прежний зеленый блеск зрачка, но было это редко. Кутаясь в тело Альберта, утро уносилось к полудню, а за стеной послышался треп.

-…его же не простят, взять и убить человека, я не хочу, чтобы мой сын стал изгоем. Глава деревни всяко придет обо всем узнавать. А вдруг его повесят?

-Не повесят, сапожник сам нарвался, кто же ему мог такое натрепать и вообще, как его голова до такого дошла…

-А она как будто не знает. Эльрика всегда была зла ко мне, а твоя сердобольная мать натаскана её ложью. Как ты думаешь, любимы, кто наплел сапожнику такие неприятные для семьи россказни? И вот она за этой стеной, строит из себя наивную подругу, пытающую помочь... выслушать… дать совет… - Далия нашептывала Альберту на уши страшные вещи, да так, что правда складывалась из множества кусочков лжи. Во многом виновата Эльрика, дочь которой некогда была сватана Альберту, но ей юноша предпочел свою любовь.

-Опозорил меня при всех, столько добра между нами было и вот чем закончилось. Если за сапожником в никуда уйдет и мой сын, то я руки на себя наложу от горя…

-Такого не произойдет, неделя тризны же, а твой сын герой. Потолкует с ним глава и дело с концом, а семьи у Генри не было, так что горевать по нему никто не будет, кроме людей с дырявыми сапогами…

-Так ли это Альберт? – Снова нашептывала на ухо Далия. – Может она уже подговорила главу, отдала последние кровные, чтобы убить того, кто отверг её дочь. Знаешь, любимый, все в твоих руках, точнее в ногтях. Возьми сегодня голубой и зеленый ноготь, от них тебе ничего не будет. А затем давай убьем главу. Эльрика еще получит свое. А вот глава может все испортить. В добавок много ли он добра тебе сделал за жизнь? Дорогой. Именно из-за него тебя отправили на войну.

Смотря на лицо Далии, такое естественное и не живое, призывающее поступить правосудием и отдать все на решение одной души, его самого, Альберт попытался обнять её, но та оказалась бестелесной. Стуча, в комнату зашла мать и Эльрика. Альберт хотел было запаниковать от того, что те увидят Далию, но нет. Его любимая встала, обошла Эльрику со спины и стала, что-то рассматривать, пока женский треп полился в уши юноши. Они узнавали о том, что привело к такому поступку, сожалеет ли он, но все ответы были односложны, а взгляд постоянно, стремился к Далии, неожиданно заговорившей.

- Вот, смотри, любимый. Это семена цветка Филлы, они ядовиты. Кажется, она решила вас отравить. Да и зашла в комнату задержавшись, проверь котелок. Видимо сапожник был ей дорог. Как умело скрывается… - Нагая Далия, стояла позади матери и Эльрики, говорила в слух, но женщины её не слышали, только он.

Альберта, что-то охватило, что-то, что заставило его резко схватить Эльрику за руку, подвести к котелку с едой, и грубо разжимая челюсть через щеки, пропихнуть ложку каши. Далия смотрела с улыбкой за кричащей Эльрикой, и пытающейся помочь её матери. Яд подействовал мгновенно, агония осознания Эльрики, сменилась конвульсиями тела и пеной изо рта. Юноша смотрел за эти действом, с неизведанным ему чувством. До этого мгновения, он думал, что сходит с ума, что Далия выдумка, но нет она живая и известна только ему.

На крик, к удивлению, прибежал житель самого дальнего дома – травник Дианель. Он с ужасом спохватился изучать тело Эльрики, попутно вытащив пакетик с ядом из-под подола. Дианель, смотря на Альберта залился холодным потом. Видимо, мысль о его одиночестве, пред тем, счастье кого он убил, и осознание, что все прочие причастные погибли, пленила его. С криком о том, что произошло убийство он умчался во двор. Мать пала в обморок, а Далия стала более телесная, Альберт мог дотронутся до неё, висящей на его спине и нашептывающей на ухо.

-Вот и тот, кто все задумал. Видимо это он подослал Эльрику, и та не якшалась с сапожником и главу никто не подкупал, а вдруг… нет… но все же надо что-то делать, если он расскажет всем, что ты убийца. Дианелю все поверят, он не убивал гнусных сапожников. Значит нужно покончит с ним раньше, но сначала ногти, без них ни как. Любимы, не страшись, пока я с тобой, все будет хорошо.

Альберт, уложив мать на скамью, быстрым шагом устремился за дом, вытаскивая все ногти, которые у него скопились. Было их десять, и с той же неприязнью и болью, как и вчера, он вставил два в себя, взяв остальные с собой. Далия была рядом с ним, и успокаивала его боль, щебетала, словно мать крестованных, нашептывая смертнику самые чарующие мысли.

В глазах темнело, но крики толпы, подходящей к дому, разогнали потемнение рассудка. Дианель успел рассказать все старосте и тот пришел с несколькими воинами, те заприметив выходящего к ним Альберта у которого был окровавленна рука, напряглись. Диалог не строился и все аргумента за то, что произошло отравление, прошли мимо ушей старосты и его вояк.

-Милый. Альбер. Из-за него я ослепла и перестала видеть тебя. Убей травника, и я тебе помогу. – Раздался ласковый голос над ухом юноши, от чего Альберт сразу же бросился на Дианеля.

