Джинн в моей квартире

Глава 1

Джинн в моей квартире

Каждые праздники, будь то день рождения или Новый год, мама неизменно загадывала желание. И делала это с поистине с театральным размахом. Затягивала паузу, зажмуривалась так, что вокруг глаз собирались лучики морщинок, и на выдохе произносила: «Хочу!». Будто не у Вселенной просила хочушку, а ставила печать на договоре.

— Нужно обязательно верить, Варенька, что сбудется — говорила она, разливая по чашкам ромашковый чай. — И обязательно четко сформулировать. А то вдруг джинн прилетит, а ты мямлишь. Он ж исказит!

Я смеялась. Мне было сначала пятнадцать, потом двадцать, потом двадцать пять. Но ничего не менялось. Я уже и защитить диплом успела, и студию свою открыть, научилась не верить в джиннов и прочие сказки, а мама всё так же загадывала.

На мой тридцатый день рождения она, потягивая игристое, мечтательно произнесла:

— Вот выйду на пенсию, куплю домик у озера. С верандой. И чтобы лебеди приплывали.

— Мам, у озера сыро, суставы будут болеть. А лебеди шипят и клюются, — разумно парировала я, отрезая себе кусок торта «Прага».

Она только отмахнулась.

— Ну мечтать-то не вредно. Вот снова этот твой взгляд! «Ой, мама опять за свое» Не смей на меня так смотреть! Я знаю, что однажды сбудется. Вот увидишь.

Ее вера была такой трогательной, как выцветшая открытка из детства. Я считала это милым, немного наивным семейным ритуалом, вроде веры в то, что папоротник цветет в Купальскую ночь. Свои же мечтания чуду я не доверяла. Только себе самой.

Желание представлялось мне целью. Как пошаговая инструкция в голове и календаре. Если ты хочешь свою студию, то не стоит загадывать на падающую звезду. Составляй бизнес-план, бери кредит, ищи первых клиентов. Если хочешь квартиру без соседей сверху с вечно топающим ребенком, то копи деньги, сравнивай ипотечные программы, изучай районы. Хочешь, чтобы тебя уважали в профессии — работай, даже когда нет вдохновения. Особенно когда его нет. Нет, моя жизнь была четким, хорошо спроектированным пространством. Как тот сад, который я создала перед входом в наш подъезд. И теперь глаза и обоняние радуется не только у меня, когда люди проходят мимо нашего подъезда.

Соседи, правда, считали меня чудачкой. Я видела это по их взглядам, слышала в обрывках разговоров на лавочках и у почтовых ящиков.

— Детей бы завела, раз время свободное есть, — бурчала пенсионерка Лидия Петровна, которая жила этажом, встречая меня с лейкой и перчатками на лестничной площадке.

— Это ж надо, каждый выходной в земле ковыряться. Я б на её месте второй диван купил или телевизор побольше, — философски рассуждал сосед Сергей, выгружая из багажника машины очередную упаковку пива.

А я сидела вечерами на балконе с чашкой чая и видела, как молодая пара, спешащая с работы, вдруг замедляет шаг у рабатки с ромашками. Или как мужчина в строгом костюме присаживается на скамейку, закрывает глаза и вдыхает полной грудью, сбрасывая с плеч невидимый груз. А вот еще девочка лет пяти осторожно трогает бархатный лепесток маттиолы, а ее мама тут же достает телефон, чтобы сфотографировать дочку и этот цветок, чтобы унести кусочек красоты с собой.

В такие минуты я чувствовала себя невидимой феей. И губы растягивались в глупой улыбке от маленького счастья. Оно было осязаемо, как влажная от полива земля, и зримо, как улыбка незнакомца.

У меня была абсолютно идеальная жизнь! Любимая работа, понимающие родители, верные друзья и самая уютная квартира на Земле! Проблемы? Да, бывали, куда без них. Но лет через десять я о них и не вспомню. И я действительно думала, что ничто на свете не способно испортить мою идеальную жизнь.

Но, как говорится, мы предполагаем, а Бог располагает.

Когда в прошлые выходные на блошином рынке мой взгляд зацепился за шкатулку, это было просто эстетическое решение. Она лежала в груде советского хлама между потрескавшимся глобусом и парой коньков «Снегурочка». Дерево, темное, почти черное, с вырезанным по крышке сложным геометрическим узором, похожим на морозные кристаллы. Линии были тонкими, гипнотизирующими. Я провела по ним пальцем. Палец прилип к едва заметному налету пыли и чего-то сладковатого, похожего на старый ладан.

— Бери, красавица, — хрипло сказал бородатый продавец, не отрываясь от экрана телефона. — Антиквариат. Там внутри, глянь, еще письмена.

Я приоткрыла крышку. Внутри, на выцветшем до цвета грязного пепла бархате, не было ничего. Зато на внутренней стороне крышки действительно проступали стертые временем знаки. Вроде древних иероглифов. И какие-то завитушки и черточки, напоминавшие то ли схемы, то ли карту звездного неба. Совершенно бессмысленные и оттого еще более притягательные.

Любопытство не порок. Любопытство — это всего лишь здоровая реакция исследователя на неизвестное. Я достала телефон, запустила приложение-переводчик с функцией распознавания древних языков (скачала его полгода назад для работы с книгой по истории персидских садов). И навела камеру на надпись.

Приложение подумало несколько секунд, прежде чем полоска загрузки доползла до конца. На экране возник текст, явно сгенерированный нейросетью, которая пытался угадать смысл сфотографированной абракадабры:

«…неси свет… трогать… чтобы вызвать… »

Я улыбнулась. Да, не смотря на все те оды, что пели нейросетям, искусственный интеллект пока выдавал такое, что хотелось сделать типичный фейспалм. Но одна фраза сложилась в нечто внятное. И немного абсурдное. Она четко проступила среди цифрового мусора, будто ее вписали специально: «Потри и скажи: «Выйди и испорти мне день».

Это было смешно. Надпись в старой шкатулке, призывающая к какому-то дурацкому розыгрышу. Не иначе, как современный троллинг, зашифрованный под старину. Чей-то постмодернистский прикол.

— Сколько? — спросила я у бородача.

— Тыща, — буркнул он, одним глазом следя за мной.

— За пыльный сундучок с непонятной шуткой? Пятьсот.

— Забирай.

Шкатулка заняла законное место на полке в гостиной. Прямо между альбомом по ландшафтному дизайну и керамической вазой, сделанной моей подругой Светкой на ее же мастер-классе. Она неплохо вписалась в интерьер. Я иногда гладила ее крышку, проходя мимо, чувствуя под подушечками пальцев витиеватые дорожки узора. Как четки. Успокаивало.

Она бы простояла на полке еще пару лет, а то и больше. Если бы не Светка.

Подружка ворвалась в субботу под вечер, и, как всегда, без предупреждения. С размаха сбросила на пол у двери огромную сумку из экологичного холста. Из нее торчала бутылка вина с элегантной этикеткой.

- Варь, приветик! Мир сегодня такой солнечный, что я просто не захотела сидеть дома одна! - она обняла меня. Ее волосы сегодня пахли корицей и ее любимым травяным шампунем. - Я тут у итальянцев на рынке пиццу купила. Только из печи. И био вино, чтобы без единой гадости. Как раз отметим твой новый проект с розарием!

Она уже давно считала поводом для праздника все. От удачно взошедшего базилика на подоконнике до банального факта существования пятницы. Я улыбнулась и покорно пошла за тарелками. Светлана представляла собой комок энергии. Ярая жизнелюбка, вечный оптимист и, может быть, немного хиппи в душе. Она увлекается йогой, верит в карму, энергию деревьев и то, что вселенная к человечеству настроена дружелюбно. «Мир прекрасен, Варенька, просто иногда он надевает колючий свитер, чтобы мы ценили моменты, когда он мягкий», любила она говорить.

Ну что на это сказать? Я была с ней почти согласна.

Мы сидели в гостиной на пушистом ковре, потягивая вино и обсуждая все подряд. Клиентов, смешные случаи на мастер-классах Светки по керамике, новую глупость нашего общего знакомого. Половина пиццы исчезла как-то очень быстро. Бутылка почти опустела, и по квартире разлилось тёплое, слегка размытое чувство лёгкого опьянения.

Светка, развалившись на подушках, водила взглядом по полкам. Её внимательные зеленые глаза всегда искали, за что можно зацепиться и чем восхититься.

— О, а это что за новая штуковина? — подружка ткнула пальцем в сторону полки. — Раньше я у тебя ее не видела.

— Да так, недавно купила безделушку на блошином рынке, — я махнула рукой, доедая последний кусок. — Мне узор понравился.

— А ну-ка дай я посмотрю! — Светка встала, слегка пошатываясь, и сняла шкатулку с полки. Повертела её в руках, прищурилась. — Ух ты, старинная… Варь, ты чувствуешь, какая энергия от нее идет? Как будто внутри кто-то спит.

— Пыль спит, — усмехнулась я. — А еще жуки-точильщики.

— Скептик, — фыркнула Светка и вернулась на место, положив шкатулку на колени. Её пальцы, чуть испачканные глиной, которая не отмывалась неделями, повторили мой жест, проводя по замысловатым линиям на крышке. — Красота-то какая! А внутри что?

— Нет там ничего.

Но Светка уже открыла крышку и её взгляд упал на внутреннюю сторону.

— Ого, а тут что-то написано! — в ее голосе прорезалось любопытство. — Какие-то значки… Похоже на звёздную карту или может мантру.

Она придвинула шкатулку ближе к свету лампы, склонив голову. Я наблюдала за ней с нежным раздражением, прекрасно зная, чем все это закончится.

— Варь, а ты читала, что тут написано? — спросила она, не отрываясь от надписи.

— Ну читала. Чушь какая-то. Даже нейронка глючила, когда переводила.

— Ну-ка, ну-ка, — она тыкала пальцем в стёртые символы, будто пытаясь нащупать их смысл кончиками пальцев. — Их надо обязательно прочесть вслух. Говорят, что древние слова обладают силой, если их произнести. Вибрациями.

— Свет, не начинай, — вздохнула я.

Но Светка меня уже не слушала. Её захватил азарт исследователя, детский восторг перед тайной, который я в себе давно похоронила.

— Нет, ты не понимаешь! — она вытащила из кармана джинсов свой телефон. — Ай, у тебя же то приложение с древними языками! Включи и дай сюда!

— Свет, серьёзно? — я покачала головой, но улыбка уже пробивалась сквозь раздражение. — Это просто пыльная коробка.

— Мир полон чудес, Варенька, а мы в нём просто слепые котята! — провозгласила она с пафосом, протягивая ко мне ладонь. — Немедленно дай мне телефон. Это приказ вселенной, переданный тебе через меня!

От ее заразительного энтузиазма отказаться было невозможно. С таким же упрямством она когда-то уговорила меня прыгнуть с тарзанки и попробовать улиток. Я сдалась. Театрально вздохнув, потянулась за своим гаджетом, валявшимся на журнальном столике. Знать бы тогда, чем это закончится, то ни за что бы не поддалась!

— Ладно, ладно. Но только чтоб ты успокоилась.

Я нашла иконку приложения, стилизованную под свиток и запустила его. Светка тут же пристроилась ко мне плечом к плечу. Её пахнущее вином и базиликом дыхание щекотало шею.

— Наводи, наводи! — шептала она, как будто мы занимались чем-то запретным.

Я снова навела камеру на стёртые письмена. Полоска загрузки поползла с мучительно медленно. В тишине квартиры, нарушаемой только мерным тиканьем настенных часов, это ожидание вдруг стало напряжённым. Светка замерла, широко раскрыв глаза. Я ловила себя на мысли, что тоже смотрю на экран с каким-то глупым ожиданием, хотя разум и твердил: «Чушь, глюк, случайный набор слов».

Наверное, мы и правда слегка напились.

На экране снова заплясали бессвязные обрывки фраз, пугающие своей алогичностью:«...кровь... солнце... не открывать... смех из глубины...»

Светка ахнула.

— Видишь? Вот видишь? Это ж неспроста!

— Это сбой алгоритма, — буркнула я, но уже не так уверенно. Пальцы сами потянулись к шкатулке на её коленях, снова ощущая подушечками холодное дерево и замысловатую резьбу.

И вновь, как и в прошлый раз, проступила та же строка. Чёткая, словно ее напечатали жирным шрифтом поверх всего остального:

«Потри и скажи: «Выйди и испорти мне день».

— Ооо! — протянула Светка, хватая меня за локоть. — Это же инструкция! Давай сделаем!

— Какая ещё инструкция? — я попыталась вырваться из её хватки, но она была цепкой. — Это чья-то глупая шутка, Свет. Серьезно? «Испорти день». Это явно троллинг из интернета.

— А вдруг нет? А вдруг это... заклинание? Или пароль? — её глаза горели азартным огнём. — Варь, давай попробуем! Ну пожа-а-алуйста! Это же так весело! Представь, если ничего не произойдёт, мы просто посмеёмся. А если произойдёт... что-то... У нас же будет история на всю жизнь!

Она смотрела на меня с такой искренней, детской верой в возможность маленького чуда, что все мои взрослые, разумные аргументы рассыпались в прах. В этом тёплом, винном уюте субботнего вечера сама идея уже не казалась мне опасной. Скорее забавной. Глупой шалостью.

— Ладно, — сдалась я, чувствуя, как сама начинаю улыбаться. — Но честное слово, ты ведешь себя порой как ребенок.

— Да! — Светка почти подпрыгнула от восторга. Она торжественно поставила шкатулку между нами на ковёр, как некий артефакт. — Так... Сначала потереть. — Она заставила меня потёреть указательным пальцем в центре узора. — А теперь произносим слова!

— А почему не вместе?

— Потому что хозяйка шкатулки ты! И все лучшее должно достаться тебе!

— Или худшее. — недовольно буркнула я, всё ещё чувствуя себя идиоткой, но уже вовлечённой в эту игру. — Выйди и испорти мне день.

На секунду воцарилась тишина. Ничего не произошло. Шкатулка лежала на ковре, тускло отражая свет лампы. Пицца остывала, вино было допито.

Светка выдохнула, и её лицо на мгновение сморщилось от разочарования.

— Ну... — начала она.

И в этот миг лампочка в торшере над нами моргнула раз, другой, и погасла, оставив нас в синеватом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь окно. В квартире стало непривычно тихо. Отключился даже едва уловимый гул холодильника.

— Наверное, перегрузка, — прошептала я, но по спине отчего-то пробежал холодок.

Мы сидели в тишине. За окном проехала машина. Где-то капал кран на кухне.

— Ну и? — фыркнула я, поднимаясь, чтобы собрать тарелки. — Где Джинн? Может, спрятался под диван, чтобы за палец ноги укусить?

Светка звонко и чуть смущенно рассмеялась.

— Да ладно тебе… Здорово же было! — Она поставила шкатулку обратно на полку, слегка похлопав по крышке, как по плечу старого друга. — Ну, посиди тут, красавица. Может, когда-нибудь и проснёшься.

Мы забыли об этом через пять минут, переключившись на планирование поездки за город на следующей неделе. Шкатулка снова стала просто деталью интерьера. Но когда я позже, проводив Светку домой, мыла посуду, мне вдруг показалось, что воздух в гостиной на секунду стал чуть гуще и слаще. Запахло старым ладаном и пылью Я обернулась. Никого в квартире не было. Шкатулка стояла на месте.

«Показалось, — строго сказала я себе. — Меньше вина пить надо. И от Светкиных глупостей слушать».

Но где-то в самом основании моего аккуратного, спроектированного мира, будто крошечная трещинка в идеальной керамической вазе, щёлкнул едва слышный звук. Как будто что-то, долго дремавшее в тесной темноте, наконец-то потянулось, услышав своё имя.

Воскресенье прошло отлично. Я почти забыла о нашей глупости, пока утром понедельника не перешагнула порог кухни и замерла в растерянности. Понедельник явно начинался не с кофе и планов на неделю. На моем любимом бамбуковом стуле сидел незнакомый мужчина. Он был одет в идеально сидящие темные брюки и простую, но явно дорогую рубашку с закатанными до локтей рукавами. В его длинных пальцах вращалась моя любимая фарфоровая ложечка с рисунком вишни. Он доедал последний греческий йогурт с манго, который я берегла на сегодня на завтрак.

Он поднял на меня взгляд. Его Лицо было интеллигентное, но усталое, с резкими чертами. А в глазах отражалось такое вселенское, накопленное веками недовольство, будто он смотрел не на меня, а на очередную, самую досадную ошибку в бесконечном списке мироздания.

Он поставил пустой стаканчик на стол. Звук отозвался в гробовой тишине квартиры.

— Ну что ж, — произнес он голосом, в котором бархатная глубина сочеталась с интонациями замученного офисного клерка. — Привет очередная хозяйка. Давай уже, загадывай свои три желания. Сформулируй четко, без этих ваших «как бы» и «наверное». У меня, если честно, и так выдался крайне неудачный день. А тут еще и ты.

Глава 2.

Мужчина. Чужой. На моём стуле. Ест мой йогурт. Моей ложкой.

Всё внутри на мгновение оборвалось. Я замерла в дверном проеме, пока мозг,отчаянно цепляясь за нормальность,лихорадочно перебирал варианты. Первая мысль была о том, что в квартиру ворвался вор с нездоровой любовью к кисломолочным продуктам. Но дверь была заперта, а окна целы. Да и вор вряд ли стал бы завтракать с таким видом, будто это он платит за ипотеку. Шутка Светки? Нет, её неуёмная фантазия не простиралась до подсадки в квартиру незнакомого актёра.

Какого тут вообще происходит?

— Кто вы? — вырвалось у меня. Голос прозвучал резко и странно чужим. — И что вы делаете в моей квартире?

Незнакомец медленно облизнул ложку. Потом положил ее в стаканчик и откинулся на спинку стула. Его поза выражала такую степень раздражения, будто это я вломилась к нему в дом среди ночи.

— Как же это утомительно! Каждый раз одно и то же, — он тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что думает о моих умственных способностях. — Я уже представился. Мысленно. Пока ты пялилась на меня, словно сомнамбула. Но раз твой вид гоминида требует подтверждения... — он жестом, полным презрительного изящества, обвел пространство кухни. — Я дух. Прислужник. Раб шкатулки. Джинн, если тебе так привычнее. Ты потёрла шкатулку, тем самым заключив со мной контракт. Правила просты. У тебя есть три искренних желания. Ты их загадываешь, я обретаю покой, а ты получаешь всё, что пожелала. Условно, конечно. Обычно вы потом плачете и просите всё отменить. Но не суть. Давай, не тяни, у меня дел по горло.

Это было уже слишком. Светкины «энергии» и «вибрации» обернулись какой-то галлюцинацией, спровоцированной вчерашним вином и ее энтузиазмом. Или это все-таки был розыгрыш. Светки! И это кто-то из её друзей-хиппи с актёрскими задатками.

— Джинн? Вы серьезно? — взвизгнула я. — В костюме от бренда, на моей кухне, доедает мой йогурт. Прекрасно. Слушайте, кто бы вы ни были, шутка не удалась. Мне не смешно. Вы либо психически нездоровы и заблудились, либо участник какого-то идиотского розыгрыша. В любом случае выйдите из моей квартиры! Немедленно!

Он поднял одну бровь.

— Розыгрыш, — повторил он, растягивая слово. — Да, конечно. Я, существо, прошедшее через падение Вавилона, расцвет и упадок Рима, изобретение парового двигателя и этой вашей «всемирной паутины», сижу здесь, в твоей… симпатичной, надо отметить, кухне, ради какого-то розыгрыша. Кстати, твой йогурт слишком сладкий. Одни искусственные ароматизаторы. Гадость какая!

Он поморщился, вспоминая вкус.

В висках застучало, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Слишком сладкий? Это был лучший йогурт в линейке!

— Я сейчас звоню в полицию, — заявила я твёрдо, не отводя от него глаз, и потянулась к карману домашних брюк, где лежал телефон.

— Звони, — пожал он плечами и откинулся на спинку стула, устроившись удобнее. — Они приедут, попытаются меня выдворить или задержать. А через десять минут я снова буду здесь. Потому что я к тебе теперь привязан, пока не исполню три твоих желания или пока ты не умрёшь. Что, в общем-то, с точки зрения вечности, одно и то же. Но твой вариант, с полицией, — он кивнул

— Вы должны немедленно уйти.

Он приподнял одну бровь. Выражение его лица явно говорило, что он имеет дело с крайне туповатым экземпляром.

Блин, чем бы в него кинуть, а?!

— Уйти? — передразнил он меня. — О, я бы с радостью. Ты даже себе представить не можешь, с какой радостью я бы ушел! Но повторяю для особо одаренных особей. Я не могу уйти! Мои перемещения ограничены крайне досадными правилами. Без трех загаданных тобой желаний, я физически не могу тебя покинуть. Так что, как видишь, — он развел руками, — мы в патовой ситуации. А виной всему твое легкомысленное поведение.

Адекватность ситуации окончательно тонула, захлёбываясь и пуская пузыри. Возможно, незавидная судьба утопленницы и послужила тому, что остатки страха уступили острому, почти звериному раздражению. Этот тип был опасен своей уверенностью в собственном бреде.

— Ладно, — сказала я, делая шаг назад в коридор. — Я сейчас выйду в подъезд. Чтобы «проветриться». А вы меня тут... подождите. За компанию, обдумаете, как будете объяснять свой визит участковому.

Я старалась говорить спокойным, тихим голосом, каким говорят с детьми или сумасшедшими. Главное было не провоцировать псих, и постараться запихнуть свое раздражение в…. В общем, стоило держать себя в руках. Мало ли…

— Объяснять? — он фыркнул. — Обожаю эту часть. Попробуй. Это всегда забавно.

В голове стучала одна мысль: «Наружу!» Медленно, будто двигаясь по тонкому льду, я попятилась в прихожую, не сводя с него глаз. Его взгляд был полон скучающего превосходства и порядком меня нервировал. Пальцы нащупали на гвоздике спасительный холод металла ключей. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он слышит его.

— Не советую, — лениво бросил он с кухни.

Я не ответила. Адреналин рванул, превратив осторожность в одно стремительное движение: рывок, щелчок выдернутого ключа, телефон в кулаке. И вот я уже на площадке, всей тяжестью тела обрушиваюсь на дверь. Звонко щелкнул замок. Только сейчас я позволила себе сделать первый судорожный вдох, перевести дух и набрала 02. Голос в трубке был спокойным, деловым.

— Служба 02, слушаю вас.

— В моей квартире посторонний мужчина, — выпалила я, стараясь говорить четко. — Проник, пока я спала. Сейчас он внутри. Я закрыла дверь снаружи. Адрес...

Я назвала адрес. Девушка-диспетчер задала уточняющие вопросы: один ли он, угрожал ли, вменяем ли. Запинаясь, я ответила, что он один, выглядит странно, говорит что-то бессвязное про джиннов. Прямой угрозы не высказывал, но я боюсь заходить.

— Наряд высылаем. Не входите в квартиру до прибытия полиции. Постарайтесь не приближаться к двери.

Ноги подкосились, и я сползла на бетонную ступеньку, прижимая телефон к груди. Тишину в подъезде нарушал лишь стук моей собственной крови в висках. Пахло пылью и чужим табаком. Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Я впилась ногтями в ладони до боли.

«Псих. Это поросто обычный1 псих», — зашептал в такт сердцебиению внутренний голос.

Это было единственное логичное объяснение. Кто-то нездоровый, с манией величия, начитавшись фэнтези, каким-то образом вскрыл дверь и устроил себе завтрак в моей кухне. Да, это звучало дико, но куда абсурднее казалась альтернатива с джинном. Джинн! В тридцать лет, с высшим образованием и ипотекой, верить в такое было прямым путём в психушку.

Но отчего тогда так холодно? Я сидела на бетонной ступеньке в одних носках и домашних брюках, а мороз пробегал не по коже, а где-то внутри, в самой глубине желудка. Это был страх. Чистый, первобытный страх женщины, которая вдруг осознала, что в её мир кто-то без спроса ворвался. От мыслей о том, что у него мог быть нож, живот сводило судорогой.

Я прислушалась. За дверью было тихо. Ни шагов, ни звука посуды. Может, он уже ушёл? Нет, не мог. Дверь я захлопнула, ключи были со мной. Мы на девятом этаже, и через окна ему не выйти. Он всё ещё там. Что он делает? Роется в вещах? Стоит у двери и ждёт? Сценарий за сценарием, один страшнее другого, проносились в голове, но каждый раз натыкались на его спокойное, уставшее лицо. Он не выглядел как маньяк. Выглядел как… как чудак, которого оторвали от важной работы, чтобы выслушать чью-то глупость. Именно это и бесило больше всего. Его абсолютная, непробиваемая уверенность.

«Три желания…» — эхо его слов отдавалось в ушах насмешкой. И ведь я сама, по глупой прихоти, произнесла эти дурацкие слова. «Испорти мне день». Получилось с лихвой. Если это всё же розыгрыш Светки, то я ее придушу. Серьёзно. Воображаемая картина, как я трясу подругу за плечи, заставила меня на секунду усмехнуться. Смех получился коротким, хриплым и тут же застрял в горле. Нет, даже Светка не умеет так издеваться. И актёра такого найти… нет.

Внизу хлопнула входная дверь. Я вздрогнула и прижалась к стене, затаив дыхание. Послышались тяжёлые, мужские шаги, которые не торопясь поднимались по лестнице. Сосед Сергей? Нет, не его походка. Шаги приближались. Из-за поворота на площадку ниже показалась тёмная форма. Полиция. Так быстро?

Их было двое. Первый был молодой, широкоплечий, с настороженным, профессионально-холодным взглядом. Второй постарше, в такой же форме, но с усталыми, очень внимательными глазами. Он шёл чуть медленнее, оглядывая перила, ступени, входные двери. Его взгляд скользнул по мне, сидящей на ступеньке босиком, задержался на моём лице на секунду дольше, чем нужно, и я увидела в нём не просто служебный интерес, а что-то вроде… внимания? Нет, показалось.

— Вы вызывали полицию? — спросил молодой, останавливаясь в шаге от меня. Голос был ровный, без эмоций.

Я кивнула, вставая. Ноги затекли и одеревенели

— У меня в квартире посторонний мужчина. Я его там закрыла. Ключи у меня.

— Участковый уполномоченный Ковалев Максим Викторович. — Усталый полицейский мягко подвинул напарника в сторону и сам сделал шаг ко мне. — Вы хозяйка? Варвара Михайловна Исаева? — спросил он. Я кивнула снова. — Расскажите спокойно. Что произошло?

И я рассказала. Что проснулась, зашла на кухню, а там незнакомец. Потом голос начал срываться, когда дошла до деталей про йогурт и ложку, и про его слова о том, что он джинн. Говорила и сама слышала, как это звучит со стороны. Как полная паранойя. Молодой полицейский почти не скрывал скептической гримасы. Максим Викторович же слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь в уголках глаз легла сеточка мелких морщинок. То

— Он угрожал вам? Оружие видели? — спросил Максим, когда я закончила.

— Нет. Никаких угроз. Только… раздражение. И сарказм. Много сарказма.

— Понятно. — Он обменялся взглядом с напарником. — Вы оставайтесь здесь. А мы войдём и поговорим с ним.

Я протянула ему связку ключей. Моя рука всё ещё дрожала. Он взял её твёрдо, и его твердые, чуть шершавые пальцы на миг коснулись моих. Такое неожиданное, простое человеческое прикосновение оказалось очень приятным.

— Всё будет в порядке, — тихо сказал он, ободряюще сжав мои пальцы.

Они подошли к двери. Молодой встал сбоку, когда Максим вставил ключ и повернул. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в тишине подъезда.

Дверь открылась. Внутри было тихо. Я замерла, почти не дыша.

— Полиция! Выходите! — чётко скомандовал Максим, и они вдвоем с напарником скрылись в тёмном прямоугольнике прихожей.

А я стояла на холодной ступеньке, прислушиваясь к каждому шороху из-за двери и пытаясь загнать обратно тот хаос, что ворвался в моё идеальное утро. Внутри всё кричало: пусть это будет просто псих. Пожалуйста, пусть это будет просто псих. Любой ценой.

Прошло всего несколько минут, но мне показалось, что вечность. Я слышала приглушенные голоса из квартиры, но не могла разобрать слов. Ни криков, ни звуков борьбы. Только ровный, спокойный гул мужской речи. И один голос, тот самый, бархатно-самодовольный, выделялся среди других. Я напрягла слух. Похоже, мой утренний гость развлекался, цитируя полицейскому древнешумерские законы.

Наконец, в дверном проеме показалась фигура. Сначала вышел молодой полицейский, красный от возмущения. Он вышел, обернулся, держа дверь открытой. Вслед за ним появился Максим, а рядом с ним — он.

Незнакомец вышел спокойно, с достоинством, словно не его сопровождали в участок, а он сам любезно согласился пройтись с полицейскими. Он даже не выглядел взволнованным. Напротив, его усталое, недовольное выражение лица сменилось на оттенок скучающего интеллектуального превосходства, как у учёного, которого оторвали от важного исследования ради какой-то бюрократической ерунды.

Он шагнул на площадку, его взгляд сразу же нашёл меня, прижавшуюся к стене. В его глазах мелькнуло то самое раздражённое веселье, словно он наблюдал за особенно забавным экспериментом.

— Вот видишь, — произнёс он, обращаясь ко мне, будто продолжая наш прерванный разговор. — Я же предупреждал. Теперь будет бумажная волокита, бессмысленные вопросы и потраченное впустую время. Надеюсь, ты довольна.

— Помолчите, пожалуйста, — ровным, но твёрдым тоном сказал Максим, мягко взяв его под локоть и направляя к лестнице. — Гражданин добровольно согласился проследовать для дачи объяснений, — ровным голосом констатировал Максим.

Его взгляд встретился с моим, и в его усталых, серо-голубых глазах я на секунду увидела что-то вроде понимания, даже сочувствия. «Вот ведь ситуация, — словно говорили эти глаза. — Умная женщина, а приходится разбираться с таким».

Теперь, при ярком свете из прихожей, я могла разглядеть его получше.Мне показалось, что Максим выглядел старше своих лет. Не из-за морщин, а из-за какой-то внутренней усталости, отпечатавшейся в легкой сутулости плеч и в том, как он слегка потирал переносицу, слушая очередной взрыв возмущения от коллеги. Но когда он поднял на меня взгляд, я увиделанеожиданно добрыеглаза, островки здравого смысла в этом безумном утре. И голос... низкий, хрипловатый, звучал так, будто мог утихомирить кого угодно

— Гражданка Исаева, вам нужно будет дать письменные объяснения, — сказал он. — Я останусь, оформлю протокол.

Молодой полицейский, кивнув, увел незнакомца вниз по лестнице. Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Я облокотилась о косяк, чувствуя, как дрожь от адреналина наконец начинает отпускать, сменяясь глупой, пустой слабостью.

— Выпьете чаю? — спросила я машинально.

Максим снова потер переносицу, и уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку.

— Было бы неплохо. А то начало дня, прямо скажем, нестандартное.

На кухне царил беспорядок. Пустой стаканчик из-под йогурта и моя ложка были оставлены на столе, стул был отодвинут от привычного места. Максим, не дожидаясь приглашения, аккуратно поднял его и поставил к столу, но сам не сел, а прислонился к столешнице, наблюдая, как я ставлю чайник. Его взгляд был не назойливым, а профессионально-внимательным. Он скользнул по замочному механизму на балконной двери, по решетке на окне, по отсутствию следов взлома.

— Дверь вы закрывали на ночь? Все как обычно? — спросил он, доставая из внушительной папки бланк протокола.

— Да. Я всегда закрываю на два оборота. А утром выхожу из комнаты на кухню, и он тут сидел. — Я поставила перед ним чашку, почувствовав нелепый стыд, будто это я в чем-то виновата. — Вы же понимаете, он… он не в себе. Говорит какую-то околесицу.

— Понимаю, — просто сказал Максим, берясь за ручку. Его пальцы были длинными, с ровными суставами, на одном — старая царапина. — С такими сталкиваемся. Чаще, чем хотелось бы. Обычно тихие, без агрессии, но с манией величия или с идеей фикс. Ваш… гражданин весьма колоритный. Про шумерское право я, признаться, впервые слышу от задержанного.

Участковый задавал свои неизменные вопросы, я машинально отвечала. Да, заперта. Нет, шума не слышала. Голос звучал чужим. Я лишь смотрела, как его уверенная рука выводит буквы в протоколе Он заполнял его с методичной, почти гипнотической неторопливостью, а я невольно наблюдала за ним. За сосредоточенной складкой между бровями, за тем, как он иногда прикусывает нижнюю губу, обдумывая формулировку.

Симпатичный! Очень симпатичный мужчина!

— Он вам как-то угрожал? — спросил Максим, поднимая на меня взгляд. В котором помимо служебного интереса, я вдруг с уверенностью уловила искру живого, человеческого любопытства. Ему было интересно, как я, «адекватная, умная женщина», по его внутренней шкале, оказалась в центре такого абсурда.

— Нет. Только сарказмом. И… он съел мой завтрак, — добавила я, и неожиданно для себя чуть слышно фыркнула. Это был слом, нервный смешок на грани истерики.

Максим в ответ улыбнулся, и это преобразило его усталое лицо, сделала его моложе и теплее.

— Йогурт с манго, если не ошибаюсь? Серьезная потеря. Я бы тоже расстроился.

В его тоне было только легкое, разделяющее абсурд ситуации, понимание. И в этот момент что-то щелкнуло. Я смущенно улыбнулась, чувствуя, что краснею.

— Скажите, Максим Викторович, — спросила я, уже почти спокойно. — Его… отвезут в психушку? На обследование?

Он отложил ручку, взял чашку и сделал небольшой глоток.

— Скорее всего, да. Если, конечно, у него нет документов и вменяемого объяснения

— Он говорил, что вернется, — тихо произнесла я.

— Часто такие «пророки» что-то такое говорят. Но на всякий случай дам вам свой служебный номер. Если что — звоните сразу.

Он дописал протокол, протянул мне для подписи. Наши пальцы едва коснулись, и от этого мимолётного касания по коже пробежали мурашки, а где-то под рёбрами беспокойно ёкнуло.

— Спасибо, — сказала я искренне. — Вы очень помогли.

— Работа такая, — он пожал плечами, складывая бумаги в папку.

Но в его глазах, когда он снова на меня взглянул, промелькнуло что-то еще. Мимоходный, но однозначно одобрительный взгляд, скользнувший по моей не растрепанной, несмотря на панику, прическе, по-домашнему, но опрятному виду, по чашкам, расставленным ровно на подносе.

— Вы держитесь молодцом. Большинство на вашем месте уже в обмороке бы лежали или истерику закатывали.

Он встал, поправил китель.

— Дверь после моего ухода закройте на все замки. Сегодня я еще заеду, пообщаюсь с соседями, гляну по камерам во дворе, если есть. Хотя… — он снова чуть усмехнулся, — с такими, как ваш «джинн», камеры редко помогают.

Я проводила его до двери. Он еще раз кивнул на прощание, и его тяжелые, но мягкие шаги затихли на лестнице.

Я закрыла дверь, повернула оба замка, прислонилась лбом к прохладному дереву. В квартире пахло чаем и чужим, дорогим одеколоном, который уловила, когда Максим наклонялся над протоколом. И этот запах был куда приятнее, чем сладковатый шлейф ладана от шкатулки.

Тишина длилась ровно девять минут.

На десятой из спальни донесся знакомый, полный глубочайшего негодования вздох, а затем бархатный голос произнес:

— Ну что, отчитались перед земными властями? Можно теперь вернуться к нашим насущным проблемам? А то я за время этого фарса уже трижды передумал о смысле бытия. И все три раза он оказался одинаково беспросветным. И да, чай у вас, кстати, неплохой. Для вашей эпохи.

Глава 3

Наверное, визжать так громко не стоило. Как и запираться в ванне. Во-первых, у меня не тот голос, чтобы производить пронзительные сопрано. Получилось что-то среднее между заводившимся скутером и напуганным сурком. Во-вторых, ванная, особенно моя, размером со стандартную каюту эконом-класса, – не лучшее место для баррикады от сверхъестественного существа. Максимум, что у меня было под рукой – дорогой увлажняющий крем и резиновый утенок, подаренный Светкой «для снятия стресса через регрессию в детство». Утенок, к слову, смотрел на меня со злобной идиотической ухмылкой, будто знал, что сейчас произойдет.

Я прижалась спиной к прохладной кафельной плитке, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. Мой верный зонтик с деревянной ручкой остался там, в гостиной. Там, где он…

Нет!

Так! Спокойствие Варя! Только спокойствие! Ну что такого? Подумаешь! Ты что, первый раз в жизни видишь психа, зависшего в метре над полом вместе с креслом, спасаясь от избиение зонтиком?

Ладно! В первый!

Я зажмурилась. Мозг отчаянно пытался нарисовать логичную картину, в которой не будет места левитирующим креслям и с сидящим в них саркастичным незнакомцам.

Вариант первый: массовый психоз. Удар по голове тем же зонтиком, о котором я не помнила, сотрясение мозга и яркая, детальная галлюцинация. Проверила лоб. Шишки нет, не больно.

Вариант второй: невероятно сложная, дорогая и абсолютно бессмысленная мистификация с использованием скрытых тросов, проекторов и, возможно, гипноза. Но зачем? Чтобы довести меня до белого каления?

Вариант третий, самый простой и потому самый вероятный: я просто не выспалась. Да, конечно. Нервы после утреннего происшествия, странный запах от шкатулки, стресс от визита полиции… Игра воображения. Просто показалось. Наверняка он просто резко оттолкнулся ногами, кресло на колесиках качнулось назад, а в моем перегруженном сознании это превратилось в…

Вспомнила, что скрип колесиков по полу я не слышала. Было тихо, когда тяжелое кресло с телом взрослого мужчины оторвалось от моего паркета и зависло в воздухе. Просто взяло и повисло, будто гравитация в спальне на минуту сбилась с ритма. А его лицо в этот момент… Будто он вынужден был созерцать нечто крайне неприятное.

– Теперь давай без истерик. Они мне надоели еще во времена, когда люди верили, что земля плоская и стоит на трех китах. Киты, кстати, были куда приятнее в общении.

Я не выдержала. Завизжала и позорно скрылась в ванне.

– Так. Ты не сумасшедшая! – строго прошептала я себе, глядя в свое отражение в зеркале над раковиной. Лицо бледное, глаза огромные, волосы всклокочены. – Ты, Варвара Михайловна Исаева, взрослая, ответственная женщина. Просто немного устала. А левитации не существует. Точно не существует!

За дверью послышались размеренные шаги. Словно кто-то просто прохаживался по гостиной, изучая интерьер.

– Прятаться в ванне – классика жанра, – донесся из-за двери тот самый бархатно-раздражительный голос. – За последнее тысячелетие я насчитал ровно четыре тысячи триста восемнадцать попыток. Эффективность в этом ноль. Рано или поздно все равно приходится выходить. Хотя бы потому, что… – он сделал паузу для драматизма, – …есть захочешь! Да и спать без подушки не удобно!

Я стиснула зубы. Утенок злобно подмигнул мне своим пласмассовым глазом.

– Уйди! – крикнула я, и голос снова предательски дрогнул. – Или… или я снова вызову полицию!

– О, пожалуйста! – в его тоне послышалась неподдельная радость. – Мне очень понравилось беседовать с этим стражем. У него в глазах было столько здорового скепсиса. Редкое качество в эту истеричную эпоху.

Шаги приблизились к двери. Тень легла на щель под ней.

– Послушай, – сказал он уже без сарказма, почти деловито. – Давай договоримся, как цивилизованные… существа. Ты выходишь. Мы садимся. Ты загадываешь три простых, незамысловатых, искренних желания. Я их исполняю, пусть и с неизбежными оговорками. И я исчезаю из твоей жизни. Навсегда. Ты возвращаешься к своим ромашкам и ипотеке, а я отправлюсь мучить следующего несчастного. Все в выигрыше. Ну, кроме следующего. Но это уже детали.

– А если я не загадаю? – тихо спросила я, глядя на злобного утенка.

– Тогда, дорогая моя вынужденная хозяйка, – он вздохнул так, будто ему пришлось объяснять очевидное младенцу, – тогда я остаюсь. И буду вынужден стать твоим вечным, ворчливым соседом. Поверь, скучно больше не будет.

Ага! Щас! Разбежался! Соседом он стать решил!

– Ладно! – крикнула я в дверь, стараясь, чтобы голос звучал твердо, пока я

Из-за двери послышался долгий, страдальческий вздох.

– Опять? Мы уже проходили это утром. Говорил, повторял, втолковывал. Слушать, видимо, не входит в список твоих сильных сторон. Я. Джинн. Дух, заключённый в артефакт. Раб шкатулки. Сущность, обречённая исполнять желания каждого, кто разбудит меня! Какие еще нужны разъяснения? Может, на пальцах показать? Или спеть?

