Джахазия и бедуин

Глава 1

До Мааса оставалось около трех дневных переходов, но у отряда отряд верблюжьих всадников было чуть больше двух суток: утром, через два дня, армия шейха Засана отправится на войну. И тех, кто опоздает присоединиться к его армии, встретят стрелами. На последнем привале Халид решил, что идти будут без ночевки. И Камиль был с ним полностью согласен. Ведь где, как не на войне, он сможет занять достойное место в клане и прославиться? Тогда, в последний их ночной привал, он жадно впитывал рассказы старших товарищей. И пред его глазами вставали видения о том, как он скачет в первых рядах. Как пленяет благородного и могучего противника в богато украшенных доспехах, которым и удар копьем нипочем. И как получает за него богатый выкуп. Как покрывает себя немеркнущей славой. Всё это ждёт его, до всего этого лишь рукой подать. Он и сам не заметил, как мечтания перетекли в красочные сны.

Самум шёл за ними с самого утра. Тогда он был всего лишь едва заметным тёмным пятном на горизонте. Но в течение дня он приближался, превращаясь в стену из песка, нависающую над отрядом. Камиль видел беспокойство остальных, видел страх в глазах непрестанно оглядывающегося назад Халида. По приказу Халида отряд выстроился в цепочку, а все верблюды были привязаны к одной длинной верёвке. Сам Халид привязал своего верблюда к одному концу верёвки, возглавив отряд. Камилю достался другой конец, и теперь он шёл в самом хвосте процессии. Поэтому ночью, когда самум, наконец, догнал отряд, Камиль был первым, кого накрыло с головой. Порывы ветра били со всех сторон, заставляя вжиматься в шею своего верного друга и прикрывать лицо рукой. Даже сквозь слой ткани пробивалась мельчайшая пыль, высушивая и забивая нос, скрипя на зубах. Было тяжело дышать, открытые участки кожи словно тёрло наждаком. Видимость упала до нескольких метров, и лишь верёвка, повязанная на шее верного Сдига, да спина впередиидущего позволяли продолжать движение и не сбиться с пути. С трудом, но кавалькада продолжала движение. Не разжимая губ, Камиль молился Аллаху и взывал о его защите. Со временем даже спина впереди идущего пропала из вида, и Камиль полностью положился на своего скакуна и друга. Через Сдига он чувствовал натяжение путеводной нити; чувствовал, как верёвка то натягивается, заставляя верблюда ускорить шаг, то провисает, позволяя замедлить ход.

Кавалькада перевалила уже через бархан, когда Сдиг сделал всего один неверный шаг и провалился в какую-то нору.

‒ Осторожно, во имя Аллаха! ‒ Камиль сплюнул успевший набраться в рот песок.

Верёвка ощутимо напряглась, подгоняя верблюда. Тот уже выносил ногу из норы, когда жалобно взревел и дёрнулся вперёд, отчего Камиль едва не свалился с его горба. Из-за самума разглядеть, что случилось, было невозможно, равно как они не могли и задерживать остальных. Потому Камиль подстегнул Сдига, на что тот огрызнулся и сделал несколько неуверенных шагов. Раненая нога подломилась, Сдиг грузно лёг на песок, едва не переломав себе ноги, и ожесточенно вцепился в тянущую его вперед верёвку. Под мощными кривыми зубами верёвка очень, очень быстро лопнула, хлестнула по ветру, едва не задев Камиля, и скрылась из вида. Спрыгнув на песок, Камиль схватил поводья и отвёл Сдига под защиту дюны. Осознав, что Сдиг уже дальше не пойдет, Камиль направил морду друга в том направлении, куда примерно ушли соратники, достал верблюжью шкуру из вьюка и завернулся в неё, прикрывшись от ветра, песка и камней Сдигом. И Камиль спиной чувствует, как боль волнами судорог пробегает по телу его друга.

Разбудил Камиля Сдиг, поднявшийся на ноги. Самум прошел, засыпав и перекроив море песка и камня на новый лад. Камиля также начало заносить. Судя по тому, как низко опустилась луна, пролежали они часа четыре, и уже скоро должен был настать рассвет.

‒ Сейчас, сейчас, мой дорогой, сейчас, друг мой сердечный, ‒ отряхиваясь, приговаривал Камиль.

Прикинув направление на Мекку, он совершил положенный намаз. Поднявшись с коврика, роль которого сыграла всё та же шкура, Камиль сделал пару глотков из бурдюка и съел горсть сухофруктов, осматривая укус на ноге Сдига. Два глубоких прокола на почерневшей от крови и гангрены коже и ряд проколов менее глубоких. Гюрза или песчаная эфа. Учитывая, как выл самум, неудивительно, что они не услышали шипения. А та же гюрза и вовсе кусает без предупреждения.