Сражаться с толпой дело не благородное, но, если нужно убить одного, толпа может оказаться бессильной. Альберт многих уничтожил на поле брани и ему ничего не стоило отобрать глефу у воина старосты, и метнуть в убегающего травника. Тело, пронизанное на сквозь привлекло взгляды окружающих, и сделав несколько шагов, повалилось на дорогу, поднимая пыль из которой явилась нагая Далия. Теперь её видели все, ощущали все, но не могли дотронуться. Староста бросился бежать, Далия стала помогать Альберту впиваясь в шеи его врагов. Некоторые в ужасе бежали, другие исчезли из мира оставив свои тела.

Юноша стоял у ограды дома, смотря на кровавую дорогу, полную трупов. Среди кокафонии, предсмертных криков и судорожных тел, была Далия, полная жизни, подаренной Альбертом. Позади послышались шаги, и не успел Альберт обернутся как его торс пронзил знакомый ему нож. Позади была мать, юноша отшатнулся и упал, та в истерике прижалась к стене дома, неразборчиво повторяя слова о том, что сын её монстр.

-Дорогой! Все будет хорошо… все будет хорошо… сейчас я тебе помогу… ногти. Где ногти Альберт? – Юноша, теряя связь с настоящим, неважно ткнул пальцем в подсумок на ремне.

Далия выхватила горсть и впихнула их в рану, сколько их было неизвестно. Но кровь прекратилась, выращивая, державшие бок, пальцы, отдаленно сходящиеся в руку. Тело Альберта затряслось, спина выгнулась, а глаза налились кровью. Страдания были не долгими, тело зажило новой жизнью, оставляя на лице красные линии. А один из зрачков разбился на семь мелких.

Подойдя к страшащейся матери, он хотел помолчать, отдаться тишине, но над ухом послышалось «убей», ставшее неконтролируемым сигналом для рук, которые вцепились в шею матери, от чего та скоротечно погибла.

Перед домом сидел Альберт Вьин, рядом опираясь на его руку находилась Далия, они ждали, давали шанс птичьему пению достичь их ушей. Журчащему в дали ручью, рассказать свою историю. Донести до них, вольному ветру, опадающие, зеленые листья. Все это закрывало глаза на кровавую баню, которая не закончится, пока каждый из этой деревни не будет мертв. Родной взгляд на любимую и монолог обращенный к Далии от Альберта.

-Я всегда думал, что стану чем-то большим. Стремления во мне не было, только надежда, да этого мало, но и я мал. Повстречав тебя, моя жизнь залилась красками, та традиция, что ты принесла нам на свадьбу с цветами из Сидонии… До сих пор я счастлив, вспоминая её. Уходя, на войну, я не был трусом, но все что встретил там, показало меня настоящего. Многих я обокрал, других убил, не врагов, а своих соплеменников. Твой, дорогой, Альберт Вьин бежал, оставляя своих товарищей на смерть. Не хочется мне быть лжецом для тебя и говорить, что бежал за ради тебя, нет я убегал за свою жизнь. Вот и расплата за все. Ты мертва? Ты жива? Смотря на тебя в моей голове нет ответа. Теперь, вся моя жизнь переродилась из греха родной земли и близких людей. И все что я могу это следовать за тобой, за таким же неизвестным человеку созданием, как и я…

-Я люблю тебя, дорогой Альберт…

-И я тебя… Далия…

Жан Форест и старик проезжали мимо еловой гряды, в южно-восточной стороне от болот. Солнце медленно уходила за горизонт, а трава колосилась от ветра. История тронула Жана, старик рассказал её крайне умело.

-…и тем перебежчиком оказался староста деревни, хотя, по его словам, не он один. Далия настигла его, но вот где находится Альберт никто не знает…

-Это чудо что он выжил. Ногти абсолютно непредсказуемая вещь, он явно стал чем-то другим, поэтому исследование ногтей стоит неподъемных сумм. А что бы ты делал старик, если бы за тобой шла смерть?

-Убил бы себя. Лучше самому выбирать смерть, чем отдавать свою жизнь на чужие руки. В добавок страх быть преследуемым явно сведет меня с ума. Староста на границе, тоже был не огурчиком, слова превращались в кашу, а мысли в сопли.

-Я бы натянул эти сопли на кулак и попытался хоть что-то сделать, мы всю жизнь убегает от проблем. Главное знать, когда нужно повернутся. Давай заначуем под этой аркой.

-Не обвалится?

-Они умели строить, те кто был тут до болот. Камень белесый как молоко, если конечно убрать растительность. Эта одна из арок, которую выстроили Мада, для возвращения правителей. Некоторые надеялись на счастливое воссоединение, а получили кровавую бойню под управлением Тифа Упоенного. От чего ты этого не знаешь?

-Да как-то век мой идет потихоньку и порой даже такие известные вещи проскакивают мимо ушей. Мир большой все познать невозможно…

Под большой, белой, поваленной аркой засияло пламя. Оно озаряло лица путников и согревало их ноги. Словом, за словом беседа продолжалась до полуночи. Три луны вознеслись полумесяцами на безоблачное небо. Сверчки запели, перебивая спокойное посапывание. Весь мир находился в упоенном дреме, давая человеческим надеждам и мечтам набраться новых сил, даже тем, которые были в чужих историях…