Он почти выкрикивал последние слова, и в его голосе впервые прорвалось чистое, незамутнённое раздражение.

– В смысле раб шкатулки? Причем тут шкатулка?

– Живу я в ней!

– А! Понятно! Что, не хватило на первоначальный взнос по ипотеке?

Палец дрожал, скользя по стеклу, пока я пыталась найти в мессенджере Светку. «Свет, вызывай ко мне полицию, срочно, это не шутка» – я печатала с такой скоростью, что буквы сливались в кашу. Еще секунда, еще одно слово…

И тут прямо из матового стекла двери медленно, будто сквозь густой мед, проступили черты лица. Сначала лоб, потом недовольные брови, затем острый нос и, наконец, глаза. Голова незнакомца висела в двери, словно та была не деревянной преградой, а лишь дымкой. Его взгляд упал на экран моего телефона.

– Тогда ипотек не было! – процедил он, и его голос снова звенел раздражением. – Но ты, я смотрю, решила продолжить славную традицию вызывать стражей порядка. Опять.

Я вскрикнула, и телефон выскользнул из пальцев, звенко ударившись о кафель и укатившись под ванну. Утенок, казалось, злорадно подпрыгнул на месте.

– В-вы… сквозь дверь… – выдавила я, отходя к унитазу.

Голова вздохнула, и дверь под ней слегка заколебалась, будто вода.

– Да, сквозь дверь. И через стены тоже могу. И через потолок. Это, знаешь ли, базовый навык.

Мой мозг, который до этого героически цеплялся за обрывки логики, наконец-то сдался. Злобная ухмылка утёнка расплылась, превратившись в цветной круг. Звук его голоса стал отдалённым, как из туннеля.

Последнее, что я увидела перед тем, как мир поплыл и резко наклонился в сторону – это его саркастически приподнятую бровь, тонущую в фактуре дерева.

И все. Пол приветливо устремился мне навстречу.

* * *

Судя по всему, я ударилась затылком о раковину, но не слишком сильно. Из последствий только звон в ушах, да темнота, проплывшая перед глазами яркими пятнами.

Сознание возвращалось обрывками. Первой мыслью было: «Отлично. Обморок. Как в дурном сериале». Второй — острая, жгучая стыдливость. Варвара Михайловна, которую хвалят за самообладание, валяется в ванной без чувств из-за… чего, собственно?

Потом всплыл обрывок диалога. Голова. В двери. Голова, просунувшаяся сквозь массивное деревянное полотно, будто сквозь масло.

Хорошо! Мне уже не стыдно! Тут любой бы в обморок свалился!

Так. А где я? Это точно не кафель! Я осторожно приоткрыла один глаз. Надо мной нависал потолок, знакомый до каждой трещинки в штукатурке. Так, понятно! Диван в гостиной. На лбу что-то холодное и влажное.

Я медленно повернула голову и увидела низко склонившееся надо мной лицо. То самое. Но уже не на двери, а в самой что ни на есть материальной, осязаемой форме. В его длинных пальцах была намоченная под краном моя же банная варежка, которой он с отсутствующим видом вытирал мне лоб.

– Жива? – спросил он, не поворачиваясь.

Я приподнялась на локте. Компресс соскользнул на подушку. Голова была тяжёлой и пустой, но паника отступила, сменившись глухой, всепоглощающей усталостью. Сюрреалистичность ситуации достигла такого накала, что мозг просто перестал с ней бороться.

– Значит, это правда, – прошептала я, глядя на свои босые ноги. – Всё это.

– Бинго, – сухо подтвердил он. – Можешь вписать своё имя в анналы истории рядом с прочими невезучими обладателями. Только, пожалуйста, без новых обмороков. У меня сегодня и так насыщенный день: вернуться из участка, поспорить с хозяйкой, стать свидетелем синкопе. Я мечтаю хотя бы о десяти минутах тишины и покоя. О, смотри-ка! – он внезапно оживился и указал пальцем на непонятно откуда взявшегося утёнка, валявшегося у моих ног. – Даже он воспринял новость без эксцессов.

Я посмотрела на утёнка. Он лежал на боку, и его злобная ухмылка теперь казалась не издевательской, а солидарной. Мол, понимаю, сестра, понимаю.

И почему-то именно взгляд пластмассовой птицы заставил меня тихо, сдавленно рассмеяться. Смех вышел хриплым, нервным, но это был смех.

Джинн поднял бровь.

– Вот видишь. Уже лучше. Истерика прошла, наступает стадия принятия. По классификации это следует за стадией торгов. Так что, – он встал, отряхнув несуществующую пыль с безупречных брюк, и протянул мне руку. – Может, всё-таки выпьем чаю или кофе и обсудим наши дальнейшие совместные планы?

Я колебалась секунду, потом приняла его руку. Она была тёплой, твёрдой и совершенно человеческой на ощупь. Он легко поднял меня на ноги.

– Совместные планы? – переспросила я, выходя вслед за ним в коридор. В квартире пахло кофе. И когда он, скажите на милость, успел его сварить? – У нас нет никаких совместных планов. Только как быстрее от вас избавиться.

– О, – он обернулся на пороге кухни, и в его глазах снова вспыхнул тот самый огонёк саркастического интереса. – Вот это уже похоже на здоровый эгоизм. Продолжай в том же духе. Может, из этого что-то и выйдет.

Я проследовала за ним, чувствуя себя гостьей в собственной квартире. По дороге заглянула в ванну и подобрала телефон. На экране светилось непрочитанное сообщение от Светки: «Варь? Ты серьезно? Что происходит???» Я не стала отвечать. Пока.

На кухне царил идеальный порядок. Чашки, мои любимые, с тонкими синими прожилками, стояли на подносе. Кофе, густой и ароматный, дымился в турке, которую я почти не использовала. Он ловко разливал его, не проронив ни капли.

И тут меня осенило.

– Я даже не знаю, как вас звать, – сказала я, прислонившись к дверному косяку.

Он замер на полпути, кофейник в воздухе. Повернул голову, изучая меня так, будто я только что призналась, что не умею дышать.

– Серьёзно? – спросил он с такой интонацией, будто я нарушила древний и очень важный протокол. – Тебя волнует вопрос ономастики?

– Оно… что?

– Вопрос о моем имени. Почитай в словаре!

– А. Да, – ответила я твёрже, чем чувствовала себя внутри. – Если уж мы, по-вашему, стали соседями по несчастью, то хоть как-то называть друг друга должны. А то как-то неловко: «Эй, джинн!» или «Послушай, дух!».

Он медленно, с театральной

–Если тебе так нужно, – продолжил он, отхлебнув из своей чашки и поморщившись, – можешь звать меня Камиль. Так меня назвала одна… весьма упрямая особа, которая считала, что у всего на свете должно быть красивое имя. Оно прилипло.

– Камиль, – попробовала я.

Имя было неожиданно мягким, почти обыденным. Оно не сочеталось с его недовольной миной.

– Варвара, – сказала я, больше себе, чем ему. – Но можно просто Варя.

– Знаю, – бросил он, садясь за стол. – В твоих документах в прихожей прочёл.

Я медленно села. Кофе пах волшебно. Настоящим, свежесваренным, каким он у меня никогда не получался.

– Это что, часть услуги? – спросила я, сделав глоток. Горячая, бодрящая горечь разлилась по телу, прогоняя остатки слабости.

– Часть услуги – это исполнение трех желаний, – поправил он, отпивая из своей чашки. – А это можно назвать актом самосохранения. Если ты снова упадешь в обморок, мой график съедет еще на час. А я, между прочим, сегодня планировал посмотреть новый сериал. Очень мрачный, про крах цивилизации. Надеюсь, он не разочарует.

Я смотрела на него, на этого невероятного, ужасно неудобного гостя в моей квартире. Страх отступал, растворяясь в кофеине и в странном, почти гипнотическом спокойствии, которое исходило от его брюзжания.

— Вы не можете просто… исчезнуть? — спросила я, и в собственном голосе услышала нотку почти детской надежды. — Из вредности? Чтобы доказать, что я вам не нужна?

— О! — в его восклицании снова вспыхнул искренний интерес. — Оригинальный ход. Шантажировать джинна его же вечными претензиями к человечеству. Но нет. Моя вредность носит прикладной, а не саморазрушительный характер. Без желаний я застряну здесь навечно. А вечность в одной, пусть и хорошо организованной, трешке — это даже для моего испорченного вкуса слишком. Так что, как видите, наши интересы на удивление совпадают. Вы хотите меня выгнать. Я хочу уйти. Есть только один путь. Загадывай!

— И все? — выдавила я. — Просто пожелать три раза?

— Искренне, — подчеркнул он. — Это ключевое слово. Ты должна очень чего-то хотеть. По-настоящему. Всем своим существом.

Он вздохнул и поднялся со стула и подошел к окну. Стоял ко мне спиной, рассматривая мой сад у подъезда.

— Я тебе помогу. Загадай что-нибудь из классического набора. Богатство. Красоту. Вечную любовь. Я исполню и исчезну. Ты будешь счастлива. Ненадолго, но будешь.

— А если я не хочу ничего из «классического набора»? — тихо спросила я.

Он обернулся. В его глазах вспыхнула знакомая искра раздражения, но в ней теперь читалось и недоумение.

— Все хотят. Всегда. За четыре тысячи лет, – сказал он почти про себя, – я понял одну вещь. Люди – существа желающие. Это ваша природа. Вы не можете не хотеть. Даже если вам кажется, что у вас все есть. Всегда найдется что-то, чего не хватает для полного, абсолютного, окончательного счастья. – Он посмотрел на меня с легким, почти неуловимым вызовом. – И у тебя такое есть, Варвара. Поверь мне. Я знаю.

Я закрыла глаза. Что я хочу? В этот момент я хотела только одного: чтобы всё стало как было. Чтобы на кухне сидела не посторонняя сущность, а я сама, с чашкой чая и планом на день. Чтобы мой мир, мой прекрасный, предсказуемый мир, вернулся на свои оси.

– А если я пожелаю, чтобы вы оставили меня в покое навсегда? – спросила я, уже зная ответ.

Он сухо, беззлобно усмехнулся.

– Не сработает. Я часть контракта.

— А может у вас есть какие-нибудь желания? — спросила я, глядя на окно. — Знаете, как в диснеевском мультике про Аладдина? Свобода от лампы и все такое?

Он внезапно притих. Тишина затянулась так, что я уже решила, не обернувшись, что он наконец-то испарился.

— Покоя, — наконец сказал он. — Просто тишины. Чтобы никто не дергал, ничего не хотел, не требовал. Чтобы не надо было превращать чью-то глупую, сиюминутную прихоть в нелепую, а зачастую и трагичную реальность. Чтобы не видеть, как одно и то же повторяется из века в век. Это скучно, Варвара. Невыносимо, преступно скучно.

— А что, если я пожелаю это для вас? — спросила я, глядя на него поверх края чашки.

Он замер. Казалось, даже тиканье часов на секунду прекратилось.

— Это… не сработает, — произнес он наконец, но в его голосе прозвучала неуверенность, трещинка. — Желание должно быть вашим. Личным. Эгоистичным. Так устроена магия контракта. Она питается вашим хотением. Не альтруизмом.

— Жалко, — искренне сказала я. — Потому что пока что это единственное, чего мне от вас по-настоящему хочется. Но раз нельзя… — я вздохнула. — Тогда нам придется искать три моих личных, искренних желания. В мире, где мне, если честно, и так всего хватает.

Он поставил чашку. В его глазах, впервые за всё утро, вспыхнул не сарказм, а азарт. Сложный, изощренный азарт охотника, который наконец-то учуял слабый, но живой след дичи.

— О, — прошептал он. — Вот это уже интересно. Поиски истинного «хочу» у довольного жизнью человека. Это вызов. Это почти философская задача. Можем начать прямо сейчас. Ну? О чем вы мечтаете, Варвара, в самые сокровенные минуты? Чего не хватает в этой идеальной картинке?

Я посмотрела в окно. На чистый, вымытый дождем двор. На свою клумбу.

И поняла, что понятия не имею.

Глава 4

Я пыталась. Честно. Семнадцать попыток и все мимо. Камиль щелкал пальцами после того, как я загадывала очередное желание и... ничего. Не считая легкого, едва уловимого треска в воздухе, будто лопались микроскопические пузыри, никаких чудес не происходило.

— «Хочу новую лейку»! — цитировал он мои последние «желания», расхаживая по гостиной, как раздраженный репетитор перед нерадивой ученицей. — «Хочу, чтобы пиццу доставили на десять минут быстрее»! «Хочу найти потерянную пару носков»! Варвара, это не желания! Это список покупок или жалобы в книгу отзывов службы доставки! Где страсть? Где глубинное, всепоглощающее хотение? Где, в конце концов, элементарная человеческая жадность?

Он злился. Впервые его сарказм сменился на что-то вроде профессиональной обиды и искреннего недоумения. Его магия, этот древний и грозный механизм, упрямо отказывался срабатывать на моей легковесной «хотелке».

— Может, ты сам попробуешь? — огрызнулась я, вконец измотанная этим цирком. Сидела на диване, поджав ноги, и чувствовала себя хозяйкой,

Камиль замер посреди комнаты, будто я не просто наступила ему на ногу, а публично усомнилась в силе его древней магии. Его лицо исказилось не просто раздражением, к нему прибавилась и оскорблённая профессиональная гордость.

— Брак? — его голос стал тихим и опасным. — Дефект? Дорогая моя, я служил фараонам, когда твои предки ещё на деревьях сидели! Я воплощал желания, от которых рушились империи и рождались новые религии! И ты смеешь заявлять, что я… неисправен? Из-за лейки?

— А что ещё думать? — я сложила руки на груди, чувствуя, как праведный гнев вытесняет остатки страха. — Щёлкаешь, щёлкаешь — а результата ноль! Может, за четыре тысячи лет навык заржавел? Или правила изменились, а ты в инструкцию не заглядывал? Попробуй сам! Загадай что-нибудь! Посмотрим, сработает ли твоё волшебство хоть на ком-то!

Он смотрел на меня так, будто я предложила ему съесть того самый зловредного утёнка из ванны. В его глазах плескалась буря из сарказма, возмущения и растерянности. Камиль то и дело разглядывал свои пальцы, будто подозревая, что в них и правда произошел технический сбой, пробовал щелкать с разной силой и интонацией.

— Этого не может быть, — бормотал он себе под нос. — Механизм проверен тысячелетиями. Должен сработать. — он пристально посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнула догадка, — Либо ты лукавишь, либо... Ужасающая мысль.

Потом его лицо озарилось. Он щелкнул пальцами один раз, резко и громко, как будто ломал костяшкой невидимый орех.

С балкона, через приоткрытую на проветривание дверь, донесся низкий, слегка сиплый голос, исполненный меланхоличной философии.

— ...и в чем смысл? — размышлял кто-то за окном. — Солнце греет сегодняшнее, пища в миске — вчерашняя. Ловишь муху — она умирает. Не ловишь — скучно. Вечный цикл бессмысленных действий в ожидании вечерней порции паштета. Глубоко.

Я застыла, уставившись на балконную дверь.

— Это что?

— Соседский кот, — невозмутимо пояснил Камиль, с некоторым удовлетворением наблюдая за моей реакцией. — Персидский. Вечно сидит на перилах этажом ниже. Теперь, как видишь, он обрел дар речи. Вернее, дар озвучивания своих, как оказалось, весьма депрессивных внутренних монологов. Магия работает. Поздравляю. Теперь вам с ним будет о чем поболтать. Он, кажется, разделяет мой взгляд на бренность сущего.

С балкона снова донеслось:

— И эта женщина снова поливает герань. Зачем? Завтра будет дождь. Все равно зальет. Напрасный труд. Всё — напрасный труд.

Я медленно подошла к балкону и осторожно выглянула. На перилах нижнего этажа и вправду сидел пушистый рыжий кот, смотрящий вдаль грустными, мудрыми глазами. Его пасть не двигалась.

— Он... говорит? Но губы не шевелятся!

— Мыслеговорение, — пожал плечами Камиль. — Не придется слушать, как он чавкает мыслями. Так что я в норме. Проблема, дорогая Варвара, не в магии. Проблема в тебе.

Он вернулся в гостиную и плюхнулся в кресло, приняв свой коронный вид уставшего от вселенной мученика.

— У нас пат. Я не могу уйти, ты не можешь захотеть. Мы обречены на сосуществование. Приготовься, я начинаю читать лекции о падении нравов со времён Шумерского царства. Первая часть: «От глиняных табличек к смайликам: деградация способов коммуникации».

— И что нам делать? — спросила я, с опаской глядя на него.

Он улыбнулся. Это была не добрая улыбка, а улыбка человека, который только что придумал изощрённую пытку.

— Начнём с малого. С мелких, досадных, бытовых неудобств. Иногда именно они лучший катализатор для рождения по-настоящему искреннего «хочу».

И прежде чем я успела что-то возразить, в кране на кухне что-то громко щёлкнуло, и звук льющейся воды сменился на сухой, пугающий свист воздуха.

Камиль, не отрывая от меня взгляда, с наслаждением потянулся.

— Кажется, с горячей водой в твоём доме начались проблемы. Очень досадно. Ну что, Варя? Чего ты хочешьтеперь? Искренне, всем сердцем?

Я смотрела на него, на этого невыносимого, вечного саботажника в дорогой рубашке, и чувствовала, как где-то глубоко внутри, под слоем шока, усталости и абсурда, медленно, но верно начинает закипать совершенно новое, кристально чистое и безумно искреннее желание.

Очень хотелось дать ему по голове той самой, желанной и не приобретённой до сих пор, лейкой.

И в тот самый миг в дверь постучали. Твердо, но без агрессии. Три четких удара.

Мы оба повернули головы к входной двери.

— Полиция, — безэмоционально произнес Камиль. — Снова. Твой страж порядка, судя по всему, неисправимый педант. Или ты ему очень понравилась. Чаще всего в моей практике работало второе.

Я не ответила. Сердце заколотилось уже по иному поводу, стоило только вспомнить добрый взгляд, тёплые пальцы, сжавшие мои.

— О! Да ты покраснела, хозяйка! Что, понравился?

— Варвара Михайловна? Это участковый Ковалёв, — донёсся из-за двери голос. Низкий, хрипловатый, с той самой усталой ноткой, но сейчас в нём явственно слышалась тревога. — Откройте, пожалуйста. Всё ли у вас в порядке?

Я бросилась к двери, но остановилась, схватившись за дверную ручку. Стоило Максиму переступить порог и увидеть Камиля — всё. Его интерес ко мне резко сменится на диагноз. А второе было ещё страшнее. Что он попытается его задержать. А что Камиль сделает в ответ? Продемонстрирует очередное чудо? Прошьёт головой дверь? У меня похолодело внутри.

— Варвара Михайловна? — голос за дверью стал настойчивее. — Я слышу шаги. Откройте или я буду вынужден…

— Иду! — выкрикнула я, отчаянно пытаясь выдавить из себя нормальный тон. — Секунду!

Я обернулась к Камилю. Тот смотрел на меня с любопытством к тому, как я буду выпутываться из этой ситуации.

— Исчезни, — прошипела я. — Хоть на пять минут. В шкатулку, в потолок, куда угодно!

— Нет. Тут сейчас интереснее.

— Кончай вредничать! У меня может роман наклевывается! — выпалила я шёпотом, уже почти в отчаянии.

Камиль приподнял одну бровь, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк ехидного любопытства, который я уже успела возненавидеть.

— Вот именно поэтому я

— Варвара Михайловна! — голос Максима за дверью стал твёрже, в нём появились профессиональные нотки.

— Я не одета! Дайте несколько минут!

Паника, острая и холодная, пронзила меня насквозь. Мысленные картины, одна нелепее другой, замелькали перед глазами: Максим, видящий левитирующего в кресле незваного гостя; моя репутация адекватного человека, безвозвратно катящаяся в тартарары… А вместе с ней — и этот робкий, тёплый интерес в усталых серо-голубых глазах, который мне так внезапно и безумно захотелось сохранить.

Инстинкт самосохранения, помноженный на чисто женское упрямство, сработал быстрее мысли. Я метнулась к Камилю, не раздумывая схватила его за рукав дорогой рубашки и со всей силы рванула на себя.

— Ай! — он издал неожиданно человеческое восклицание, больше от негодования, чем от боли. — Что ты…

— Молчи! — прошипела я, волоча его к большому, старому платяному шкафу, где хранились зимние вещи и лыжи. Джинн, весивший, как выяснилось, ничуть не меньше обычного мужчины, почти не сопротивлялся. Скорее, позволял тащить себя с выражением глубочайшего презрения ко всему происходящему.

— Это новый уровень абсурда, — процедил он, когда я распахнула створку шкафа. — Ты пытаешься спрятать джинна в гардеробе?

— Заткнись и залезай! — Я буквально впихнула его внутрь, на груду пуховиков. Его длинные ноги неохотно поддавались, а лицо было последним, что скрылось в темноте перед тем, как я захлопнула дверь.

— И не шевелись! — добавила я, прислонившись спиной к шкафу, будто могла удержать его силой воли.

Из-за двери донеслось приглушённое:

Я не стала отвечать. Сделала глубокий вдох, поправила волосы и, стараясь, чтобы рука не дрожала, повернула ключ в замке. Дверь открылась.

На пороге стоял Максим. Второй раз за день. На этот раз он был без напарника, и на лице читалась неподдельная озабоченность. Взгляд мгновенно скользнул по мне, по прихожей, задержался на моих глазах.

— Варвара Михайловна. Всё в порядке? — спросил он, не переступая порога, давая мне пространство. — Вы долго не открывали.

— Всё в порядке, — выдохнула я, и голос, к моему удивлению, прозвучал почти нормально. Ложь, подпитанная адреналином, лилась гладко.

— Я звонил на ваш мобильный. Два раза. Вы не брали трубку.

— Извините, я… не слышала. Зарядка, наверное, — бессвязно пробормотала я, отступая, чтобы впустить его. — Проходите. Всё в порядке.

Но он не двигался с места. Его взгляд, профессиональный, цепкий, уже заметил что-то.

— У вас вода течёт? — спросил он, прислушиваясь к доносящемуся с кухни сухому свисту. — Или это так…?

— Да нет, просто… кран сломался, — выпалила я, чувствуя, как горит лицо. — Собиралась починить.

Максим медленно кивнул, но тревога в его глазах не угасла. Он шагнул в прихожую, и дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Участковый прошёл в гостиную, его внимательный взгляд выхватывал пустое кресло, две чашки на журнальном столике. Одну — мою. Вторую — Камиля.

— У вас гость? — спросил он нейтрально, указывая взглядом на чашки.

Мозг заработал на пределе. «Светка. Скажи, что была Светка».

— Да, — сказала я. — Подруга. Светлана. Только что ушла. Мы… пили кофе.

Максим провёл рукой по коротко остриженным волосам, и в этом жесте была непривычная нервозность.

— Тот мужчина… тот, которого мы увезли, — начал он, подбирая слова. — Он исчез из машины по дороге в диспансер. Буквально испарился. Напарник отвлёкся на светофор, обернулся, а на заднем сиденье никого нет. Двери были заперты.

В тишине прихожей его слова повисли тяжёлым, нелепым грузом. Я ощутила, как по спине пробежали мурашки. Я знала, что Камиль это слышит. И представляла, какую саркастическую ухмылку он сейчас, наверное, сдерживает.

— И… испарился? — повторила я тупо.

— Так сказал напарник. Я, конечно, думал, что он просто прозевал, что тот как-то выпрыгнул… Но потом проверили камеры на соседних домах. На них… — Максим замялся, и в его глазах мелькнуло смущение. — На них ничего нет. Никто из машины не выпрыгивал. Признаться, я ничего не понимаю. Я подумал… он мог вернуться сюда к вам. Вы уверены, что всё в порядке?

В дверь постучали еще раз — уже не три чётких удара, а нервная, дробная барабанная дробь, и тут же раздался звонок, долгий и настойчивый. Да что ж такое! У меня сегодня не квартира, а проходной двор! Кого еще несет?

— Варь! Ты там! Открывай! Это я! — послышался снаружи взволнованный, высокий голос Светланы.

У меня в глазах потемнело, а глаз нервно задергался! Я же только что сказала Максиму, что подруга ушла! Вот… какого она вообще приехала?

— Варвара Михайловна, вы открывать собираетесь? – спросил этот симпатичный мужчина, и я со вздохом направилась к входной двери.

Дверь буквально влетела внутрь, едва я успела дёрнуть за ручку. На пороге стояла Светлана, запыхавшаяся, с разгоревшимися щеками и огромными, полными паники глазами. В руках она сжимала телефон, как гранату.

— Варь! Что случилось? Я получила... — она начала выпаливать, но резко обрезала себя, увидев в прихожей Максима.

Участковый, в свою очередь, медленно повернул голову от меня к Светке. Его брови, и без того слегка сведенные к переносице от напряжения, теперь сомкнулись в явно недоуменную, изучающую складку. Он не сказал ни слова, просто смотрел, переводя взгляд с одной женщины на другую.

— Гражданка, простите, а вы кто?

— Я, Светлана! Подруга Варвары! — почти крикнула Светка. — Она мне странное сообщение прислала!

— Светлана? — наконец произнес он, и в его низком голосе явственно звучал вопрос.

— Да? — брякнула Света, машинально отвечая на обращение незнакомого мужчины в форме. Её взгляд метнулся ко мне: «Что он тут делает?»

— Вы же, — Максим говорил медленно, взвешивая каждое слово, — только что ушли от Варвары Михайловны. По её словам.

В воздухе повисла густая, липкая пауза. Я чувствовала, как под взглядом Максима кожа на лице горит огнем. Светлана смотрела на меня, и в её зелёных глазах читался полный, абсолютный ступор, быстро сменившийся обидой и жгучим любопытством.

— Я? Только что ушла? — она растерянно уставилась на меня. — Варенька,

Я видела, как шестерёнки в голове Максима начали вращаться с почти слышным скрежетом. Его усталый, но острый взгляд теперь был прикован ко мне, и в нём не осталось ни капли того тёплого понимания, что было утром. Была профессиональная настороженность.

— Варвара Михайловна, — произнёс он тихо, но так, что мурашки побежали по спине. — Вы сказали, что пили кофе с подругой Светланой. Только что.

Мой мозг, уже измотанный левитацией, говорящими котами и джиннами в шкафу, дал слабину. Из глубин отчаяния вынырнула первая, идиотская мысль.

— Это... другая Светка, — выдавила я, слыша, как нелепо звучат мои слова. — Я имела в виду... ну, есть же у меня ещё одна знакомая... Света. С работы.

Тишина стала звонкой. Светлана замерла с открытым ртом, а потом её лицо исказилось.

— Другая Светка? — её голос взвизгнул на октаву. — У тебя есть ещё одна подруга Света, и я о ней НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ? Серьёзно, Варя?

Она сделала шаг вперёд, и в её движениях было столько драматизма, будто я только что призналась в многожёнстве.

— И вы с ней пили кофе? Прямо после того, как ты писала мне панические смс? И ты даже не... не позвонила мне? А ей позвонила? Кто она такая?

Это был идеальный шторм. Абсурд нагромождался на абсурд. Максим больше не смотрел на меня с сочувствием. Он смотрел, как следователь на подозреваемую, которая запуталась в показаниях. Его рука непроизвольно потянулась к планшету с протоколами, закрепленному на поясе.

— Варвара Михайловна, — сказал он уже официальным тоном. — Простите, но ситуация становится очень странной. Сначала исчезновение задержанного при загадочных обстоятельствах. Теперь противоречия в ваших словах. Вы уверены, что с вами всё в порядке? Может, вам нужна помощь? Или вы что-то скрываете?

В этот момент из глубины квартиры, из-за закрытой двери в гостиную, донёсся отчётливый, сдавленный звук. Нечто среднее между чихом и презрительным фырканьем. Звук был приглушённым, но в гробовой тишине прихожей он прозвучал, как выстрел.

В этот момент из платяного шкафа в прихожей раздался отчётливый, приглушённый стук. Бум-бум-бум. Как будто кто-то вежливо, но настойчиво стучит кулаком изнутри по стенке.

Максим замер. Его брови медленно поползли вверх.

— Что это?

Ледяной ужас сковал меня на мгновение. Потом я фыркнула — нервно, неестественно громко.

— Это… старый шкаф! — почти выкрикнула я. — Он скрипит от сырости. Дерево, знаете ли, живое. То расширяется, то сжимается.

«От сырости. В квартире с центральным отоплением. Гениально, Варя. Просто гениально».

Максим посмотрел на шкаф. Потом на меня. В его усталых глазах промелькнуло что-то сложное: подозрение, жалость, попытка сложить два и два, получая при этом явно не четыре.

— Понятно, — наконец сказал он. — Позвольте тогда проверить. На всякий случай.

Он сделал твёрдый шаг в сторону гостиной. Моё сердце упало куда-то в пятки. Светлана, забыв на секунду про «другую Светку», с интересом вытянула шею.

В этот момент из гостиной, громко, чётко и с непередаваемой интонацией вечного страдальца, раздался голос:

—Отлично!Спасибо, что пригласили меня на это увлекательное ток-шоу. Можно я уже выйду, пока у меня снова не началась астма четырёхтысячелетней давности.

Тишина, которая воцарилась после этих слов, была такой густой, что в ней можно было плавать. Светлана замерла с открытым ртом, её глаза стали размером с блюдца. Максим медленно, очень медленно обернулся ко мне. На его лице не было ни страха, ни даже недоумения.

— Варвара Михайловна, — тихо, почти шёпотом, спросил он. — Что... иликто... у вас в шкафу?

А я, глядя на бледное лицо подруги и на каменное лицо участкового, поняла лишь одно: мой идеально спроектированный мир разлетелся вдребезги. И теперь в осколках, среди говорящих котов и исчезающих джиннов мне предстояло как-то объяснять всё это двоим самым что ни на есть нормальным людям.

И самое ужасное — я понятия не имела, с чего начать.

Дверца шкафа бесшумно отъехала. Камиль вышел оттуда, отряхивая идеально чистый рукав от несуществующей пыли. Светлана вскрикнула и отпрыгнула к Максиму, который инстинктивно выдвинулся вперёд, заняв защитную позицию. Его рука легла на пояс, где висели наручники.

— Вас я уже сегодня задерживал, — сказал Максим, и в его голосе впервые зазвучало холодное, стальное раздражение. — Объясните, как вы здесь оказались?

— Где здесь? Если вы про квартиру, то пешком, — ответил джинн с убийственной вежливостью. — Если быть точным, материализовался. Это быстрее, чем на такси, особенно в час пик. А если про шкаф, то меня туда запихнула ваша подопечная, — Камиль кивнул в мою сторону, — сделала большие глаза и завопила, чтобы я спрятался.

— Варвара Михайловна, — сказал он тихо, но так, что в прихожей стало тесно. — Давайте проясним. Утром вы сообщили о проникновении. Потом сказали, что с вами была подруга Светлана. Сейчас появляется другая подруга Светлана, которая утверждает, что её здесь не было. И… — он кивнул в сторону гостиной, — гражданин, которого мы утром доставили в отделение и который, по идее, должен находиться под наблюдением, снова сидит в вашей квартире. В шкафу. Объясните, пожалуйста. Что здесь происходит на самом деле?

Под его взглядом я почувствовала себя школьницей, пойманной на списывании. В голове метались обрывки нелепых оправданий, но все они разбивались о каменную логику его вопроса.

Камиль выбрал этот момент, чтобы снова вступить в беседу. Он вздохнул, полным пресыщения голосом, и поднялся с кресла.

— Офицер, вы только не подумайте, что я вмешиваюсь в ваше расследование, — сказал он, подходя к нам с видом страдающего интеллектуала. — Но, возможно, я смогу всё прояснить. Варвара просто слегка запуталась в показаниях. Из-за стресса. А со Светланами вышла досадная накладка. Одна Светлана действительно пила кофе, мысленно. Варвара обладает богатым воображением. А эта… — он кивнул на мою подругу, которая смотрела на него, как на говорящий экспонат из музея современного искусства, — видимо, реальная. Просто совпадение имён. Бывает.

Светлана вытаращила глаза на Камиля, потом на меня.

— Варя, кто этот стильный грустный дядя? И что он такое несёт? Что ты с ним курила и почему вы не поделились со мной?

— Я джинн, милая, — с мрачным удовольствием представился Камиль. — Раб лампы… то есть, шкатулки. Приятно познакомиться. Твоя подруга меня вызвала.

— Варвара Михайловна, — не

— Нет, подождите, — вырвалось у меня. Я вклинилась между ними, повернувшись к Максиму. Его лицо было близко, я видела мельчайшие морщинки у глаз, тень щетины на щеках. — Максим Викторович, всё в порядке. Он… он не опасен.

— Он проник в вашу квартиру дважды! Он исчез из запертой машины! — голос Максима дрогнул от напряжения. — Это крайне опасно! Отойдите!

— Он не проникал! — отчаянно сказала я. — Он… он не может уйти. Пока я не…

Я запнулась. Сказать «пока я не загадаю три желания»? Это было всё.

— Пока хозяйка не выполнит условия нашего договора, — спокойно закончил за меня Камиль и двинулся к нам. Его движения были плавными, уверенными. Он был выше Максима, и теперь смотрел на него слегка сверху. — И нет, я не представляю для неё физической угрозы. Джинн не может намеренно навредить хозяину.

Максим не среагировал на слово «джинн». Его лицо оставалось каменным. Но я увидела, как мышцы на его скулах напряглись. Светлана, наконец поняв, что дело пахнет не просто подружкиными чудачествами, а чем-то гораздо более серьёзным и связанным с полицией, притихла. Она с опаской посмотрела на Максима, потом на меня, и её взгляд стал умоляющим: «Что ты натворила?»

— Гражданин, я не знаю, что вы задумали, и каким образом исчезли из машины, — Максим сделал еще шаг вперёд, задвигая меня себе за спину. — Но мошенничество — это уже статья. И джиннов, — он почти выдохнул это слово, — не бывает. Это сказки для детей и неуравновешенных взрослых.

— Офицер, ваша приверженность материалистической картине мира достойна уважения, — произнёс он с лёгкой печалью. — Увы, она немного устарела. Примерно на четыре тысячелетия.

Он щёлкнул пальцами. Звук был негромким, почти нежным.

И пол под нашими ногами вздохнул.

Это был странный, влажный звук, будто гигантская подушка медленно спускала воздух. Я посмотрела вниз. Паркетные доски моей безупречной прихожей больше не были твёрдыми и ровными. Они заколыхались. Сначала едва заметно, как вода под тонкой плёнкой льда. Потом сильнее. Цвет дерева потеплел, стал янтарно-медовым, а сама текстура потеряла чёткость, расплываясь, как мармелад на солнце.

Я невольно шагнула, и моя ступня беззвучнопогрузиласьна пару сантиметров. Ощущение было абсолютно противоестественным. Упругое, тёплое, податливое. Паркет стал… желе. Прозрачным, чуть колышущимся желе с вкраплениями древесных волокон, застывших, как фруктовые цукаты.

Светлана вскрикнула от изумления. Она тут же присела и ткнула пальцем в пол. Палец вошёл без сопротивления, оставив после себя медленно закрывающуюся вмятину. Она вытащила его, разглядывая чистую, слегка липкую кожу.

— Ого… — прошептала она, и в её глазах вспыхнул знакомый восторг первооткрывателя. — Это… это реально?

Максим не издал ни звука. Он стоял, глядя под ноги, и его лицо было маской абсолютного недоверия. Он осторожно, как человек, проверяющий прочность льда, перенёс вес на одну ногу. Сапог медленно ушёл вглубь почти по щиколотку. Он резко отдернул ногу. На месте следа поверхность несколько секунд дрожала, прежде чем сгладиться.

— Что… — его голос сорвался, стал хриплым. Он поднял взгляд на Камиля. В его глазах бушевала буря, в которой яростно сражались профессиональный скепсис, очевидность происходящего и древний, детский ужас перед тем, что правила мира внезапно перестали работать. — Что вы сделали? Какой-то полимер… гипноз…

— Никаких полимеров, офицер, — Камиль мягко ступил с каблука на упругую, дрожащую поверхность. Он не проваливался, а лишь слегка пружинил, будто шёл по натянутому батуту. — Простая материальная трансмутация. Хотите, стены в зефир превратить? Или потолок в облако? Хотя нет, облако будет капать. Негигиенично.

Он взглянул на Максима, и в его глазах мелькнуло нечто вроде… жалости. Жалости к человеку, чей аккуратно сложенный мир только что дал первую, необратимую трещину.

— Джиннов не бывает, говорите? — тихо переспросил Камиль. — А это что, по-вашему, бывает?

Максим молчал. Он сжал кулаки, его взгляд метнулся от дрожащего пола к моему лицу, к ошеломлённой Светлане, снова к Камилю. Я видела, как в нём рушится все его представление о мире с тихим, влажным звуком желе, колеблющегося под ногами.

Он не сказал больше ни слова. Просто стоял посреди моей прихожей, превратившейся в гигантскую тарелку дрожащего десерта, и пытался найти хоть одну точку опоры в этой новой, абсурдной реальности.

Глава 5

Максим

Провалиться сквозь пол — это, знаете ли, довольно унизительное переживание. Не метафорически, а прямо вот так, когда под ногами внезапно исчезает привычная твердь, а вместо нее появляется холодная, вязкая упругость, точь-в-точь заливной холодец. И ты стоишь в этом паркетном желе по щиколотку, как болван, в полицейской форме и с блокнотом в руках.

Я, Максим Викторович Ковалев, тринадцать пять лет от роду, из них пятнадцать провел на службе. Видал разные вещи. Алкашей в голом виде, приковавших себя наручниками к радиаторам. Бабулек, выливавших рассол с балкона. Студентов, решивших проверить, поместится ли маршрутка в лифт (не поместилась). Но чтобы пол… Твердый, лакированный, скрипучий паркет… превращался в желе…

Я выдернул ногу. Ботинок вышел с приглушенным, противным «чмоком». Паркет тут же сомкнулся, снова став идеально ровным и твердым, будто ничего и не было. Только холодная липкость на коже через носок напоминала, что было. Рядом подруга гражданки Исаевой, Светлана, проделала то же самое, но с полным восторгом на лице.

— Вау! Это была квантовая телепортация? Или материализация мыслей? Я чувствовала, как мои чакры резонируют с деревом!

Я посмотрел на нее, как на сумасшедшую, потом на хозяйку квартиры, Варвару. Она стояла, прижав ладони к вискам, с выражением человека, который только что понял, что его жизнь превратилась в сюрреалистическую комедию, и режиссер у нее полный садист.

А потом я посмотрел на него. «Гражданина». «Джинна». Камиля. Он сидел в кресле, развалившись, с чашкой кофе в руке, и наблюдал за нами с видом усталого лектора, демонстрирующего простейший физический опыт особо туповатым студентам.

— Все, — тихо сказала Варвара. — Все. Я сдаюсь. Максим Викторович, вы все видите. Что мне делать?

Что делать? Да если бы я знал! В голове пульсировала пустота. В академии МВД с джиннами общаться не учили. Учили обезвреживать, вести дознание, оформлять бумаги. Учили работать с психами, маньяками, мошенниками. Про джиннов лекций не читали. Статьи такой в УК нет.

Я медленно закрыл блокнот. В голове стучала одна-единственная мысль, выжженная годами бюрократии: «Документировать. Надо документировать.

— Гражданин… Камиль, — начал я, и голос мой прозвучал подозрительно спокойно даже для меня самого. — Вы только что… превратили паркет в желе?

Он отхлебнул кофе.

— Ненадолго. Исключительно в демонстрационных целях. Ненадежные вы, люди. Вам обязательно надо ткнуть носом. В прямом смысле. — Он кивнул в сторону пола.

Светлана ахнула.

— Так ты правда джинн? Настоящий? Из шкатулки? — Она подлетела к нему, чуть ли не нависла. — А сколько тебе лет? А ты видел пирамиды? А … Атлантиду? А можно тебя потрогать?

Он отклонился назад, в его вечно недовольных глазах мелькнуло что-то вроде паники дикого зверя, на которого несется с объятиями очень шумный и яркий ребенок.

— Отойди, тварь солнечная, — буркнул он беззлобно.

— Ой, он такой милый! — Светлана обернулась к Варе. — Варенька, ты представляешь? У тебя живет исторический артефакт! Одушевленный!

— Он не живет! — взвизгнула Варвара. —Он портит мне пол! И он… он…

— И он не покинет место… то есть квартиру, пока вы не сформулируете три искренних желания, — ровно закончил я за неё, мысленно листая свои же утренние записи. В голове, вопреки всем законам физики и здравомыслия, складывалась абсолютно бредовая, но безупречно логичная схема. — И вы, гражданин Камиль, подтверждаете свою способность данные желания исполнить. Любой сложности и направленности.