‒ Ох, шайтан, плохо дело, ‒ стараясь не выдать голосом своё беспокойство, поведал Сдигу свои мысли Камиль, жёсткой щёткой вычищая песок с боков верблюда. ‒ Ближайшего целителя мы, с помощью всемилостивого Аллаха, найдем в Маасе, а до него верхом ещё три дня. И это если бы ты был здоров, мой верный Сдиг. Что же делать, поведай мне Аллах.

Перевязав место укуса повязкой с завёрнутыми в неё целебными травами, Камиль в задумчивости уставился на горизонт. Если ехать верхом, не сильно погоняя Сдига, но не останавливаясь, то за два-три перехода, дневных или ночных, они смогут добраться до города. Вот только… Камиль вернулся к осмотру поклажи и проверил для начала бурдюки. Так и есть, жар самума сильно сократил запасы воды, только два полных бурдюка. Если пить по три глотка на привале, по дороге ничего не случиться, а Сдигу не станет хуже, то воды хватило бы и на неделю. Можно попробовать вернуться в клан, но это позор, помимо опасности. Оставаться на месте, посреди бесплодного камня и песка, и вовсе самоубийство.

Камиль закрыл глаза и дорисовал по памяти кочевий виденную им некогда карту этих мест. Да, вот оно. Чуть в сторону от направления на Маасу есть покинутые людьми руины большого города с крепостью. Несколько раз на памяти самого Камиля клан останавливался на привал у одного и того же колодца на окраине города. Там есть и оазис, нынче почти занесенный. Оттуда ближе к Маасу, чем от последнего колодца, оставленного отрядом, а также ближе к следующему колодцу по пути в Маас. Цепочка займёт около пяти дней обычным шагом верблюда. Да, ничего лучше уже не придумать.

– Решено, мой верный друг Сдиг, идем к ближайшему колодцу.

С этими словами Камиль похлопал верблюда по боку и попытался было залезть на горб, но тот грозно взревел и едва ли не цапнул Камиля за голову. Огромные зубы сомкнулись совсем близко от лица Камиля.

– Хорошо-хорошо, сын шайтана и верблюдицы, я не буду на тебе ехать, – примирительным тоном обратился Камиль, поглаживая бок Сдига. – Но хотя бы поклажу ты будешь везти? Ты ведь вон какой большой, сильный. А я маленький и слабый. Ты ведь поможешь мне?

Сдиг свысока смотрел на Камиля, но и только.

– Вот и славно, друг ты мой сердечный, вот и славно, – всё тем же тоном продолжил Камиль, взяв Сдига под уздцы. – Идем, внебрачный сын шайтана, нам предстоит долгий путь.

Долог был путь по песку и камням. Человек – не верблюд, и постоянно осыпающийся под ногами песок принуждал Камиля сбавить темп и повисать на поводьях. По возможности обходя барханы, что существенно удлиняло путь, Камиль постоянно сверялся с солнцем, но продолжал идти. Несколько раз Камиль останавливался на привал, совершить намаз и дать передышку и себе, и Сдигу. Каждый раз при этом он снимал повязку и осматривал ранение. Гангрена продолжала распространяться по ноге Сдига. Увы, травы могли лишь замедлить действие яда и поддержать верблюда, но не могли исцелить. В этом им мог помочь только целитель, но до него ещё требовалось добраться. После осмотра Камиль садился рядом с Сдигом на минут пять, иногда десять, привалившись к боку верблюда. С полглотка смочив горло и старательно стараясь не проглотить воду, Камиль брал Сдига под уздцы, чтобы продолжить поход.

К концу дня они так и не достигли руин, хоть у Камиля и было стойкое убеждение, что до них осталось не так уж и далеко. Используя копьё как опорный шест, Камиль разбил палатку. Маленький ковёр и верблюжья шкура стали ему постелью, верблюжьи шкуры он набросил и поверх палатки, Камиль заснул, намотав поводья на правую руку. Проспав часа три-четыре и проснувшись в конечной тьме, Камиль помолился, поплотнее запахнул халат, свернул не успевшую ещё ощутимо остыть палатку, зажёг факел и они с Сдигом продолжили путь, ориентируясь по звёздам. Теперь приходилось идти ещё осторожнее, но зато холод не провоцировал жажду и не отнимал так много сил, и потому идти было существенно легче, чем днём.

– Идём, идём, мой друг сердечный, – приговаривал Камиль. Клубы пара подымались вверх, а во время речи и вовсе едва не окутывали голову Камиля, кожу рук, лица и щиколоток немилосердно колол холод. Безусловно, огонь бы согрел, но и пригодная для костра растительность, и источник воды их ждал впереди.

***

Тяжёл был путь по песку и камням. Трижды Камиль и Сдиг останавливались по причине боли в ноге верблюда. Сдиг жалобно ревел, когда неудачно ступал на песок, но покорно шел за своим всадником. Тем не менее, вдали виднелись скалы, в тени которых и располагался покинутый город. Как же долог был до него путь, хотят, казалось бы, рукой подать! Был бы Сдиг здоров, так и было бы. Второй день разгорелся во всю. Второй день стал клониться к закату. Второй день сменился сумерками, а скалы приближались так медленно!