— В рамках разумного, — поправил он, ставя чашку.

Мой взгляд упал на пустой планшет в руке. Синими чернилами было выведено: «Исаева В.М. Заявление о проникновении. Гр-н представляется джинном…» Дальше следовали мои утренние выводы о психическом нездоровье задержанного. Теперь эти строчки смотрели на меня немым, идиотским укором.

В голове застучало. Тупо, настойчиво. Я медленно сунул планшет в портфель. Кнопка застегнулась с тихим, деловым щелчком. Этот звук, знакомый до боли, на секунду вернул ощущение контроля. Потом оно снова уплыло.

— Есть… у кого закурить? — спросил я. Голос вышел хриплым, чужим.

Варвара и Светлана синхронно покачали головами. Варя — с растерянной жалостью, Света — с сожалением, будто я только что попросил ключ от машины времени, а у неё его не оказалось.

— Я пять лет как бросил, — пробормотал я, больше себе, чем им. — Но сейчас… надо.

Камиль, не меняя выражения лица, щёлкнул пальцами. Лёгкий, почти невесомый щелчок.

Между моих губ появилось что-то плотное, гладкое и ароматное. Я машинально вынул изо рта толстую, идеально скрученную сигару. «Cohiba». Настоящую. Теплую, будто её только что вынули из хьюмидора где-нибудь в кабинете, куда мне по должности не заглянуть.

— Спасибо, — буркнул я, голос прозвучал сипло. — Я… на балконе. Побуду.

Развернулся и шагнул к выходу. Ноги несли меня сами, обходя мебель в квартире, где я был всего второй раз в жизни. Я толкнул балконную дверь, вышел на холодный, продуваемый всеми ветрами пятачок девятиэтажки.

Дверь закрылась за мной, приглушив голоса внутри. Остался только шум города внизу, далекий, как морской прибой. Я прислонился спиной к холодному стеклу, зажмурился.

В ушах всё ещё звенело. «Джинн. Желания. Желе из паркета».

Я поднес сигару к лицу, вдохнул дорогой, терпкий запах с нотками кожи и дерева. Потом зажигалкой из кармана, которую всегда носил с собой по привычке, раскурил её. Процесс занял время. Пальцы не слушались, пламя прыгало. Наконец, конец сигары заалел, и я затянулся. Густой, обволакивающий дым ударил в лёгкие, закружил голову. Пять лет чистоты пошли прахом за пять секунд.

И черт с ним.

Я затянулся снова, глубоко, до хрипа, глядя на серые крыши соседних домов. Мысли, наконец, отхлынули, уступив место простой потребности в никотиновом наркозе. Мне бы сейчас не здесь быть. Мне бы в психиатрический диспансер. На обследование. Лежать под капельницей, слушать, как психотерапевт мягким голосом спрашивает: «Максим Викторович, а часто вам кажется, что пол под ногами становится желе?» И я бы честно отвечал: «Да, доктор, один раз. И там еще был джинн в дорогой рубашке». Мне бы там нервы подлечили. И психику. Потому что альтернатива… Альтернатива была вот она, за стеклянной дверью. Женщина, которая мне с первой минуты почему-то дико понравилась. Её гиперактивная подруга-хиппи. И бессмертное мифологическое существо, которого просто не могло существовать.

Я усмехнулся. Дым вырвался клубком в воздух и тут же расползся. Усмешка получилась кривой и горькой. Пятнадцать лет службы. Пятнадцать лет я разбирал людские драмы, ссоры, глупости. Верил в факты и логику. А в итоге оказался на балконе у симпатичной дизайнерши, докуривая сигару, наколдованную джинном, и размышляя о том, не пора ли самому записаться на приём к врачу.

За дверью послышались голоса. Повышенные, эмоциональные. Светлана что-то выспрашивала, Варвара пыталась её утихомирить, а басовитый голос Камиля вставлял свои язвительные реплики. Слов я не разбирал, но тон был понятен: обычный бытовой раздрай, усугублённый присутствием сверхъестественного элемента.

И вдруг стало дико, до слез и боли в ребрах, смешно. Я прислонился лбом к холодному стеклу, и плечи затряслись от беззвучного хохота. Картина маслом: участковый, прячущийся на балконе от философствующего джинна и двух женщин, одна из которых, кажется, начала мне нравиться. А ведь я думал, разберусь с твоим психом и в кино позову. А может все таки позвать? Нет, я явно не о том сейчас думаю!

Кончив сигару, я тщательно раздавил её о железное ограждение балкона, спрятал окурок в карман по давно забытой привычке. Потом глубоко вдохнул и, потянув ручку двери, шагнул обратно в квартиру. Трое обитателей комнаты замолчали, повернувшись ко мне.

— Ну что, — сказал я, и голос мой наконец обрёл привычную, уставшую ровность. — Давайте по порядку. Гражданин Камиль, вы утверждаете, что не можете покинуть квартиру Варвары Михайловны, пока она не загадает три желания. Так?

Камиль оценивающе посмотрел на меня, потом кивнул.

— Верно.

— Варвара Михайловна, так в чем проблема? Просто загадайте три желания, и гражданин Камиль будет свободен от вас, а вы от него.

— Но я не могу их придумать! — Варвара развела руками, и в ее голосе впервые зазвучало отчаяние. — У меня и так все есть!

— Видишь? — Камиль повернулся ко мне, и в его взгляде читалось злорадное торжество. Он говорил так, будто мы с ним были заодно в каком-то секретном мужском клубе. — Проблема не во мне. Проблема в ее патологической, клинической удовлетворенности. Это же ненормально!

— А если она... так никогда и не загадает? — спросил я, с трудом подбирая

Камиль тяжело вздохнул, всем видом изображая мученика, обреченного на вечные страдания.

— Тогда я ваш, господа, до скончания ее дней. — Он мрачно улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего. — Со спонтанными материализациями сусликов в момент ее раздражения.

— Сусликов? — я не удержался и переспросил, чувствуя, как картина мира окончательно съезжает в какой-то сюрреалистичный мультфильм.

— Длинная и унизительная история, — отмахнулась Варвара, проводя рукой по лицу. — Не спрашивайте. Лучше вообще не думайте об этом.

Светлана, тем временем, уже успела налить себе чай и устроилась в кресле, поджав ноги, с видом зрительницы в первом ряду на самом увлекательном шоу сезона.

— Я знаю! — воскликнула она, хлопнув в ладоши так, что все вздрогнули. — Давайте поможем Варе захотеть! Мы же ее друзья! Команда! Максим Викторович, — она устремила на меня полный ожидания взгляд, — вы мужчина, взрослый, солидный. Вы-то должны знать, чего на самом деле хотят женщины!

Я почувствовал, как жар медленно, но верно поднимается от ворота рубашки к самым корням волос. Варвара, поймав мой взгляд, тоже густо покраснела и уставилась в свой чай, будто надеясь в нем утонуть. Только Камиль коротко, презрительно и очень громко фыркнул.

— Браво! — провозгласил он, саркастически похлопав себя по колену. — Отличная идея. Коллективный мозговой штурм. Тысячи лет философии, искусства и науки, и вершина человеческой мысли — это собрать комитет, чтобы решить, чего хочет одна конкретная особа. Я предвкушаю провал. Он будет грандиозным.

— Камиль, заткнись, — сказала Варвара беззлобно. Потом она обернулась к нам со Светкой. В ее глазах читалась решимость, смешанная с безвыходностью. И во мне что-то сладко и тревожно ёкнуло. — Ладно. Давайте. Вываливайте сюда ваши блестящие варианты. С чего начнем?

Через пятнадцать минут блокнот пестрел вариантами. Светлана предложила пожелать вселенской гармонии и мира во всем мире! Камиль заметил, что придется слегка подредактировать сознание всего человечества. Возможно, с побочными эффектами в виде всеобщей любви к брюссельской капусте. Варвара отказалась.

Тогда Светлана предложила пожелать встретить свою вторую половинку! Истинную любовь!

Варвара отвела взгляд куда-то в сторону окна. Я случайно поймал её быстрый, смущённый взгляд и тут же уткнулся в корешок своего блокнота, делая вид, что обнаружил там невиданной важности типографский брак.

— У меня и так все в порядке с личной жизнью, — сдавленно сказала она. — Вернее, она меня полностью устраивает. Свобода, независимость…

— Одиночество, — мрачно закончил Камиль. — Я видел это миллион раз. Потом в сорок лет — паника, и желание «хочу ребенка немедленно», а потом — «ой, он плачет, сделайте так, чтобы он стал самостоятельным и немедленно съехал». Люди не знают, чего хотят.

— А ты знаешь? — огрызнулась Варвара.

— Я знаю, чего я хочу. Покоя. Но, увы, это не считается желанием хозяина, — он отхлебнул кофе, и в этом жесте была вся четырехтысячелетняя скорбь.

Я, чувствуя, что нужно срочно вернуть разговор в материальную плоскость, неуверенно предложил:

— Может, новая машина? Квартира побольше?

Варвара покачала головой.

— Машина мне не нужна, пробки. Квартира… эта моя, она моя. Я ее обустраивала годами. Зачем мне другая?

Камиль кивнул в мою сторону с почти одобрительным взглядом, будто констатируя: «Ну, хотя бы попытался». Мы сидели в тягостной тишине, которую нарушал только слишком громкий, навязчивый запах ромашек из букета на столе. Он пах ненормально, как и всё вокруг.

И тут в дверь позвонили. Все вздрогнули. Все, кроме Камиля.

— Наверное, соседи, — сказал он с мрачным удовлетворением. — Снизу стучали по батарее. Думаю, их смутил кратковременный эффект зыбкого пола. Или философствующий кот. Или оба фактора сразу.

Варвара посмотрела на меня с такой мольбой и отчаянной надеждой, что я, человек в форме, каким-то чудом знаю, что делать. Отказать я не смог. Встал, автоматически поправил китель и пошел открывать дверь.

На пороге стоял Сергей Озерской, сосед этажом ниже. Его досье в моей памяти открылось мгновенно: папка с заявлениями о шуме, пьяных дебошах и битых бутылках. Сейчас его лицо было красно не от алкоголя, а от чистого, праведного возмущения.

— Ага-а! Полиция уже тут! — выдохнул он на меня перегаром. — Ну и шо это было, а?! У нас тут полчаса назад тряслось всё! Люстра качалась, как в шторм! А из квартиры Исаевой орал кто-то… не по-русски! И кот мой, Марсик, теперь на балконе сидит, на стену смотрит и орет, что «экзистенция бессмысленна»! Это что за беспредел?! Она тут секту какую организовала, что ли?!

За его спиной маячила любопытная, как сыр в мышеловке, физиономия Лидии Петровны.

Я глубоко, всем нутром, вздохнул. Это был мой район. Моя работа. Мой, мать его, личный, персональный абсурд.

— Гражданин Озерской, всё в порядке. Зайдите, пожалуйста, к себе. Ситуация под контролем.

— Не пойду я! Это что тут… — начал он, раздуваясь, но в этот момент из-за моей спины в проём двери, словно солнечный зайчик в подворотне, проскользнула Светлана с сияющей, готовой осчастливить всех и вся улыбкой.

— О, соседи! Здравствуйте! Простите за беспокойство! У Вари просто… гость из очень дальней страны! Очень эмоциональный, творческая личность! Мы всё сейчас успокоим, обещаю!

Сергей, перевел взгляд за моё плечо, вглубь прихожей. Там, не вставая с кресла, сидел Камиль. Он просто поднял свою фарфоровую чашку в нашем направлении. Небрежный, ироничный жест, полный такого немыслимого для нашей хрущёвки аристократического высокомерия, что Сергей физически сдулся. Дорогая рубашка, холодный, уставший от мира взгляд — это явно не был его контингент.

— Заграничный… — неуверенно пробурчал он, отступая на шаг. — Ну, чтоб тихо было. А то я… я ещё позвоню!

— В полицию? — уточнил я сухо, указав большим пальцем на свой китель. — Она уже здесь.

Он что-то невнятно пробормотал, развернулся и поплёкся к себе, уводя за собой разочарованную, недополучившую зрелища Лидию Петровну.

Я закрыл дверь. Повернул оба замка с таким чувством, будто запечатываю портал в ад. Опустошение накатывало тяжёлой, густой волной. Я отчётливо понял, что моя служебная записка по этому делу станет легендой отдела. Её будут тайно читать в курилке, а потом смотреть на меня с жалостью и страхом. А после определённо отправят на медицинское освидетельствование.

Мысли об этом приобрели кристальную ясность, когда в коридоре вдруг зашипел, заворчал и заскрежетал старый чугунный радиатор. Он выстукивал морзянкой чётко, с интервалами: «Т-А-К… С-К-У-Ч-Н-О…».

Камиль бросил на

Да. Определённо отправят. И, чёрт побери, они будут правы.

Глава 6

Месяц спустя

Меня разбудило пение. Хотя для звука, рожденного где-то на стыке тоскливого завывания ветра в печной трубе, скрежета несмазанных колес по рельсам и душераздирающих попыток умирающего тюленя воспроизвести арию из «Травиаты», это слово слишком благозвучно. Источник находился в ванной комнате и был прикрыт дверью, что лишь придавало этому действу сюрреалистическую, приглушенную акустику.

Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как утренняя дрема разбивается о скалы этой какофонии. Было воскресное утро. Солнечный свет заливал спальню, за окном щебетали птицы — идиллическая картина, испорченная вокальными упражнениями бессмертного существа в моей душевой кабине.

— Ка-а-а-миииль! — хрипло крикнула я в стену, зарывшись лицом в подушку. — Ты... прекрати!

Ответом был лишь новый, еще более пронзительный вибрирующий пассаж, закончившийся фальшивым, срывающимся в хрип пиано. Похоже, он дошел до кульминации.

Я не выдержала. Сбросив одеяло, я босиком прошлепала в коридор и с размаху толкнула дверь в ванную. Пар густыми клубами вырвался навстречу, и в этом влажном, горячем тумане, как призрак из плохо поставленной оперы, вырисовывалась высокая фигура под душем.

— Камиль! — рявкнула я, перекрывая шум воды и его трели. — В семь утра в воскресенье?! Серьезно?!

Стеклянная дверь душевой приоткрылась, и оттуда высунулось мокрое, недовольное лицо с налипшими на лоб темными прядями. Мыло стекало по виску.

— Ты снова нарушаешь мой утренний ритуал, — заявил он с обидой в голосе, будто я ворвалась в святая святых. — Водные процедуры в сочетании с вокальной импровизацией — лучший способ настроить вибрации на предстоящий день.

— Это не вокальная импровизация, это... — я провела рукой по лицу, сметая с него пар. — это... Слушай, у нас соседи подумают, что у меня кто-то умирает медленной и мучительной смертью! Или что я завела очень несчастного и необученного аро!

— Аро не поют, — флегматично заметил он, закрывая дверь, но звук воды стал тише. Его голос, теперь без аккомпанемента, доносился приглушенно. — Они издают звуки или молчат. В отличие от некоторых, кто врывается в чужое личное пространство с криками.

— Мое личное пространство — это вся квартира! — я прислонилась к раковине, чувствуя, как кафель холодит босые ноги. — Ты два месяца устраиваешь оперные фестивали на рассвете! Ты не можешь петь тише? Или, лучше вообще, молча?

Дверь снова приоткрылась. Он выглядел оскорбленным до глубины своей четырехтысячелетней души.

— Молча? В душе? Это же противоестественно! Вода льется, акустика идеальная... это приглашение для голоса! Да и потом, — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула знакомая искорка ехидства, — я практикуюсь. На случай, если Светлана предложит мне заняться карьерой оперного певца. Вдруг ей нравятся оперные певцы? Надо быть готовым ко всему. Моя версия «а-а-а-а, я несчастная» пока что, на мой взгляд, передает всю гамму человеческого отчаяния.

Я простонала. Этот месяц был странной смесью кошмара и... почти привычного быта. Камиль так и не ушел. Мои попытки загадать желания разбивались о каменную стену. Камиль говорил, что мне не хватает страсти и желания! Поэтому, пока мы либо пытались придумать желание, либо ругались.

А между этими провалами мы существовали. Он ворчал на современную кухонную технику, но варил кофе, от которого даже у Светки, пробовавшей его однажды, на неделю прошла вера в травяные чаи. Он язвил над сериалами, которые я смотрела, но к концу второго сезона одного из них начинал делать меткие, почти профессиональные замечания о сценарии. Он «помогал» по дому однажды «исправив» протекающий кран так, что из него полилась газированная вода с лимонным вкусом. Пришлось вызывать слесаря и придумывать историю о неудачном эксперименте с домашним сифоном.

И он пел. В душе. Со страстью, достойной лучшего применения, и с вокальными данными... ну, очень самобытного исполнителя народных плачей.

— Камиль, послушай, — сказала я, уже почти умоляюще. — Ты, наверное, слышал величайших певцов древности! Разве они так... так...

— Так проникновенно изливали душу в потоке горячей воды? — закончил он, вытираясь моим самым пушистым полотенцем. Он вышел из душевой, и пар рассеялся, открывая его одетым в темные домашние брюки и простую футболку. Его «непринужденный» вид, как он это называл. — Нет. Они обычно пели в залах, полных льстецов и врагов. Сравнение, конечно, не в их пользу. Здесь атмосфера честнее.

— Но ты же фальшивишь! — не выдержала я. — У нас даже соседский кот вчера перестал транслировать мысли о бренности бытия и начал транслировать острое желание, чтобы «это прекратилось».

Камиль остановился, причесывая мокрые волосы пальцами. На его лице отразилось неожиданное раздумье.

— Правда? Интересно. Я считал, что мое исполнение как раз передает экзистенциальную тоску, понятную всем живым существам. Возможно, я просто опережаю время. Как ван Гог.

— Ван Гог был гением, а не... — я запнулась, подбирая деликатное сравнение.

— Не джинном с завалящимся тенорком? — он закончил за меня и вдруг... улыбнулся. Не саркастически, а почти по-человечески смущенно. Этот вид был настолько непривычен, что я на секунду потеряла дар речи. — Ладно. Признаю. Слух за четыре тысячелетия немного притупился. Особенно на частотах выше нытья хозяев о несбывшихся мечтах. Но практика делает совершенным. Или, по крайней мере, менее невыносимым.

Он прошел мимо меня в коридор, оставляя за собой шлейф запаха моего же геля для душа с запахом зеленого чая. На пороге он обернулся.

— Но если это так тебя беспокоит... Я мог бы практиковаться под водой. Хотя последнее, на мой взгляд, лишает процесс всякого драматизма.

Я вздохнула, чувствуя, как утреннее раздражение медленно тает, сменяясь привычной усталой снисходительностью. Таким он и был. Невыносимым, саркастичным, вечно недовольным соседом, который ворчал на все на свете, но в чьих мелких пакостях и странных привычках уже проглядывала какая-то... почти что домашняя черта. Как кот, который царапает диван, но зато мурлычет на твоих коленях вечером.

— Просто... делай это после девяти, хорошо? — попросила я, возвращаясь в спальню. — И, ради всего святого, избегай высокого «до». Оно у тебя как-то особенно пронзительно.

Из кухни донесся его голос, уже без тени смущения, снова наполненный привычным сарказмом:

— Как скажешь, хозяйка. Буду ограничиваться баритональными стенаниями. В пяти актах.

Я плюхнулась обратно на кровать, натянула одеяло на голову и попыталась

Но из кухни уже доносился звук взбиваемого венчиком чего-то (он недавно увлекся кулинарными экспериментами эпохи Возрождения, и запах странных специй стал привычным) и его негромкое, уже без претензий на оперу, бормотание. Очевидно, комментарии к рецепту из поваренной книги, которой не существовало уже лет триста.

Я закрыла глаза. Может, стоит просто пожелать, чтобы у него вдруг открылся идеальный слух и голос ангела? Нет, слишком просто. И потом, он наверняка найдет способ превратить это в очередную катастрофу. Ангельское пение, сводящее с ума всех в радиусе пяти кварталов, например.

«Нет уж, — подумала я, поворачиваясь на другой бок. — Пусть уж лучше фальшивит. Так хоть смешно».

Не успела я утонуть в подушках, пытаясь выловить остатки сна, как в дверь квартиры постучали. Стук был жизнерадостно-дробным, словно дятел решил просверлить дыру в моей входной двере, используя исключительно оптимизм.

— Варюша! Открывай, солнце! Я с сюрпризом!

Света. Конечно, Света. Кто же еще в семь тридцать утра в воскресенье может излучать столько энергии, что ее чувствуешь даже сквозь сантиметр дерева и стали?

Я поплелась к двери, чувствуя себя зомби в застиранном халате. Камиль, услышав голос, вышел из кухни с деревянной ложкой в руке, на которой что-то дымилось. На его лице застыло выражение, нечто среднее между ужасом и научным интересом, будто он увидел редкий, но чрезмерно активный вид бабочки.

— Светлана, — констатировал он, словно называя диагноз. — Индекс жизнерадостности зашкаливает. Без кофеина и до восьми утра. Это даже для меня за гранью понимания.

Я открыла дверь. На пороге стояла Света, сияющая, как новогодняя гирлянда. В одной руке у нее была корзина, набитая чем-то зеленым и явно органическим, а в другой два ярких листка бумаги.

— Приветики! Я знала, что вы уже на ногах! — она впорхнула внутрь, обняла меня, пахнущая эфирным маслом апельсина и чем-то очень цельнозерновым, и тут же устремилась к Камилю. — Камиль, дорогой! Смотри, что я принесла! Пророщенная зеленая гречка от фермера-вегана! И билеты! На выставку экспрессионистов! Она простопронизанаболью и страстью, ты обожаешь это! А после мы можем заскочить на динамическую йогу к моему мастеру — он сегодня дает класс по снятию многовековых блоков через асаны! Я уже сказала ему о тебе, он в восторге от возможности поработать с такой древней энергетикой!

Камиль замер с ложкой, застывшей на полпути ко рту. Дымящееся нечто на ней медленно стекало обратно в чашку. На его лице в режиме реального времени проигрывалась внутренняя борьба: желание саркастически разнести в пух и прах и идею пророщенной гречки, и концепцию «снятия блоков», и столкновение с непонятным ему искусством против странного, почти гипнотического обаяния Светланиного напора. За месяц я успела заметить, что ее лучистый, не знающий преград энтузиазм был для него чем-то вроде солнечного света для вампира — болезненным, ослепляющим, но от которого он, к своему явному ужасу, не мог полностью отвернуться.

— Йога, — произнес он наконец, голосом, в котором звучала тысяча лет страданий. — Ты хочешь, чтобы я скручивался в немыслимые позы под бой барабанов и призывы «отпустить кундалини»? Это жестоко даже по меркам моей вечной службы.

— Ой, перестань! — Света махнула рукой, словно отмахиваясь от досадного комарика. — Твоя энергия застыла в формальдегите сарказма! Ей нужно движение, поток! А выставка... — ее глаза загорелись, — там будут полотна, где цвет кричит, а форма стонет! Это же прямо про тебя! Твой внутренний мир, выплеснутый на холст!

Камиль медленно поставил чашку. Он взглянул на меня, и в его глазах я прочитала немой вопрос: «Это вообще лечится? И если да, то как?»

Ой, жалобщик! За этот месяц эта парочка довольно тесно спелась. Не даром же он свой тенор практикует, переживая, что ей нравятся оперные певцы!

— Я подумаю, — сказал он наконец, что для него было эквивалентом восторженного согласия. — При условии, что после этого «потока» мне будет позволено три часа провести в полной тишине.

— Конечно! — Света просияла еще ярче, приняв это за победу. Она повернулась ко мне, и ее сияние на миг померкло, сменившись на театральную озабоченность. — Варенька, а тебя я, честно, спасать пришла.

— Спасать? От чего? — я подняла бровь, уже чувствуя подвох.

— От него! — она тайком указала большим пальцем на Камиля, который с интересом изучал листок с билетом, держа его двумя пальцами, будто пробирку с опасной культурой. — Вы тут друг друга доедаете! Вечный сарказм против вечного порядка! Это токсично! Мне даже Максим говорил...

Я насторожилась. «Максим говорил»? Когда они вообще успели общаться?

— Что говорил Максим? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Что ты выглядишь... немного измотанной. Милой, конечно, но измотанной, — Света положила руку мне на плечо. — И что тебе нужна перезагрузка. Поэтому я все организовала!

Организовала. От этого слова у меня похолодело внутри.

— Что ты организовала, Свет?

— Кино! — выпалила она, сияя, как дирижабль, выполнивший сложный маневр. — Сегодня вечером. Новый фильм того режиссера, который тебе нравится. Романтическая драма, но не приторная! Я купила два билета!

Облегчение, сладкое и короткое, сменилось новой волной подозрений.

— Два билета. И... с кем я иду? С тобой?

— Со мной? Нет, что ты! — Света сделала глаза еще круглее. — Мне же с Камилем на выставку и йогу! Я тебяспасаю, помнишь? Поэтому я попросила Максима сводить тебя.

В воздухе повисла тишина. Даже Камиль оторвался от изучения билета и уставился на Свету с тем же выражением, с каким, вероятно, смотрел на изобретение динамита: «Гениально. И чудовищно».

— Ты...попросилаМаксима? — я прошептала. — Свести меня в кино? Как... как будто мы первоклассники, а ты — наша общая подруга-сводница?

— Ну да! — Света, похоже, совершенно не чувствовала накала атмосферы. — Он же симпатичный! И серьезный! И он проявил к тебе участие! В отличие от некоторых, — она снова кивнула в сторону Камиля, — кто только и делает, что портит твою жизнь и треплет нервы. Максим тебя на твердую землю вернет!

Я закрыла глаза. Мне хотелось завыть. Или засмеяться. Или спрятаться обратно в постель и не вылезать оттуда до следующего тысячелетия.

— Он согласился? — спросил Камиль с неподдельным, почти клиническим интересом. Его взгляд скользнул

— Конечно, согласился! — Света выпалила. — Сначала, правда, долго молчал в трубку. Потом спросил: «Это та самая гражданка Исаева, у которой в шкафу джинн живет?» Я сказала: «Да, но она очень милая!» А потом он сказал: «Хорошо. Только пусть джинн не приходит». — Она закончила свою речь и посмотрела на нас ожидающе, будто только что объявила о плане по спасению мира.

Камиль фыркнул, но в его фырканье прозвучала тень уважения.

— Разумная предосторожность. Последний раз, когда я оказался в темном помещении с массой людей, это был храм во время мистерий Дионисия. Закончилось... впечатляюще. И влажно.

Я игнорировала его. Мой мозг лихорадочно перерабатывал информацию. Максим. Кино. Свидание? Не свидание? Свидание, организованное моей подругой из лучших побуждений, с участковым, который видел, как я прятала джинна в шкафу, и которому пришлось стоять в паркетном желе. Это был либо самый неловкий сценарий в истории, либо странный шанс на что-то нормальное.

Ой, да ладно тебе Варька! Он же тебе еще тогда понравился! Интересно, а он хорошо целуется?

Так! Стоп!

— Он... сам позвонит? — неуверенно спросила я.

— Да нет, зачем! Все уже решено! — Света всучила мне один из ярких листков. Это был билет на сеанс в семь вечера. — Он встретит тебя у кинотеатра в шесть пятьдесят. И постарайся не упоминать о сверхъестественном. Хотя, — она задумалась, — может, это и будет ваша особая тема для разговоров. Трагедия сближает!

С этими словами она схватила за руку все еще размышляющего Камиля.

— Ну, мы пошли! Гречку оставим тебе на пробу, Варь! Не кисни тут одна! А ты, — она ткнула пальцем в Камиля, — готовься к катарсису через искусство и позу «собаки мордой вниз»!

И они ушли. Камиль, бросивший на меня на прощанье взгляд, полный немого отчаяния и любопытства («Интересно, сколько продержится человеческая психика на динамической йоге?»), и Света, тащившая его за собой, как яркий буксир.

Дверь закрылась. В квартире воцарилась странная, звенящая тишина опустевшего цирка после представления. На столе дымилась чашка Камиля с неопознанной субстанцией, пахла пророщенная гречка из корзины, а в моей руке был билет в кино. На свидание, которое мне устроили.

Я медленно опустилась на стул. Похоже, моя «спасенная» от джинна жизнь обещала быть не менее насыщенной событиями. Только теперь в роли источника хаоса выступала не сверхъестественная сущность, а лучшая подруга с обостренным чувством прекрасного и тягой к социальной инженерии.

И знаете что? Впервые за этот месяц мне стало по-настоящему интересно, чем же закончится этот день.

Глава 7

В пять часов вечера моя спальня напоминала филиал поля боя. На кровати высилась гора из того, что теоретически могло сойти за «наряд для первого (возможного!) свидания с участковым. Практически же это была просто куча тряпок.

Я вертелась перед зеркалом в очередном платье — темно-синем, простом, но с открытыми плечами. Вроде и элегантно, и не слишком вызывающе. Или слишком? А может, джинсы? Нет, джинсы — это слишком по-дружески. А мы же не друзья? Мы практически незнакомцы, которые пережили общий сюрреалистический опыт. Это сближает? Или, наоборот, обязывает держаться подальше?

— Так, стоп, — приказала я своему отражению. — Сначала прическа.

Я распустила волосы и схватила щипцы для завивки. Локоны всегда были беспроигрышным вариантом. Романтично, но не навязчиво.

Через десять минут борьбы с раскаленным металлом и собственными прядями я поняла, что ошиблась. Локоны вышли какие-то... слишком. С правой стороны они завились в тугую пружинку, с левой в легкую волну, а сзади и вовсе торчали неопределенным художественным беспорядком, достойным абстракционистов.

— Ну зачем, а? — простонала я, глядя на результат. — Зачем я решила сегодня что-то менять? Надо было просто сделать гладкий хвост, и дело с концом!

Я замотала головой, пытаясь пригладить непокорные кудри, но они лишь взлохматились еще сильнее. Ладно. Пучок. Точно. Строгий, элегантный пучок спасет ситуацию. Я собрала волосы в хвост, начала их скручивать, прикидывая, куда заткнуть выбившуюся прядь...

— И чего это ты суетишься, хозяйка?

Я вздрогнула и едва не выронила шпильки изо рта. В дверях спальни, облокотившись плечом о косяк, стоял Камиль. Он что, уже вернулся с «культурной программы», устроенной Светой? И, судя по его лицу, пережил если не катарсис, то как минимум несколько глубоких душевных потрясений. Но сейчас на его физиономии читалось привычное, вселенское превосходство пополам с неподдельным любопытством. Он выглядел так, будто наблюдал за брачным танцем редких, но крайне забавных птиц.

— Ничего я не суечусь, — буркнула я сквозь зубы, пытаясь одной рукой удержать почти готовый пучок, а другой нащупать на туалетном столике невидимку.

— Правда? — он медленно обвел взглядом комнату, задержавшись на горе одежды, разбросанной косметике и моем раскрасневшемся лице. — А выглядит это именно так. Как ритуальный танец перед важным событием. Я видел подобное тысячи раз. В древнем Египте невесты суетились точно так же перед тем, как предстать перед женихом. Правда, вместо щипцов для завивки у них были рабыни с благовониями, а вместо пучка — парики из бараньей шерсти. Прогресс, как видишь, налицо.

— Камиль, иди к Свете, а! — огрызнулась я. — Вы там, на йоге, наверное, недостаточно «блоков сняли», раз ты пришел меня добивать.

— Светлана — стихийное бедствие, — философски заметил он, не двигаясь с места. — Я только от нее сбежал на несколько минут! Передохнуть! С ней невозможно «не снять блоки». Они снимаются сами, от ужаса. Но сейчас меня интересуешь ты. Этот твой... страж порядка. Он тебе действительно нравится?

Я замерла с наполовину скрученным пучком и выпавшей изо рта шпилькой. Вопрос, заданный таким буднично-саркастичным тоном, застал врасплох.

— Это... не твое дело, — наконец выдавила я, чувствуя, как краска заливает щеки.

— Значит, нравится, — констатировал Камиль с видом эксперта, поставившего окончательный диагноз. — Иначе бы ты так не покраснела. И не надела бы это... — он неопределенно махнул рукой в сторону платья, — …симпатичное, надо признать, одеяние.

Я уставилась на него в зеркало. Он что, только что сделал комплимент? Джинн, который считает, что весь мир — это собрание ошибок и глупостей, только что одобрил мое платье?

—

— Не за что, — отрезал он, но в его голосе послышались нотки смущения. — Я просто констатирую факт, безоценочно. Хотя, — он сделал паузу, и в зеркале я увидела, как его брови сошлись к переносице, — этот факт создает определенные сложности.

— Какие еще сложности? — я наконец оставила пучок в покое и повернулась к нему.

— Он — полицейский, которому ты понравилась. Я — джинн, у которого есть хозяйка, ты. А ты... ну это ты. Классический любовный треугольник, только без ревности.

Я невольно фыркнула.

— Ты сейчас серьезно? Любовный треугольник? Камиль, это просто поход в кино. Один раз. Чтобы отвлечься от... всего этого. — я обвела рукой комнату, подразумевая и его самого, и шкатулку, и говорящего кота.

— Ну-ну, — он скептически приподнял бровь. — Я четыре тысячи лет наблюдаю за людьми, Варвара. Я видел, как начинаются войны из-за женщин, и как рушатся империи из-за мужчин. И я знаю, когда женщина начинает суетиться перед зеркалом не просто так.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он меня опередил. Он шагнул в комнату, и в его руках, материализовавшись из ниоткуда, появилась маленькая, изящная шкатулка из темного дерева, очень похожая на ту, что стояла у меня на полке, только поменьше.

— Хватит мучиться с этими орудиями пыток для волос, — сказал он, кивнув на щипцы. — Позволь мне. Раз уж я, по твоей милости, застрял здесь, могу хотя бы принести пользу.

— Что это? — с подозрением спросила я.

— Это, — он открыл шкатулку, внутри которой оказалось отделение, наполненное чем-то, похожим на блестящий, переливающийся песок, — средство для укладки волос, которым пользовалась царица Савская. До сих пор работает безотказно. Никакой химии. Только чистая эссенция солнечного света, пыльца редких пустынных цветов и, кажется, немного драконьей чешуи. Драконы, кстати, были не в восторгеделится чешуей.

Я смотрела на шкатулку, потом на него. Предложение было настолько абсурдным, что граничило с гениальностью.

— Ты серьезно? Хочешь наколдовать мне прическу... древнеегипетским песком?

— Савским, — поправил он с укоризной. — Это принципиально другая географическая локация и, соответственно, другие эстетические вибрации. Ну так что? Доверяешь четырехтысячелетнему стилисту или продолжишь терроризировать свои локоны этим... — он брезгливо посмотрел на щипцы, — …перегретым металлом?

Я колебалась секунду. Потом вздохнула и, сдаваясь, кивнула.

— Ладно. Только без сюрпризов. Чтобы я не вышла из дома с синими волосами или с гнездом птицы на голове.

Камиль усмехнулся. На этот раз почти по-доброму.

— Не волнуйся. Я, может, и саботажник, но в вопросах эстетики — профессионал. Четыре тысячи лет, знаешь ли, не прошли даром. Я видел, как должны выглядеть настоящие женщины. Поверь, у тебя есть все задатки, чтобы не ударить в грязь лицом перед этим... стражем.

Он подошел ближе, и я почувствовала легкий, едва уловимый запах ладана и пустыни. Он протянул руку к моим растрепанным волосам, и в его пальцах засверкали золотистые искры.

— Закрой глаза, Варвара, — тихо сказал он. — И позволь старому ворчуну сделать хоть что-то полезное. В конце концов, это в моих интересах. Чем быстрее ты устроишь свою личную жизнь, тем быстрее, возможно, поймешь, чего хочешь на самом деле. И я наконец-то обрету покой.

Я закрыла глаза. И впервые за этот безумный месяц мне показалось, что в его голосе прозвучало не только привычное брюзжание, а что-то еще. Что-то очень похожее на... заботу.

* * *

Я смотрела на свое отражение в темных стеклах кинотеатра, и не узнавала себя.

Волосы мягкими, живыми волнами спадали на плечи, переливаясь на вечернем солнце так, будто каждый локон подсвечивали изнутри. И при этом ни одного грамма фиксажа, ни намека на усилия. Просто идеальная, естественная красота, которая, как я считала, бывает только на обложках глянца после многочасовой обработки в фотошопе.

Камиль справился блестяще.

Честно признаться, когда я открыла глаза в спальне и увидела результат, у меня перехватило дыхание. Это была я — и одновременно не я. Улучшенная версия, та самая, которую ты видишь в своих самых смелых мечтах, но всегда думаешь: «Со мной так не бывает». Оказалось, бывает. Если у тебя под боком четырехтысячелетний джинн с обостренным чувством прекрасного и доступом к косметическим рецептам царицы Савской.

Платье, которое я в итоге выбрала (то самое темно-синее, с открытыми плечами), сидело безупречно. Камиль, окинув меня критическим взглядом перед выходом, лишь коротко кивнул и буркнул: «Сойдет. Для вашего века — вполне достойно». Но в его глазах мелькнуло что-то очень похожее на одобрение. Или даже гордость. Как у мастера, чей шедевр отправляется на выставку.

Света была бы в восторге. Если бы не была занята «спасением души» Камиля на йоге.

Я еще раз оглядела свое отражение. Выглядела я супер. Реально супер. Даже проходящие мимо мужчины оборачивались, женщины задерживали взгляд с легкой завистью. Обычно такое внимание меня скорее смущало, чем радовало, но сегодня... Сегодня я поймала себя на мысли, что мне это приятно. Что я хочу, чтобы Максим увидел меня такой.

Я посмотрела на часы.

Без пяти семь.

Он опаздывал.

Я заставила себя глубоко вздохнуть и не накручивать. Ну, опаздывает. Бывает. Пробки, работа, последний вызов. Он же участковый, у него вообще график непредсказуемый. Может, задержали на полчаса, а он не успел предупредить. Может, еще припарковаться не мог. Может...

Семь ровно.

Я принялась изучать афиши. Слишком внимательно, слишком сосредоточенно, делая вид, что меня безумно интересует, какие фильмы выйдут через месяц. Краем глаза я следила за подходом к кинотеатру. Люди подходили, встречались, обнимались, заходили внутрь. Пары, компании, одиночки. Часы на телефоне сменили цифры. 19:02.

— Прекрасно, — прошептала я себе под нос. — По классике, это привилегия девушки — опаздывать. А не наоборот.

Я представила, что сказал бы сейчас Камиль. Что-нибудь язвительное про мужскую пунктуальность и «четыре тысячи лет наблюдений, в ходе которых выяснилось, что опаздывают все, независимо от эпохи, просто раньше у них было оправдание «на меня напал мамонт»». И почему-то эта мысль меня немного успокоила. И даже заставила улыбнуться.

19:05.

Я достала телефон. Ни звонков, ни сообщений. Может, написать самой? Нет, глупо. Он же знает, где мы встречаемся. Если что-то случилось, позвонит. Наверное.

Или не случилось? Может, он просто передумал? Осознал, что идти на свидание с женщиной, у которой в шкафу живет джинн, — это перебор даже для его прожженной жизнью психики? Что паркет из желе

19:07.

Народ у касс рассосался. Сеанс вот-вот начнется. Билетеры уже посматривают на вход с ленивым любопытством, отмечая одиноко стоящую девушку, которая явно кого-то ждет. И, судя по всему, зря.

Я сглотнула комок в горле. Обида поднималась теплой, липкой волной. Глупая, конечно. Мы же не договаривались, не клялись друг другу. Просто подруга организовала, а он согласился. Может, из вежливости согласился, а потом подумал и решил, что не хочет никаких сложностей. Я его, в общем-то, понимала. Я бы сама, на его месте, возможно...

— Варвара Михайловна! — раздалось сзади, запыхавшееся, сбивчивое.

Я резко обернулась.

Максим бежал ко мне через площадь, лавируя между прохожими. В руках он сжимал большой букет из полевых ромашек, васильков, каких-то нежных, трогательных цветов, от которых у меня внутри что-то дрогнуло и растаяло.

Он подлетел, запыхавшийся, с раскрасневшимся лицом, в темных джинсах и простой рубашке, расстегнутой у ворота, с небольшой сумкой через плечо. Выглядел он... совершенно по-другому. Моложе. Проще. И от этого еще более симпатичным.

— Простите, ради бога! — выдохнул он, протягивая мне цветы. — Вызов на последней минуте перед уходом. Бабушка с девятого этажа решила, что к ней в квартиру забрались инопланетяне, чтобы похитить ее кота. Пришлось объяснять, что это просто соседский ребенок запускал дрон. Я рванул как мог, но... — Он перевел дух и, наконец, посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел.

И замер.

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, по волосам, по платью. В глазах мелькнуло что-то, от чего у меня внутри все перевернулось. Удивление. Восхищение. И какая-то совсем не служебная, очень мужская реакция, от которой щеки вспыхнули сами собой.

— Вы... — начал он и осекся. Сглотнул. — Вы потрясающе выглядите.

Я взяла букет, вдохнула терпкий, полевой аромат и улыбнулась. Все обиды, все сомнения, все нервные 19:07 рассыпались в пыль под этим взглядом.

— Спасибо. И... ничего страшного. Я понимаю, работа.

— Цветы не очень пафосные, — почему-то извиняющимся тоном добавил он, кивая на букет. — Я подумал, что розы... это слишком. А ромашки... они как-то... ну, по-простому. Как вы. То есть, не в том смысле, что вы простая... — Он окончательно запутался и замолчал, глядя на меня с таким отчаянием, что я не выдержала и рассмеялась.

— Максим Викторович, все замечательно. Ромашки — это идеально. Правда.

Он выдохнул с облегчением.

— Давайте просто Максим. А то «Викторович» в такой обстановке... — Он указал на кинотеатр.

— Договорились. Тогда я просто Варя.

Мы стояли друг напротив друга, и вокруг нас кипела вечерняя городская жизнь, спешили люди, гудели машины, а в воздухе пахло ромашками и чем-то новым, непривычно-волнующим.

— Мы, кажется, опаздываем, — спохватился Максим, глянув на билеты в моей руке.

— Сильно, — подтвердила я.

— Ну... — Он улыбнулся той самой усталой, но теплой улыбкой, от которой у меня внутри все таяло. — Тогда побежали?

Мы ворвались в зал, когда там уже погасили свет, и крутили рекламу. Пришлось пробираться на свои места в полутьме, извиняться перед зрителями, спотыкаться о чужие ноги. Максим придерживал меня за локоть, и даже сквозь ткань платья я чувствовала тепло его ладони. Когда мы наконец рухнули в кресла, оба тихо смеясь от абсурдности ситуации, я поймала себя на мысли, что уже счастлива. И фильм еще даже не начался.

Он убрал руку, но его плечо осталось совсем рядом. Теплое, надежное, живое. Я смотрела на экран, но видела только его профиль, освещенный отблесками рекламы. Прямой нос, упрямый подбородок, легкая щетина, которую он, кажется, не успел сбрить после работы. Он чувствовал мой взгляд и тоже смотрел вперед, но уголки его губ подрагивали в улыбке.

Фильм начался. Честно говоря, я не запомнила из него почти ничего. Какая-то история про любовь, про расставания, про то, как важно вовремя сказать правильные слова. Мелькали красивые кадры Парижа, актеры страдали и обнимались под грустную музыку, а я сидела и чувствовала только одно — его плечо в миллиметре от моего.

Он не придвигался специально. Просто так получалось. Максим успел сбегать за попкормом, и теперь каждый раз, когда я тянулась за новой порцией, наши руки почти встречались. Каждый раз, когда на экране случался особенно драматичный момент, я ловила себя на том, что смотрю не на экран, а на его профиль.

Интересно, он это замечает?

В какой-то момент я перестала сопротивляться и просто позволила себе быть здесь с ним. В темноте кинозала, где никто не видит, не оценивает. Это было так легко, что почти страшно.

— Скучно? — шепнул он

— Что? Нет, — я дернулась, понимая, что провалилась в свои мысли. — Фильм хороший.

И в этот момент на экране пошел дождь. Шумный, крупный, летний ливень. А в зале, в темноте, его рука накрыла мою.

Просто накрыла. Теплая, чуть шершавая ладонь поверх моих пальцев, сжимающих подлокотник. Я замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстро-быстро, как птица в клетке.

Он не смотрел на меня, но его пальцы осторожно, почти робко, сжали мою ладонь.

Я выдохнула. И, кажется, впервые за этот безумный месяц, почувствовала себя просто женщиной. Не хозяйкой джинна, не жертвой обстоятельств, не подопытным кроликом в чьем-то эксперименте. Просто Варварой, тридцатилетней женщиной, с которой симпатичный мужчина держится за руки в темноте кинозала.

Дождь на экране все лил. А в груди у меня расцветал сад. Такой же настоящий, как те ромашки, что я держала в руках.

Фильм кончился слишком быстро. Зажегся свет, задвигались зрители, зашуршали упаковки от попкорна. Мы вышли в фойе, все еще держась за руки. Только когда толпа разредилась, Максим, словно опомнившись, осторожно разжал пальцы.

— Простите, я... — начал он, но я перебила.

— Не извиняйтесь, все хорошо.

Он улыбнулся, и от этой улыбки у меня подкосились колени.

— Может, выпьем кофе? — предложил он. — Тут рядом есть одно место. Тихое, спокойное. Без джиннов и паркетного желе, обещаю.

Я рассмеялась.

— С удовольствием. Но предупреждаю — джинны имеют привычку появляться, когда их не ждешь.

— Я рискну, — серьезно ответил он, глядя мне прямо в глаза.

Мы вышли из кинотеатра в теплый летний вечер. Небо уже потемнело, зажглись фонари, город шумел где-то вдалеке, приглушенный и уютный. Я шла рядом с Максимом, чувствуя его локоть совсем близко, и думала о том, что жизнь —

Еще месяц назад моим главным раздражителем были не вовремя политые цветы и шумные соседи. А теперь... Теперь у меня в квартире живет ворчливый джинн, который поет по утрам, подруга таскает его на йогу, а я иду пить кофе с участковым, который видел, как мой пол превращался в желе, и все еще хочет со мной общаться.

— О чем задумались? — спросил Максим, открывая передо мной дверь маленькой кофейни.

— О том, что жизнь — непредсказуемая штука, — честно ответила я.

— Это точно, — усмехнулся он, пропуская меня внутрь.

Кофейня оказалась и правда уютной — маленькие столики, мягкий свет, запах корицы и свежей выпечки. Мы сели у окна, заказали кофе и еще полчаса говорили ни о чем. О работе, о книгах, о фильмах. Оказывается, он любил детективы, но не современные, а старые, английские. И еще увлекался историей — не профессионально, просто для души.

— Может, поэтому я так легко принял всю эту историю с джинном, — задумчиво сказал он, помешивая ложечкой кофе. — История учит, что мир гораздо страннее, чем мы думаем. Просто мы привыкли не замечать странного.

— Или объяснять его случайностями, — добавила я.

— Или так, — кивнул он. — Но ваш... Камиль. Он действительно существует?

— Боюсь, что да. И он никуда не денется, пока я не загадаю три желания.

— И что мешает?

Я вздохнула.

— Понимаете, Максим... Я правда не знаю, чего хочу. У меня есть все, что мне нужно. Карьера, дом, друзья, любимое дело. Я счастлива. А он говорит, что желание должно быть искренним, идти из глубины души. А из глубины души у меня идет только... ну, желание, чтобы он перестал петь по утрам. Но это, кажется, не считается.

Максим улыбнулся.

— А если подумать не о себе? — тихо спросил он. — Иногда мы хотим чего-то для других сильнее, чем для себя.

Я замерла с чашкой у губ. Для других?

В голове тут же всплыло лицо Камиля, когда он говорил о покое. О том, как он устал от вечной гонки за чужими желаниями. О том, как он смотрел на меня, когда я собиралась на свидание, со странной, почти неуловимой нежностью.

— Вы о чем? — спросила я осторожно.

— Ни о чем конкретном, — пожал он плечами. — Просто мысль вслух. Вы кажетесь мне человеком, который умеет заботиться о других. Может, ваше желание будет не про вещи, а про людей?

Я смотрела на него и чувствовала, как в голове зарождается какая-то смутная, пока еще не оформившаяся мысль. Что-то важное, что-то, что я упускала все это время.

— Спасибо, — тихо сказала я. — Вы... ты очень мудрый.

Он смущенно отвел взгляд.

— Я просто участковый. За пятнадцать лет наслушался всякого. Люди часто не знают, чего хотят на самом деле. Или боятся себе признаться.

— А ты знаешь? — спросила я, глядя ему в глаза.

Он помолчал, потом поднял на меня взгляд. В его глазах было что-то такое... честное, открытое, беззащитное.

— Сейчас — знаю.

У меня перехватило дыхание. В кофейне играла тихая музыка, за окном проезжали машины, а мы сидели друг напротив друга, и между нами было что-то большее, чем просто разговор.

— Мне пора, — наконец сказал он, глянув на часы. — Завтра рано на службу.

— Конечно, — кивнула я, чувствуя легкое разочарование.

Он расплатился, мы вышли на улицу. Вечер был теплым, звездным. Он проводил меня до подъезда, остановился у двери.

— Варя. Можно я задам один вопрос? Не служебный.

Я кивнула, боясь дышать.

— Вы завтра вечером заняты? — спросил он. — Просто... поужинать где-нибудь?

Я смотрела на него и чувствовала, как глупая, совершенно девчачья улыбка расползается по лицу.

— Завтра? — переспросила я. — Кажется, я свободна. Если, конечно, Камиль не устроит очередной апокалипсис.

— С ним я разберусь, — серьезно сказал Максим. — У меня теперь есть опыт. И наручники.

— Против джинна?

— А что? Не пробовал — не знаю.

Мы рассмеялись. Легко, свободно, будто знакомы тысячу лет. Он проводил меня до машины, и прежде чем закрыть дверь, наклонился.

— Спокойной ночи, Варя.

Домой я влетела на крыльях. В прихожей горел свет, из кухни пахло чем-то пригоревшим и слышались приглушенные голоса. Я замерла. Голосов было два.

Один — Камиля, с его вечной интонацией многострадального интеллектуала. Второй — Светы.

Я тихо подкралась к двери и заглянула.

Картина маслом: Камиль сидел за столом, перед ним стояла тарелка с чем-то зеленым и явно неаппетитным. Света напротив, с сияющим лицом, комментировала:

— ...это не просто еда, это прана! Ты чувствуешь, как каждая клеточка наполняется светом?

— Я чувствую, как каждая клеточка умоляет о пощаде, — мрачно ответил Камиль, ковыряя вилкой зеленую массу. — Что это было при жизни?

— Киноа с авокадо и ростками маша!

— У него был выбор? Или его убили за то, что оно просто росло?

Света расхохоталась — звонко, искренне, так, что Камиль, несмотря на все свое наигранное страдание, дернул уголком губ.

— Ты неисправим, — сказала она.

— Я древний, — поправил он. — Это разные вещи. Древность лечится только временем. А твоя... э-э-э... прана... — он ткнул вилкой в тарелку, — лечится только забвением.

Я тихонько отступила от двери, чувствуя, как улыбка становится шире. Они даже не заметили моего прихода. Спорили о смысле жизни, веганстве и том, можно ли доверять человеку, который ест пророщенную гречку.

Потом я зашла на кухню, и они оба повернулись ко мне.

— Ну как? — хором спросили они.

Я посмотрела на Камиля — взлохмаченного, с вилкой в руке, с выражением лица «я только что пережил пытку здоровым питанием». Потом на Свету — сияющую, счастливую, явно довольную тем, что ее «подопечный» хотя бы попробовал.

— Нормально, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Завтра у меня свидание.

Света взвизгнула и бросилась меня обнимать.

— Я знала! Я знала! Моя стратегия сработала!

— Твоя стратегия едва не довела меня до инфаркта, — заметила я, но обняла ее в ответ. — Но да. Сработала.

Камиль смотрел на нас с выражением, которое я не могла расшифровать. Что-то среднее между сарказмом, усталостью и... неужели одобрением?

— Что ж, — наконец сказал он, поднимаясь и унося тарелку с киноа в мусорку

Я улыбнулась, чувствуя, как щеки снова заливает румянец.

— Не разочаровал.

— Ясно, — он хмыкнул. — Тогда, может, чай? Заварил по своему рецепту.

Мы уселись со Светой за столик напротив него. Чай был необычным — терпким, с легкой горчинкой и послевкусием меда.

— Камиль, — спросила я, глядя на него поверх чашки. — А чего бы ты хотел для себя? По-настоящему?

Он замер с чашкой у губ. В его глазах мелькнуло что-то... растерянность? Удивление?

— Я уже говорил. Покоя. Тишины.

— А если бы ты мог выбрать не просто покой, а... ну, жизнь? Обычную человеческую жизнь? С работой, с домом, с... с кем-то рядом?

Он долго молчал. Потом поставил чашку и посмотрел на меня серьезно, без обычного сарказма.

— Ты задаешь опасные вопросы, Варвара.

— Почему?

— Потому что иногда мечты сбываются. И не всегда это хорошо.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что за этим вечным брюзжанием, за сарказмом и вредностью, скрывается кто-то другой. Кто-то, кто очень устал. И очень хочет домой. Только не знает, где этот дом.

— Иди уже, отдыхай. А нам с Светланой нужно обсудить... — он запнулся, — ...вред пророщенных зерен для организма бессмертного существа.

Света рассмеялась.

— Спорим, я смогу тебя переубедить?

— Спорим, умрешь раньше, чем это случится? — парировал он, но беззлобно, почти нежно.

Я вышла из кухни, прижимая к себе букет. В комнате пахло медом и чем-то неуловимо волшебным. За спиной слышались их голоса — Светины звонкие, Камиля ворчливые, и в этом шуме было столько жизни, сколько я не чувствовала за все последние годы.

Я посмотрела на букет, на билет из кинотеатра, все еще лежащий в сумке, и улыбнулась.

Завтра будет свидание.

Я легла в кровать и долго смотрела в потолок. В голове крутились слова Максима: «Иногда мы хотим чего-то для других сильнее, чем для себя».

И где-то глубоко внутри, в самой темной и тихой части души, начала зарождаться мысль. Пока еще робкая, неуверенная. Но уже не отпускающая.

Может, в этом и есть счастье? Не в отсутствии желаний, а в том, что они — вот они, рядом. Простые. Теплые. Настоящие.

Кажется, моя идеальная жизнь только начиналась. И, судя по запаху гари из кухни и голосам спорщиков, скучно не будет точно.

А в гостиной, проводив Светку, в кресле у окна, сидел четырехтысячелетний джинн, смотрел на звезды и впервые за долгие века думал не о чужих желаниях, а о своем собственном.

Которое, кажется, начинало сбываться. Самым неожиданным образом.

Глава 8

Камиль

Я врал.

Врал, когда говорил Варваре, что Светлана — стихийное бедствие, от которого хочется спрятаться в шкатулку и не вылезать до следующего ледникового периода. Врал, когда закатывал глаза при её появлении. Врал, когда жаловался на её энтузиазм, на её «прану», на её дурацкие попытки «исцелить» мою древнюю, уставшую душу.

Истина, как это часто бывает, была куда более унизительной для существа моего возраста и интеллекта.

Я ждал её прихода.

Это открытие поразило меня самого где-то на третьей неделе нашего «сосуществования». Я сидел в кресле, делал вид, что читаю новости в Варварином планшете (новости, надо сказать, с тех пор как я в последний раз интересовался жизнью смертных, стали ещё абсурднее), и поймал себя на том, что прислушиваюсь к шагам за дверью. К её шагам. Лёгким, быстрым, будто она не шла, а танцевала.

Когда дверной звонок взорвал тишину своей пронзительной трелью, я почувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения что-то неприлично ёкнуло.

— Варь, привет! — донеслось из прихожей. — О, а где наша мумия? В кресле мумифицируется?

Я вздогнул, нацепил на лицо маску многострадальной усталости и вышел в коридор.

— Во-первых, мумии были в Египте. Я родом из Междуречья. Это принципиально другая школа бальзамирования и, соответственно, другой уровень сарказма. Во-вторых, Варвары нет. У неё свидание с тем симпатичным... стражем порядка, — я скривился, изображая крайнюю степень презрения к этому факту.

Хотя, если честно, страж оказался не так уж плох.

Я, конечно, никогда бы не признался в этом вслух, но за последние тринадцать часов я успел оценить его по двести сорока шести параметрам. Внешность (твердая четверка с натяжкой, но для его эпохи — вполне), стрессоустойчивость (после паркетного желе не сбежал и даже не попросился в психиатрическую лечебницу — зачет), манера держаться с Варварой (не хамоват, не развязен, смотрит с уважением — плюс в карму), способность быстро адаптироваться к нестандартным ситуациям (джинн в шкафу — ок, принял, работаем дальше), качество обуви (шнурованные ботинки, начищены, но без фанатизма — говорит о практичности), тембр голоса (низкий, уверенный, без истеричных ноток — для переговоров с возбужденными гражданами сгодится)...

Я следил за ним. Весь вечер. Через окно, через отражения в витринах, через ту самую морось, которую наслал на город исключительно для того, чтобы было удобнее наблюдать, не привлекая внимания. Я видел, как он опоздал на девять минут и семь секунд (потому что помогал той старушке с девятым этажом успокоить кота, что, кстати, отдельный плюс к эмпатии). Видел, как он смотрел на Варвару в темноте кинозала. Видел, как взял её за руку.

Итог: твёрдое «удовлетворительно».

Можно даже с небольшой натяжкой на «хорошо», если он продолжит в том же духе и не совершит какой-нибудь идиотской ошибки (например, не скажет Варе, что её новая стрижка ему не нравится, или не ляпнет что-то про феминизм в неподходящий момент).

Я поймал себя на том, что сижу и прокручиваю в голове его досье, составленное за эти тринадцать часов, и вдруг меня пронзила совершенно абсурдная мысль.

А зачем, собственно, я это делал?

Зачем я потратил тринадцать часов своей бесконечной жизни на наблюдение за тем, как какой-то смертный в полицейской форме ухаживает за моей хозяйкой? Зачем оценивал его по двести сорока шести параметрам, словно он претендент на вакансию «новый муж для Варвары Михайловны Исаевой»? Зачем вообще переживаю, с кем она там ходит в кино и держится за руки?

Неужели я... беспокоюсь за неё?

Нет!

Я мысленно отшатнулся от этой идеи, как от пророщенной гречки, которую Света пыталась скормить мне на прошлой неделе. Абсурд! Бред! Четыре тысячи лет цинизма, четыре тысячи лет наблюдений за людскими глупостями — и вдруг какая-то тридцатилетняя женщина вызывает у меня... беспокойство?

Я ни за кого не беспокоюсь. Нет!

Я удовлетворённо кивнул сам себе, успокоив совесть (у джиннов она, кстати, тоже есть, просто очень глубоко запрятана), и перевёл взгляд на стоящую передо мной Свету.

Она смотрела на меня с этим своим вечным энтузиазмом, и я вдруг поймал себя на том, что рассматриваю её.

Русые волосы, чуть растрёпанные, выбиваются из небрежного пучка, пахнут, кажется, апельсиновым маслом. Красивые зеленые глаза, с крапинками, в которых, кажется, отражается весь свет вселенной. Длинные ресницы чуть подрагивают, когда она ждёт моего ответа. Губы чуть приоткрыты, готовые в любую секунду расплыться в улыбке. Такие губы приятно целовать.

Я смотрел на неё и вдруг понял, что... выпал из реальности. Я просто стоял и смотрел в её глаза, и в них было столько жизни, столько тепла, столько дурацкого, нелогичного, абсолютно человеческого счастья, что у меня внутри что-то дрогнуло.

— Камиль? — позвала она. — Ты здесь?

Я моргнул. Вернулся.

— Да, — ответил я хрипло. — Я... да.

— Ну так что, ты пойдешь со мной?

Я поднял бровь. Выразительно. Делая все, чтобы только не показать, что она... кажется... мне нравится. И кажется, даже не как подопытный экземпляр. Да что со мной?

— Куда?

— На мастер-класс! У меня же сегодня вечерняя группа по керамике. Но одна девочка заболела, и у меня как раз есть лишнее место. И лишний кусок глины, — она потрясла сумкой. — Пойдём, Камиль! Ты будешь руками месить глину, выплёскивать свои четырёхтысячелетние обиды в форму, создавать... Ну, не знаю! Горшок например!

— Свою душу я предпочитаю не выплёскивать, а держать в надёжно охраняемой темноте, — сухо заметил я. — И глина... Это же грязно и, подозреваю, ужасно скучно.

— Вот именно! — она просияла так, будто я только что признался в любви к пророщенной гречке. — Грязно и совсем не скучно! Это же контакт со стихией Земля! Ты, дух воздуха и огня, должен заземлиться!

— Я — дух, заточенный в шкатулку. Я и так слишком «заземлён» для существа моей природы, — парировал я, но почему-то не двигался с места. Не говорил твёрдого «нет».

Света подошла ближе. От неё пахло эфирным маслом апельсина и ещё чем-то тёплым, домашним, отчего моё четырёхтысячелетнее нутро предательски смягчалось.

— Камиль, — сказала она тихо, без своего обычного энтузиазма. — Ну пожалуйста. Тут Варя с Максимом свои отношения налаживают, а мне скучно! Пойдём со мной. Мне будет... мне будет приятно.

И всё. Она сломала мою защиту. Не напором, а этой короткой фразой. «Мне будет приятно».

— Это глупо, — буркнул я, отводя взгляд. — Я буду там выглядеть... неуместно.

— Ты везде выглядишь неуместно, — рассмеялась она. — Это твой стиль. Пошли, а? Грязь, вода, творчество. Что может пойти не так?

Я вздохнул с таким видом, будто соглашаюсь на добровольную казнь.

— Хорошо. Но если там будет играть «расслабляющая» музыка с пением китов или, упаси Будда, звуками дождя, я трансформирую всю глину в песок и устрою вам пляж.

— Договорились! — Света подпрыгнула и чмокнула меня в щёку.

Я замер. Это было быстрое, мимолётное касание, но от него по коже пробежал разряд, которого я не чувствовал... никогда. Даже в те времена, когда меня называли философом, а не рабом чужих желаний.

— Идём, — сказал я хрипло, первым направляясь к двери.

***

Студия Светланы располагалась в полуподвальном помещении старого дома в центре. Спустившись по ступенькам, я попал в мир, который, как ни странно, показался мне почти... родным. Пахло сырой глиной и пылью. Прямо как во времена моей юности! На стеллажах вдоль стен теснились корявые горшки, кривые чашки, какие-то абстрактные фигурки, в которых угадывалось искреннее, но неумелое старание.

За длинным столом уже сидели пять человек. Три девушки с сосредоточенными лицами и один молодой человек с бородкой, который, судя по взгляду, видел в глине не материал, а способ понравиться девушкам.

— А вот и наш почётный гость! — провозгласила Света, втаскивая меня в студию. — Знакомьтесь, это Камиль. Он у нас... ну, скажем так, из очень далёких краёв. Будет лепить с нами.

Пять пар глаз уставились на меня. Я одарил их взглядом, от которого, помнится, в своё время у персидских сатрапов подкашивались колени.

— Добрый вечер, — произнёс я тоном, ясно дающим понять, что от общения с ними я не жду ничего, кроме разочарования.

— Какой колоритный! — шепнула одна из девушек другой, но я услышал.

— У него лицо такое... будто он всё в этой жизни видел, — ответила вторая.

«Если бы вы только знали, девочки», — подумал я, усаживаясь на свободное место. Света ловко пристроилась рядом, положила передо мной кусок глины — серый, холодный, влажный.

— Ну, давай, — подбодрила она. — Просто начни мять. Почувствуй текстуру.

Я с подозрением коснулся глины пальцем. Она была приятно-холодной, податливой. Я помял её в руке, и внезапно пальцы сами, без участия мозга, вспомнили то, что мозг забыл тысячелетия назад.

Глину.

Я мял её в Междуречье. Я видел, как из бесформенного комка под руками мастеров рождались таблички, на которых позже напишут первые законы, первые стихи, первые признания в любви. Я держал в руках сосуды, в которых хранили масло и вино, и которые тысячелетия спустя археологи будут бережно доставать из песка, ахая и восторгаясь.

Мои пальцы сжали комок сильнее. И я провалился.

Воспоминания нахлынули тёплой, мутной волной. Вот я, ещё не джинн, просто человек, сижу на корточках у реки и смотрю, как гончар вытягивает на круге кувшин. Солнце печёт голову, пахнет тиной и рыбой. Гончар напевает себе под нос простую, грубоватую мелодию без слов.

— Камиль? Ты как?

Голос Светы выдернул меня из прошлого. Я моргнул. Мои руки двигались сами, подчиняясь забытой памяти.

— Ого... — выдохнула девушка напротив.

Я опустил глаза. На деревянной дощечке передо мной стоял кувшин. Настоящий кувшин, с правильными, плавными пропорциями, с тонкими стенками, с изящным, чуть отогнутым горлышком, на котором проступал едва намеченный, но уже угадываемый орнамент. Те самые морозные кристаллы, что и на Варвариной шкатулке.

— Это... — Света дотронулась до кувшина кончиком пальца, будто боясь обжечься. — Это же... Камиль, это гениально. Откуда ты... Ты же говорил, что никогда не лепил.

— Я и не

— Это замечательно, — прошептала Света.

Я смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Она видела. Она и Варвара, в отличие от тысяч моих хозяев, видевших во мне лишь инструмент для исполнения желаний, увидели меня. Варвара спрашивала меня о том, чего бы я хотел. Света общалась со мной, как со старым другом, а не слугой.

— Света... — начал я, но голос сорвался.

Она вдруг взяла мою руку, испачканную в глине, и сжала её. Её пальцы были тёплыми, живыми.

— Расскажи мне, — попросила она. — О Междуречье.

И я рассказал.

Я рассказывал, а вокруг нас затих мастер-класс. Девушки и бородатый юноша перестали лепить и слушали, открыв рты. А я говорил о том, как пахнет глина на берегах Евфрата после разлива, как солнце высушивает её до каменной твёрдости, как мастера умели добавлять в неё толчёную ракушку, чтобы сосуды звенели на пирах.

Света слушала, затаив дыхание. И в её глазах я видел интерес и восхищение. И принятие. Такое, какого не знал никогда.

— Камиль, — тихо сказала она, когда я замолчал. — Ты невероятный.

— Я древний, — поправил я, но это прозвучало не как жалоба, а как констатация факта, в котором вдруг не оказалось ничего плохого.

— Одно другому не мешает, — улыбнулась она.

И в этот момент, глядя на неё, на её руки в глине, на её сияющее лицо, я понял, что безумно хочу ее поцеловать. А это значит, что я пропал.

Окончательно и бесповоротно.

Я, Камиль, философ, ставший джинном четыре тысячи лет назад за свою гордыню, влюбился. В смешную, шумную, абсолютно нелогичную женщину, которая таскает меня на йогу, кормит пророщенными зёрнами и смотрит на меня так, будто я человек.

— Света, — начал я, но меня перебила девушка напротив.

— Свет, а можно он будет приходить на все твои мастер-классы? — спросила она с надеждой. — Это же круче любого мастера! Пусть рассказывает!

Света рассмеялась и посмотрела на меня.

— Ну что, Камиль? Будешь моим ассистентом? Будешь приходить и учить людей древним техникам?

— Ассистентом? — переспросил я, приподнимая бровь. — Я, существо, видевшее расцвет и упадок величайших цивилизаций, буду подавать глину этим... любителям?

— Будешь, — кивнула Света с хитрой улыбкой. — Тебе же самому этого хочется. Признайся.

Эх, женщина! Я хочу тебя поцеловать! И, кажется, жениться на тебе! Чтобы потом можно было холить и лелеять тебя вечность! И раз ты хочешь, то я буду ходить на эти мастер-классы и учить жалких смертных!

— Я подумаю! — я привычно закатил глаза, вкладывая всю силу своего четырёхтысячелетнего актёрского мастерства в этот жест. Всю ту убедительность, с которой когда-то убеждал персидских вельмож, что их жёны действительно любят их, а не своих любовников. Всю ту безупречную иронию, которой я сопровождал крушение империй.

«Я подумаю».

Гениально. Просто гениально. Она предлагает мне — мне! — стать частью её мира, а я, вместо того чтобы рухнуть на колени и рассыпаться в благодарностях, закатываю глаза и изрекаю эту жалкую, ничего не значащую фразу.

Идиот.

Четыре тысячи лет мудрости, философских диспутов, наблюдений за человеческой природой! И всё, на что я способен в ответ на предложение женщины, в которую, кажется, влюбился по уши, это театральное закатывание глаз!

Хотя... А что я должен был сказать? «Да, Света, я буду твоим ассистентом! Я буду приходить на каждый твой мастер-класс, и млеть от счастья, потому что рядом с тобой даже вечность перестаёт быть наказанием»?

Я представил эту речь. Представил, как она звучит. И внутренне содрогнулся.

Нет. Так нельзя. Я же джинн. Я — сарказм, цинизм и вечное недовольство, облечённые в человеческую форму. Я не могу вот так взять и растаять, как сахар в её чёртовом чае с бергамотом.

Но, глядя на её хитрую улыбку, я понял, что она видит меня насквозь.

Видит, что за этим «я подумаю» скрывается оглушительное, всепоглощающее «ДА». Видит, что я уже мысленно сижу в её студии, мну глину и ловлю каждое её движение. Видит, что я пропал.

— Ну-ну, — протянула она, и в её голосе было столько кошачьего самодовольства, что я едва сдержал улыбку. — Подумай. Я подожду. Мне, знаешь ли, всего тридцать два, у меня время есть. В отличие от некоторых.

— Намёк на мой возраст? — приподнял я бровь.

— Констатация факта, — парировала она. — Ты древний, я молодая. Мы идеально дополняем друг друга. Ты — мудрость, я — энергия. Ты — сарказм, я — жизнелюбие. Ты — чёрный кофе без сахара, я — капучино с корицей.

— Капучино с корицей? — переспросил я с деланым ужасом. — Ты пьёшь эту... эту взбитую пену с ароматизаторами?

— Пью, — кивнула она. — И тебя напою. Это называется «расширять горизонты».

— Мои горизонты и так шире, чем твоя фантазия может вообразить, — буркнул я, но беззлобно. Даже как-то... тепло.

Она рассмеялась. Этот смех... Я мог бы слушать его вечность. Сквозь все войны, катастрофы, смены эпох. Сквозь всё.

— Ладно, древний, — она чмокнула меня в щёку (во второй раз за вечер, я считаю, и этот счёт буду вести до самой смерти, если она у меня когда-нибудь случится). — Давай ты меня домой проводишь! А то одной страшно, а с таким защитником, не страшно ничего!

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё.

***

Домой к ней мы возвращались вместе. Ночь была тёплая, звёздная, пахло цветущими липами. Этот сладкий, чуть тягучий аромат разливался по улицам, смешиваясь с выхлопными газами, запахом ночных пекарен и ещё чем-то неуловимым, что бывает только в больших городах после заката.

Я нёс в пакете свой кувшин — Света настояла, чтобы я забрал его.

— Это теперь твой, — сказала она. — Первое творение за четыре тысячи лет, созданное ручками. Твоими собственными ручками, а не магией.

— И что мне с ним делать? — спросил я.

— Поставить на полку. И каждый раз, глядя на него, вспоминать, что ты не только разрушать умеешь, но и создавать, — она взяла меня под руку.

Мы вышли из студии и остановились на углу,

— Ну что, древний, спускаемся в подземку? Или ты предпочитаешь такси? Хотя у меня с собой только на метро, если честно.

Я посмотрел на жерло подземки, откуда тянуло тёплым воздухом, слышался гул поездов и глухой топот ног по эскалаторам. Четыре тысячи лет назад я путешествовал на колесницах, на кораблях, верхом на лошадях и даже на слонах (один индийский раджа очень любил этот вид транспорта). Метро я так и не принял. Эти бесконечные тоннели, давка, чужие локти, запах пота и перегретых механизмов... Нет уж.

— Далеко идти? — спросил я вместо ответа.

— Отсюда до моей квартиры? Километра четыре, наверное, — прикинула Света. — Пешком долго.

— Долго — понятие растяжимое, — заметил я. — Для кого-то и вся жизнь — долго. Для меня четыре километра — это... размяться.

Она улыбнулась, сразу поняв намёк.

— Хочешь пройтись? Правда?

Я пожал плечами, делая вид, что мне всё равно.

— Воздух... сносный. И липы цветут. В Вавилоне такого не было.

— В Вавилоне не было лип? — удивилась Света.

— В Вавилоне были пальмы, — поправил я. — И висячие сады. Тоже, знаешь, неплохо. Но липы... — я глубоко вдохнул, — липы пахнут иначе. По-домашнему, что ли.

Она взяла меня под руку. Легко, естественно, будто мы делали так всю жизнь. И мы пошли.

Ночная Москва открывалась мне совсем иначе, чем днём. Днём она казалась мне истеричной, шумной, бессмысленной. Люди бежали, не глядя друг на друга, уткнувшись в свои стеклянные прямоугольники, машины ревели, сигналили, воздух дрожал от напряжения.

Ночью всё было по-другому.

Город выдыхал. Фонари горели мягче, тени были длиннее и добрее. Где-то вдалеке гудел запоздалый трамвай, где-то смеялась компания, но этот смех не раздражал, а вплетался в общую симфонию вечера. Витрины магазинов уже погасли, но окна верхних этажей светились тёплым жёлтым. Там люди ужинали, смотрели телевизор, любили друг друга, ссорились, мирились. Жили.

Мы шли по широкому проспекту, потом свернули в переулки, где стало тише и темнее. Старые дома, облупившаяся лепнина, арки, ведущие в зелёные дворы. Где-то во дворе играла музыка. Не дурацкая попса, что везде, а что-то старое, джазовое, с хрипотцой.

— Нравится? — тихо спросила Света.

Я задумался. Честно.

— Знаешь... — я замедлил шаг, разглядывая фасад доходного дома начала прошлого века с причудливыми маскаронами над окнами. — Я всегда ненавидел современность. Считал её поверхностной, шумной, лишённой души. Но сейчас... Сейчас я вижу, что она просто другая. Не хуже и не лучше. Просто другая.

— Комплимент Москве от древнего джинна! — усмехнулась Света. — Надо записать в блокнотик.

— Не язви, — беззлобно одёрнул я. — Я серьёзно. Раньше города строились для богов, для царей, для демонстрации величия. А этот... он будто для людей. Неудобный, суетливый, но для людей. Вон там, — я кивнул на окна, — кто-то кормит ребёнка. А там старушка смотрит телевизор. А здесь студенты зубрят экзамены. А в этом окне влюблённые пьют чай на кухне.

Я перевёл взгляд на неё. Она смотрела на меня с выражением, от которого у меня внутри всё плавилось.

— И это... — я запнулся, подбирая слово, — ...это не так уж плохо. На самом деле.

— Ты становишься человеком, Камиль, — тихо сказала она.

— Упаси Будда, — фыркнул я, но без убедительности. — Я просто... расширяю горизонты, как ты говоришь.

— Ага, — она прижалась к моему плечу. — Конечно.

Мы шли дальше. Я чувствовал тепло её руки, слышал её дыхание, и вдруг поймал себя на мысли, что этот город, который я так долго презирал, сейчас кажется мне почти прекрасным. Потому что в нём есть она. Потому что мы идём вдвоём по ночным улицам, и я несу в пакете кувшин, который слепил своими руками впервые за четыре тысячи лет.

У метро «Кропоткинская» мы остановились, глядя на огромный храм, подсвеченный прожекторами. Он парил в темноте, золотые купола отражали свет фонарей.

— Красиво, — выдохнула Света.

— Я видел, как строили храм в Иерусалиме, — сказал я. — Видел Парфенон в день открытия. Видел, как возводили собор Парижской Богоматери. — Я помолчал. — Но этот... в нём есть что-то своё. Русское. Тяжёлое, но красивое.

— Ты точно становишься человеком, — хмыкнула Света.

Я не ответил. Я смотрел на храм, на ночное небо над ним, на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь городскую засветку, и думал о том, что, может быть, стать человеком — не самое страшное наказание.

Особенно если рядом есть она.

— Спасибо тебе, — наконец сказал я.

— За что?

— За то, что... — я запнулся, подбирая слова, которых в моём лексиконе не было уже очень давно. — За то, что видишь во мне не джинна. А...

— Человека? — подсказала она.

— Хотя бы намёк на него, — усмехнулся я.

Она остановилась, повернулась ко мне. В свете фонаря её лицо казалось нереальным, сотканным из света и теней.

— Камиль, ты самый живой человек из всех, кого я знаю. Да, ты ворчишь, саркастичничаешь и поёшь по утрам так, что у соседей кот впадает в экзистенциальную депрессию. Но ты, в отличие от многих, не боишься быть собой. И это... это прекрасно.

Она встала на цыпочки и поцеловала меня в щёку. Медленно, нежно, совсем не так, как в прихожей Варвариной квартиры.

Я замер.

А когда она отстранилась, в её глазах плясали чертики.

— Ну что, древний, проводишь меня до дома? Или боишься, что я затащу тебя на ночную медитацию?

— Боюсь, — честно признался я. — Но иду.

Она рассмеялась, и этот смех был лучшей музыкой, что я слышал за последние четыре тысячи лет. Даже лучше вавилонских арф. Даже лучше песен, которые пели жрицы в храмах Иштар.

Мы пошли дальше, и я поймал себя на мысли, что держу её под руку уже не из вежливости, а потому что мне это нравится. Потому что её тепло, её энергия, её сумасшедшая жизнерадостность — это то, чего мне не хватало всё это время.

Перед её подъездом мы остановились.

— Ну всё, древний, — сказала она, глядя на меня снизу вверх. — Спасибо за компанию. Было... волшебно.

— Это тебе спасибо, — ответил я.

— Приходи ещё, — она улыбнулась. — На мастер-класс. Будешь моим почётным гостем.

— Приду,

И, прежде чем успел подумать, наклонился и поцеловал её сам. В губы. Осторожно, почти невесомо, будто пробуя на вкус.

На секунду она замерла. А потом ответила.

В этом поцелуе не было магии. Не было искр, летящих с пальцев, не было трансформаций реальности. Было только тепло. И нежность. И что-то такое, отчего моя четырёхтысячелетняя душа, казалось, впервые за всё это время сделала вдох.

— Ух ты, — выдохнула она, отстраняясь. — А ты умеешь.

— Четыре тысячи лет практики, — усмехнулся я. И снова соврал. Я не целовался с хорошенькой женщиной уже очень давно.

— Спокойной ночи, Камиль.

— Спокойной ночи, Света.

Я смотрел, как она скрывается в подъезде, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое, почти невозможное для существа вроде меня.

Надежда.

Я шёл обратно, прижимая к себе кувшин, и думал о том, что жизнь, даже такая длинная и бессмысленная, как моя, иногда преподносит сюрпризы.

Варвариной квартиры я достиг уже под утро. Светало. Из спальни доносилось мирное дыхание. Хозяйка вернулась со своего свидания и спала, явно довольная жизнью.

Я тихо прошёл на кухню, поставил кувшин на стол, сел напротив и долго смотрел на него. На идеальные линии, на тонкие стенки, на узор, который мои пальцы вывели сами, повинуясь древней памяти.

Потом перевёл взгляд на окно, за которым занимался рассвет.

И впервые за четыре тысячи лет у меня появилось желание, которое я хотел исполнить не для кого-то другого, а для себя.

Я хотел, чтобы это повторилось. Чтобы снова увидеть её. Чтобы снова держать её за руку. Чтобы снова поцеловать.

Я, Камиль, джинн, саботажник и циник, влюбился.

И это было страшнее всего, что я пережил за свои бесконечные годы.

Потому что я знал, чем это может закончиться. Я видел, как умирают люди. Как они стареют, болеют, исчезают, оставляя после себя только память.

Я не хотел снова через это проходить.

Но, глядя на кувшин, на этот остывший кусок глины, в котором, как сказала Света, была моя душа, я понимал: выбора нет.

Я уже прошёл.

И обратной дороги нет.

Глава 9

Я была счастлива. Абсолютно, беззастенчиво, до звона в ушах счастлива.

Последние две недели походили на акварельный рисунок, где все краски вдруг стали ярче, а линии мягче. Мы с Максимом виделись почти каждый день. Он заезжал после дежурства, мы пили чай на моей кухне (теперь уже без внезапных материализаций джинна, что было несомненным прогрессом), гуляли по улочкам, говорили ни о чем и обо всем сразу. Он оказался смешным, несмотря на свою усталость. И чутким. И надежным. Совсем как мой папа.

Света сияла. Она вообще всегда сияла, но теперь это сияние стало каким-то… особенным, что ли. Она таскала Камиля на свои мастер-классы, на йогу (он ворчал, но ходил), на выставки и даже на какой-то экспериментальный спектакль, где актеры полтора часа ползали по сцене и изображали камни. Я ждала, что после этого он проклянет все живое, но Камиль вернулся задумчивым и, кажется, довольным. Сказал только: «В Уре жрецы делали то же самое, но с большей верой в результат».