Тем не менее, к полуночи, в сиянии широкого месяца Камиль различил впереди тёмные громады скал, а между ними очертания руин домов и городских стен. Вскоре уже Камиль, чувствуя в груди трепет перед старыми руинами и провалами пустых дверных проёмов, шёл между останками жилищ, вспоминая путь к колодцу. Сжимая одной рукой поводья, а другой копьё, он вёл своего хромающего скакуна, внимательно оглядывая окрестности в ожидании засады. В руинах дома поблизости от колодца Камиль разбил палатку. Верблюжьи шкуры легли как поверх приземистой палатки, так и сослужили службу в качестве одеяла и покрывала поверх жёсткой циновки. Опорным шестом ему послужило наполовину закопанное в песок копьё. Сдиг же был привязан к большой груде камней неподалёку. Уложив и развьючив верблюда, Камиль принялся тягать мутноватую воду из колодца и фильтровать через фруктовую кожуру. Предрассветная мгла сгустилась. Закрыв иссушенной деревянной крышкой жерло колодца, Камиль развёл костерок и вскоре завтракал солёной похлёбкой. По солнцу определив направление на Мекку, Камиль отбил положенный намаз и принялся за еду. Особо вкусная на голодный и холодный желудок, нехитрая пища согрела Камиля, развеселила и придала сил. Отблагодарив бога за ниспосланную пищу и попросив удачи на охоте и здоровья для Сдига, Камиль осмотрел рану на ноге верблюда. Чернота гангрены пустила свои корни далеко от места укуса, расползаясь по ноге.

– Ох, плохи твои дела, друг мой, – покачал головой Камиль. – А я не травник, не мулла, я не умею это лечить. И рану прижигать уже поздно, и яд отсасывать. Крепись, мой друг. А я пока осмотрюсь и, быть может, добуду свежего мяса.

Оставив щит, саблю и доспехи под покровом палатки, он собрал персидский лук и повесил на пояс полный колчан стрел. На левый бок под кушак он сунул кинжал, на правый бок подвесил моток верёвки и один из бурдюков. Заранее положив стрелу на тугой лук, Камиль отправился на разведку в руины.

Как рассказывали детям в его клане, некогда жители этого города отравили колодцы и осушили свой оазис, чтобы отравить захватчикам победу. И поныне большая часть местных вод ядовита, что и отвращает от этих мест переселенцев. Если здесь и можно встретить людей, то только путешественников или бродяг-разбойников. Но вода есть вода, она вполне может привлечь сюда стаи птиц, серн. Часть домов более-менее сохранилась, от других остались только груды битых кирпичей. Иногда попадались обломки статуй. Сейчас, когда рядом не было родных и товарищей, Камиль мог позволить себе обшарить окрестности, удовлетворяя своё любопытство и жажду приключений, оставшиеся с детства. Может, что-то осталось незамеченным за те полутора сотен лет, что город стоит заброшенным? Пустые проёмы окон редких сохранившихся знаний манили и пугали одновременно: кто знает, поселились ли там пауки и змеи, а то и кто пострашнее их? Но отказать себе в исследовании известных ему с детства мест он не мог. Не для того ли он возмужал и получил право на войну, чтобы воплощать свои желания в жизнь, отстаивая это право оружием?

Пока что Камилю попадалась только всякая мелочёвка: то тут паук сидит, то гюрза разлеглась на камнях, то мышь шмыгнёт мимо. Один раз Камиль чуть не спустил тетиву, когда из сохранившегося дома на него вылетела стая летучих мышей. Увы, в том здании ничего, кроме пыли и праха, не было.

Тем временем солнце потихоньку восходило, озаряя всё алым заревом, и пора было уже возвращаться к лагерю. Побродив ещё, совсем немного, Камиль пошёл другим путём, рассчитывая сделать крюк и придти к колодцу с той же стороны, с какой они и Сдиг вошли в город. Где-то на середине пути ему попались заросли верблюжьей колючки. Не теряя времени, Камиль достал кинжал и принялся нарезать колючие ветви, и под ними заметил какую-то подозрительную черноту. Забыв обо всём, Камиль принялся расчищать проход, пока полностью не срезал все кусты. Перед ним был спуск в некий подвал или погреб, некогда закрытый люком, от которого остался лишь голый проём. "Надо будет придти сюда с факелом. ‒ Камиль принюхался. Зверем не пахло, только затхлостью. ‒ Захвачу ещё саблю, Аллах не будет оскорблен моей непредусмотрительностью." Взвалив на плечи связку колючки, Камиль продолжил путь.