Они были странной парой. Солнечный ураган и ходячее четырехтысячелетнее «Вообще-то я говорил». Но, глядя на них, я чувствовала, как в груди разрастается что-то теплое и уютное. Как будто моя идеальная жизнь наконец-то обрела недостающие детали пазла.

В то утро я собиралась в студию. Нужно было доделать проект для одного въедливого заказчика. Солнце светило просто неприлично ярко, птицы заливались за окном, и даже вечно недовольная Лидия Петровна, выгуливая своего кота (который, кстати, с некоторых пор перестал транслировать философские монологи и только презрительно щурился), кивнула мне вполне миролюбиво.

Настроение было таким, что хотелось петь. Я даже напевала что-то глупое, собирая эскизы в папку, когда на кухне появился Камиль.

— Доброе утро! — жизнерадостно объявила я. — Кофе будешь? Я сварганю.

Я ждала привычного: «Это пойло нельзя называть кофе», или «Я видел, как настоящий кофе варили в Йемене в двенадцатом веке, и это было нечто иное». Вместо этого Камиль молча прошел к столу и сел на свой любимый стул, глядя в одну точку.

— Камиль?

Тишина. Он даже не моргнул.

Я подошла ближе. Он выглядел… никак. Не саркастично, не раздраженно, не устало-мудро. Просто никак. Лицо было спокойным до безжизненности, плечи опущены, руки лежали на столе, как чужие.

— Эй, — я осторожно тронула его за плечо. — Ты где?

Он вздрогнул, словно очнулся. Посмотрел на меня, но взгляд его был пустым, направленным сквозь.

— Что? — голос тоже был пустым. Без обычных бархатных ноток и иронии.

— Ты как? Выглядишь… — я замялась, подбирая слово, — … не очень.

— Я в порядке, — автоматически ответил он и снова уставился в стену.

Я смотрела на него и чувствовала, как мое идеальное утро покрывается тонкой паутиной тревоги. Что-то было не так. Совсем не так. Камиль, даже когда изображал крайнюю степень недовольства миром, всегда был живым. Он искрил сарказмом, фыркал, закатывал глаза, отпускал колкости. Сейчас передо мной сидела его оболочка. Без батарейки.

— Камиль, — я присела на корточки рядом с ним, пытаясь поймать его взгляд. — Что случилось? Света в порядке?

При упоминании Светы в его глазах мелькнула тень. Короткая, почти неуловимая вспышка боли, которая тут же погасла, погребенная под слоем серой апатии.

— Со Светой все хорошо, — сказал он ровно. — Насколько это вообще может быть хорошо.

Последняя фраза прозвучала так, что мне стало не по себе. «Насколько это вообще может быть хорошо»? Что это значит?

— Я не понимаю, — честно призналась я. — Ты меня пугаешь.

Он перевел на меня взгляд. Тяжелый, старый, бесконечно уставший.

— Не бери в голову, Варвара. Это просто… возрастное. Иди на свою работу. Я посижу тут.

— Ну уж нет, — я выпрямилась. — Один ты тут не останешься. Поехали со мной.

— Зачем? — спросил он так, будто я предложила ему совершить круг почета по Сахаре.

— Потому что я так хочу. Ты же вроде как обязан исполнять мои желания? — попыталась пошутить я.

Он даже не улыбнулся. Просто пожал плечами и встал.

— Как скажешь, хозяйка.

Это «хозяйка» прозвучало особенно тоскливо. Я вздохнула, схватила папку и повела своего четырехтысячелетнего призрака на выход.

* * *

Моя студия была прекрасна!

Сегодня здесь пахло только напряжением.

Камиль сидел в углу на пуфике, который я держала для особо задумчивых клиентов, и смотрел в одну точку. Он не рассматривал эскизы на стенах (хотя обычно язвил по поводу моей любви к розовым тонам), не комментировал бардак на моем столе, не трогал книги. Он просто сидел.

В студии было тихо — всего пара человек. Леночка, мой помощник с безупречным вкусом и вечно испачканными в краске джинсами, раскладывала образцы растений для нового проекта. А Антон, фрилансер, который арендовал у меня угол, дорисовывал свои схемы в ноутбуке.

Леночка, проходя мимо с охапкой сухоцвета, покосилась на пуфик, потом на меня и выразительно подняла бровь.

— Варь, а это кто? — шепнула она, кивая в сторону Камиля. — Клиент? Какой-то он… того. Задумчивый очень.

— Родственник, — так же шепотом ответила я, старательно делая вид, что меня безумно интересует структура почвы на эскизе. — Дальний. Погостить приехал.

Антон, оторвавшись от монитора, снял очки и тоже уставился на Камиля. Тот по-прежнему сидел не двигаясь, уставившись в стену, где висела моя любимая репродукция сада Моне.

— Слушай, Варь, — Антон почесал затылок, — а чего это с ним? Он так уже полчаса сидит. Даже не моргает. Это нормально?

Я вздохнула и развела руками.

— Понятия не имею. Честно. Сама бы хотела знать.

— Может, воды дать? Или «скорую»? — Леночка уже забыла про сухоцвет и смотрела на Камиля с искренней тревогой.

— Не поможет, — буркнула я. — Он не пьет воду из бутыли. Считает, что она «отравлена цивилизацией». А «скорая» ему точно не нужна. Он… задумался. О вечном. Это у него профессиональное.

— Родственник, значит, — протянул Антон с сомнением. — Странный у тебя родственник, Варь.

— Это еще мягко сказано, — фыркнула я.

Леночка с Антоном переглянулись, но решили больше не лезть. Только изредка, проходя мимо, косились на застывшую фигуру в углу с выражением легкого ужаса.

Я пыталась работать, но краски смешивались не так, линии получались кривыми, а заказчик с его розарием вдруг показался невыносимо скучным. Я то и дело косилась на Камиля. Он не менял позы. Казалось, он даже не моргал.

В дверь постучали, и через секунду в студию влетел Максим с двумя стаканчиками кофе и пакетом, из которого аппетитно пахло свежей выпечкой.

— Привет, труженица! — он чмокнул меня в щеку и поставил стаканчики на стол. — Я тут мимо по заявлению пробегал, обьяснения брал. Решил, что тебе нужен перерыв на обед. Тут, кстати, те круассаны, что ты любишь… — Он осекся, заметив Камиля. — О. И наш местный философ здесь.

Камиль не ответил. Даже не пошевелился.

Максим вопросительно посмотрел на меня. Я только плечами пожала.

— Камиль, — Максим подошел к нему и протянул второй стаканчик. — Кофе будешь?

— Он не пьет это пойло, — машинально сказала я и тут же прикусила язык.

— Сегодня пью, — так же ровно ответил Камиль и взял стаканчик. Но пить не стал. Просто держал в руках, глядя сквозь стену.

Максим присел на корточки перед ним, как я пару часов назад. Он умел разговаривать с кем угодно — от бабулек-склочниц до одурманенных подростков. Сейчас он смотрел на Камиля с профессиональным, но очень человеческим интересом.

— Камиль, друг, — мягко сказал Максим. — Ты нас пугаешь. Что стряслось?

Камиль медленно перевел на него взгляд. Пустой, тяжелый.

— Отвали, страж.

Максим даже бровью не повел. Только усмехнулся краем рта.

— Красивый диалог. Прямо Шекспир отдыхает.

— Я сказал, отвали, — голос Камиля стал тише, но в нем прорезалось что-то такое, отчего у меня мурашки побежали по спине. — Иди, лови преступников. Составляй протоколы. Пей свой кофе. Живи свою маленькую, уютную, конечную жизнь. И не лезь в мою.

— Не могу, — сказал он просто. — Ты сейчас выглядишь так, будто вот-вот превратишь эту студию в филиал пепла. Я за это отвечаю.

Камиль посмотрел на него. Долго. Очень долго.

— Ты отвечаешь, — повторил он. — Смешно. Ты отвечаешь за порядок в мире, который развалится раньше, чем ты успеешь состариться. И ты пришел спрашивать меня, что случилось? — Он вдруг дернул уголком губ. — Случилось то, что я вижу тебя насквозь. И ее. — кивок в мою сторону. — И всех. Вы как мыльные пузыри. Лопнете — и даже мокрого места не останется.

— Камиль! — я не выдержала. — Прекрати!

Он даже не посмотрел в мою сторону. Только на Максима. Смотрел и смотрел, будто пытался прожечь дыру.

— Иди, — сказал он наконец. — Иди, пока я не показал тебе, как быстро лопаются мыльные пузыри.

Максим медленно поднялся. Посмотрел на меня, потом снова на Камиля.

— Знаешь что, древний, — сказал он устало, но без злости. — Иди ты в пешее эротическое. Со своим четырехтысячелетним кризисом. Когда захочешь поговорить по-человечески — мы тут, на кухне, с нормальными людьми. — Он взял меня за руку и потянул к выходу из студии. — Пойдем, Варь.

Камиль не ответил. Только отвернулся к стене, и я успела заметить, как дрогнули его плечи.

— Макс, — прошептала я, когда мы вышли в коридор. — Он…

— Знаю, — перебил Максим. — Он не в себе. Но лезть сейчас — только хуже сделать. Пусть переварит.

— Что переварит?

Максим посмотрел на меня. Взгляд был усталый, но очень внимательный.

— То, что он смертным позавидовал, Варь. А это для таких, как он, похлеще любой магии будет.

Мы стояли в узком коридорчике между студией и маленькой кухонькой для сотрудников. Отсюда было видно, как Леночка с Антоном, делая вид, что увлечены работой, то и дело косятся на дверь, за которой остался Камиль.

— Макс, — я понизила голос, хотя он и так был почти шепотом, — может, он со Светкой поссорился?

Максим удивленно поднял бровь.

— В смысле?

— Ну, они же вроде как… — я замялась, подбирая слово, — пара. Последнее время. Она его везде таскает. На йогу, на выставки, на свои мастер-классы. Он ворчит, но ходит. И смотрит на нее так… — я запнулась, пытаясь

Максим смотрел на меня и, кажется, медленно переваривал информацию. Потом опустил голову и тяжело вздохнул.

— Ясно, — сказал он тихо. — Все ясно.

— Что тебе ясно? — не поняла я.

Он поднял на меня глаза. В них было то самое выражение, с которым он, наверное, смотрел на особо дурацкие дела. Усталое понимание, смешанное с легким ужасом.

— Варь, ты сама подумай. Камиль влюбился. Может быть впервые за четыре тысячи лет. А Света… — он развел руками.

— Что Света?

— Света — человек, Варь. Она состарится и умрет лет через пятьдесят, если повезет. А он останется. С полным осознанием того, что ничего не мог изменить. Вот к чему свою болванку завел про мыльные пузыри.

Я открыла рот. Потом закрыла. Потом снова открыла.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что наш древний друг сейчас сидит там и прокручивает в голове все семьдесят лет совместной жизни с точностью до дня. Он уже увидел, как она седеет, как у нее появляются морщины, как она болеет. Он уже попрощался с ней. Мысленно. И теперь не знает, как с этим жить дальше.

У меня внутри все похолодело.

— Боже…

— Ага, — Максим провел рукой по лицу. — И самое поганое, что помочь ему нельзя. Потому что она действительно умрет. И он действительно останется. И никакая магия это не исправит.

Мы стояли в коридоре и молчали. Из студии не доносилось ни звука. Камиль даже не шевелился там, в углу. Просто сидел и смотрел в стену, видя, наверное, совсем другое. То, что нам не дано.

— Что же делать? — спросила я шепотом.

Максим пожал плечами.

— Не знаю, Варь.

Я прижалась к нему. Он обнял меня, и мы стояли так, слушая тишину за дверью.

Где-то в студии зазвонил телефон. Леночка ответила, зашелестела бумагами. Обычная жизнь текла своим чередом.

День тянулся бесконечно. Мы с Максимом пили уже пятый чай, делали вид, что обсуждаем его дурацкий вызов к бабушке с девятым этажом, но оба то и дело косились на дверь студии. Камиль не выходил. Леночка пару раз заглядывала к нему с предложением чая или воды, но возвращалась с круглыми глазами и молча качала головой.

Ближе к вечеру, когда студия опустела, он вышел сам. Молча прошел мимо нас к выходу, накинул куртку и застыл у двери, глядя на меня.

— Едем домой, — сказал он ровно.

Это были единственные слова, которые он произнес за последние пять часов.

Максим вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула, говоря, что всё в порядке и я справлюсь. Он задержал мой локоть в своей ладони чуть дольше обычного, поцеловал в висок и шепнул:

— Позвони, если что.

Камиль стоял в стороне, глядя в стену, и делал вид, что не замечает этого прощания. Но я видела, как дернулся уголок его рта. То ли усмешка, то ли судорога.

Мы ехали в такси молча. Он смотрел в окно, я смотрела на его отражение в стекле. Темные круги под глазами, запавшие щеки, мертвая неподвижность. Он выглядел так, будто не спал тысячу лет. Что, в общем-то, было почти правдой.

Дома я первым делом включила чайник. Привычный ритуал всегда успокаивал. Камиль прошел в гостиную, но не сел в свое любимое кресло, а остановился у окна, глядя на вечерний город. Спина напряжена, руки сцеплены за спиной.

Я заварила обычный черный чай, без его изысков. Поставила чашку на журнальный столик и села на диван, ожидая.

Тишина длилась долго. Минуты три, наверное. Потом он заговорил, не оборачиваясь.

— Варвара.

— Да?

— Не загадывай желания.

Я замерла с чашкой у губ.

— Что?

Он медленно повернулся. В полумраке гостиной его лицо казалось высеченным из камня. Только глаза горели странным, незнакомым огнем.

— Я прошу тебя. Не загадывай желания. Вообще.

Я поставила чашку на стол.

— Камиль… ты чего? Мы же с самого начала хотели, чтобы ты…

— Знаю, что мы хотели, — перебил он. Голос был хриплым, срывающимся. — Я хотел. Ты хотела. Все хотели. А теперь я прошу тебя — не надо.

— Но почему? — я встала, подошла ближе. — Если я загадаю, ты освободишься. Уйдешь к следующему хозяину и…

— И что? — он резко обернулся. — Уйду к следующему? Буду снова исполнять чьи-то тупые, эгоистичные хотелки? Смотреть, как они стареют и умирают? Снова и снова? — голос его сорвался почти на крик. — Я не хочу больше, Варвара! Слышишь? Не хочу!

Я отступила на шаг. Никогда не видела его таким. Даже когда он злился из-за моих неудачных желаний, это было другое, театральное, показное. Сейчас передо мной стоял живой, настоящий, раздавленный человек.

— Камиль…

— Если ты загадаешь желание, — сказал он тише, но не менее жестко, — я уйду в шкатулку. И буду там сидеть, пока не появится следующий. А если повезет — пока шкатулку не выбросят на свалку или не сожгут. Мне всё равно.

— Ты не хочешь свободы? — прошептала я.

Он рассмеялся. Коротко, горько, без капли веселья.

— Свободы? От чего? От единственного места, где за четыре тысячи лет ко мне отнеслись как к… — он запнулся, сглотнул, — …как к человеку? Ты, Максим, Света… Вы первые, кто не требовал, не приказывал, не желал. Вы просто… были рядом. И я… — он отвернулся, пряча лицо. — Я не хочу это терять.

У меня защипало в глазах. Я сделала шаг, потом еще один. Осторожно, будто подходила к раненому зверю.

— Камиль, — тихо сказала я. — А что, если… если я пожелаю, чтобы ты стал человеком?

Он замер. Весь. Абсолютно. Даже дыхание, кажется, остановилось.

Потом резко обернулся. Глаза горели уже не странным огнем. Они полыхали.

— Что?

— Ну, — я сглотнула, но решила идти до конца, — если ты станешь человеком, ты сможешь остаться с нами. Со Светой. Жить обычной жизнью, стареть, болеть, радоваться…

— ЗАМОЛЧИ!

Я вздрогнула. Он никогда на меня не кричал. Ни разу. Даже в самые абсурдные моменты.

— Ты не понимаешь, что говоришь! — Камиль заметался по комнате, как зверь в клетке. — Это не желание для себя! Это для меня! По правилам не сработает! Магия питается твоим эгоизмом, твоей личной, глубинной нуждой! А ты хочешь пожелать для

— Откуда ты знаешь? — я не отступала. — Ты же сам говорил, что такого не было. Что никто не желал для джинна. Откуда ты знаешь, что будет?

Он остановился. Посмотрел на меня. И в этом взгляде было столько боли, что у меня сердце разрывалось.

— Даже если сработает, — сказал он тихо, — даже если вдруг, каким-то чудом… Я разучился быть человеком, Варвара. Четыре тысячи лет. Я не знаю, как это — просыпаться по утрам без магии. Болеть. Уставать. Бояться смерти. Жить, зная, что завтра может не наступить. Я не умею.

— Научишься, — сказала я твердо.

Он покачал головой. Медленно, обреченно.

— Не давай мне надежду, — прошептал он. — Пожалуйста. Не давай. Это самое страшное, что можно сделать с тем, кто привык жить без неё.

Он отвернулся к окну, и я увидела, как дрожат его плечи. Камиль. Четырехтысячелетний циник, саркастичный джинн, который видел расцвет и падение империй, стоял у окна и плакал. Беззвучно, стараясь, чтобы я не заметила.

Я не стала подходить. Не стала обнимать. Просто села обратно на диван, взяла чашку с остывшим чаем и сказала тихо:

— Хорошо. Не буду загадывать. Пока.

Он не ответил. Только кивнул, не оборачиваясь.

Мы просидели так до глубокой ночи. Он у окна, я на диване. Город за стеклом зажигал огни, где-то сигналили машины, смеялись люди. Обычная жизнь текла своим чередом.

А в моей гостиной четырехтысячелетний джинн впервые за всю свою бесконечную жизнь боялся будущего. Того, что может его потерять.

И я вдруг поняла, что мое самое искреннее, самое настоящее желание уже созрело. Оно сидело где-то глубоко внутри и ждало своего часа.

Я хотела, чтобы он был счастлив.

По-настоящему. По-человечески. Прямо сейчас.

Даже если для этого придется нарушить все правила.

Глава 10

Неделя прошла в режиме «тихо, как в танке». Эта странная формулировка лучше всего описывала происходящее. С одной стороны никаких катастроф. Камиль больше не превращал соседского кота в философа (кот, кстати, сам по себе продолжал вещать с балкона что-то про бренность бытия, но это уже стало фоновым шумом), не выключал горячую воду во всем районе и даже, кажется, перестал петь по утрам. С другой стороны, его тишина была какой-то... настороженной, что ли. Он выходил из комнаты, вежливо здоровался, пил кофе (теперь уже без комментариев про «пойло») и снова уходил к себе.

Я не лезла. После того вечера мы заключили молчаливое перемирие, что я не пытаюсь его «спасать», а он не пытается меня отгородить от своей депрессии колючей проволокой сарказма. Иногда это работало. Но чаще всего нет.

Света, к огромному моему удивлению, включила заднюю. Нет, она не перестала сиять и излучать жизнерадостность на частоте, недоступной простым смертным. Но ее энтузиазм по поводу «исцеления древней души через керамику и позу собаки мордой вниз» заметно поутих. Она больше не тащила Камиля на фестивали мыльных пузырей или концерты этнической музыки с участием диджериду.

— До меня просто дошло... — объяснила она мне вчера по телефону, когда я спросила, в чем дело. — что ему нужно не это. Понимаешь?

Я понимала.

Теперь она забирала его только к себе в мастерскую. И судя по тому, что возвращался он задумчивым, но без привычной маски «я пережил пытку и выжил только благодаря силе воли», там происходило что-то важное. Что-то, куда я не лезла. Их личное.

Моя же жизнь втекала в привычное русло. Работа, встречи с заказчиками, вечера с Максимом. Последние были особенно ценны. С ним можно было молчать, можно было поговорить о ерунде, можно было просто сидеть рядом и чувствовать, как внутри разливается тепло. Он не лез с вопросами о Камиле, не пытался «решить проблему». Просто был рядом. И этого было достаточно.

В то утро я собиралась на объект особенно тщательно. Начало работы над новым проектом всегда было волнительно. Даже спустя годы работы. А этот проект был особенным. Частная музыкальная школа «Тихая скрипка» распологалась в старом особнячке с садом, который за десять лет запустения превратился в джунгли из сирени, крапивы и чьих-то старых покрышек.

Задача была не просто привести в порядок, а создать пространство, которое будет вдохновлять. Чтобы дети, выходя из класса после сольфеджио, попадали в сказку. Чтобы родители, ожидая своих музыкантов, хотели задержаться подольше. Чтобы сам особняк вздохнул полной грудью.

— Ты собираешься, как на свидание, — прокомментировал Камиль, появляясь в прихожей, когда я в десятый раз поправляла шарф перед зеркалом.

Я обернулась. Он стоял, прислонившись к косяку, с чашкой в руке. Вид был... почти нормальный. Темные круги под глазами были чуть светлее, чем вчера. Сарказм в голосе стал почти родным, а не надрывным.

— Это и есть свидание, — парировала я, хватая рюкзак с эскизами. — С сиренью и кучей идей в голове.

Он хмыкнул. Почти по-доброму.

— Сирень, говоришь? — в его глазах мелькнул интерес.

— Она самая, — кивнула я, завязывая шнурки. — А что? Есть возражения?

— Никаких, — он сделал глоток. — Просто... ты идешь создавать красоту для чужих детей, а я сижу тут и...

— И?

— И ничего. Просто сижу.

Я замерла с наполовину завязанным шнурком и посмотрела на него. Он смотрел в окно, на серое утреннее небо, и в его профиле не было привычной маски «я устал от всего этого безобразия». Было почти... спокойствие.

— Камиль, — осторожно сказала я. — Ты в порядке?

Он перевел взгляд на меня. На секунду мне показалось, что он снова уйдет в ту пустоту, из которой мы его вытаскивали всей компанией последнюю неделю. Но нет. Он просто улыбнулся. Криво, с налетом старой, доброй иронии.

— Я древний, Варвара. «В порядке» для меня понятие растяжимое. Но... да. Наверное, в порядке.

Я не стала уточнять. Просто кивнула, допнула шнурок и встала.

— Ладно, древний. Я на работу. Если что, звони.

— Обязательно, — серьезно кивнул он. — Если соседский кот снова начнет вещать про мировую скорбь, я тебя телепатически вызову.

— Договорились.

Я выскочила за дверь, чувствуя, как на губах гуляет улыбка. Кажется, наш четырехтысячелетний пациент идет на поправку. Или, по крайней мере, учится жить с диагнозом.

* * *

Музыкальная школа встретила меня запахом старого дерева, едва уловимыми звуками гамм, долетавшими из открытых окон, и абсолютным хаосом на участке перед

Сирень разрослась так, что закрывала половину фасада. Крапива стояла стеной в человеческий рост. Из-под зарослей проглядывали остатки когда-то благородного партера: покосившийся бордюр, пара засохших кустов, которые когда-то были розами, и, конечно, те самые покрышки, выкрашенные в салатовый цвет. Просто классика русского ландшафтного «дизайна» девяностых.

Я достала планшет с эскизами, сделала несколько шагов внутрь, пытаясь прикинуть масштаб бедствия и мысленно накладывая на эту разруху свою идею. Вот здесь будет живая изгородь из кизильника, чтобы отгородиться от дороги. Здесь можно установить небольшой фонтан, журчание воды настроит на нужный лад. Вдоль дорожки к крыльцу высадить низкие кусты спиреи, которые будут цвести все лето. А у самого входа создать композицию из хостов и папоротников, чтобы смягчить строгие линии особняка.

Я так увлеклась, что не сразу заметила, как за спиной кто-то кашлянул.

— Простите, вы к кому?

Я обернулась. На крыльце стояла женщина лет пятидесяти, с пучком седых волос на затылке, в строгом темном платье и с папкой в руках. Директор, судя по осанке и взгляду, который мгновенно оценил меня с ног до головы.

— Здравствуйте! — я улыбнулась своей самой профессиональной улыбкой. — Варвара Исаева, ландшафтный дизайнер. Мы с вами договаривались о встрече.

— Ах да, — она кивнула, спускаясь по скрипучим ступенькам. — Елена Сергеевна. Очень приятно. А я уж думала, что это очередные родители пришли записывать ребенка. У нас сейчас как раз прослушивания.

Она подошла, и мы обменялись рукопожатием. Рука у нее была сухая, твердая, с длинными музыкальными пальцами.

— Ну что ж, Варвара, показывайте, что вы тут нарисовали, — она кивнула на мой планшет. — А то, честно говоря, сил уже нет на это безобразие смотреть. Денег вечно нет, руки не доходят, а тут еще и покрышки эти... Сажали, видите ли, чтобы было все «как у людей».

Я развернула эскизы, и мы погрузились в обсуждение. Елена Сергеевна оказалась человеком с идеями. Она рассказывала о детях, которые приходят заниматься, о концертах, которые школа устраивает во дворе летом, о том, как важно, чтобы уже с порога чувствовалась атмосфера творчества.

— Чтобы, знаете, — она оживилась, поправляя очки, — родители приводили ребенка и думали: «Боже, как здесь красиво! Я бы и сам остался». А дети чтобы бежали на занятия, а не плелись, как на каторгу.

Я кивала, делала пометки в эскизах, добавляла новые идеи. В голове уже выстраивалась четкая картинка: скамейки под окнами, где можно ждать своей очереди, маленькая сцена для импровизированных концертов прямо на газоне, дорожки, выложенные плитняком, чтобы и на каблуках можно было пройти, и дождь не размывал.

Мы проболтали почти два часа. Елена Сергеевна убежала на прослушивание, извинившись и попросив меня «чувствовать себя как дома». Я осталась одна, с планшетом, рулеткой и компасом, и принялась за обмеры.

Солнце поднялось выше, растопило утреннюю прохладу. Из открытых окон второго этажа лилась музыка: кто-то играл гаммы на флейте, кто-то мучил скрипку, а из подвала доносился приглушенный рокот рояля. Кто-то, судя по звуку, разучивал Шопена. Не идеально, но с душой.

Я замерла с рулеткой в руках, прислушиваясь. Шопен лился, спотыкался на сложных пассажах, снова выпрямлялся и летел дальше. И вдруг меня накрыло.

Это же оно. Место, где эта музыка, эти гаммы, эти детские ошибки и победы будут звучать по-особенному. Где каждый куст, каждый камень, каждая скамейка станут частью этого звука.

Я достала планшет и начала рисовать уже не схему, а картинку. Набросок за наброском, идея за идеей. Перед глазами встал готовый сад: дорожки, выложенные старой плиткой, клумбы с пряными травами, которые пахнут так, что кружится голова, маленький прудик с кувшинками и обязательная ива, склоняющая ветви к воде.

Ива. Точно. Она будет расти у забора, закрывая школу от дороги, и шелестеть листвой в такт музыке.

Я так увлеклась, что не заметила, как пролетело время. Очнулась только когда за спиной снова раздался голос. На этот раз детский, тонкий, удивленный.

— Тётя, а вы фея?

Я обернулась. На дорожке стояла девочка лет семи, с косичками и огромным бантом, в руках держала футляр со скрипкой. Она смотрела на меня круглыми глазами, в которых читалось абсолютное, детское восхищение.

— Фея? — я улыбнулась. — С чего ты взяла?

— Ну, — девочка подошла ближе, разглядывая мои эскизы, разложенные на скамейке, — вы тут сидите, рисуете красивое, вокруг цветочки... А у нас в саду только крапива и шины эти дурацкие. Значит, вы фея. Которая сделает красиво.

Я рассмеялась.

— Ну, допустим. А ты кто?

— Я Алиса, — важно представилась девочка. — Учусь играть на скрипке. Третий год. У меня сегодня прослушивание, — она кивнула на футляр. — Очень страшно.

— Ого, третий год! Это серьезно, — я присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — А сыграешь что-нибудь?

Алиса задумалась. Потом решительно кивнула, открыла футляр, достала скрипку и, недолго думая, заиграла. Что-то простое, детское, но с таким старанием, что у меня внутри защемило.

Когда она закончила, я захлопала.

— Это было прекрасно!

— Правда? — она заулыбалась. — А вы правда сделаете тут красиво?

— Правда, — кивнула я. — Обещаю. Тут будет и фонтан, и скамейки, и цветы, и даже ива.

— Ива? — Алиса захлопала в ладоши. — Как в сказке про динозавров?

— Ну... почти, — улыбнулась я, уже поднимаясь с корточек и собирая планшет. — Беги, Алиса. Тебя, наверное, уже ждут.

Но девочка не убежала. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и смотрела на меня с тем особенным детским выражением, когда вопрос уже сформировался, но они еще не решаются его задать.

— Теть, а можно спросить? — наконец выдавила она.

— Конечно.

— А раз вы фея... — она замялась, — ...вы колдовать умеете?

Я рассмеялась. Легко, искренне.

— Ох, Алиса, я, увы, не фокусница. Просто рисую красивые картинки, а потом мы с рабочими их воплощаем. Это долго, но зато потом становится очень красиво.

Лицо Алисы вытянулось в разочаровании. Но ненадолго. Потому что через секунду оно снова загорелось.

— А я знаю одного дядю, который умеет колдовать! Настоящего! — выпалила она. — Я в ютубе видела!

— В ютубе, — улыбнулась я снисходительно. — Там много

— Он не фокусник! — перебила Алиса с той категоричностью, на которую способны только дети. — Он джинн! Настоящий! У тети Светы в мастерской!

У меня внутри что-то оборвалось.

— У какой тети Светы? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Которая горшки делает! — Алиса уже доставала телефон из кармана курточки. Маленький, в силиконовом чехле с единорогами. — Моя тетя Лена ходит к ней на мастер-классы. И тетя Света сняла видео, как они с дядей Камилем кувшин делают! Смотрите!

Она ткнула в экран, покрутила, и через секунду сунула мне под нос телефон.

На экране была мастерская. Светина мастерская, я узнала эти стеллажи с горшками, этот длинный стол, эти банки с глазурью на полках. Сама Света стояла перед камерой. Сияющая, с перепачканными в глине руками, в своем любимом фартуке с надписью «Миру — глина, мне — пицца».

— Всем привет! — щебетала она в объектив. — Сегодня у нас особый гость! Вы просили показать что-то волшебное — ну, держитесь!

Камера развернулась, и в кадре появился Камиль.

Он сидел за столом в той самой серой рубашке с закатанными рукавами, в которой обычно пил кофе по утрам на моей кухне. Перед ним лежал самый обычный, серый, бесформенный комок глины. .

Камиль смотрел на этот комок с выражением лица, которое я знала до мельчайших деталей: смесь глубочайшего скепсиса, легкого раздражения и обреченности человека, который снова согласился на авантюру и теперь сам не рад.

— Камиль, — пропела Света за кадром, — покажи им! Ну пожалуйста!

— Что показать? — его голос звучал устало, но в нем проскальзывали знакомые нотки снисходительности. — Как четыре тысячи лет опыта превращаются в дешевый цирковой номер ради хайпа?

— Камиль!

— Ладно, — он вздохнул так, будто соглашался на добровольную казнь. — Но потом ты моешь посуду неделю. Договорились?

— Договорились!

Камиль поднял руку, щелкнул пальцами — лениво, почти не глядя, — и глина в его ладонях вспыхнула мягким, золотистым светом, переливающимся, как расплавленный янтарь. Комок закружился в воздухе, вытягиваясь, принимая форму. Через секунду в его руках стоял кувшин. Идеальный. С тонкими стенками, с изящным горлышком, покрытый узором.

Света взвизгнула от восторга. А Камиль поставил кувшин на стол, отряхнул руки и произнес с непередаваемой интонацией:

— Технология ускоренного обжига. Рекомендую для тех, у кого нет четырех тысяч лет, чтобы научиться нормально.

Света хохотала за кадром, а на экране всплыли лайки и комментарии.

Я смотрела на это и не верила своим глазам. Счетчик просмотров внизу показывал...

Двести пятьдесят три тысячи.

— Видите? Видите? — Алиса прыгала вокруг, тыча пальцем в экран. — Он настоящий джинн! А тетя Света — его подруга, да? Моя тетя Лена говорит, она классная, только немного чокнутая. А этот дядя, он вообще красивый, как в кино!

Я с трудом сглотнула. В голове стучала только одна мысль: «Света, ну зачем? Зачем ты это выложила?»

Хотя ответ я знала. Света хотела как лучше. Она всегда хотела как лучше. Наверное, решила, что такой ролик поднимет ей подписчиков, привлечет внимание к мастерской, сделает ее канал популярным. Она же не думала о последствиях. Она вообще редко о них думала, когда дело касалось ее «миссий по спасению мира через творчество и позитив».

— Алиса, — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Откуда у тебя это видео?

— Тетя Лена скинула в семейный чат, — пожала плечами девочка. — Говорит, смотрите, прикол. А я сразу поняла, что это не прикол! Он правда глину превратил! Теть, а вы знаете этого дядю? Вы так смотрите на него...

Я заставила себя улыбнуться.

— Знаю. Он... живет у меня.

— У вас?! — глаза Алисы стали размером с блюдца. — Настоящий джинн живет у вас дома? А можно я к вам в гости приду? Я хочу посмотреть, как он кувшины делает! Я ему даже глину свою принесу!

Я присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Взяла ее за маленькие, теплые руки.

— Алиса, послушай меня очень внимательно, хорошо?

Она кивнула, глядя на меня серьезными глазами.

— Этот дядя на видео просто фокусник. А видео сделано при помощи монтажа. Он до этого слепил вазу, а потом тетя Света смонтировала видео, чтобы было похоже на волшебство. Понимаешь? Это такой рекламный трюк, чтобы привлечь людей в мастерскую.

Алиса смотрела на меня с секунду. Потом ее лицо вытянулось в разочаровании.

— То есть... он не настоящий джинн?

— Не настоящий, — твердо сказала я, глядя ей прямо в глаза. Врать детям было противно, но выбора не оставалось. — Просто фокусник. Очень талантливый, но фокусник. Таких в цирке полно.

— А как же огонь? — не сдавалась Алиса. — Он же щелкнул пальцами, и глина засветилась!

— Спецэффекты, — я пожала плечами с максимально убедительным видом. — Сейчас в телефонах такие программы есть, что любую картинку нарисовать можно. Даже не сомневайся.

Алиса нахмурилась, переваривая информацию. В ее глазах боролись детская вера в чудо и мой взрослый, уверенный голос.

— А тетя Света зачем смонтировала? — спросила она наконец.

— Чтобы видео красивое было, — вздохнула я. — Тетя Света у меня... ну, творческая личность. Любит, чтобы все было ярко и волшебно. Но иногда она перебарщивает. Ты же знаешь таких людей?

Алиса задумчиво кивнула.

— У нас в классе есть девочка, Катя. Она всегда истории придумывает, что у нее дома единорог живет. Все знают, что врушка, но она все равно рассказывает.

— Вот-вот, — улыбнулась я. — Тетя Света примерно такая же. Только вместо единорога у нее джинн.

Алиса хихикнула. Похоже, разочарование отступало, сменяясь пониманием.

— А дядя на видео знает, что он фокусник? — спросила она вдруг.

Я замерла.

— В смысле?

— Ну, — Алиса наморщила лоб, формулируя сложную мысль, — он же в видео такой серьезный. Как будто правда волшебник, которому надоело волшебничать. Если он просто фокусник, он бы улыбался, да? А он грустный.

У меня внутри кольнуло. Эта семилетняя девочка только что схватила самую суть Камиля лучше, чем многие взрослые.

— Он просто устал, — мягко сказала я. — Фокусником быть тоже тяжело. Представь, сколько репетиций, сколько тренировок... Вымотался человек.

— А, — кивнула Алиса, принимая это объяснение. — Тогда понятно. Мой папа тоже с работы всегда уставший приходит

Я невольно улыбнулась. Камиль и папа Алисы — неожиданное сравнение, но в чем-то девочка была права.

— Теть! Вы передайте дяде-фокуснику, чтобы он не грустил, ладно? Пусть улыбается чаще. Он красивый, когда улыбается. Я в видео видела. Он там один раз почти улыбнулся, когда на тетю Свету смотрел.

— Передам. Обязательно передам. А теперь беги, а то опоздаешь на прослушивание.

Алиса кивнула, поправила футляр со скрипкой и, наконец, побежала к крыльцу. У двери обернулась, помахала рукой и скрылась внутри.

Я осталась одна посреди двора. В руках был планшет с эскизами и телефон с застывшим на экране лицом Камиля.

Двести пятьдесят три тысячи просмотров. И это только на одном канале. А если видео уже разошлось дальше? Если его скопировали, перезалили, растащили по соцсетям? Света выложила его, наверное, неделю назад — судя по дате, так и было. Сколько людей уже успело увидеть? Сколько еще увидит?

И главное — кто эти люди?

Я вспомнила рассказы Камиля о хозяевах, которые охотились за ним, которые пытались использовать его силу для своих темных дел. О тех, кто не просто загадывал желания, а требовал, приказывал, пытался поработить. О тех, от кого он сбегал в шкатулку, лишь бы не видеть их глаза.

Я спрятала телефон в карман, глубоко вздохнула и пошла к выходу. В голове билась только одна мысль: «Света, ну зачем?»

Из открытого окна снова полился Шопен. На этот раз почти без ошибок.

* * *

Домой я влетела уставшая и злая. В голове ноль идей, в рюкзаке на этот раз не лежали горы набросков, а на душе было тревожно. Еще в метро я поймала себя на том, что разглядываю каждого пассажира с подозрением. А вдруг это один из тех? А вдруг он уже здесь, уже следит, уже знает, где мы живем? Паранойя, конечно, чистой воды, но от этого легче не становилось.

В прихожей горел свет. Из гостиной доносились голоса. Два. Один — Камиля, второй — Светы.

Я тихо подкралась к двери и заглянула. Картина маслом: Камиль сидел на диване, а перед ним на журнальном столике стоял... кувшин. Тот самый, который он слепил на мастер-классе. Рядом с кувшином — глиняная миска с водой и кисточка.

Света сидела напротив на пуфике и сосредоточенно водила кисточкой по стенке кувшина, что-то подрисовывая.

— Так, — говорила она, чуть прикусив губу от усердия, — теперь сюда добавим охры. Чуть-чуть, чтобы оживить...

— Ты уверена, что это нужно? — Камиль смотрел на процесс с выражением, в котором смешались скепсис, любопытство и... нежность? — Он и так хорош.

— Неплох, — поправила Света, не отрываясь от работы. — Но ему нужна оправа. Вот этот узор по краю... Помнишь, ты рассказывал про вавилонские сосуды? Там была такая тонкая линия, почти незаметная, но она делала вещь живой.

— Помню, — тихо подтвердил Камиль.

— Ну вот, — она макнула кисточку в охру и провела идеально ровную линию по ободку горлышка. — Смотри. Теперь он заиграл совсем иначе. Как будто в нем поселился свет.

Камиль молчал. Смотрел на ее руки, на кувшин, на то, как под ее пальцами рождается красота. И в этом молчании было столько всего, что у меня защипало в глазах.

Я отмерла, поняв, что стою в дверях как статуя, и решительно шагнула внутрь.

— Света.

Она подняла голову, сияя улыбкой, которая тут же померкла, стоило ей увидеть мое лицо.

— О, Варь, привет! Ты чего такая?

— Чего я такая? — я с трудом сдерживалась, чтобы не сорваться на крик. — Света, ты серьезно? Ты вообще понимаешь, что произошло?

Она отложила кисточку и посмотрела на меня с тем выражением, с которым смотрят на нервных клиентов в мастерской. Спокойно, успокаивающе, чуть снисходительно.

— Пойму, если ты сначала обьяснишь в чем дело.

В ответ я лишь сунула ей под нос телефон, на котором было видно то самое видео.

— Варюш, я все понимаю. Правда. Но ты зря так паникуешь.

— Паникую? — мой голос все-таки предательски дрогнул. — Света, у тебя под видео двести пятьдесят тысяч просмотров! Двести пятьдесят тысяч! Это значит, что четверть миллиона человек теперь знают, что Камиль умеет делать такие вещи, которые обычные люди не умеют! Ты понимаешь, чем это грозит?

Камиль поднял руку, призывая меня к спокойствию, но я уже не могла остановиться.

— Есть люди, которые захотят использовать его силу! Ты об этом подумала, когда выкладывала это видео?

Света вздохнула. Спокойно, даже как-то устало. Потом встала, подошла к своему рюкзаку, валявшемуся у входа, достала телефон и принялась что-то искать, параллельно бормоча:

— Варь, ну ты как маленькая, честное слово. Я же не просто так выложила. Я все продумала.

— Продумала? — я почувствовала, как внутри закипает совсем уже неуправляемое возмущение. — Что именно ты продумала? Как нас подставить? Как привлечь внимание всех сумасшедших коллекционеров сверхъестественного?

— Варвара, — Камиль встал и сделал шаг ко мне. — Послушай...

— Нет, Камиль, дай я ей скажу! — отмахнулась я. — Света, ты вообще понимаешь, что мы теперь в опасности?

Света подняла на меня глаза. И вдруг улыбнулась. Спокойно, даже хитровато.

— Варь, ты посмотри на описание.

— Что?

— В описании к видео. Я же там написала. Крупными буквами. При выкладке.

Она сунула мне телефон. На экране под видео в описании действительно капслоком, было набрано:

«ВНИМАНИЕ! ДАННОЕ ВИДЕО СОЗДАНО С ПОМОЩЬЮ ТЕХНОЛОГИЙ ИСКУССТВЕННОГО ИНТЕЛЛЕКТА. ВСЕ СОВПАДЕНИЯ С РЕАЛЬНОСТЬЮ СЛУЧАЙНЫ. ПЕРСОНАЖИ ВЫМЫШЛЕНЫ, МАГИЧЕСКИЕ ЭФФЕКТЫ СГЕНЕРИРОВАНЫ НЕЙРОСЕТЬЮ. НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ПОВТОРИТЬ ЭТО В ДОМАШНИХ УСЛОВИЯХ, ОСОБЕННО ЕСЛИ У ВАС НЕТ ЧЕТЫРЕХ ТЫСЯЧ ЛЕТ ПРАКТИКИ (ШУТКА)»

Я уставилась на экран. Потом перевела взгляд на Свету. Потом снова на экран.

— И...

— И что? — Света пожала плечами. — Сейчас сто процентов видео с ИИ понаделали. Люди уже привыкли, что ничему нельзя верить. Увидят такое описание — и подумают: а, очередной нейросетевой фейк, бывает.

— Но там же комментарии, — слабо возразила я. — Люди пишут, что это реально.

— Варь, в комментариях кто угодно что угодно напишет, — отмахнулась Света. — Там половина тролли, которые просто прикалываются. Другая половина — те, кто в плоскую Землю верит и считает, что правительство скрывает рептилоидов. Но даже они не обьявляют охоту на рептелоидов! Если мы на каждого психа и параноика

Камиль, наблюдавший за нашим диалогом с кресла, хмыкнул.

— Она права. В вашу эпоху правда стала настолько зыбкой, что за нее можно спрятаться, просто объявив ее вымыслом. Иронично, но это работает.

Я посмотрела на них двоих. На сияющую, довольную своей гениальностью Свету. И на Камиля, с едва заметной улыбкой, в которой читалось что-то вроде уважения к ее изворотливости.

— То есть... — я медленно опустилась на диван, — ты хочешь сказать, что все под контролем?

— Ну, да, — Света снова уселась на пуфик и взяла кисточку. — Так что паниковать точно не стоит. Я везде написала про ИИ. Теперь все решат, что мы просто шутники.

— А если не решат?

Света пожала плечами.

— Тогда будем думать дальше. Но пока кончай паниковать!

Она снова склонилась над кувшином, увлеченно выводя узор. Камиль переглянулся со мной и едва заметно кивнул, мол, не парься, все путем.

Я откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок.

— Значит, я зря переживала целый день?

— Ты зря изначально описание не прочла, — донеслось из-за кисточки. — Но ты молодец, что переживаешь. Хотя иногда надо доверять друзьям. Мы же команда.

— Команда, — эхом отозвалась я.

Света довольно хмыкнула и снова уткнулась в кувшин. Камиль принес с кухни три чашки с дымящимся чаем, расставил на столике и опустился в кресло с видом человека, который только что выполнил свой ежедневный подвиг и теперь имеет право на покой.

— За уникальный рецепт, — провозгласил он, поднимая чашку. — Заваривал по технологии, которую подсмотрел у одного тибетского монаха в двенадцатом веке. Правда, тот монах потом утверждал, что я украл его душу. Неприятная вышла история.

— Ты крал души? — Света подняла бровь.

— Я? — Камиль изобразил оскорбленную невинность. — Я всего лишь попросил рецепт. А то, что у него после этого перестали расти волосы... чистое совпадение. Кармическое, так сказать.

Мы рассмеялись. Чай и правда был волшебным. Терпким, с легкой горчинкой и послевкусием меда. Тревога отступала, растворяясь в тепле, в уюте, в присутствии этих двоих.

За окном давно стемнело. Где-то вдалеке гудел город, а здесь, в моей маленькой гостиной, было тихо, спокойно и почти по-домашнему хорошо.

Я и не знала, что в этот самый момент, на другом конце Москвы, происходит нечто, что разрушит это спокойствие.

* * *

Больничная палата была маленькой, тесной, пропахшей лекарствами и хлоркой. За окном все та же вечерняя Москва, но отсюда, с двенадцатого этажа город казался чужим, далеким, существующим в другой реальности.

Мужчина сидел на стуле у окна. Лет сорока, с осунувшимся лицом, небритый, в мятой рубашке, которая явно помнила не одну бессонную ночь. В руках он сжимал телефон, пальцы дрожали, когда он в который раз пересматривал одно и то же видео.

На экране незнакомая женщина с сияющими глазами что-то говорила про глину, потом камера развернулась, и появился ОН.

Мужчина на видео. Странный, с усталым лицом и недовольным выражением. Он щелкнул пальцами, и глина вспыхнула светом, превращаясь в идеальный кувшин за секунду.

— Это не монтаж, — прошептал мужчина. — Я знаю. Это не монтаж.

Он пересмотрел видео уже в двадцатый раз. Всматривался в каждую деталь, в каждую тень, в каждое движение. И с каждым разом убеждался все сильнее — это по-настоящему.

В описании крупными буквами было написано про искусственный интеллект. Но мужчина слишком хорошо знал, как выглядят подделки. Он пересмотрел их сотни за последние месяцы. Все эти видео «целителей», «экстрасенсов», «магов», которые обещали невозможное. Все они были фальшивкой. А это...

Это было другое.

Он перевел взгляд с телефона на кровать.

Там, под капельницей, укрытый тонким больничным одеялом, спал мальчик. Лет десяти, худой, бледный до синевы. Глаза ввалились, губы потрескались, дыхание было таким тихим, что приходилось всматриваться, чтобы понять дышит ли вообще.

Мальчик был похож на него. Те же темные волосы, тот же разрез глаз, те же длинные пальцы, которые сейчас лежали поверх одеяла безжизненно, как у куклы.

— Сережа, — прошептал мужчина, и голос его сорвался. — Сыночек...

Он снова уставился в телефон. На экране застыл кадр, где джинн, с кувшином в руках, смотрит куда-то в сторону с выражением вечной усталости.

Он пролистал комментарии. Кто-то писал «фуфел», кто-то «круто смонтировано», кто-то требовал разоблачения. Но были и другие. Те, кто тоже чувствовал.

«Это настоящая магия», — написал кто-то.

«Я верю», — вторил другой.

«Где найти этого человека?»

Мужчина замер на последнем комментарии. Потом открыл профиль автора видео. Мастерская по керамике, Светлана, Москва. В шапке профиля была ссылка на сайт, адрес, телефон для записи на мастер-классы.

Он переписал адрес в блокнот дрожащими руками. Потом поднял глаза на сына.

— Я найду его, Сережа, — прошептал он. — Я найду этого человека. И он тебя спасет. Чего бы мне это ни стоило.

Мальчик не ответил. Только тихо вздохнул во сне, и монитор рядом с кроватью пискнул, отсчитывая удары сердца.

Мужчина спрятал телефон, подошел к кровати, осторожно поправил одеяло, коснулся лба сына. Сухой, горячий. Температура снова поднималась.

— Потерпи, маленький, — прошептал он. — Скоро все будет хорошо. Я обещаю.

В палату зашла медсестра, зашуршала бумагами, что-то проверила в капельнице.

— Александр Николаевич, вам бы отдохнуть, — сказала она тихо, косясь на его осунувшееся лицо. — Третьи сутки здесь сидите. Ничего не изменится, если вы поспите пару часов.

— Изменится, — ответил он, не оборачиваясь. — Все изменится. Я знаю.

Медсестра вздохнула и вышла, привыкшая к этим разговорам. Сколько она их видела, таких родителей. Отчаявшихся, готовых на все, верящих в чудеса, потому что медицина сказала: «Мы бессильны».

Александр снова достал телефон. Видео все еще было открыто. Он смотрел на лицо джинна — на этого странного, уставшего, недовольного человека.

— Я найду тебя, — повторил он. — И ты мне поможешь. Ты просто не сможешь отказаться.

За окном зажглись фонари. Где-то далеко, на другом конце Москвы, в уютной квартире на девятом этаже три человека пили чай и смеялись над историями четырехтысячелетней давности. Они не знали, что их спокойные вечера сочтены.

Что уже завтра все изменится.

Дорогие мои

Пока Варвара создает сады, Света лепит горшки и «спасает» древних джиннов, а маленькая Алиса разучивает гаммы, я тут подумала: а чего бы им всем пожелать в этот день?

Варе — чтобы желания исполнялись легко и без саркастических комментариев (ну, или хотя бы с теми, от которых хочется смеяться, а не швыряться подушками). И чтобы ива в музыкальной школе выросла большой и красивой, а под ней всегда находилось место для счастья.

Свете — чтобы ее неуемный энтузиазм всегда натыкался на достойные цели (и на достойных древних ворчунов, которые на самом деле тают от ее улыбок). И чтобы пророщенная гречка когда-нибудь показалась Камилю вкусной. Ладно, это мы размечтались.

Камилю — чтобы он наконец понял: счастье — это не отсутствие желаний, а возможность быть рядом с теми, кого любишь. И чтобы улыбался чаще. Потому что он правда красивый, когда улыбается. Даже Алиса заметила.

А вам, мои дорогие, я желаю простых и настоящих чудес. Чтобы утром был вкусный кофе, вечером теплый плед, а между ними столько счастья, сколько поместится в самое большое сердце.

Пусть ваши желания сбываются. Даже те, о которых вы боитесь мечтать. И пусть рядом всегда будут те, кто сделает этот мир чуточку волшебнее. Просто потому, что они есть.

С праздником!

Ваш автор и вся странная, но очень любящая вас команда персонажей

Глава 11

Идея пришла спонтанно и показалась мне гениальной. Максим последнюю неделю пахал как проклятый: то учения, то внеплановая проверка, то очередные идиоты снова вызвали наряд, потому что им «что-то там показалось». Мы виделись урывками, целовались на бегу и обменивались грустными смайликами в мессенджере.

Я соскучилась. Честно, по-бабски, до дрожи в коленках.

Поэтому, когда он позвонил и усталым голосом сообщил, что наконец-то вырвался на заслуженные выходные, я приняла волевое решение: романтический ужин. Свечи, вино, паста, которую я умею готовить почти божественно, и полное отсутствие посторонних.

— Камиль! — пропела я, влетая в гостиную, где он традиционно музицировал на нервах соседей, наигрывая что-то меланхоличное на моей акустической гитаре (настраивать которую после него приходилось полдня).

Он поднял на меня взгляд, полный вселенской скорби.

— Ты чем-то больна? — осведомился он, откладывая гитару. — Голос звучит на три тона выше обычного, и эта идиотская улыбка… Это заразно?

— Это не заразно, это прекрасно! — я плюхнулась на диван рядом с ним. — У меня сегодня свидание.

— Я в курсе. Твой страж порядка уже неделю ходит с таким видом, будто ему мороженое на голову уронили, — хмыкнул Камиль. — И что? Мне нужен план эвакуации?

— Именно! — я просияла. — Тебя сегодня не будет.

Он медленно повернул голову и уставился на меня с выражением, которое я бы назвала «смесь ужаса и любопытства подопытного кролика».

— В смысле — не будет? И куда я по твоему денусь?

— Ты пойдёшь к Свете! — перебила я, сияя.

Камиль замер. Даже его вечно недовольное лицо на секунду потеряло саркастическое выражение, сменившись чем-то вроде растерянности.

— К Свете? — переспросил он. — Зачем?

— Затем, что у меня романтический ужин! — терпеливо объяснила я, будто ребёнку. — А ты будешь сидеть в кресле, пить чай и комментировать каждое наше движение. Это не способствует романтике. К тому же Света почти твоя девушка, она обрадуется!

— Я могу молчать, — неожиданно предложил он.

Я поперхнулась воздухом.

— Ты? Молчать? Добровольно? Камиль, ты не можешь заткнуться даже в душе, а от твоего пения у соседского кота случаются экзистенциальные кризисы!

— Это разные вещи, — обиженно насупился он. — В душе я пою, потому что акустика идеальная. А здесь я просто посижу в углу. Невидимый.

— Ты не умеешь быть невидимым! — взвыла я. — Ты даже чашку не можешь взять, не прокоментировав, насколько она ужасна!

Камиль задумался. Потом в его глазах мелькнула знакомая искорка ехидства.

— А что, если я превращусь в фикус?

— Что?

— В фикус, — повторил он с видом человека, предлагающего гениальное решение. — Буду стоять в углу, шелестеть листьями и не отсвечивать. Твой страж порядка даже не заметит.

— Камиль, фикусы не шелестят с интонацией профессионального критика, — простонала я. — И потом, ты не сможешь просидеть весь вечер в образе растения!

Он вздохнул так, будто я только что предложила ему съесть пророщенную гречку без соли.

— Ладно. Пойду к Свете. Но только потому, что она одна меня понимает, — он встал и направился к выходу, но у двери обернулся. — Где её величество живёт, напомни?

— На Набережной, дом 14, квартира 37. Ты же там уже сто раз был!

— Я джинн, Варвара, а не навигатор. Мне проще материализоваться, чем запоминать адреса, — он критически осмотрел свою идеально выглаженную рубашку. — Ладно. Пойду, развлеку твою подругу. Если что, я всего в пяти минутах лёту. Только свистни и я прилечу и превращу твоего ухажёра в хомячка. На всякий случай.

— Камиль!

— Шучу, — он закатил глаза и наконец-то закрыл дверь.

Я выдохнула. Свобода!

* * *

Следующие три часа прошли в авральном режиме. Квартира сияла, пахло базиликом и чесноком, паста томилась на плите, а в холодильнике дожидалась бутылка хорошего вина, которое посоветовал сомелье в магазине (я доверилась его вкусу, потому что в винах разбиралась примерно как Камиль в современной музыке).

Я надела то самое синее платье, которое он одобрил в прошлый раз, распустила волосы и осталась довольна собой на все сто. Из зеркала на меня смотрела красивая, уверенная женщина, готовая к романтическому вечеру.

Ровно в семь раздался звонок в дверь.

Максим стоял на пороге с букетом пионов (я обожала пионы, и он каким-то образом об этом узнал), бутылкой вина и такой улыбкой, что у меня подкосились колени.

— Привет, — сказал он хрипловато.

— Привет, — выдохнула я, впуская его.

Вечер начался идеально. Мы пили вино, ели пасту, говорили ни о чём и обо всём сразу. Макс рассказывал про учения, где его напарника укусила служебная собака (потому что он попытался угостить её бутербродом без разрешения кинолога), а я — про заказчицу, которая хотела посадить во дворе «кактусы, но чтобы цвели, и ещё пальму, но маленькую».

Мы смеялись. Я поймала его тёплый, внимательный, чуть хмельной (вино было отличное) взгляд, и поняла, что сейчас самое время для

Я потянулась к нему, он ко мне, и…

В дверь позвонили.

Мы замерли. Я мысленно перебрала всех, кто мог бы заявиться в субботу вечером. Соседи? Нет, они уже давно спят, Лидия Петровна после девяти не выходит. Курьер? Я ничего не заказывала.

— Я открою, — вздохнула я, выбираясь из-за стола.

На пороге стоял Камиль.

— Привет, — сказал он буднично, проходя мимо меня в прихожую и разуваясь. — У Светы родители приехали. Сюрпризом. Из Твери. Она сказала, что ей не до меня и чтобы я шёл обратно, потому что её мама считает, что любой мужчина в квартире незамужней дочери — это потенциальный зять, а она к такому не готова.

Я стояла с открытым ртом.

— Камиль, у меня свидание.

— Я помню, — он уже шёл в гостиную. — Максим, привет. Вкусно пахнет. Это паста? В древнем Риме, знаешь ли, была другая рецептура.

Максим, который сидел за столом с бокалом в руке, медленно перевёл взгляд с Камиля на меня.

— Варь… — начал он.

— Я сейчас всё объясню, — выдохнула я, хватая Камиля за рукав и утаскивая его обратно в прихожую. — Ты что творишь? — зашипела я. — Я же просила!

— А что я могу сделать? — он развёл руками с самым невинным выражением, на которое был способен. — У Светы занято, а на улице холодно. Я древний организм, мне противопоказаны сквозняки.

— Ты джинн, твою дивизию! Тебе сквозняки по барабану!

— Душевный сквозняк, Варвара, — он приложил руку к сердцу. — Я тонкая натура. Мне нужен уют.

Я закрыла глаза и сосчитала до десяти. Помогло слабо.

— Ладно, — сказала я, открывая глаза. — Сиди в своей комнате и не выходи. Не издавай ни звука. Ты мебель. Призрак. Тебя нет.

— Я понял, — кивнул он и, развернувшись, величественно проследовал в спальню, с треском захлопнув за собой дверь.

Я вернулась в гостиную, натянув на лицо самую беззаботную улыбку, на которую была способна.

— Всё в порядке, — сказала я. — Это… Камиль. У Светы родители приехали, ему некуда идти.

— А почему он не может пойти… ну, погулять? — осторожно спросил Максим.

— Он говорит, что ему холодно.

— Он джинн.

— Он тонкая натура, — вздохнула я. — Прости, Макс. Я не думала, что так выйдет. Давай просто… сделаем вид, что его нет? Он обещал молчать.

— Джинны умеют молчать?

— Этот — нет, — честно призналась я. — Но я ему пригрозила.

Мы вернулись за стол. Вино, паста, разговоры — всё пошло своим чередом. Я почти расслабилась, почти забыла, что в спальне затаилась четырёхтысячелетняя бомба замедленного действия. Максим снова смотрел на меня тем самым взглядом, от которого внутри разливалось тепло. Его рука накрыла мою на столе.

— Варь, — сказал он тихо. — Можно я тебя поцелую?

Вместо ответа я сама потянулась к нему.

В этот момент из спальни донеслось приглушённое, но отчётливое: «О, как у них там всё запущено…»

Я замерла. Максим замер. В спальне, судя по звуку, зажали рот подушкой, но было поздно.

— Ками-и-иль! — заорала я, вскакивая.

Дверь спальни приоткрылась, и в щели показалось его лицо с самым невинным выражением.

— Я ничего не сказал, — заявил он. — Это был не я. Это кот.

— У меня нет кота!

— Соседский. Телепатирует. Я тут ни при чём.

Максим уткнулся лбом в стол и затрясся. Я сначала подумала, что он злится, но потом до меня дошло, что он смеётся. Беззвучно, взахлёб, уронив голову на руки.

— Макс? — осторожно позвала я.

Он поднял голову. Глаза блестели, губы дрожали.

— Варь, — выдавил он сквозь смех, — я думал, меня уже ничем не удивить. Я ошибался. Твой джинн нечто.

Камиль, услышав это, вышел из спальни полностью.

— Вообще-то, я здесь, — обиженно напомнил он. — И между прочим, я старался. Молчал целых полтора часа. Это мой личный рекорд за последние пятьсот лет.

— Камиль! — рявкнула я.

— Ладно-ладно, — он поднял руки. — Я уйду. В шкатулку. Залезу и буду там сидеть, пока не кончится это безобразие.

— Какое безобразие? — не понял Максим.

— Романтическое, — Камиль скривился. — Я это четыре тысячи лет наблюдаю. Одни и те же глупости. Вздохи, поцелуи, «милый, а ты меня любишь?» Бр-р-р.

Он решительно направился в гостиную, где на полке стояла шкатулка. Открыл крышку, вздохнул, обернулся к нам.

— Если что, я здесь. Кричать бесполезно, я в отключке. До утра не будить. И да, Максим, — он посмотрел на него с высоты своего четырёхтысячелетнего опыта, — если обидишь Варвару, станешь бананом. Понял?

— Понял, — серьёзно кивнул Максим.

— Хорошо, — Камиль шагнул в шкатулку и… исчез. Без спецэффектов, без вспышек, просто — раз, и нет. Крышка захлопнулась сама собой.

Мы остались вдвоём. В гостиной горели свечи, пахло вином и пастой, а на полке стояла шкатулка, в которой, свернувшись калачиком, четырехтысячелетний джинн делал вид, что спит.

Максим повернулся ко мне.

— Знаешь, — сказал он задумчиво, — а он ничего. Нормальный мужик.

— Ты просто не слышал, как он поёт по утрам, — вздохнула я.

— Спой мне ты, — вдруг предложил он. — А я послушаю.

Я подошла к нему, обвила руками его шею.

— Я не умею петь.

— Ну и ладно, — он улыбнулся. — Мне и так хорошо.

Мы целовались, кажется, целую вечность. Свечи догорали, за окном шумел город, а в шкатулке на полке, я готова была поклясться, сквозь крышку пробивалось едва заметное сияние. То ли Камиль подглядывал, то ли просто светился от возмущения.

Утром, когда я вышла на кухню варить кофе, Камиль уже сидел за столом с чашкой в руке. Вид у него был помятый и крайне недовольный.

— Ну и как? — осведомился он, не глядя на меня. — Насладилась романтикой?

— А ты разве не в отключке был? — парировала я, ставя турку на плиту.

— Я пытался, — вздохнул он. — Но с вами разве уснешь?! Вздохи, охи! Хорошо хоть не стоны! Это просто пытка какая-то. В следующий раз, когда соберёшься замуж, предупреждай заранее. Я улечу в Гималаи медитировать. Там хотя бы тихо.

— Я не собираюсь замуж, — фыркнула я.

— Ну-ну, —

— Камиль!

— Что «Камиль»? Я прав. И не надо на меня так смотреть, я просто констатирую факты. Кстати, кофе перекипит.

Я метнулась к плите. Кофе и правда уже поднимался пеной.

— Спасибо, — буркнула я.

— Не за что, — он сделал глоток. — Между прочим, я вчера подвиг совершил. Ушёл в шкатулку добровольно ради твоего счастья. Мог бы и комплимент получить.

— Ты получил. Я тебя не убила.

— Это лучший комплимент, который я слышал за последние четыре тысячи лет, — хмыкнул он.

Из спальни вышел Максим, взлохмаченный, заспанный, в моей старой футболке, которая была ему маловата, отчего выглядел он до смешного уютно.

— Кофе? — спросил он, подходя и целуя меня в макушку.

— Садись, — я поставила перед ним чашку. — Сейчас будет завтрак.

Камиль смотрел на эту идиллию с выражением, которое я не могла расшифровать. То ли сарказм, то ли… зависть?

— Ладно, — он встал. — Пойду, прогуляюсь. А то от вашего счастья у меня скоро диабет начнётся.

— Ты вернёшься? — спросила я.

— Куда я денусь, — он махнул рукой и исчез в прихожей. Через секунду хлопнула дверь.

Максим посмотрел на меня.

— А он точно не обиделся?

— Он древний, — вздохнула я. — У них, у древних, всё сложно.

— Сложнее, чем у нас?

Я улыбнулась и поцеловала его.

— Надеюсь, что нет.

Глава 12

Август в Москве — это отдельный вид магии, тихой, почти стыдливой, которая прячется в золотистом свете вечернего солнца, в запахе увядающих трав и в той особенной, щемящей нежности, с которой город провожает уходящее лето.

В тот день солнце светило как-то по-особенному ласково. Сквозь кружевные занавески на кухне оно рисовало на стенах тёплые, мерцающие пятна, в которых танцевали пылинки. Я сидела с чашкой уже остывшего чая и смотрела в окно на свой сад, который переживал вторую молодость. Астры и георгины, высаженные по краям, уже набирали бутоны, обещая взорваться цветением к сентябрю.

— Ты так и будешь тут сидеть? Или всё-таки оденешься, пока твой страж порядка не приехал и не застал тебя в халате, похожем на мешок из-под картошки?

Камиль. Конечно, Камиль. С его безупречным чувством прекрасного и полным отсутствием такта. Он стоял в дверях кухни, одетый в невообразимо лёгкую льняную рубашку песочного цвета, рукава которой были небрежно закатаны до локтей, и светлые брюки, выглядевшие так, будто их только что доставили из миланского бутика.

— Это не мешок, а винтаж, — огрызнулась я, но встала. — И между прочим, мог бы и комплимент сделать. У меня сегодня день рождения, между прочим.

— Тридцать один год, — кивнул он, проходя к плите и наливая себе кофе с таким видом, будто делал это всю жизнь в этой кухне. — Возраст, когда женщина начинает бояться цифр и искать в интернете «как остановить время». Спойлер: никак. Я пробовал. Ещё в шестнадцатом веке. Закончилось тем, что одна графиня прокляла меня на триста лет за то, что я отказался выполнять её пожелания вечной молодости.

— Ты издеваешься?

— Немного, — он сделал глоток и, кажется, почти улыбнулся. — С днём рождения, Варвара. Ты выглядишь... приемлемо. Для своего возраста.

— Это лучший комплимент, который я слышала от тебя за всё время, — фыркнула я, но в груди разлилось приятное тепло.

Из ванной донёсся шум воды и приглушённое пение. Света, которая приехала ещё час назад, чтобы «помочь имениннице собраться», теперь самозабвенно выводила рулады под душем, периодически заглушая их криками «Камиль, где моё полотенце?» и «Варь, у тебя шампунь закончился!».

Камиль закатил глаза с выражением глубочайшего страдания, но я заметила, как дрогнули уголки его губ.

— Тебе снова наколдовать? — и услышав из-за двери радостное "да", щелкнул пальцами.

Я усмехнулась, нанося на лицо крем. В этой квартире уже второй месяц просто нет места скуке. Выгнали! С фанфарами!

— Твой ночной крем не работает. Твои морщины никуда не делись.

— Камиль!

— Что? Я просто констатирую факты, — он допил кофе и поставил чашку в раковину. — Ладно, иди собирайся. Я присмотрю за Светой, пока она не затопила соседей.

Из ванной донеслось жизнерадостное: «Камиль, милый, принеси мне, пожалуйста, вон то синее платье, которое висит в шкафу! Только чур без магии!»

Я замерла. Камиль замер. Мы переглянулись.

— Она просит тебя принести ей платье, — озвучила я очевидное.

— Я слышал, — голос его звучал так, будто его только что приговорили к публичной казни.

— Ну так иди, неси.

— Варвара! — он посмотрел на меня с таким ужасом, будто я предложила ему голыми руками разобрать атомную бомбу. — Я не могу... Это же... Это её... Женские вещи!

— Ты четыре тысячи лет назад видел голых рабынь в гаремах, а платье принести боишься?

— Гарем был в другой жизни! И там всё было по-другому! А здесь... — он махнул рукой в сторону ванной, откуда доносилось жизнерадостное пение. — Это другое.

Я смотрела на его растерянное лицо и чувствовала, как улыбка расползается до ушей. Мой четырёхтысячелетний циник, который видел расцвет и падение империй, боялся зайти в спальню за платьем любимой женщины.

— Ладно, — сжалилась я. — Сама принесу. Но ты мне должен.

— Я тебе и так должен три желания, — буркнул он в спину. — Чем это лучше?

Через полчаса мы были готовы. Я в лёгком сарафане цвета лаванды, Света в том самом синем платье, которое Камиль так и не решился принести, с распущенными влажными волосами и сияющей улыбкой. Камиль — в своём идеальном льне, с лицом человека, который только что пережил нашествие гуннов, но держится молодцом.

В дверь позвонили. Два раза. Коротко и уверенно.

— Это Макс, — я полетела открывать, чувствуя, как сердце привычно ёкает.

На пороге стоял не только Максим. Рядом с ним, держа в руках огромную корзину для пикника, перевязанную клетчатой лентой, и с совершенно растерянным видом, стоял...

...мой отец.

Я замерла. Павел Михайлович Исаев, шестьдесят два года, бывший инженер, ныне пенсионер с золотыми руками и вечно виноватым взглядом, когда дело касалось его супруги. В клетчатой

— Папа?

— Варюша, — он шагнул вперед и тут же замер, будто не зная, можно ли обнимать именинницу в такой ответственный момент. — Дочка... С днём рождения, родная.

Я влетела в его объятия, едва не сбив с ног. От папы пахло деревом, столярным клеем и тем самым родным запахом, который я помнила с детства. Запахом мастерской, где он мастерил свои бесконечные табуретки и скворечники, и где я впервые научилась держать молоток.

— Пап, спасибо огромное! А где мама?

Отец отстранился, почесал затылок и виновато улыбнулся той самой улыбкой, которая всегда означала: «Мама опять отчебучила что-то невообразимое».

— Понимаешь, Варюш... Мама... Она застряла.

— В смысле — застряла? Где?

— У подруги. В Ельске.

Я моргнула. Ельск — это где-то в Белоруссии, кажется? Маленький городок, о котором я слышала только в маминых рассказах про «ту самую Людмилу, с которой мы в институте на картошке были».

— В Ельске? — переспросила я. — Пап, а она как туда попала?

— Ну, понимаешь... — отец переминался с ноги на ногу, и вид у него был такой, будто он сейчас признается в государственной измене. — Она решила сделать тебе сюрприз. Поехала к Людмиле, думала, на денек, забрать какую-то старую вышивку, которая тебе, мол, в интерьер пригодится. А Людмила обрадовалась, налила чаю, потом компота, потом что покрепче. Потом они вспомнили молодость... И мама на поезд опоздала.

— Опоздала?

— Ну да, — отец развел руками, и корзина для пикника качнулась в его руке, как маятник. — А следующий только завтра утром. Она звонила, рыдала в трубку, просила передать, что она ужасно извиняется, что она дура старая, и что она обязательно выберется с тобой отдельно. Куда-нибудь... Ну, в общем, куда ты скажешь. В театр там или в парк.

Из прихожей донеслось деликатное покашливание. Максим, который всё это время стоял чуть поодаль с букетом полевых цветов и бутылкой вина, наконец решил напомнить о своём существовании.

— Павел Михайлович, очень приятно, — он протянул руку. — Максим.

— А, — отец оживился, с интересом оглядывая моего участкового с ног до головы. — Это тот самый? — он покосился на меня.

— Тот самый, — кивнула я, чувствуя, как краснею.

— Хороший, — одобрительно кивнул отец, пожимая Максиму руку. — Видно сразу. Надёжный. Варюха, молодец.

— Пап!

— Ладно-ладно, не смущайся, — он хлопнул Максима по плечу. — Ты это... Береги её. Она у нас хоть и самостоятельная, но всё равно девочка.

— Обязательно, — серьёзно ответил Максим, и я поняла, что сейчас точно лопну от счастья.

Из гостиной выглянул Камиль. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и с выражением глубочайшего, четырёхтысячелетнего скепсиса наблюдал за этой сценой.

— А это кто? — спросил отец, заметив его.

Я замерла. Вот оно. Момент истины.

— Это... — начала я.

— Я Камиль, — перебил джинн, выходя в прихожую и протягивая отцу руку с таким видом, будто он наследный принц Персии, удостаивающий простого смертного аудиенции. — Временно проживаю у вашей дочери. Помогаю по хозяйству.

Отец пожал протянутую руку, но его взгляд, внимательный и цепкий, как у всех отцов, уже метался между мной, Максимом и этим неожиданным «помощником по хозяйству» в дорогой льняной рубашке.

— Павел Михайлович, привет!

— Светочка, привет-привет, — отец кивнул, но его взгляд снова вернулся ко мне. Он смотрел так, что я чувствовала себя пятиклассницей, которую поймали с сигаретой за школой. — Варюш, можно тебя на пару слов?

— Конечно, пап.

Мы отошли в угол прихожей, поближе к вешалке, где висели мои куртки и папина старая кожаная сумка, которую он таскал с собой ещё с советских времен. Отец понизил голос, но в тишине прихожей его шепот звучал как гром среди ясного неба.

— Варвара, объясни мне, старому, что здесь происходит? — он обвел рукой пространство, включающее Максима с цветами и Камиля, который с интересом прислушивался к нашему разговору, даже не делая вид, что ему неинтересно. — Ты встречаешься с одним, — кивок в сторону Максима, — а живёт у тебя другой. И это... как это называется? В наше время, знаешь ли, девушки себе такого не позволяли!

Я открыла рот, но слова застряли где-то в горле. Что я могла сказать? «Пап, это джинн, которому четыре тысячи лет, он застрял в моей квартире, потому что я не могу загадать желание, а с Максимом у меня просто свидание»? Звучало как бред сумасшедшего.

— Пап, ты всё неправильно понял, — наконец выдавила я, чувствуя, как предательски краснеют щеки. — Это... это вообще парень Светки.

— Светочкин? — отец удивленно посмотрел на Свету, которая в этот момент что-то оживленно шептала Камилю, видимо, инструктируя его, как вести себя при папе. — А чего он тогда у тебя живёт?

Я лихорадочно соображала. Ремонт! Классика!

— У него дома ремонт, пап! — выпалила я, и голос мой прозвучал на удивление убедительно даже для меня самой. — Представляешь? Прорвало трубы, затопило соседей, там теперь такой кошмар... Жить невозможно. А к Светке родители приехали, у неё места нет. Вот я и предложила пожить пока у меня. Временно.

— Ремонт, значит, — отец переваривал информацию, глядя на Камиля. Тот, поймав его взгляд, изобразил на лице страдание человека, пережившего потоп и теперь вынужденного ютиться в чужой квартире. Вышло очень натурально.

— Да, — поддакнула я. — Катастрофа просто. Все вещи испортились, мебель...

Камиль, услышав это, едва заметно приподнял бровь, но промолчал. Молодец.

— И он просто друг, не более того, — добавила я для верности. — Мы с Максом, — я кивнула на своего участкового, который терпеливо ждал, прижимая к груди букет, — мы... ну, ты понял. А Камиль — это так, временные трудности.

Отец посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом. Я улыбнулась самой честной улыбкой, на которую была способна. Внутри всё дрожало, как осиновый лист.

— Ладно, — наконец сказал он, и я выдохнула. — Допустим, поверил. Но смотри мне, Варвара! Чтобы никаких там... — он не договорил, но я поняла.

— Пап, ну что ты! — я чмокнула его в щеку. — Всё прилично. Честное комсомольское.

Мы вернулись в гостиную. Света уже расставляла на столе принесённые отцом вкусности, Максим открывал вино, а Камиль сидел в своём любимом кресле с таким видом, будто он здесь хозяин, а все остальные — гости, которым оказана великая честь.

Я поймала его взгляд. Он едва заметно кивнул, мол, «не волнуйся, легенда принята, играем дальше».

Посиделки покатились дальше своим чередом. Света разливала чай, Максим рассказывал отцу какую-то байку про то, как они ловили самогонщика в соседнем районе, а тот оказался безобидным дедом, который гнал только для себя и для «поддержания традиций». Отец, сам любитель иногда пропустить стопку-другую за ужином, слушал с одобрительным хмыканьем.

Камиль сидел в кресле с таким видом, будто его самого вот-вот начнут допрашивать. Я то и дело ловила на себе его ироничные взгляды, но он держался молодцом. В дискуссии не лез, только изредка подливал себе чаю, брезгливо косясь на Светины пирожные, которые она притащила с собой.

Я уже почти расслабилась. Почти поверила, что день рождения пройдет спокойно, без происшествий. Как вдруг...

— А это что за Рено? — папа, который вышел на балкон покурить, выглянул во двор. — Серебристое. У подъезда напротив. Какого ж... прости господи, он вообще парковаться умеет?

Я подошла и выглянула через его плечо. Во дворе действительно стояла серебристая машина. Припаркована она была так, что перегораживала выезд сразу трем автомобилям, включая старенький «Фольксваген» соседа Сергея.

— Ну и свинство, — папа покачал головой. — Я сейчас выйду, попинаю по колесам, чтобы сигналка сработала. Пусть переставит. А то Сергеич завтра с утра на работу, а тут такая...

Он кряхтя надел свою старую кожаную куртку и вышел в прихожую. Я проводила его взглядом и обернулась к компании. Максим доедал пирожное, Света что-то увлеченно рисовала на салфетке, Камиль медитировал над чашкой.

Через пару минут папа вернулся. Недовольный, потирая руки от вечерней прохлады.

— Ну и? — спросила я.

— Никаких номеров под стеклом нет, хоть шаром покати, — проворчал он, усаживаясь обратно. — И номера в грязи. В общем, стоит, гад, как стоял. Весь проход загородил. И главное, сигналка молчит, темно, пусто. Бросили, что ли?

Света, которая вдруг перестала рисовать, подняла голову.

— А что за машина, вы говорите? — спросила она каким-то странным, чуть севшим голосом.

— Рено. Серебристый такой, — папа пожал плечами. — Да ты сама глянь, вон из окна видно.

Света медленно, будто нехотя, поднялась, подошла к окну. Я видела её профиль. Он изменился в одну секунду. Щеки, только что раскрасневшиеся от чая и смеха, побелели. Глаза расширились. Она замерла, глядя вниз, и мне показалось, что она даже дышать перестала.

— Свет? — окликнула я.

Она резко отдёрнула занавеску, будто обожглась, и быстро вернулась к столу.

— Всё нормально, — сказала она, и голос её прозвучал совершенно не нормально. — Просто... показалось.

Она села на своё место, уткнулась взглядом в чашку и замолчала. Это было так не похоже на вечно сияющую, шумную Свету, что даже Камиль, который делал вид, что его ничего не касается, насторожился и посмотрел на неё с прищуром.

Разговор как-то сам собой затих. Папа, чувствуя неловкость, допил чай, сказал, что ему пора на вокзал встречать поздний поезд (я так и не поняла, правда или нет, но спорить не стала), расцеловал меня, пожал руку Максиму, кивнул Камилю и Свете и ушёл.

Как только за ним закрылась дверь, в гостиной повисла тяжёлая тишина. Света сидела, вцепившись в чашку так, что побелели костяшки пальцев.

— Света, — Максим заговорил первым. Голос у него был спокойный, но в глазах уже загорелся профессиональный интерес. — Что там за машина?

Она молчала.

Я подошла к ней, села рядом на диван, обняла за плечи. Они были напряжены, как струна.

— Свет, ну что случилось? — мягко спросила я. — Ты побледнела вся. Кого ты там увидела?

Она подняла на меня глаза. В них плескался такой ужас, какого я у неё никогда не видела. Даже когда мы в детстве заблудились в лесу, она не смотрела так.

— Эту машину, — выдавила она наконец. — Я её видела.

— Где?

— Возле моей мастерской. Третьего дня. И позавчера. И сегодня утром, когда я выходила за хлебом. Она стояла через дорогу. Серебристое Рено. Номера замазаны грязью. — Она сглотнула. — Я думала, показалось. Думала, мало ли таких машин... А сейчас ваш папа сказал...

— Спокойно, — Максим поднялся, подошёл к окну, осторожно выглянул, стараясь не выдать себя. — Точно одна и та же машина?

— Да, Рено Логан, — тихо ответила Света. — Я в моделях не разбираюсь, но на двери была наклейка. Такая... детская, что ли. Человек-паук. Яркая. Я её заметила, потому что она не подходила к машине.

Максим кивнул, достал телефон и начал кому-то писать.

— Щас пробью по базе, если есть возможность. Варь, свет притуши, — скомандовал он. — И все отойдите от окон.

Я щёлкнула выключателем, и гостиная погрузилась в полумрак, освещаемая только уличными фонарями. Мы замерли, прислушиваясь к каждому звуку. Камиль встал из кресла и бесшумно подошёл к Свете. Она сидела на диване, обхватив себя руками, и мелко дрожала.

Он сел рядом. Медленно, осторожно, будто боясь спугнуть дикого зверька, взял её за руку. Его лицо в темноте казалось высеченным из камня, только глаза горели странным, холодным огнём.

— Я никому не дам тебя обидеть, — сказал он тихо, но так, что у меня мурашки побежали по спине.

Света подняла на него глаза. В них блестели слёзы.

— Камиль...

— Тш-ш-ш, — он прижал палец к губам и кивнул на Максима, который застыл у окна.

Тишина длилась мучительно долго. Минута, две, пять. Где-то во дворе хлопнула дверь, завелась машина и уехала. Мы все вздрогнули.

— Уехало, — выдохнула Света. — Слышите? Уехало.

— Не то, — отрезал Максим, не оборачиваясь. — Это сосед сверху, Серега, его Фольксваген. Я его знаю. А Рено... — он прищурился, вглядываясь в темноту. — Рено стоит.

У меня внутри похолодело.

— То есть... оно всё ещё там?

Максим медленно кивнул.