Сдиг был при смерти, но от колючки не отказался. Обследование раны только усугубило впечатление безысходности положения: гангрена охватила уже треть ноги. Совершив над верным верблюдом намаз во исцеление, Камиль экипировался, как запланировал. Подумав, он взял и лук, предварительно его разобрав. Надо было спешить, пока солнце не вошло в полную силу. До входа в подвал он добрался без проблем и задержек. Запалив факел, он шаг за шагом преодолел спуск по крошащимся земляным ступеням, присыпанным песком, опираясь о стену свободной рукой. Внизу не такого уж и глубокого спуска его ждала распахнутая покосившаяся дверь из потемневшего и растрескавшегося дерева. Камиль вдохнул поглубже. К затхлости примешивалась какая-то знакомая кислинка. Камиль оттолкнул противно скрипящую дверь и переступил через порог.

Это оказался довольно большой винный погреб, давным-давно разграбленный. В нишах на стенах и глиняных стеллажах некогда хранились бутыли зелёного стекла и кувшины из необожжённой глины. Осколки и обломки последних усеивали пол, местами на полу валялась бутылка-другая. Запах уксуса, в который превратилось пролитое вино, ещё не успел окончательно рассеяться. И сквозь этот запах пробивался почти неуловимый винный аромат. Сердце Камиля забилось быстрее. "А вдруг, где-то да сохранилась бутыль нектара? Меня ведь не ждёт бой, здесь нет ни гиен, ни шакалов. Чего мне бояться? Мой бедный Сдиг скоро может предстать пред Аллахом, так не имею ли я право на чуточку веселья?" И он принялся обшаривать ниши, осматривать уцелевшие бутыли и кувшины. Местами ему попадались человеческие кости, но их Камиль обошёл вниманием: ясно же, что лежат они тут с момента падения города и последних искателей сокровищ. Пару тайных ниш в стенах он сумел найти, и там было несколько бутылок. Увы, но в единственной не пустой из них вино под влиянием воздуха успело скиснуть. И тогда Камиль встал на колени и принялся осматривать тару, прощупывать пол ладонями и кинжалом.

В дальнем углу погреба его рука задело что-то маленькое и покрытое пылью. Вещица с металлическим звоном отскочила и укатилась, правда, недалеко. Вздрогнув, Камиль проводил её взглядом, а потом подобрал пальцами. Это было кольцо-печатка, такое грязное и запылённое, что не удивительно, что разорители погреба его не заметили. Довольно улыбаясь, Камиль поднялся с колен, уксусом из так разочаровавшей его бутылки промыл находку и тщательно вытер рукавом. Кольцо блеснуло серебром.

– Мои поиски дают первые плоды. Возможно, не последние.

Он ещё раз осмотрел пол. Наконец, его нож попал в щель, упершись в тяжёлую керамическую крышку. К радости Камиля, в этой нише находилось несколько бутылок, и именно от них исходил винный аромат. Две из них были полны, остальные пустовали. Жадный глоток из горла первой бутылки заставил поморщиться: кислятина, едва сохранившая вкус. Зато глоток прохладного вина из второй бутылки приятным жаром растекся по телу. Губы Камиля сложились в блаженную улыбку. "От пары глотков во славу Аллаха не будет Аллаху обиды, а мне беды," – С этими мыслями он сделал второй глоток. Достав один из пустых бурдюков, Камиль перелил в него вино и, туго перетянув бичевой, вздохнул. Усевшись по-турецки, юноша принялся вертеть в пальцах недавно найденную печатку, пристально её изучая. Это было мужское кольцо из потускневшего серебра, с небольшим и тусклым камнем в оправе в виде птичьих коготков. Холодным на ощупь синем камнем.

– Ооо! Хо-хо-хо! Велик Аллах, ох, велик! – Хоть скрежет и заставил сжать зубы, сам камень порадовал, оставив на опустевшей бутылке заметную царапину. – А перстень старинный, как я погляжу. – Присмотревшись, вслух заметил Камиль. По ободку шла надпись витиеватой вязью книжников, оставившей юношу равнодушным.

Встав и взяв факел в руки, Камиль повертел перстень в руках и задумался. "За сколько бы я мог его продать? Бедному бедуину немного серебра да золота не помешает. С другой стороны, когда ещё простому воину перепадёт столь славная вещица. Я для них всего лишь мальчишка, лишь недавно получивший право разить врага саблей. И на долю в добыче, хоть сколь-нибудь ценную, претендовать не могу. А если продам, то тут же пойдут пересуды о том, откуда я её взял, почему не сказал Халиду, почему не отдал ему взамен нескольких медяков." Камиль поморщился, словно вновь хлебнул уксуса "Нет. Оставлю-ка я эту вещицу для себя, приберегу на чёрный день". Полюбовавшись игрой искр на искусной оправе, Камиль поцеловал камень и тихонько проговорил:

– Продать ли мне тебя, оставить ли себе? Подскажи, А...

В следующий миг кольцо оказалось у него за поясом, а кинжал словно сам выскочил из ножен. Озираясь по сторонам, Камиль прижался спиной к осыпающейся стене погреба.

– Как будет вам угодно, мой господин. Это должны решить вы сами, – довольно громкий и странным образом резонирующий женский голос прозвучал, казалось, над самым правым плечом юноши и эхом забился по подвалу.