В этот момент у него завибрировал телефон. Он глянул на экран, нахмурился и быстро зачитал:

— По

— Но я не параноик, — эхом повторила Света. — Он за мной следил.

Камиль сжал её руку сильнее. Я увидела, как его челюсть напряглась, а в глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видела. Гнев. Чистый, холодный, древний гнев.

— Кто бы это ни был, — тихо сказал он, — он совершил огромную ошибку.

— Какую? — спросила Света шепотом.

— Он напугал тебя.

Он не сказал больше ни слова, но в этом молчании было столько обещания, что я невольно поёжилась. Максим отошёл от окна, включил фонарик на телефоне и сделал несколько снимков машины через стекло.

— Завтра утром пробью по камерам, — сказал он. — Если она здесь стоит, значит, хозяин где-то рядом. Скорее всего, снимает квартиру или живет в гостинице. Найдём.

— А если... — начала я, но он меня перебил.

— Никаких «если». Варь, вы все сейчас будете делать то, что я скажу. Никуда не ходить поодиночке. Света, из мастерской звонить мне, как только выходишь и как заходишь. Камиль... — он посмотрел на джинна, — ты с ними?

Камиль поднял бровь.

— Ты серьёзно спрашиваешь?

— Серьёзно.

— Тогда не спрашивай глупостей.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Максим кивнул.

— Хорошо. Варь, закрой дверь на все замки. Свет, остаешься сегодня тут, завтра тебя Варька увезет на работу. И шторы задёрните плотнее. Я позвоню, как только что-то узнаю.

Он быстро чмокнул меня в щёку и вышел. Мы слышали, как его шаги затихли на лестнице, потом хлопнула дверь подъезда.

Света сидела на диване, вцепившись в руку Камиля, и смотрела в одну точку. Я подошла к окну, осторожно выглянула из-за шторы. Серебристое Рено стояло на том же месте. Тёмное, безмолвное, чужое.

И мне вдруг стало очень страшно. Не за себя. За них. За Свету с её открытостью и доверчивостью. За Камиля, который только начал учиться быть счастливым. За нашу маленькую, странную, но такую родную компанию.

Камиль поднялся, подошёл ко мне, встал рядом. Тоже посмотрел в окно.

— Я чую его, — сказал он тихо. — Там, внизу. Не человека, а его намерения. Они тяжёлые, Варвара. Как свинец.

— Что он хочет?

— Пока не знаю. Но он хочет не просто напугать. Он хочет получить. Что-то или кого-то.

— Тебя, — выдохнула я.

Камиль пожал плечами.

— Возможно. Или Свету, чтобы добраться до меня. Или тебя. Я не знаю. Но я знаю другое: он не уйдёт. Такие не уходят.

Мы стояли у окна и смотрели на серебристую машину, притаившуюся в тени деревьев. За нашими спинами тихо всхлипывала Света.

Где-то далеко, за тысячу километров отсюда, в больничной палате, спал мальчик с худым лицом и потрескавшимися губами. А его отец, Александр Николаевич, сидел в припаркованном у чужого дома Рено и смотрел на окна девятого этажа, за которыми горел тусклый свет.

Он ждал.

У него больше ничего не осталось, кроме этого ожидания.

Глава 13

Три дня мы жили в режиме «осадного положения», как выразился Камиль, и впервые за всё время его четырёхтысячелетний пессимизм казался не сарказмом, а трезвой оценкой реальности.

Света переехала ко мне в тот же вечер. Она появилась на пороге с огромной сумкой, из которой торчал край её любимого фартука «Миру — глина, мне — пицца», и с таким выражением лица, будто шла на эшафот, но старалась держаться молодцом.

— Я тут подумала, — сказала она, входя и оглядывая прихожую с деланным спокойствием, — у тебя же есть свободная комната. А Камиль, если что, сможет нас охранять. И вообще, девчачий уик-энд! Будем маски делать, сериалы смотреть...

— Свет, — я обняла её, чувствуя, как дрожат её плечи. — Всё будет хорошо.

— Конечно, будет, — она отстранилась и улыбнулась той самой улыбкой, которая должна была означать «я в порядке», но получалась какой-то дерганой, почти истеричной. — Я просто... разнообразие люблю. А то в моей студии только глина, глина, глина. А тут ты, Камиль, Максим будет заходить...

Камиль, стоявший в дверях гостиной с чашкой кофе, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты ужасно врёшь, — сказал он безжалостно. — У тебя лицо человека, который пытается убедить себя, что мир не рушится. Но это не работает.

Света замерла. Её губы дрогнули.

— Камиль! — шикнула я.

— Что «Камиль»? — он поставил чашку и подошёл к ней. — Она боится. И имеет на это полное право. Но притворяться, что всё в порядке, глупо. Это тратит энергию, которая ей сейчас нужна для другого.

Он взял её за плечи, развернул к себе и заставил посмотреть в глаза.

— Ты в безопасности. Здесь и сейчас. И я не позволю никому тебя тронуть. Поняла?

Света смотрела на него снизу вверх, и в её глазах медленно таял тот затравленный, дикий ужас, который появился там вчера вечером.

— Поняла, — прошептала она.

— Повтори.

— Я в безопасности, — сказала она уже твёрже.

— Ещё раз.

— Я в безопасности! — почти выкрикнула она, и в голосе прорезалась знакомая, Светина нотка.

Камиль кивнул, отпустил её и отошёл к окну.

— Вот теперь лучше.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло пополам с тревогой. Они были странной парой. Слишком разными, слишком несовместимыми на первый взгляд. Но в этом жесте, в этой жёсткой, почти грубой заботе было столько настоящего, что у меня защипало в глазах.

Первая ночь прошла на удивление спокойно. Света уснула на диване в гостиной, укрытая пледом, а Камиль просидел в кресле до утра, не сомкнув глаз. Я видела это, потому что тоже не спала. Выглянула в коридор в три часа ночи. Он сидел, глядя в одну точку, и в полумраке его профиль казался высеченным из камня. Древний страж, охраняющий сон своих людей.

Утром он сказал только: «Машина уехала в час двадцать семь. Вернулась в пять пятнадцать».

— Ты всю ночь следил?

— Я четыре тысячи лет не сплю нормально, — отрезал он. — Это не подвиг, а привычка.

Но я видела, как он устал. И как Света, проснувшись, тихо сказала ему: «Спасибо». И как он чуть заметно кивнул, принимая благодарность, которую обычно презирал.

Максим приехал утром, ещё до того, как я успела сварить кофе. Он был в форме, с красными глазами и таким лицом, что я сразу поняла — новостей нет.

— Ну что? — спросила я, впуская его.

Он прошёл на кухню, кивнул Свете и Камилю, сел за стол и устало потёр переносицу.

— По машине — ничего. Камеры во дворе не захватили номер, только силуэт. Номера заляпаны грязью, марку определили — Рено Логан, но таких в Москве... — он развёл руками. — Это как иголку в стоге сена искать.

— А через камеры в городе? — спросила Света. — По пути от моей мастерской?

— Смотрим, — кивнул Максим. — Но это долго. Друзья помогают, но... — он вздохнул. — Серебристое Рено — это вам не «Ламборгини». Их тысячи.

Камиль, до этого молчавший, поднял голову.

— Я пробовал магией, — сказал он глухо. — Тоже не вышло.

Я уставилась на него.

— В смысле — не вышло?

— В прямом, — он отставил чашку. — Я попытался установить личность преследователя через его след. Энергетический, эмоциональный, любой. Но... — он запнулся, и это было так непохоже на его обычную самоуверенность, что мне стало не по себе.

— Но? — поторопила Света.

— Но я не могу пробиться, — признал он. — У него есть желание. Очень сильное, искреннее, навязчивое. И оно блокирует мои попытки его идентифицировать. Как будто... как будто оно стоит между мной и ним. Стена. Глухая, тяжёлая.

— Желание? — переспросил Максим. — Какое?

— Я не знаю, — голос Камиля звучал напряжённо, почти зло. — Я не могу его разобрать. Только чувствую тяжесть. Оно... оно съедает его изнутри. Как огонь или как болезнь.

Света побледнела. Я видела, как её пальцы вцепились в край стола.

— Это... это из-за меня? — тихо спросила она. — Он хочет мне навредить?

— Не знаю, — повторил Камиль. И добавил то, от чего у меня похолодело внутри: — Но я знаю, что такие желания не появляются просто так. У этого человека есть цель. И ради неё он готов на многое.

Повисла тяжёлая тишина. Максим допил кофе, встал.

— Я поеду, — сказал он. — Варь, ты на работу?

— Да, сегодня встреча с заказчиком.

— Я отвезу. Света, ты с ней?

— Да, — кивнула Света. — Я сегодня без мастер-класса. Посижу в студии, поработаю над заказами.

— Хорошо. — Максим надел фуражку, на секунду задержал взгляд на мне. — Варь, будь внимательна. Если что-то покажется странным — сразу звони.

— Обязательно, — пообещала я.

Он поцеловал меня в щеку и вышел. Камиль проводил его взглядом, потом перевёл его на Свету.

— Ты уверена, что хочешь сегодня в студию?

— Не могу сидеть без дела, — она попыталась улыбнуться. — Если я начну бояться каждый день выходить из дома, он победит. Я не хочу ему этого давать.

Камиль долго смотрел на неё. Потом кивнул.

— Я тебя провожу. И заберу.

— Но...

— Это не обсуждается, — отрезал он. — Пока этот человек не найден, вы не ходите поодиночке. Никто из вас.

Он посмотрел на меня, и я поняла, что спорить бесполезно.

Максим довёз нас до студии. Весь путь он молчал, но я чувствовала его напряжение. Оно передавалось через руку, которой он держался за руль, через сжатые челюсти, через взгляд, то и дело уходивший в зеркала заднего вида.

— Ты спишь вообще? — спросила я, когда мы остановились на светофоре.

— Сплю, — ответил он. — Нормально.

— Врёшь.

Он усмехнулся. Краем губ, устало.

— Немного. Но это пройдёт. Как только найдём этого типа.

— А если не найдём?

Он повернулся ко мне. В его глазах была тяжесть, которую я научилась читать за эти месяцы — смесь ответственности и страха. Страха не за себя.

— Найдём, — сказал он твёрдо. — Обязательно.

Мы подъехали к студии. Камиль уже стоял у входа, прислонившись плечом к косяку, и делал вид, что рассматривает прохожих. Но я видела, как он сканирует улицу. Каждую машину, каждого человека, каждую тень.

— Ты сегодня с ними? — спросил Максим, кивнув на джинна.

— С ними, — ответила я. — А сам?

— Поеду, ещё раз проверю камеры. Друзья обещали помочь с базой по гостиницам. Если этот тип снимает квартиру или живёт в отеле, найдём.

— Будь осторожен.

Он наклонился и поцеловал меня. Коротко, но так, что у меня подкосились колени.

— Ты тоже, — сказал он и отпустил.

Я вышла из машины и подошла к Свете. Камиль кивнул Максиму, тот кивнул в ответ — странный, молчаливый диалог двух мужчин, которые понимали друг друга без слов.

— Всё в порядке? — спросила Света.

— Да, — я взяла её под руку. — Пойдём. Работать надо.

* * *

День тянулся медленно. Я пыталась сосредоточиться на эскизах для музыкальной школы, но мысли то и дело возвращались к серебристому Рено, к тяжёлому желанию, которое Камиль не мог разобрать, к Светиным запавшим глазам.

Она сидела за своим столом в углу студии и пыталась работать над заказами. Я видела, как её пальцы мнут глину, но ничего не выходит. Комок за комком отправлялся обратно в ведро.

— Свет, — позвала я. — Может, перерыв?

— Нет, — она упрямо сжала губы. — Я должна... должна чем-то себя занять. Если я начну думать...

Она не договорила, но я поняла.

В студии было тихо. Леночка сегодня не пришла, Антон работал из дома. Только мы трое. Камиль сидел в углу на пуфике и листал книгу по истории гончарного ремесла, которую Света дала ему на прошлой неделе. Но я видела, что он не читает. Его взгляд то и дело уходил к окну.

— Камиль, — тихо позвала я.

Он поднял голову.

— Ты правда не можешь его найти? Совсем?

Он помолчал. Потом закрыл книгу и посмотрел на меня в упор.

— Его желание, Варвара, заглушает всё остальное. Я пытался обойти, пробить, просочиться, но ничего не работает. — В его голосе прозвучала злость. — Четыре тысячи лет я исполнял самые глупые, самые низменные, самые эгоистичные желания. И вот, когда нужно просто понять, кому оно принадлежит — я бессилен.

— Потому что оно искреннее? — спросила Света, не отрываясь

Камиль посмотрел на неё. Долго, тяжело.

— Да. Оно настолько искреннее, что перекрывает всё. Этот человек... он не хочет богатства, не хочет власти, не хочет мести. Он хочет чего-то другого. Чего-то, что для него важнее жизни.

— Или чьей-то жизни, — добавила я тихо.

Света вздрогнула. Комок глины выпал из её рук и шлёпнулся на стол.

— Свет, прости, я не хотела...

— Всё нормально, — она подняла глину, попыталась улыбнуться. — Ты просто сказала то, о чём я сама думаю.

Мы замолчали. В студии стало тихо-тихо, только часы на стене отсчитывали секунды.

В дверь постучали.

Мы все трое замерли. Камиль встал, бесшумно подошёл к двери, глянул через дисплей системы видеонаблюдения. Его лицо осталось непроницаемым, но я заметила, как расслабились его плечи.

— Это Максим, — сказал он и открыл дверь.

Максим вошёл, и я сразу поняла по его лицу — ничего нового.

— Пусто, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Камеры не захватили номер. Друзья пробили гостиницы в районе, где стояла машина — ничего. Может, снимает квартиру, может, живёт у знакомых. Будем дальше искать.

— А если он... — начала Света.

— Если он появится снова, — перебил Максим, — мы его возьмём. У меня есть люди, есть план. Но пока он не делает ничего противозаконного, мы не можем...

— Подождать, пока сделает? — голос Светы дрогнул.

Максим подошёл к ней, сел рядом. Взял её руки в свои, испачканные глиной, холодные.

— Света, я не дам ему сделать ничего. Слышишь? Я не дам.

Она посмотрела на него. Кивнула.

— Я знаю. Просто... страшно.

— Знаю, — он обнял её. — Но мы справимся. Вместе.

— В общем, так, — я обвела комнату победным взглядом, чувствуя, как ко мне возвращается привычная хватка. Хватит сидеть в осаде, дрожа над каждой тенью. — Хватит хандрить. Да, страшно. Но если мы сейчас не возьмем себя в руки и не перестанем накручивать, всё плохо закончится уже сегодня. Прямо здесь, в моей студии. От собственной паранойи.

Я посмотрела на осунувшееся лицо Светы, на уставшего, но готового к действию Максима, на Камиля, который снова надел маску ледяного спокойствия, но под которой чувствовалась усталость.

— Может, мы просто… сами себя накрутили? — я постаралась, чтобы голос прозвучал убедительно. — Ну, стоит какая-то машина. Ну, проехала пару раз. Москва большая. А мы тут уже драму на пустом месте развели. Света, ты сама говорила, что в мастерской полно таких «хвостов», а потом оказывалось, что это просто сосед парковался.

Света виновато улыбнулась, но промолчала. Камиль хотел что-то сказать — я видела, как дернулась его бровь, — но я не дала.

— Так, — я хлопнула в ладоши, заставляя всех вздрогнуть. — Задание мальчикам! — я кивнула на Максима и Камиля. — Немедленно заказать роллы. Большую сборную. Я оплачиваю. Нужно срочно сменить обстановку и переключиться на что-то нормальное, человеческое.

Максим открыл рот, чтобы возразить. Наверное, сказать, что это не время для роллов и надо искать машину, но я остановила его жестом.

— Никаких «но». Если мы не поедим нормально, то точно свихнемся. И вообще… — я подхватила с кресла свою маленькую сумочку и изящно, с деланной беззаботностью, поправила волосы, — мне нужно в уборную. Носик припудрить. Пять минут. И чтобы в сборной были горячие роллы с тунцом!

Под общий, чуть смущенный выдох комнаты я выскользнула в коридорчик, который вел к туалету и маленькой подсобке. Улыбка сползла с моего лица, как только я повернула ручку двери.

На самом деле мне нужно было не «пудрить носик». Просто побыть одной. Выдохнуть. Унять дрожь, которая, как мне казалось, была незаметна для остальных. Я вошла, закрыла за собой дверь, прислонилась спиной к прохладной стене и закрыла глаза.

«Всё будет хорошо. Мы просто перестраховались. Я скажу Максу, чтобы завтра еще раз проверил камеры…»

Студийный туалет был маленьким, тесным, как почти все туалеты в старых зданиях. Я знала здесь каждый сантиметр: вечно капающий кран, зеркало в трещинке по углу, узкое окно под самым потолком, выходящее во внутренний двор-колодец, туда, где никогда не бывает солнца и всегда пахнет сыростью и чьей-то жареной картошкой.

Я открыла глаза и посмотрела на свое отражение. Бледное, уставшее. Под глазами залегли тени, которых я не замечала днем. «Возьми себя в руки, Варя, — мысленно приказала я себе. — Ты же их всех уговаривала не паниковать. Сама-то не паникуй».

Я отвернулась от зеркала, подошла к раковине, открыла кран. Холодная вода потекла по пальцам, и я на секунду замерла, собираясь с мыслями.

Вентиляционное отверстие было всегда. Небольшое, квадратное, под самым потолком, прикрытое пластиковой решеткой. Я сотни раз видела его краем глаза, но никогда не обращала внимания. Обычная вентиляция старого дома, соединяющая все туалеты на этаже в одну запутанную систему. Летом оттуда тянуло чужими запахами, зимой — холодом.

Сейчас я смотрела на него, не видя, погруженная в свои мысли. И не заметила, как решетка дрогнула.

Тонкая, почти невидимая струйка белесого, липкого газа без запаха потянулась вниз. Быстро, беззвучно, словно живая.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, чтобы вернуться в студию бодрой и уверенной, и тут же почувствовала это. Легкое головокружение, которое я списала на усталость и духоту. Сладковатый, металлический привкус во рту. В ушах зашумело, будто я резко встала с дивана.

— Что… — прошептала я, хватаясь за край раковины.

Сердце ухнуло вниз, когда я поняла. Поздно. Слишком поздно.

Я рванулась к двери, но ноги стали ватными, непослушными. Ладонь соскользнула с влажной поверхности раковины. Вторая попытка — я дотянулась до ручки, дернула, но пальцы, внезапно онемевшие, не смогли ее удержать. Ручка выскользнула. Я услышала, как где-то в коридоре засмеялась Света, и этот смех показался мне невероятно далеким, словно доносился с другого конца тоннеля.

Я оседала на пол медленно, как будто погружалась в густую, теплую воду. Сознание уплывало, цепляясь за последние обрывки мыслей. «Не надо… не надо падать… сейчас… сейчас крикну…»

Губы не слушались.

Последнее, что я увидела, прежде чем темнота поглотила меня окончательно, — как решетка вентиляции под потолком медленно, почти лениво, открывается внутрь.

И в проеме показывается лицо.

Не злое. Не жестокое. Усталое, небритое, с красными от бессонницы глазами. Глаза смотрели на меня с такой отчаянной, болезненной надеждой, что у меня кольнуло сердце даже сквозь накатывающую пустоту.

Я узнала этот взгляд. Я

«Не надо…» — мысль провалилась в никуда, так и не найдя выхода.

Я отключилась.

Очнулась я на несколько секунд. Или на несколько часов — я не знала. Мир качался, расплывался, собирался обратно из темных пятен. Я чувствовала спиной что-то жесткое, холодное. Пахло бензином, старой обивкой и чужим потом. Где-то рядом гудел двигатель.

Я попыталась открыть глаза. Веки были тяжелыми, как свинцовые. Сквозь ресницы я увидела серый потолок автомобиля, мелькание фонарей за стеклом. Рядом, на сиденье водителя, кто-то сидел, вцепившись в руль. Его плечи были напряжены, дыхание — тяжелым, рваным.

— Потерпи, — услышала я хриплый, сорванный голос. — Совсем немного. Я… я должен был. По-другому никак.

Он говорил не со мной. Или с собой. Или с кем-то, кого я не видела.

— Только бы успел, — голос сорвался. — Только бы…

Меня снова накрыло темнотой.

Глава 14

Я почувствовал это за секунду до того, как она вышла.

Нет, не почувствовал. Это было бы слишком громко. Скорее, что-то щелкнуло в том месте, которое за четыре тысячи лет я привык считать своим внутренним компасом, который всегда, даже сквозь века и расстояния, позволял мне знать, где находится мой текущий хозяин. Это был не магический канал. Скорее, пуповина, связывающая раба с тем, кто его держит. Тонкая, почти невидимая, но абсолютно надежная.

Сейчас она дрогнула. Исчезла. Появилась снова. И снова исчезла, как будто кто-то перерезал ее тупым ножом.

Я поднял голову.

Варвара только что вышла из комнаты. Я слышал ее легкие и быстрые шаги в коридоре. Щелчок замка в туалете. Тишина.

— Варвара? — я не знаю, почему позвал. Обычно я не зову. Я жду, когда позовут. Это правило, вызубренное тысячелетиями: хозяин зовет, раб приходит. Не наоборот.

Но сейчас я позвал.

Ничего. Тишина. Даже шагов не слышно. Только вода капает где-то в трубах, только Света рядом что-то говорит про роллы, только Максим достает телефон, чтобы сделать заказ.

— Варвара? — повторил я громче. Голос прозвучал резко, почти грубо. Я услышал это сам и удивился. Я не повышаю голос. Никогда. Это ниже моего достоинства.

Света замолчала на полуслове. Максим замер с телефоном у уха.

— Что? — спросил он.

— Она не отвечает, — сказал я и встал. Тело двигалось само, без моего участия. Я еще не понял, что происходит, но ноги уже несли меня к двери.

Максим нахмурился. В его глазах мелькнуло то самое выражение, которое я видел у него в первый день, когда он задерживал меня у нас в квартире. Профессиональная настороженность.

— Может, она просто… — начал он.

— Она не отвечает, — повторил я. — И я… — я запнулся. Сказать это вслух было все равно что признать свое поражение. — Я не слышу ее.

— Что значит «не слышишь»? — Света встала. Ее лицо, еще минуту назад расслабленное, побледнело.

— Я не слышу ее мыслей, — произнес я медленно, будто пробуя слова на вкус. — Вообще. Как будто… как будто ее нет.

В коридор мы влетели одновременно. Максим рванул к двери туалета, я следом. Моя ладонь легла на дверь, но я не стал ее ломать — не сразу. Я просто прижался лбом к холодному дереву и закрыл глаза, пытаясь нащупать ту нить, которая связывала меня с Варварой.

Тишина.

Не та тишина, когда человек молчит или спит. Та, когда его нет. Вообще.

— Варя! — Максим забарабанил кулаком. — Варя, открой!

Я слушал. Я вслушивался в каждый звук, в каждое колебание воздуха за этой проклятой дверью. Вода капает. Вентиляция гудит. За окном шум города. И ничего больше. Ни дыхания. Ни сердцебиения. Ни мысли.

Я не стал ждать. Я положил ладонь на замок и просто… убрал его. Просто сделал так, будто его никогда не существовало. Дерево жалобно скрипнуло, и дверь распахнулась.

Туалет был пуст.

Я знал это еще до того, как мы вошли. Чувствовал пустоту, как чувствуют холод в выбитом окне. Но увидеть это своими глазами… Узкое окно под потолком распахнуто настежь. Занавеска, которую Варвара повесила в прошлом месяце, потому что «надоело смотреть на голую стену», бешено хлещет на ветру. На подоконнике — ее сумочка. На полу, закатившись под батарею, помада. Цвета осенней розы.

Света ахнула. Я услышал этот звук, но он был откуда-то издалека, будто меня накрыло толщей воды.

Я стоял посреди маленькой, тесной комнаты и смотрел на пустое окно. И впервые за четыре тысячи лет я не знал, что делать.

Не знал.

Это было так незнакомо, так неправильно, что на секунду я просто замер, потерявшись в собственной беспомощности. Я, Камиль, философ, ставший джинном. Я, видевший падение Вавилона и расцвет Рима. Я, чья магия могла превратить реальность в желе и обратно. Я стоял и смотрел на дыру в стене, через которую какой-то смертный утащил у меня из-под носа единственную хозяйку, которая не пыталась меня использовать.

Внутри меня что-то оборвалось.

Не пуповина, связывающая меня с хозяйкой. Она и так уже была перерезана. Что-то другое. Что-то, о существовании чего я не подозревал последние четыре тысячи лет.

Страх.

Не тот страх, когда боишься наказания или новой шкатулки. Настоящий, липкий, животный ужас перед тем, что может случиться с ней. С этой смешной, упрямой женщиной, которая не могла загадать желание, потому что была слишком счастлива, чтобы чего-то хотеть.

Я поднял руку.

Воздух вокруг меня загустел, замерцал. Где-то в глубине, в тех слоях реальности, которые смертные не видят и не чувствуют, начала собираться сила. Не та, которой я исполнял дурацкие желания. Другая. Та, которую я не использовал со времен… я даже не помнил, со времен чего. Та, которая могла сравнять этот район с землей, если я не остановлюсь.

— Камиль, стой!

Чья-то рука сжала мое плечо. Грубо, по-человечески сильно. Я рванулся было, чтобы стряхнуть ее, но знакомый, хрипловатый голос прозвучал снова:

— Стой, я сказал! Мы найдем ее. По нормальному найдем. Не надо… не надо того, о чем ты сейчас думаешь.

Я обернулся. Максим стоял рядом, вцепившись в мое плечо. Его лицо было бледным, глаза темными, но взгляд твердым. Он не боялся. Или боялся, но не показывал. Я уважал это качество в нем. С

— Ты не понимаешь, — голос мой звучал глухо, чужим. Я не узнавал его. — Если с ней что-то случится… я…

Я не договорил. Потому что сам не знал, что хотел сказать. Не смогу? Не прощу? Или то, что пришло мне в голову сейчас, было страшнее любого наказания: я не хочу снова остаться один. Не после того, как узнал, каково это — быть среди живых.

— Сможешь, — перебил Максим. Он говорил тем тоном, каким, наверное, успокаивал свидетелей и жертв. Спокойно, твердо, без тени сомнения. — Сможешь, потому что она жива. Потому что он не стал бы ее убивать. Ему нужно что-то другое. А значит, у нас есть время.

Я смотрел на него. В его словах была логика, которой я не мог возразить. Если бы этот человек хотел убить, он сделал бы это там, в туалете. Не стал бы возиться с бессознательным телом, тащить через окно, рисковать. Значит, ему нужно что-то другое.

— И мы используем это время, — закончил Максим. — С умом.

Я опустил руку. Сила, уже готовая выплеснуться наружу, медленно, неохотно ушла обратно, в те глубины, откуда я ее достал. Воздух в комнате перестал дрожать. Света, стоявшая в дверях, выдохнула — я даже не заметил, что она задержала дыхание.

— Света, — Максим повернулся к ней. — Ты знаешь, что это за здание? Куда ведет эта лестница? Откуда можно было попасть в вентиляцию?

Света сглотнула. Ее лицо было белым как полотно, руки тряслись, но она взяла себя в руки. Я видел, как она пересиливает страх ради нас. Эта женщина была сильнее, чем казалась.

— Там… там внутренний двор, — голос ее дрожал, но слова были четкими. — И выход на старую пожарную лестницу. Она ведет в переулок… за домом. Я думала, ее заварили еще в прошлом году, но…

— Значит, нет, — Максим уже доставал телефон, набирал номер. — Так, слушайте меня. Света, остаешься здесь, на случай если она вернется или позвонит. Камиль…

Он посмотрел на меня. В его взгляде было то, что я редко видел в глазах смертных: не страх перед моей силой, не желание ее использовать, а… уважение. Равного к равному.

— Ты говорил, что чувствуешь его желание. Оно все еще здесь?

Я закрыл глаза.

Там, в глубине, за слоями городского шума, за чужими мыслями, чужими желаниями, чужими страхами, было оно. Тяжелое, плотное, как ртуть. Оно уходило, растворялось в темноте, уносясь вместе с машиной, которая увозила Варвару.

Но я чувствовал его. Я вцепился в него, как в канат, и не отпускал.

— Да, — сказал я, открывая глаза. — Оно… уходит. Но я могу его удержать. Ненадолго.

— Тогда вперед, — Максим уже бежал к выходу. Я двинулся за ним, не чувствуя ног. — Ты чувствуешь направление и говоришь мне. Я за руль.

Мы вылетели на улицу. Серебристое Рено исчезло, но я не смотрел по сторонам. Я смотрел внутрь себя, туда, где горел чужой маяк. Тяжелое, отчаянное, почти безумное желание, которое вело меня за собой, как нить Ариадны.

Я стоял посреди тротуара, не видя прохожих, не слыша города. Только эта нить. Только она.

— Туда, — сказал я, поворачивая голову на запад. — К центру.

Максим уже заводил машину. Я сел рядом, даже не открывая дверь. Просто оказался на пассажирском сиденье, потому что не было времени на такие мелочи.

— Держись, — бросил Максим, вдавливая педаль газа в пол.

Мы рванули с места. Машина взвизгнула шинами, влетая в поток, но я не чувствовал скорости. Я чувствовал только нить. Она тянулась куда-то вперед, в огни ночного города, становясь то ярче, то тусклее, но не обрывалась. Пока не обрывалась.

— Он везет ее куда-то на запад, — сказал я, не открывая глаз. — Сейчас… сейчас он на Садовом. Нет, свернул. Теперь на набережную.

— Откуда ты знаешь? — Максим крутил руль, вписываясь в повороты, которые я подсказывал.

— Я чувствую его желание. Оно… очень сильное. Искреннее. Такое, которое я не могу просто так отбросить.

— Какое? — Максим бросил на меня быстрый взгляд. — Что он хочет?

Я молчал несколько секунд, пытаясь разобрать то, что было скрыто за плотной, почти осязаемой стеной чужой воли.

— Не знаю, — признался я. Это было унизительно — не знать. — Но это не деньги. Не власть. Не месть. Это… — я запнулся, подбирая слово. — Это как крик. Как человек, который кричит в пустоте, потому что больше нечем дышать.

Максим ничего не сказал. Только сжал руль так, что побелели костяшки.

Мы неслись по ночной Москве, и я впервые за четыре тысячи лет молился. Не богам, которых давно развенчал. Не силам, которые сам когда-то олицетворял. Просто… в пустоту. Чтобы мы успели. Чтобы она была жива. Чтобы я не опоздал снова.

Потому что если с Варварой что-то случится, я не знал, что буду делать. Я, проживший четыре тысячи лет, повидавший империи, рождающиеся и умирающие, не знал, как жить дальше, если ее не станет.

Это было страшно. Страшнее, чем проклятие. Страшнее, чем вечность в шкатулке.

Но это было по-настоящему.

И, наверное, в этом и заключалось то, что люди называют жизнью.

Глава 15

Сознание возвращалось медленно, с неохотой, будто я всплывала со дна глубокого, темного озера. Сначала появились звуки: мерный гул двигателя, шелест шин по мокрому асфальту, чье-то тяжелое, прерывистое дыхание рядом. Потом запахи: бензин, старая обивка, чужой пот и еще что-то лекарственное, больничное, въевшееся в поролон сидений.

Я открыла глаза.

Серая ткань сиденья передо мной. Мелькание фонарей за стеклом. И мужской профиль справа, освещенный редкими вспышками уличных огней. Небритая щетина, глубокие тени под глазами, сжатые челюсти. Он смотрел на дорогу, но я чувствовала, что он знает, что я очнулась.

— Не дергайся, — голос хриплый, сорванный, будто он не спал несколько суток. — Я не сделаю тебе больно.

Я хотела ответить, но язык был ватным, непослушным. Во рту пересохло, голова гудела, как после тяжелого похмелья. Я попыталась пошевелить руками. Запястья были свободны, никаких веревок или наручников. Он даже не связал меня.

— Кто вы? — выдавила я наконец. Голос прозвучал чужим, слабым.

Мужчина не ответил. Только сильнее сжал руль, и я заметила, как дрожат его пальцы. Он боялся. Не меня. Он боялся чего-то другого, большего,

— Пожалуйста, — прошептал он вдруг, и в этом шепоте было столько отчаяния, что у меня кольнуло в груди. — Пожалуйста, просто помолчи немного. Мы почти приехали.

— Куда? — я попыталась сесть ровнее, но голова закружилась, и я снова откинулась на спинку.

— Туда, где ты сможешь мне помочь.

Машина свернула, и свет фонарей стал ярче, ровнее. Больничный двор. Я узнала эти раздвижные двери приемного покоя, эти скамейки с сигаретами под навесом. Он привез меня в больницу.

— Зачем? — прошептала я, но он уже выходил из машины, обошел ее и открыл мою дверцу.

— Выходи.

Я не двигалась. Страх, который отступил было перед лицом его отчаяния, снова скрутил внутренности. Я не знала, что он сделает, если я откажусь. Но он не стал меня уговаривать. Просто взял за руку — жестко, но не больно — и потянул за собой.

Холл больницы оказался вовсе не пустым. Напротив, тут царило нервное оживление, которое бывает в часы посещений. Скамеек не хватало, люди стояли, прижимаясь к стенам, сжимая в руках пакеты с фруктами и яркие, нелепые в этом казенном месте, воздушные шары. Пахло цветами, чужими духами и въевшимся в стены запахом хлорки и лекарств. Кто-то плакал, прижавшись плечом к плечу родственника, кто-то нервно смеялся, пытаясь разрядить тяжелую тишину. Мимо нас, не глядя, прошла медсестра с капельницей наперевес, и толпа расступилась перед ней, как вода перед кораблем, и сомкнулась снова.

Я дернулась. Инстинкт закричать, позвать на помощь проснулся во мне с утроенной силой при виде стольких людей. Вдохнуть побольше воздуха, заорать «Помогите!», и толпа, эти десятки свидетелей, не дадут ему...

Его пальцы сжали мое запястье стальным обручем. Я вскрикнула от боли, но звук получился сдавленным, жалким писком, утонувшим в общем гуле голосов. Я подняла на него глаза, готовая вырваться, ударить, укусить, сделать что угодно, но его взгляд остановил меня.

В нем не было злобы или угрозы. Не было даже той холодной решимости, которую я видела в машине. Там была бездна. Черная, бездонная яма, на дне которой, как маленький, угасающий огонек, теплилась надежда. Я смотрела в эту бездну и видела в ней свое отражение. Перепуганную женщину, которая пытается спасти себя, в то время как он пытается спасти кого-то дорогого. И на секунду, на одну бесконечную секунду, его отчаяние стало моим. Я почувствовала его кожей, вдохнула, как этот больничный воздух, и поняла, что не смогу закричать.

— Ты знаешь, что это из-за джинна, — сказал он почти спокойно, пока мы шли через этот людской водоворот, и никто, абсолютно никто не обращал на нас внимания. У каждого здесь было свое горе, своя битва, и чужая женщина с бледным лицом, которую ведет за руку небритый мужчина, была всего лишь еще одной тенью в этом царстве боли.

Охранник, пожилой, с усталыми глазами, скользнул по нам равнодушным взглядом и снова уставился в монитор. Для него мы были просто еще одной парой. Отец и дочь, муж и жена, брат и сестра. Те, кто пришел к своему больному и уходит ни с чем.

— Я знаю, что он у тебя живет. Я видел видео. Не надо врать, что это монтаж.

Я молчала. Мы поднялись на лифте на четвертый этаж, прошли по длинному коридору, пахнущему хлоркой и лекарствами. Здесь было тише. Только шарканье тапочек, только приглушенный плач из-за закрытых дверей. Он вел меня за руку, не оборачиваясь, и в его спине, в напряженных плечах было столько сосредоточенной, почти безумной решимости, что я не решалась вырваться. Знала, что это бесполезно. Человек, который готов на все, не остановится ни перед чем. Даже перед моим криком в переполненном холле.

Он остановился у двери палаты. Дернул ручку, пропустил меня вперед и закрыл дверь за нами.

Внутри было тихо. Только пикал монитор у кровати, отсчитывая удары сердца, и капала капельница. На кровати под тонким одеялом лежал мальчик. Лет десяти, не больше. Худой, бледный, с темными кругами под глазами и потрескавшимися губами. Его лицо было похоже на лицо мужчины. Тот же разрез глаз, та же линия подбородка.

— Сын, — сказал мужчина, и голос его дрогнул. — Его зовут Сережа. Он болен. Очень болен. Доктора сказали... — он запнулся, сглотнул, — сказали, что ничего не могут сделать.

Я смотрела на мальчика, и внутри у меня все сжималось. Я вспомнила Алису в музыкальной школе, ее косички, ее скрипку, ее веру в чудеса.

— Загадай желание, — сказал мужчина. Теперь он стоял передо мной, загораживая свет, и в его глазах горел огонь, который я видела в машине. — Загадай, чтобы он выздоровел.

Я отшатнулась.

— Я не могу.

— Можешь! — он схватил меня за плечи, встряхнул. — У тебя есть джинн! Я видел, что он делает! Он может все! Загадай, чтобы Сережа встал с этой кровати! Чтобы снова стал здоровым! Чтобы он...

— Я не могу! — я вырвалась, отступила к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Вы не понимаете. Магия так не работает.

— Как не работает? — его лицо исказилось. — Он же джинн! Он исполняет желания! А джинны могут все! Я читал об этом. Да, всегда есть цена. Я заплачу!

— Исполняет, — я заставила себя говорить спокойно, хотя внутри все дрожало. — Но желание должно быть искренним и эгоистичным. Я должна хотеть чего-то для себя всем сердцем. А спасти вашего сына... — я посмотрела на мальчика, на его бледное лицо, на тонкие руки поверх одеяла, — это не мое желание. Это ваше.

Он смотрел на меня, и в его глазах медленно угасал тот безумный огонь, сменяясь чем-то другим. Отчаянием. Чистым, голым, беспомощным отчаянием.

— Ты не хочешь, — сказал он глухо. — Ты просто не хочешь тратить желание на чужого ребенка.

— Дело не в том, хочу я или нет! — воскликнула я, чувствуя, как в голосе прорезаются злые, отчаянные нотки. — Я не могу заставить себя желать этого! Понимаете? Не могу! Желание не кран, который можно открыть и закрыть по команде. Оно или есть, или его нет. А у меня его нет. Потому что... — я замолчала, потому что говорить дальше было жестоко.

Он отвернулся. Подошел к кровати, опустился на стул, взял сына за руку. Его плечи дрожали.

— Четыре года, — сказал

Я стояла у стены и смотрела на них. На отца и сына. На двух человек, которые держались друг за друга в пустой, казенной палате, пахнущей смертью и безнадежностью.

— Вы можете себе представить? — он поднял на меня глаза. Они были красные, опухшие, бесконечно усталые. — Вы можете себе представить, каково это? Смотреть, как твой ребенок умирает, и ты ничего не можешь сделать?

Я молчала. Потому что не могла. У меня не было детей. Я никогда не теряла никого, кто был бы моей плотью и кровью. Я не знала этой боли. И не хотела знать.

— А потом вдруг это видео, — продолжал он. — И я понял, что это не монтаж. И у меня появилась надежда.

— И вы решили меня похитить, — тихо сказала я.

— А что мне оставалось? — он почти крикнул, и мальчик на кровати вздрогнул во сне. — Прийти к вам и вежливо попросить? «Извините, не могли бы вы потратить одно из трех ваших желаний на моего умирающего сына?» Вы бы согласились?

Я молчала.

— Вот именно, — он усмехнулся, горько, безнадежно. — Вы бы сказали тоже самое, что говорите сейчас. А я бы ушел и через месяц похоронил сына.

Он встал. Подошел ко мне, и я не отступила. Смотрела ему в глаза, и в них не было злобы. Была только боль. Такая огромная, что она не помещалась в нем, расплескивалась наружу, заставляя его совершать безумные, отчаянные поступки.

— Я знаю, что поступил неправильно, — сказал он. — Я знаю, что это преступление. Знаю, что меня посадят. Мне плевать. Я готов сесть, если Сережа будет жить.

— Но я не могу, — повторила я, и голос мой дрогнул. — Я правда не могу. У меня даже мои желания не исполнялись, потому что я ничего для себя не хотела. И даже если я смогу заставить себя захотеть спасти чужого ребенка... это не эгоистичное желание. Как бы ужасно это ни звучало.

Он смотрел на меня. И в его глазах медленно угасала надежда, сменяясь чем-то тяжелым, безнадежным.

— Ты жестокая женщина, — сказал он наконец.

— Я честная, — ответила я. — Это другое.

Он отвернулся, снова подошел к кровати. Сел на стул, взял сына за руку. Я видела его профиль, освещенный тусклым ночником. Видела, как дрожат его плечи. Как он беззвучно плачет, уткнувшись в одеяло.

— Сереженька, — прошептал он. — Сережа, прости меня, папку дурака. Не успел я. Не смог.

В палате было тихо. Только пикал монитор. Только капала капельница. Я знала, что Максим и Камиль пытаются меня найти. А я стояла у стены и смотрела на чужое горе, которое не могла облегчить.

Не потому что не хотела.

А потому что не могла.

Потому что магия, как и жизнь, не терпит фальши. И желание, рожденное не сердцем, а чувством долга или жалости, остается просто словами. Пустыми. Мертвыми.

— Я попробую, — услышала я свой голос и удивилась. Я не собиралась этого говорить. Но слова вырвались сами, будто кто-то другой говорил моими губами. — Я не обещаю. Но я попробую.

Он поднял на меня глаза. В них снова загорелась та искра, от которой у меня заныло под ложечкой. Надежда. Страшная, всепоглощающая, способная раздавить сильнее любого отчаяния.

— Правда? — прошептал он.

— Правда, — сказала я, и в этот момент дверь палаты с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Максим. За его спиной — Камиль. И в глазах джинна было то, чего я никогда там не видела. Страх. Настоящий, живой, человеческий страх.

За меня.

Глава 16

Максим был бледный, с бешеными глазами, в которых плескался еще не остывший страх. Камиль стоял, напряженный, как струна, с лицом, застывшим в той пугающей маске, которую я видела лишь раз, когда он говорил о своем бессилии перед чужим желанием.

— Выйдем, — сказала я им. — В коридор. Пожалуйста.

Мой голос прозвучал ровнее, чем я себя чувствовала. Где-то за спиной, у кровати, сидел несчастный отец, вцепившись в руку сына, и не поднимал головы. Ему было не до нас. Ему было до Сережи, до каждого его вздоха, до каждого писка монитора.

Максим шагнул ко мне, но я покачала головой и вышла первой.

Коридор больницы был пуст в этот час. Только дежурная медсестра в конце, склонившаяся над журналом, только тусклый свет ночников под потолком, только запах лекарств и тишина. Тишина, в которой так громко звучали шаги.

Я отошла подальше от палаты, к высокому окну в торце. За ним горела огнями ночная Москва, шумели машины и жизнь. Такая далекая сейчас, будто я смотрю на нее с другого берега.

Максим догнал меня первым. Не сказал ни слова. Просто схватил в охапку, прижал к себе так сильно, что затрещали ребра, и замер. Я чувствовала, как колотится его сердце где-то у самого моего уха, как вздымается грудь, как дрожат руки, сжимающие мою спину.

— Ты в порядке? — спросил он в мои волосы. Глухо, сдавленно, будто боялся услышать ответ.

Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая такой знакомый, такой родной запах, дарящий ощущение безопасности.

— Да, — выдохнула я. — Всё хорошо.

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Его взгляд скользнул по моему лицу, по синяку, который, наверное, уже проступил на запястье, по спутанным волосам. Потом он снова притянул меня к себе и поцеловал.

Жестко, почти больно, с таким отчаянием, будто я только что вернулась с того света. Я отвечала, чувствуя, как дрожат его губы, как пальцы впиваются в мою спину, не желая отпускать.

Сбоку донеслось деликатное покашливание. Камиль стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону с видом человека, который готов провалиться сквозь землю, но не может, потому что его магия вдруг отказала от смущения.

— Я, конечно, всё понимаю, — пробормотал он, не глядя на нас. — Радость от воссоединения, эндорфины, адреналин. Но у нас, возможно, есть более насущные проблемы, чем демонстрация ваших

Я отстранилась первой. Максим не отпустил. Просто перехватил мою ладонь, сжал, будто боялся, что я исчезну.

— Варь, — голос его сел. — Что здесь происходит? Кто этот мужчина? Зачем он...

— Потом, — перебила я, погладив его пальцы. — Сначала выслушайте оба.

Я рассказала всё. Про мужчину, про его сына, про четыре года борьбы, про безнадежность. Про то, как увидел в интернете Светкино видео. Про то, как он меня похитил, потому что не видел другого выхода.

Камиль слушал, не перебивая. Его лицо медленно менялось, уступая место той тяжелой, древней усталости, которую я научилась читать в нем за эти два месяца.

— Он хочет, чтобы ты пожелала исцеления его сыну, — резюмировал Камиль, когда я закончила.

— Да.

— Ты не можешь.

— Знаю.

— Даже если бы ты очень захотела, это желание не для себя. Оно для другого. Магия не сработает. Я уже объяснял.

— Знаю, — повторила я. — Но если бы ненадоло сделать его твоим хозяином? Знаю, звучит ужасно, меня саму коробит от этих слов, но... Он бы сам загадал желание. Это возможно?

Камиль посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Нет, — сказал он. — Контракт не передается, как эстафетная палочка. Я привязан к тебе, Варвара. Пока ты жива и пока не исполнены твои желания — я твой. Сменить хозяина можно только в двух случаях.

— В каких? — спросил Максим.

— Если хозяин умрет, — жестко сказал Камиль. — Или если желания будут исполнены. Других вариантов нет.

— То есть... — я сглотнула, — никак?

— Никак, — Камиль развел руками. — Убивать тебя никто не будет, это точно. Даже в своем отчаянии этот человек не переступил черту. Он не преступник в классическом смысле. Он просто... отец, который схватился за соломинку.

— Но это не значит, что можно опустить руки, — сказала я упрямо.

— Варвара...

— Я знаю, что ты скажешь. Что правила не изменятся от того, как сильно я этого хочу. Что магия не терпит фальши. Что желание должно быть искренним и эгоистичным. Но посмотри на него, Камиль! — я кивнула в сторону палаты. — Он готов на всё. Абсолютно на всё. И если есть хоть один шанс, хоть маленькая лазейка...

— Нет лазейки, — отрезал Камиль. — Я знаю эти правила лучше, чем ты — свои эскизы. Они не меняются. И не прощают ошибок.

— А если попробовать? — тихо спросил Максим.

Камиль повернулся к нему.

— Что значит «попробовать»?

— Ну, — Максим почесал затылок, формулируя мысль, — Мы просто попробуем. Хуже-то не будет.

— Будет, — Камиль поморщился. — Если я попытаюсь исполнить желание, которое не соответствует правилам, может случиться всё что угодно. От банального "ничего не произойдет" до... — он запнулся.

— До чего? — спросила я.

— До катастрофы, — неохотно признал он. — Магия, направленная не туда, взрывается. Буквально. Я видел такое. Один хозяин пожелал счастья всем людям сразу. Искренне, между прочим. От всей души. Альтруист, мать его. Закончилось... В общем, этот город археологи пока еще не откопали.

Я моргнула.

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно, — Камиль вздохнул. — С тех пор я зарекся исполнять желания, направленные на всеобщее благо. Себе дороже.

Мы замолчали. Я смотрела в окно на ночную Москву, на огни, на бесконечный поток машин, и думала о Сереже. О том, что его отец только что похитил незнакомую женщину, чтобы ее джинн спас ему жизнь.

— Давайте хотя бы попробуем, — сказала я наконец.

— А если не получится? — спросил Максим.

— Тогда будем думать дальше, — я посмотрела на Камиля. — Ты с нами?

Он молчал долго. Так долго, что я уже решила — нет, не пойдет, устал, не хочет, боится.

— Ладно, — сказал он наконец. — Попробуем. Но я ничего не обещаю.

— А мы и не просим, — я взяла Максима за руку и шагнула обратно к палате.

Камиль вздохнул. Тяжело, обреченно, с той самой интонацией, с которой когда-то соглашался идти на Светины мастер-классы. Но пошел за нами.

Я шла по больничному коридору, и каждый шаг давался мне так, будто я переставляла ноги по битому стеклу. Максим сжимал мою ладонь, Камиль молча следовал за нами, а в голове стучала одна-единственная, неотвязная мысль: «Только бы не разочаровать его. Только бы не стать в его глазах той самой».

Той, кто могла, но не захотела. Той, у кого была власть спасти ребенка, но она пожалела желание для себя. Той самой тварью, которая смотрит на чужое горе и отворачивается, потому что ей неудобно, страшно или просто лень.

Я вспомнила его глаза, когда он сказал: «Ты жестокая женщина». Не злые. Обиженные. Раздавленные. Как будто я лично отняла у него последнюю надежду. И ведь он был прав. Со своей колокольни, со своей болью, он был абсолютно прав. Потому что какая разница, как работают правила магии, когда у твоего ребенка остались недели?

Я не хотела быть той, кто уходит и оставляет после себя только пустоту. Не хотела, чтобы он запомнил меня как холодную, расчетливую женщину, которая побоялась испачкать руки о чужое несчастье. Я хотела… я хотела быть той, кто помогает. Той, кто может. Той, кто не отворачивается.

Но как заставить себя желать того, что не рождено в твоем сердце?

Мы почти дошли до двери палаты, когда я остановилась. Максим обернулся, Камиль поднял бровь. А я стояла посреди больничного коридора, смотрела на табличку с номером палаты, за которой лежал умирающий мальчик, и вдруг…

А что если... обмануть магию? Что если пойти не от того, чего я хочу, а оттолкнутся от того, чего я не хочу?

Камиль говорил, что тот мужчина был альтруистом. Но магия не работает без эгоистичных целей. Значит, цели его прошлого хозяина были... более чем эгоистичными.

Что если я захочу не просто спасти Сережу? А захочу спасти всех. Я хочу быть той, кто создаст лекарство. Той, чье имя будут писать в учебниках. Той, на кого будут смотреть матери больных детей с надеждой, а не с отчаянием. Я хочу, чтобы мой портрет висел в институтах, а мои исследования спасали сотни, тысячи детей по всему миру. Я хочу, чтобы этот несчастный отец смотрел на меня и видел не «жестокую женщину», а человека, который сделал невозможное.

Это

Да.

Чудовищно эгоистично.

Я хочу быть героем. Не для кого-то. Для себя.

Искренне?

Я посмотрела на дверь палаты, за которой отец сжимал руку сына, и поняла — да. Я хочу этого всем своим существом. Я хочу не подвести. Я хочу не быть тварью. Я хочу смотреть в глаза этому человеку и не отводить взгляд.

— Камиль, — сказала я, не оборачиваясь. — Я загадываю желание.

Он замер. Я почувствовала, как воздух вокруг нас стал плотнее, тяжелее, будто сама реальность притихла, ожидая.

— Я хочу стать той, кто создала лекарство от этой болезни. — Мой голос звучал ровно, почти спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Тем, чье имя останется в истории. Тем, на кого будут молиться матери больных детей. Я хочу, чтобы мое имя знали. Чтобы меня помнили. Чтобы я не была тварью, которая прошла мимо. Я хочу, чтобы этот человек, — я кивнула в сторону палаты, — смотрел на меня и видел ту, кто спас его сына.

Я перевела дыхание. Голос дрогнул, но я договорила:

— Я хочу быть героем. Для себя. Потому что я не хочу разочаровывать. Не хочу быть той, кто могла, но не захотела. Не хочу смотреть в глаза отцу, который потерял надежду.

Тишина.

Максим сжимал мою руку так сильно, что, наверное, оставлял синяки. Камиль смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Удивление? Уважение? Или тот самый древний, усталый страх перед силой, которую он сам выпустил в мир?

— Это желание для себя, — сказал он тихо.

— Да.

— Оно эгоистичное. Очень.

— Знаю.

— Ты готова к последствиям?

Я посмотрела ему в глаза.

— А они будут?

Он усмехнулся. Криво, по-своему, с той самой интонацией, с которой когда-то соглашался идти на Светины мастер-классы.

— Всегда.

И щелкнул пальцами.

Ничего не произошло. Ни вспышки, ни грома, ни паркета, превратившегося в желе. Только легкое, едва уловимое движение воздуха, будто кто-то вздохнул. И странное, теплое чувство в груди. Как будто там, внутри, кто-то щелкнул выключателем, и зажегся свет.

Камиль покачнулся. Всего на секунду, но я заметила. Он оперся рукой о стену, провел ладонью по лицу, и на мгновение мне показалось, что он постарел.

— Готово, — сказал он хрипло. — Желание… принято и исполнено. Прошедшим временем.

— Что значит «прошедшим временем»? — не понял Максим.

Камиль не успел ответить.

В палату вошла медсестра. Та самая, пожилая, которая дежурила в конце коридора. Но сейчас ее глаза были не усталыми. Они горели.

— Вы родственники Сережи? — спросила она, глядя на нас.

— Нет, — сказала я, и голос мой прозвучал чужим. — Мы… просто знакомые.

— Тогда не мешайте персоналу! Александр Николаевич, — она толкнула дверь палаты, и говорила быстро, сбивчиво, будто боялась, что слова рассыплются, не долетев. — Только что пришло сообщение из института. Говорят, лекарство доставили. Частная лаборатория закончила все испытания. Через час для Сережи привезут препарат.

Она замолчала, потому что раздался глухой, сдавленный всхлип.

Я повернула голову.

Александр Николаевич смотрел на медсестру, потом на меня, потом снова на медсестру. Его губы дрожали.

— Что… — прошептал он. — Что вы сказали?

— Лекарство, Александр Николаевич, — медсестра подошла к нему, взяла за локоть, будто боялась, что он упадет. — Лекарство для Сережи. Через час будет здесь.

Он медленно сполз по косяку на пол и заплакал.

Не красиво, не сдержанно. По-настоящему. С рыданиями, с всхлипами, с беззвучным «спасибо», которое он шептал в пустоту, не зная кому.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается странное, тяжелое тепло. Что-то, для чего у меня не было названия.

Я повернулась к Камилю. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на отца. В его глазах не было сарказма. Не было даже той привычной, вселенской усталости. Было что-то вроде… удивления. Или, может быть, сожаления.

— Уже? — одними губами спросила я.

Он перевел взгляд на меня. Кивнул.

— Я его слегка… подкорректировал, — сказал он так тихо, что только я и Максим услышали. — Прошедшим временем.

— Что значит «подкорректировал»?

— Лекарство изобрели год назад. — Он усмехнулся, и в этой усмешке не было иронии. Только усталость. — Ты хотела стать той, кто создал лекарство, Варвара. Не тем, кто его придумал. Это разные вещи.

— Камиль…

— Ты теперь — главный спонсор лаборатории, которая его разработала. — он поднял руку, останавливая мои вопросы. — Не спрашивай, как. Магия не любит, когда ее объясняют. Скажи спасибо, что я не превратил тебя в пробирку.

Я смотрела на него, на отца, который всё еще сидел на полу и плакал, на медсестру, которая суетилась вокруг с телефоном, и чувствовала, как внутри закипает что-то новое.

Страх? Нет.

Ответственность.

Огромная, тяжелая, как этот больничный коридор, как эта ночь, как жизнь, которую я только что спасла.

— Что теперь будет? — спросил Максим. Он не отпускал мою руку. Кажется, не собирался отпускать вообще.

Камиль пожал плечами.

— Теперь у тебя осталось только два желания.

— Я не о том, — я покачала головой. — Я о нем. — Я кивнула на отца. — О том, что…

— О том, что ты изменила мир, — закончил за меня Камиль. — Не в одиночку, не полностью, не навсегда. Но ты изменила. И это…

Он запнулся. Посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Это дорогого стоит, Варвара. Не в смысле денег. В смысле последствий.

— Ты о чем?

— Надеюсь, ты готова к славе. Она, знаешь ли, не всегда приходит с цветами и аплодисментами. Иногда она приходит с завистью, с ненавистью, с вопросами, на которые ты не захочешь отвечать.

Я смотрела на него, на отца, на Сережину палату, и вдруг поняла, что он прав.

Но назад дороги не было.

— Варя, — Максим повернул меня к себе. — Ты в порядке?

Я посмотрела на свои руки. Обычные руки. В них не было ни скальпеля, ни пробирки, ни магической пыльцы. Только чуть дрожащие пальцы, которые несколько часов назад рисовали эскизы для музыкальной школы.

— Кажется, да, — сказала я. — Кажется, в порядке.

Из палаты донесся слабый, детский голос:

— Папа? Ты плачешь?

Александр Николаевич поднял голову. Его лицо было мокрым от слез, но глаза горели. Тем самым огнем, который я видела в машине. Только теперь это был

Огонь надежды.

— Сережа, — прошептал он, вставая с пола и бросаясь к кровати. — Сереженька, ты только держись. Скоро… скоро лекарство привезут. Ты поправишься. Слышишь? Ты обязательно поправишься.

Я отошла от двери. Мне не нужно было видеть больше. Я и так знала, что там происходит.

Максим обнял меня за плечи, прижал к себе. Камиль стоял чуть поодаль, глядя в окно на ночную Москву.

— Камиль, — позвала я.

Он обернулся.

— Спасибо.

Он хмыкнул. Привычно, по-старому, с той ноткой сарказма, которая была нам так знакома.

— Не за что. Я всего лишь инструмент. Ты сама загадала желание. — Он посмотрел на меня с каким-то новым, незнакомым выражением. — Я в тебе не сомневался, Варвара.

— Врешь, — сказала я.

— Немного, — он отвернулся к окну. — Но только немного.

В коридоре было тихо. Только пикал монитор за дверью, только шептался отец с сыном, только где-то далеко, в ночном городе, жила своей жизнью Москва.

А я стояла, прижавшись к Максиму, и думала о том, что у меня осталось два желания.

И что теперь я знаю, чего хочу.

По-настоящему.

По-человечески.

Эгоистично.

И это было страшно. И это было правильно.

Глава 17

В дверь позвонили.

Я отложила нож, которым нарезала грибы, вытерла руки о фартук и пошла открывать. На пороге стоял Максим. В одной руке он держал два белых пакета из «Пятёрочки», в другом букет каких-то несуразных, но милых астр. Такие обычно продаются перед входом на станции метро.

— Привет, — сказал он.

Он шагнул внутрь, наклонился и поцеловал меня. Жадно, со вкусом, с чувством. У меня даже подкосились колени.

— Привет, — выдохнула я, стоило ему отстраниться.

Максим закрыл дверь ногой, скинул пакеты на пол и начал стягивать ботинки, одной рукой прижимая меня к себе. Ммм... Точно соскучился! Значит, снова ляжем спать поздно.

— Чем пахнет? — спросил он, уткнувшись носом в мои волосы.

— Картофельная запеканка, — ответила я, улыбаясь. — С грибами и курицей.

— О, — он одобрительно кивнул. — Это хорошо. Я голодный как твой соседский кот, когда ему перестали транслировать философию.

Я рассмеялась. Кот, кстати, после истории с лекарством и больницей почему-то замолчал. То ли Камиль перестал его «усиливать», то ли у пушистого философа наступила осенняя ремиссия. Мы не проверяли, не до того было.

Максим разулся, скинул куртку на вешалку и повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по кухне, по прихожей и… замер на полке в гостиной.

На шкатулке.

Она стояла там же, где и всегда. Но крышка была закрыта. И стояла оглушающая тишина.

Максим провёл рукой по коротко стриженным волосам. Я уже успела выучить, что этот жест означал, что он что-то обдумывает, взвешивает, прежде чем спросить.

— Не выходил? — спросил он, кивнув в сторону шкатулки.

Я отрицательно покачала головой.

— Ни разу. С той ночи в больнице… Я даже крышку пробовала открыть, но она не поддаётся. Как будто он заперся изнутри.

— Хреново, — констатировал Максим.

— Да.

Я вернулась на кухню, Максим пошёл за мной следом и сел на табурет у стола. Я снова взяла нож, продолжая нарезать грибы. Он смотрел, как я кладу кусочки шампиньонов в сковороду, где уже шипела нарезанная курица.

— Варь, — сказал он тихо.

— Ммм?

— Волнуешься за него?

Я замерла с лопаткой в руке. Шипение масла, запах лука и чеснока, который я добавила минуту назад, внезапно начал раздражать.

— Да. — призналась я. — Хотя знаю, что он… ну... он в итоге будет в порядке. Камиль столько всего пережил, что наша истерика для него как лёгкая простуда. Но раньше он даже когда со Светой ругался, просто уходил на балкон и саркастично комментировал прохожих. А тут…

— А тут ушел в себя, — закончил Максим,

Я кивнула.

Картофельная запеканка — штука простая. Всего то нужно выложить слоями картошкк, курицу, грибы, лук, залив все это смесью из сметаны с яйцом и немного сыра сверху. Я делала её часто, особенно когда хотелось чего-то уютного, сбивающего тревогу. Но сегодня процесс успокаивал меньше обычного.

Максим сидел молча и не мешал. Это вообще редкое качество — просто быть рядом, когда не нужно разговоров и утешений.

Я поставила запеканку в духовку, выставила таймер на сорок минут и вытерла руки о тряпку.

— Варь, — вдруг сказал он. — А у тебя краски есть?

Я удивлённо посмотрела на него.

— Какие краски?

— Да любые.

— Ну, есть, наверное, — я пожала плечами. — на полке в гостиной глянь, там Светкины коробки стоят. А тебе зачем?

Максим улыбнулся хитрой, мальчишеской улыбкой, которая совсем не вязалась с его усталым лицом.

— Кажется, я придумал, как выкурить нашего философа.

Я замерла.

— В смысле?

— А в прямом, — он встал, чмокнул меня в щеку и направился к выходу из кухни. — Ты пока за салат отвечай. А я развлекусь.

— Макс! — окликнула я, но он уже скрылся в гостиной.

Я пожала плечами и взялась за огурец. Эх, все мужчины как дети. Вечно у них какие-то тайны.

Минут через десять, когда я уже нарезала помидоры и заправляла салат оливковым маслом, из гостиной раздался крик Камиля, резко срывающийся на визг. А потом он разразился таким отборным матом, который заставил бы покраснеть даже грузчиков на оптовом рынке. Настоящий, русский, отборный мат!

Я выронила нож и вылетела из кухни.

Гостиная предстала моим глазам в несколько сюрреалистичном виде.

Посреди комнаты на ковре стояла шкатулка, которую теперь узнать можно было с трудом. Крышка и бока пестрели нелепыми, яркими розовыми цветочками. Кто-то явно без художественного образования, но с большим энтузиазмом, разукрасил её акрилом. Круглые серединки, лепестки-закорючки, кляксы и потеки. Кое-где розовый смешался с красным, где-то с синим, создавая абстрактные разводы, достойные кисти шимпанзе в приступе вдохновения.

Рядом со шкатулкой на ковре сидел пухлый, рыжеватый… хомяк. Он был неподвижен, только нос его нервно подрагивал, да маленькие лапки, казалось, сжимались в кулачки.

Из шкатулки вырывался густой, фиолетовый дым, пахнущий оскорбленным самолюбием и чем-то жженым.

— … твою … за ногу … в … розовый … я тебе … через четыре тысячи лет … — неслось из глубины артефакта.

А потом рядом со шкатулкой появился Камиль. С растрепанными волосами и глазами, полными такого бешенства,

Максима в комнате не было.

Я перевела взгляд на хомяка. На его круглых щеках, кажется, застыла улыбка. Человеческая. Чуть нагловатая. Такая... характерно участковая.

— Макс? — прошептала я.

Хомяк моргнул. И кивнул.

У меня подкосились колени. Я опустилась на диван, чувствуя, как мир снова, в который уже раз, съезжает в кювет.

— Он разрисовал мою шкатулку! — прошипел Камиль, сверкая глазами на грызуна. — Моя шкатулка… моя… — его голос дрогнул от непередаваемой боли, — …в розовых ромашках!

Хомяк на это только пожал пухлыми плечиками, всем своим видом демонстрируя, что Камиль сам виноват.

— Ты! — Камиль сделал шаг к нему, но хомяк ловко отпрыгнул и забился под кресло.

— Камиль, — я наконец обрела голос. Только звучал он тонко, на грани истерики. — Ты превратил Максима в хомяка?

— Он разрисовал мою шкатулку!

— Это я уже слышала! — рявкнула я, чувствуя, как терпение лопается. — Это не повод превращать моего парня в грызуна! Немедленно верни его обратно!

Камиль сверкнул глазами. Его грудь тяжело вздымалась, а пальцы сжимали тряпку так, что побелели костяшки пальцев. Секунду он сверлил меня взглядом, полным праведного возмущения, а потом перевел его на хомяка. Тот по прежнему сидел под креслом. С самым невинным видом на морде, на которое только способно пушистое создание.

— Камиль! — снова рявкнула я. — Верни его! Живо!

Джинн шумно выдохнул. Потом, с видом мученика, щелкнул пальцами.

Под креслом вспыхнул золотистый свет. Хомяк сначала моргнул, потом чихнул. И начал стремительно расти. Сначала вытянулось тело, потом его лапки превратились в руки, хвост исчез. Через секунду из-под кресла донеслось тяжелое дыхание. Затем раздался треск дерева. Кресло, потеряв устройчивость, не выдержало, накренилось и с глухим стуком завалилось набок, открывая взгляду Максима.

Он лежал на боку с красным от гнева лицом и взъерошенными волосами, и определенно был человеком. И, слава всем богам, одетый. А то с Камиля станется отомстить подобным образом.

Максим медленно сел, отряхивая штаны от несуществующей пыли, потер переносицу и уставился на Камиля.

— Другого варианта вытащить тебя из шкатулки, а с ней и из депрессии, я не видел, — сказал он спокойно. — Ты там еще неделю бы сидел, пока девочки тут себе нервы треплят.

— И что?! — Камиль скрестил руки на груди, всем видом изображая оскорбленную добродетель.

— А то, — Максим встал, поправил воротник и посмотрел на джинна в упор. — Ты лучше скажи, какого ляда ты в депрессию впадать надумал, а? Все ж вроде хорошо закончилось. Сережка идет на поправку, Варька героиня.

Камиль насупился.

— Не твое дело.

— Мое, — жестко сказал Максим и подошел к джинну почти вплотную. — Мы тут за тебя переживаем, пока ты... — он оглядел Камиля с головы до ног, — ...из себя обиженную непонятно на что добродетель изображаешь. Светка вон который день переживает, места себе не находит. А ты в шкатулку залез и молчишь, несчастный ты наш бессмертный. Непонятый всеми.

И тут Камиль взорвался. По-настоящему.

— Да что ты понимаешь, страж! — выкрикнул он, и его голос эхом разнесся по гостиной. — Я всего лишь вещь! Инструмент для исполнения чужих желаний! У вас у всех есть свобода! Вы можете делать, что хотите, жить, как хотите, любить, кого хотите! А я? . — Я даже не знаю, чего хочу! Или знаю, но не могу этого получить!

Он провел дрожащей рукой по лицу и замолчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.

— Я ведь, оказывается, и человеком стать могу. Снова, — продолжил он тише, почти шепотом. — Варвара доказала, что ее желание, которое направлено не на нее, а на счастье другого, работает. А значит и для меня хозяева могли загадать. Чтобы я стал человеком. — Он поднял глаза на меня, и в них была такая тоска, что у меня сердце разрывалось. — Вот только кто мне ее даст, а? Ты же не захочешь и второе желание на другого тратить.

Сначала я просто не поняла, что он сказал. Слова долетали до меня, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. «Ты же не захочешь». Что значит «не захочешь»? Он что... он что, серьезно?

А потом до меня дошло.

И меня накрыло.

Я стояла посреди гостиной, смотрела на Камиля, и впервые в жизни захотела купить ружье! Чтобы пристрелить этого... я даже не знала, как его назвать!

— Ты... — мой голос сорвался. — Ты правда так думаешь?

Камиль поднял бровь. Этим своим вечным, саркастичным жестом, который обычно выводил меня из себя. Но сейчас я не злилась. Я была в ярости.

— Ну ты и козел!

— Варвара...

— Нет, ты ответь! — я шагнула к нему, и он, не ожидая такого напора, отступил на полшага. — Ты сейчас серьёзно? После всего, что было? После того, как мы два месяца жили в одной квартире, пили вместе кофе, ругались, мирились, я терпела твоё пение по утрам... — голос дрожал, но я не могла остановиться. — Ты думаешь, я пожалею для тебя желание?

— Все так поступали, — тихо сказал он.

— А я не все! — я почти кричала, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что соседи уже, наверное, прикладывают ухо к стене. Но мне было плевать. — Ты действительно меня считаешь...? Боже! Я, по-твоему, что, только и думала: «О, нет, только не моё желание, я его для чего-то более важного приберегу»?

— Варвара...

— Да что «Варвара»?! — я уже не кричала, я орала. Где-то за спиной Максим кашлянул, но я даже не обернулась. — Типичный мужик! Сам все за меня решил, сам обиделся! Сам в депрессию впал! И даже меня не спросил! Нет, ты мне скажи, у тебя что, языка нет?

Камиль молчал. Его лицо могло конкурировать с побелкой, губы были сжаты в тонкую линию, но в глазах... в глазах была растерянность. И стыд. От этого лишь сильнее хотелось звездануть лопатой промеж глаз.

— Ты обидел меня, — сказала я уже тише, чувствуя, как ярость медленно отступает, оставляя после себя горькое, противное послевкусие. — Очень обидел. Тем, что усомнился во мне и что подумал...

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала.

— Мы лето прожили вместе. Я твои утренние арии в душе терпела. И ты смеешь думать, что я не захочу сделать тебя человеком?

В комнате стало тихо. Очень тихо. Даже часы, кажется, перестали тикать.

Камиль стоял, опустив плечи, и смотрел куда-то в пол.

— Я не... — начал он и запнулся. — Я не думал, что... что ты... — он поднял на меня глаза. В них больше не было сарказма. Был просто растерянный человек, который не знал, как попросить о помощи.

— Ты не подумал, что я тебя люблю? — тихо спросила я. — Как друга или как брата.

Он молчал.

— Дурак ты, Камиль, — сказала я, шагнула к нему ближе и обняла. Его руки всё же обвили мою спину, и он выдохнул.

— Прости, — прошептал он куда-то мне в макушку. — Я... не привык, чтобы кто-то... чтобы меня...

— Знаю, — я отстранилась, посмотрела ему в глаза. — Но пора привыкать.

За моей спиной кашлянул Максим. Мы с Камилем одновременно повернулись к нему. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, с улыбкой, которая была одновременно и счастливой, и немного злой.

— Вы тут много-то не обнимайтесь! Это моя девушка, а у тебя своя имеется.

Камиль хмыкнул. Впервые за эту долгую, тяжёлую неделю.

— Хорошо, страж.

Он отстранился, и я увидела, как его лицо медленно меняется. Сарказм, который служил ему броней, сползал, обнажая уязвимость. А с ней и надежду.

— Ну что, готов вновь стать человеком? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Есть у меня идея, как правильно загадать.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом закрыл глаза и выдохнул.

— Давно готов, — сказал он тихо.

Эпилог

В квартире Варвары. Год спустя

Октябрь в этом году выдался на редкость щедрым. Солнце висело над Москвой низко и приятно грело. И даже вечные пробки на Садовом не раздражали, а казались неотъемлемой частью какого-то большого, уютного действа. Я поймала себя на мысли, что напеваю, раскладывая по тарелкам оливье, которое Камиль называл «гастрономическим преступлением против человечества». Однако, это не помешало ему уминать салат за обе щеки в Новый год, делая вид, что его заставляют силой.

Квартира пахла моими любимыми мандаринами и выпечкой. На полке, где раньше стояла шкатулка, с которой собственно все и началось, теперь красовалась ваза с пушистыми ветками. Света притащила с какой-то своей выставки, и сказала, что «это инсталляция про быстротечность счастья». Я не спорила. За этот год я научилась не спорить по пустякам. Берегла силы. И нервы.

— Макс, неси шампанское! — крикнула я в сторону кухни. — И смотри, чтобы Камиль снова не начал колдовать. В прошлый раз гости вместо тоста полчаса наблюдали, как его бокал танцует ламбаду.

Из кухни донеслось басовитое: «Это был художественный перформанс, Варвара! Твоё поколение просто не доросло до понимания высокого!»

Эх! Ничего не меняется!

Максим появился в дверях с двумя бутылками в руках. За год он почти не изменился. Всё так же устало-добрые глаза, лёгкая щетина, которая делала его похожим то ли на художника, то ли на бандита. Только счастливее стал. И морщинки вокруг глаз разгладились.

— Там твоя бывшая собственность? — спросил он, кивая в сторону балкона.

— Камиль? Да, курит. — я вздохнула. — Говорит, что я его нервирую своей суетой. Это при том, что это он сам уже четвёртый раз перекладывает вещи в роддом. Хотя у Светы только шестой месяц!

Максим усмехнулся, поставил бутылки на стол и вдруг, без лишних слов, подошёл и поцеловал меня в висок. Просто так. От этого жеста я всегда млела, хотя мы уже год как жили вместе. И четыре дня, как помолвлены.

— Ты чего? — спросила я тихо.

— Да так. Хорошо, что ты у меня есть, — ответил он.

С балкона донёсся шум. Сначала приглушённый спор, потом звонкий, смешливый голос Светы, а следом — возмущённое фырканье Камиля.

— Я же тебе говорила, не трогай сигареты! — кричала Света, вваливаясь в комнату.

Она была прекрасна в своём нелепом, огромном, вязаном платье песочного цвета, из-под которого торчали ноги в пушистых шерстяных носках (Камиль утверждал, что это «варварство»). Живот у неё уже заметно округлился, а походка стала такой по-пингвиньи милой.

За её плечом возник Камиль. Без привычной льняной рубашки, а в простом свитере грубой вязки, который явно связала сама Света. Он выглядел… как обычный мужчина. Уставший, немного нервный, с тёмными кругами под глазами. Но живой. Без той вечной, вселенской тоски, которая была его вторым «я» целых четыре тысячи лет.

— Она спрятала мои сигареты, — пожаловался он мне тоном ребенка, у которого отобрали любимую игрушку. — И утверждает, что никотин вреден для внутриутробного развития. Хотя я ей сто раз объяснял, что моя магия…

— Колдовать тебе нельзя, — перебила Света, усаживаясь в кресло и тяжело дыша. — Ты же сам говорил. После того как Варя загадала желание, у тебя что ни заклинание — то крякозябра.

Камиль насупился. И правда, «хитрость», которую он устроил в тот день, когда я подарила ему свободу, дорого ему обошлась. Бессмертие он потерял, это да. Теперь мается с давлением и вечно мёрзнущими ногами. А способность колдовать… осталась. Но как-то криво. Иногда вместо того чтобы зажечь свечи, он устраивал фейерверк из искр, от которого разлеталась посуда. Иногда вместо того чтобы наколдовать ужин, превращал картошку в ежей. Живых, колючих и возмущённо пыхтящих. Ежи, кстати, потом жили у них в ванной целую неделю, пока Света не нашла им новый дом.

— Я же сказал, что это временно! — буркнул Камиль. — Организм перестраивается. Четыре тысячи лет привыкал к одному режиму, а тут… бац, и всё по-новому.

— Ага, — хихикнула Света. — «Бац». Как в прошлый раз, когда ты пытался сделать мне чай с ромашкой, а у нас из крана целый день лилась газировка.

— Это была диетическая газировка! — возмутился Камиль. — Полезная!

— Камиль, в ней было два килограмма сахара на литр!

Я закатила глаза. Максим уже открыл шампанское и разливал по бокалам. Пена шипела, пузырьки лопались, пахло яблоками и миндалём.

— Так, — сказал он твёрдо. — Хватит ссориться. Мы тут собрались по другому поводу.

Да, повод

Кольцо, кстати, мы выбирали вместе. Маленький сапфир в белом золоте, похожий на льдинку. Я носила его, не снимая, и иногда крутила на пальце, вспоминая тот день, когда всё началось.

— За любовь, — сказал Максим, поднимая бокал.

— За семью, — добавила я.

— За то, чтобы у Камиля наконец перестало колдовать «криво», — хитро прищурилась Света.

— За то, чтобы ты родила мне здорового ребёнка! — парировал Камиль. — И желательно мальчика. Потому что если будет девочка… — он кивнул на огромный живот Светы, — вы из меня только так веревки крутить будете.

Света фыркнула, но обижаться не стала. Привыкла. За этот год она научилась понимать его с полуслова, с полувздоха. Даже когда он ворчал и сыпал сарказмом, она видела под этим слоем благодарность, смешанную с нежностью. Такую острую, что, как она мне недавно призналась, у неё самой иногда перехватывало дыхание.

Мы чокнулись. Шампанское игриво ударило в голову, и я почувствовала, как по телу разливается забытое за хлопотами чувство абсолютного, беспричинного счастья.

Мы шутили, смеялись, подкалывали друг-друга. Завтра предстоял еще и ужин в ресторане, где познакомятся наши с Максом родители. И мне просто физически необходим был этот вечер. Легкий, теплый. И немного абсурдный.

Рука Камиля все лежала на Светином плече, и когда я смотрела на них, то чувствовала, как внутри что-то щёлкает. Замыкается круг. Всё, что началось тем вечером, когда я со Светой, дурачась, потёрла старую шкатулку, привело сюда. К этому моменту. К этой семье.

— Ну что, — сказала она, вставая и поднимая бокал. — За вас, Варя и Максим. Чтобы ты поменьше работал, чтобы поменьше придурков вызывали тебя на ложные вызовы. И чтобы у тебя, Варь, твоя студия все так же росла и процветала. И чтобы вы тоже как можно быстрее обзавились своим кашалотиком. Не надо от нас отставать. И за то, чтобы…

Она не договорила. Потому что в дверь позвонили.

Все переглянулись, и Максим пошёл открывать.

На пороге стоял Александр Николаевич, отец Сережи. Постаревший, поседевший, но с сияющими глазами. В руках он держал огромный букет белых роз и коробку конфет.

— Здравствуйте, — сказал он, немного смущаясь. — Извините, что без приглашения. Но… — он перевёл взгляд на Варю, — я хотел сказать вам спасибо. Лично.

Я подошла к двери, чувствуя, как горло сдавливает спазм.

— Как Сережа?

— Поправился, — голос Александра дрогнул. — Полностью. Уже в школу ходит, на футбол записался. Говорит, что хочет стать врачом. — Он сглотнул, смаргивая слезы. — Я… я не знаю, как вас благодарить. Вы…

— Не меня, — перебила я, кивнув в сторону Камиля. — Его.

Камиль, услышав это, попытался принять независимый вид, но Света крепко держала его за руку, и выглядел он скорее как рассерженный кот, которого тискают против воли.

— Меня тоже, — сказал он сухо. — Но загадала желание Варвара.

Кажется, Александр смотрел на нас, и не знал, что сказать. Поэтому просто улыбнулся и протянул мне цветы и конфеты.

— Спасибо, — повторил он. — Спасибо.

— Проходите за стол. Мы помолвку отмечаем, — пригласил его Максим. — Но Александр, нам стоит поторопится. А то Камиль опять начнёт колдовать, и мы останемся без ужина.

— Я слышу! — донеслось из гостиной. — И между прочим, наколдовать ежа гораздо полезнее, чем этот ваш оливье с колбасой!

— Камиль, уймись! — это уже Света. — Дай людям спокойно поесть!

А за окном уже мерцали звезды и шел холодный октябрьский дождь. Скоро пойдет первый снег. Он будет таять, не долетая до асфальта, но я знала, что это ненадолго. Скоро зима вступит в свои права, заметёт улицы, укутает дома, и в нашей маленькой квартире снова зажгутся гирлянды. И Камиль, как всегда, будет ворчать, что это «безвкусица». И в нашей компании прибавится на одного очаровательного, немного сморщенного младенца.

И это будет счастье.

Не идеальное. Не выверенное. А такое — ворчливое, немного нелепое, с ежами в ванной и кривыми заклинаниями. Но своё.

Настоящее.

— И все равно я не понимаю, как так можно жить и ничего не хотеть?! В моем понимании, это извращение человеческой природы!

— А кто сказал, что я ничего не хочу? Просто... просто все мои желания уже исполнились. Родители живы и здоровы. Над головой есть крыша. Рядом любимые люди. Студия работает и приносит мне доход, которого хватает на все, чего хочется именно мне. Я счастлива, Камиль! Так скажи мне, чего мне еще желать?

Джинн усмехнулся, впервые без сарказма.

— Ладно, хватит философствовать! У меня тост!

Камиль поднялся. Поправил свой дурацкий вязаный свитер и взял бокал.

— За то, — сказал он, глядя на Свету, — чтобы у нас всех было что терять. И чтобы мы это ценили.

— Философ! — фыркнула Света.

— Констатирую факты, — парировал он и, подмигнув, чокнулся с ней.

Шампанское выплеснулось через край. Света рассмеялась, Камиль попытался вытереть её платье салфеткой, а я поймала себя на мысли, что это, наверное, и есть то самое — ради чего стоило просыпаться по утрам, спорить о пустяках и верить в чудеса.

Даже когда они приходят в виде ворчливого джинна, который не умеет колдовать, но очень старается.