– Кто ты, и где ты? – выпалил Камиль, а сам сделал осторожный шаг вдоль стены в сторону дверного проёма.

– Ваша раба и я здесь, с вами, – ответил голос. Камиль никак не мог определить, где находится источник голоса. Оглядываясь и стараясь выглядеть грозно, сам он продолжал красться к выходу вдоль стены.

– Моя раба? Что ты тут делаешь? – голос Камиля надрывался, грозясь сорваться.

– Жду приказов моего господина.

Голос как будто бы раздавался из места в двух шагах перед Камилем, но, как бы тот не напрягал зрение, никого там так и не увидел.

– Почему же я не вижу тебя? – пятка правой ноги провалилась назад, наткнувшись на ступеньку.

– Господин желает меня видеть? – показалось, или теперь в бестелесном голосе, таком равнодушном, прозвучали нотки злорадства?

– Желаю! – Выдохнул во всю грудь Камиль.

– Как пожелает мой господин!

В том месте, откуда примерно вещал голос, откуда ни возьмись заклубился дым, от которого у Камиля защипало глаза и нос. В свете факела клубы переливались всеми оттенками чёрного, по ним пробегали искры разрядов, словно в центре грозовой тучи. Пляска теней увеличили надвигающуюся дымную громаду в глазах Камиля. Быстро нарастающие раскаты грома и вой шквалистого ветра наполнили подземелье. В этих звуках потонул стук факела об пол.

Чихая и напрасно протирая слезящиеся глаза, Камиль развернулся и опрометью бросился наверх. Третья же ступенька осыпалась под ногами, Камиль принялся перебирать руками, карабкаясь наверх. В его голове вместе с кровью молотом стучала одна единственная мысль: "Джинн!" О, злонамеренности джиннов он наслышан немало, как и об их могуществе. Даже если б добрый булат и помог против Сокрытых, то как бороться с тем, кого ты не в силах увидеть? Как бороться с тем, кто сам подобен пламени и свету? И бедному кочевнику ничего не оставалось делать, как поспешно уносить ноги. В какой-то момент кинжал высек искру о камень и вывернулся из руки, с тихим звоном скользнув вниз. На пару секунд прижавшись к скату лестницы, Камиль заработал руками с удвоенным рвением и, не помня себя, вывалился наружу.

Очнулся Камиль только у своей палатки, тяжело дыша и стоя на коленях. В боку кололо, горло пересохло. Солнце приближалось к зениту, а значит, он провёл в подвале времени гораздо больше, чем можно было подумать. Устроившись в палатке и утолив жажду, Камиль задумался. Страшно, ох страшно было! Но там остались некоторые его вещи, в особенности кинжал. Возвращаться туда, вниз, к джину, страшно, но даже думать о том, чтобы оставить кинжал отродью шайтана, было невыносимо. Чувствуя, что его трясёт от чувств и перенапряжения, Камиль присел возле Сдига и осмотрел рану. Гангрена уже полностью поглотила укушенную голень. Без помощи Аллаха кару оставалось совсем немного жить. Сдига трясло, он злобно бурчал, постоянно показывая страшные зубы. Покачав головой, Камиль развёл костёр из скудных запасов кизяка, поставил греться воду и добавил туда приправ. Быть может, сокрытая в них сила поможет Стигу если не выздороветь, то хотя бы легче умереть. Промыв целебной влагой рану, Камиль перебинтовал её, едва не поплатившись за это головой.

– Не гневись, плод шайтана и кобылы, не гневись, – примирительным тоном обратился Камиль к Стигу, отступая. Грозно ревя, верблюд поиграл челюстями. – Я твой друг, Аллах свидетель.

Присев на безопасном расстоянии, Камиль собрался с мыслями. Идти сейчас, завтра или на ночь? "Джинн обратил меня в бегство при свете дня. Что же ночью будет? Ох, жуть какая, спаси Аллах. А до зарева утра ох и долго мне терпеть!". Нет, надо идти днём, пока светло. Надо только придти в себя и успокоиться.

***

По-кошачьи мягко ступая по грозящим осыпаться ступенькам, Камиль приближался к едва освещённому лучами клонящегося на запад солнца дверному проёму. Вспотевшая ладонь крепко сжимала рукоять выставленной вперёд сабли. Запах дыма почти выветрился, но всё ещё щекотал нос и жёг глаза. Остановившись на последней ступеньке, Камиль перевёл дыхание и медленно шагнул в проём, преодолевая мандраж.

– Здесь кто-нибудь есть? – Тишина в ответ.

"Джинна здесь нет", – и всё же желание спрятать голову в плечи и бежать никуда не пропало. Стараясь дышать как можно тише, Камиль окинул погреб взглядом. Вон кинжал блестит в отражённом свете. Вот и факел, прямо под ногами. Осторожно присев, Камиль поднял факел, прокрался и тихим движением спрятал кинжал в ножны. Плавным движением выпрямившись, он срывающимся голосом прикрикнул:

– Ответь, именем Аллаха!

Не дожидаясь нарушения тишины пугающим голосом, Камиль столь же тихо и осторожно стал подниматься по ступеням вверх, держа дверной проём под прицелом сабли. Наверху Камиль перевёл дыхание, убрал саблю за пояс и быстро направился к лагерю.

Быстро смеркалось, жара отступала. Верблюд Сдиг с видимым трудом жевал свою колючку. Завернувшись в тёплую шкуру, Камиль отхлёбывал дрянной горячий чай и размышлял о том, что произошло с ним утром. Был ли джинн там всё время и где прятался? Почему не убил его, Камиля? Почему дал уйти? Камиль восстановил перед своим взором картину произошедшего, он снова слышал слова опалённой твари и свои собственные. "Это джаннин. Она назвалась моей рабой. Это она так издевалась надо мной или в моих руках было что-то, что имело над ней власть?" Царь-пророк Сулейман заточал джиннов в камнях и кувшинах. В подвале было полно пустых бутылок и разбитых винных кувшинов. Но в тех же, что были запечатаны, было вино. Да и не было на них никаких заклинаний начертано. Камиль достал из-за пояса перстень и стал рассматривать его в свете костра. "А вот эти древние письмена вполне могут быть заклинаниями. Но как я мог их снять, пусть и не все, лишь временно дав джаннин свободу?" Камиль протёр камень полой халата.

– Кто-нибудь тут есть? – Прислушался. Никакого ответа.

– Ты здесь? – кольцо на указательном пальце. Нет ответа.

Сердце забилось в тревоге, в ушах зазвенело. Чувствуя тяжесть в груди, непослушной рукой Камиль поднёс кольцо ко рту и коснулся камня губами.

Раскат грома заставил Камиля подскочить и рвануться из палатки. Отрезая от Сдига, вокруг костра и палатки стало закручиваться кольцо чернющего дыма, подсвечиваемое вспышками молний. Раскаты грома наполнили округу. Сабля влетела в руку, сердце рвалось прочь из грудной клетки, Камиль крикнул в ночь:

– Кто ты и что тебе здесь нужно?

– Я раба твоя. Мой господин пожелал видеть меня, и я предстала пред ним, – громкий и резонирующий женский голос доносился словно бы, со всех сторон, словно говорило всё кольцеобразное облако дыма.

Камиль обогнул костёр, держась подальше от огня, и приблизился к тому месту, где лежал Сдиг. Сквозь плотные клубы дыма и мельтешащие вспышки Камилю показалось, что верблюд не проявляет особого беспокойства. "Околдован он или я? Или же он окоченел?"

– Ты - джаннин? – Вглядываясь в мельтешение форм и искр, уже тише обратился Камиль.

– Так вы, люди, зовёте меня и прочих, – ответила ему одна из молний. Если не в голосе, то уж в подборе слов, звучали вызов и презрение. И всё же Камиль не видел признаков скорой над ним расправы.

– Почему ты зовёшь меня господином?

– Ваш колдун заточил меня в ту тюрьму, что сейчас ты носишь на пальце. И сделал меня рабой владельца кольца, вынужденной исполнять его прихоти. – Голос звучал зло, жестоко, но безучастно, и Камиль ещё раз окинул кольцо дыма взглядом. – Сейчас ты владелец кольца и я твоя раба.

Камиль собрался с духом.

– Вы ведь не любите людей? С чего бы мне верить, что ты будешь исполнять мои желания?

Камилю пришлось закрыть глаза, и зажать уши, так ярко били молнии и так громко ухал гром. Голос джаннин звучал громко, но скорее саркастически, чем гневно:

– А с чего мне любить людей, мой господин?! Почему мы, дети огня и света, должны прислуживать вам, плодам прелюбодеяния свиней с грязью? Утолять сиюминутные прихоти тлена, что как поденки быстро плодится и столь же быстро чахнет?

Камиль приметил, что местами дым расступается и сходится вновь. Сдиг же дрожал в стороне, не проявляя беспокойства.

– Вы говорите, что воля Аллаха на это. Ложь. Как мог Всевидящий совершить такое кощунство, предать нас и отдать в рабство? А не пошёл ли ваш колдун-султан и вы сами против воли Аллаха, когда напали на мой род и записали, будто бы на то имшалла? Подумай об этом. И реши сам - можно ли вас, тлен у ног бессмертных, любить после этого.

Камиль собрался с духом для новой дерзости.

– Я такой же правоверный, как и ты, джаннин! Разве служить на бла...

Молния ударила прямо у ног Камиля, едва не отправив его в костёр. На миг ему показалось, что он видит пару бездонных чёрных глаз без белков и радужки, вперивших в него гневный взгляд.

– Служить на благо? Такие же слуги Аллаха? Даже не смешно. Не служат великаны муравьям. Великаны служат Творцу, и лишь в этом им честь!

– Но мёртвые наши в райских кручах иногда прислушиваются к просьбам живых и доносят их до Аллаха! – возразил Камиль. – Почему оказывать помощь нуждающимся ниже достоинства тебе подобных? Чем краткая, но яркая жизнь, хуже однотонной вечности?

– Ох, мой наивный, наивный господин! – Глаза чернее дыма казалось, презрительно сощурились. Голос же сочился ядом. – Если бы просьбы. Если бы нуждавшихся. Если бы только это. Но ведь нет! Больше прихоти пресыщенного благами тлена, – Камиль дёрнулся. Казалось, горячие и тяжёлые ладони легли ему на плечи, придавливая к земле, а нечеловеческие глаза всё никак не исчезали, испепеляя его застарелой ненавистью и внушая трепет. Замелькали мысли.

– Ответь мне честно, джаннин. Ты хочешь освободиться?

Плечи обожгло и заломило.

– Я не склонна мечтать о несбыточном.

– Я предлагаю тебе сделку. Если ты выполнишь свою часть, то я загадаю желание, о котором ты так мечтала. Я пожелаю освободить тебя, о дитя огня и света!

– Лжец. – Бухнул раскат грома, в чёрных глазах сверкнули молнии. Показалось, будто они озарили белоснежную призрачную улыбку под чёрными очами. – Ты думаешь, я не слышала этих слов раньше? Тебе ведь не обмануть меня, смертный.

Кольцо дыма стало расширяться в сторону костра, затапливая всё вокруг. Камиль закашлялся, глаза заслезились. В дыму исчезла и палатка, и Сдиг. Теперь казалось, что он находится в грозовой туче. Камиль собрался с силами.

– Слушай и повинуйся: если ты примешь условия нашей сделки, а я их нарушу, убей меня и только меня любым, сколь угодно жестоким способом!

– Даже так, смертный? – Возможно, Камилю это показалось, но в голосе джаннин прозвучало удивление, пусть и пополам со скукой. – И на каких условиях мой господин готов дать мне свободу?

– Ты не будешь мстить людям, будучи освобождённой. Коль буду я с тобой честен, ты не причинишь мне вреда и не будешь трактовать мои слова мне во вред. Ты исполнишь три моих желания, но с наибольшей для меня пользой. Исполняя их, ты никому не нанесёшь вреда, обиды или разорения. Своим четвёртым желанием я обязуюсь дать тебе свободу, дитя огня и света. И если я пожелаю иного, ты убьёшь меня так, как захочешь. Но всё это время я хочу видеть тебя воплоти. Вот мои условия.

Ничего не происходило, в ответ тишина.

– Согласна? Если да, то предстань предо мной!

– Ты поставил мне очень много условий, мой смертный господин, – на миг сердце Камиля ухнуло вниз. – Но попытка не пытка, даже если это попытка обмана. Я принимаю условия нашей сделки.

Грохот грома резко оборвался, да и дыма как не бывало. Шамиль протёр слезящиеся глаза. Перед ним стояла молодая с виду женщина с весьма непривычным типажом красоты. От одного взгляда на неё у Камиля захватило дух. Взгляд нечеловеческих глаз, что мерещились ему ещё в дыму, сковывал, казалось, саму его волю. Воистину, дитя света и огня была прекрасна, но чужда людям. Рука словно одеревенела, когда Шамиль протянул её красавице джаннин:

– Я, Камиль Абай ибн-Саид аль-Харад, клянусь Аллахом и жизнью своей даровать тебе свободу по исполнению твоей части сделки. Принимаешь ли ты мои условия? Что ты будешь делать во исполнение своей части сделки, о дитя огня и света?

– Я клянусь исполнить три твоих, Камиль Абай ибн-Саид аль-Харад, желания, не навредив тебе либо любому иному человеку. Клянусь не мстить людям по обретению мной свободы. – Её правая ладонь отпустила плечо чтобы сдавить его ладонь. – И клянусь мучить тебя вечность, но не дать тебе умереть, если ты не дашь мне свободу.

Чёрная как смоль тонкая, прозрачная кожа джанин была гладкой, как атлас, упругой и горячей, и под ней просвечивали раскалённые кости. Бездонные глаза гипнотизировали и нагоняли суеверный ужас. Клятва была страшной. Камиль сглотнул, но накрыл ладонь джинии второй ладонью и торжественно объявил:

– Пусть же ничто, включая нашу волю, не заставит нас нарушить сию клятву. В ознаменование нашей сделки и как знак моей доброй воли, – чёрные и густые брови джинии взметнулись вверх, морща высокий лоб, нов остальном выражение лица не изменилось. – Прошу, зови меня по имени, чтобы не звать меня господином. И позволь мне узнать твоё имя. Не обязательно истинное. Я не хочу звать тебя рабой.

Джинния медлила, но не пыталась вырвать руку или поразить Камиля молнией. Наконец, брови опустились, разгладив лоб, и она произнесла:

– Ты можешь звать меня Джиан, Камиль аль-Харад. – Её хватка разжалась, и теперь в руках Камиля была просто изящная девичья ладонь, просто сухая и горячая как угли костра.

– Джиан, – повторил Камиль. На миг губы Джиан дрогнули, словно готовясь растянуться в улыбке, но этот миг быстро прошёл.

Всё ещё держа её ладонь, в свете костра, месяца и высыпавших звёзд Камиль молча рассматривал Джиан и пленялся её красотой всё безнадёжнее. Под взглядом её глаз он сам ощутил свою ничтожность. Нужно что-то предпринять, показать себя в лучшем свете.

– В знак моей, – подчеркнула она, прежде чем Камиль что-либо предпринял, – доброй воли прими от меня этот дар.

В её второй руке материализовался запечатанный кувшин. Сквозь стенки из необожженной глины проникал добрый винный аромат.

– Только вместе с тобой, – улыбнулся Камиль, отпуская её руку и жестом предлагая войти в низкую палатку. Ответив на улыбку, Джиан покачала головой и сделала жест, будто подзывая палатку ближе. Камиль не успел ничего понять, как оказался сидящим по-турецки бок о бок с джанин, а палатка распахнулась над их головой. Кувшин тут же был распечатан, и Джиан наполнила две низкие глиняные пиалы благоухающим напитком.

– Во имя Аллаха, милостивого и милосердного… – Камиль никак не мог оторвать взгляда от Джиан, поднося свою пиалу к губам.

– Во имя Аллаха, милостивого и милосердного… – Куда смотрит Джиан, сказать однозначно было нельзя, но Камиля не оставляло ужасающее и радующее ощущение, что она смотрит только на него.

Они неторопливо осушили сосуды. Вино было необычно крепким, дерущим горло, но на удивление ароматным. Холодные глотки растеклись по телу Камиля теплом и весельем. Напряжение перестало быть столь острым. Рука его потянулась к тюку.

– Позволь и мне угостить тебя тем вином, что удалось мне найти, Джиан.

– Я принимаю это, Камиль, – Джиан подставила пиалу под текущую из бурдюка бордовую жидкость. – Дрянное вино. – Скривила она губы, пригубив, и вылила остатки. Камиль кивнул: ни в какое сравнение не идёт. Джиан взяла в руки кувшин. – Вот вино, достойное султана. – Наливая в подставленную пиалу, она заметила: – Скуден стол, раз нет на нём ни фруктов, ни дичи. – Джиан опустила кувшин. – Только пожелай, Камиль, и я накрою воистину султанский стол для тебя.

– Нет, Джиан, – улыбаясь, покачал головой Камиль, подставляя пиалу под кувшин. – У меня только три желания, и я не хочу тратить их по пустякам. – Вино уже не так жгло, а взор собеседницы завораживал. Голова кружилась и на душе было легко и понятно. – Могу ли я обратиться к тебе с просьбой, не желанием?

– Ты, просишь? – Джиан слегка прогнулась вперёд, к нему, смотря уже снизу вверх. Голос её был задумчив и томен. – Проси, Камиль.

– Расскажи мне о своих прошлых хозяевах, Джиан. Что хочешь, разумеется.

– Нет, Камиль, я откажу тебе в этой просьбе, – отпив из пиалы, улыбнулась та. Глаза Камиля уже долгое время не отрывались от её глаз. Он поднял очередную наполненную пиалу. – Но ты можешь пожелать чего-нибудь ещё.

Кошачьим движением Джиан подсела к нему вплотную, оперлась о его плечо и слегка подтолкнула пиалу к губам Камиля. Свободной рукой Камиль обнял плечи Джиан и притянул к себе. Губы джаннин оказались возле его уха:

– И каково твоё первое желание, Камиль аль-Харад?

– Этой ночью. Я, хочу, обладать, тобой. – Вкрадчиво прошептал Камиль, отстраняя пиалу и кувшин. – Как мужчина женщиной. – И он страстно поцеловал её.

***

Когда Камиль проснулся, его горло словно ободрали и изгадили кошки, голова раскалывалась пополам, а не прикрытое тёплой шкурой голое тело трясло от холода. Заставив себя встать и открыть покрасневшие глаза, он достал бурдюк с водой и жадно прильнул к нему. Утолив жажду, он оглянулся. Джиан нигде, в том числе вне палатки, не было видно. Если бы не опрокинутый и опустевший кувшин да перстень с сапфиром на руке, минувшие сутки можно было счесть насланным винным шайтаном бредом. Камиль вновь окинул палатку мутным взглядом и закрыл глаза, стараясь восстановить события минувшей ночи.

Это было странно. Это было рискованно. И провалиться Камилю на этом самом месте, волнующе! Он не мог упустить эту возможность – взять одну из дочерей огня и света. Наверное, единицы могли похвастать тем, что имели таких любовниц. Жаль только, что об этом, в первую очередь, напоминали приятная усталость мышц, лёгкость в паху и бархатистость на кончиках пальцев, а не воспоминания.

Поднявшись и взяв циновку, Камиль выбрался наружу. Солнце висело уже довольно высоко над горизонтом. Сориентировавшись во времени и пространстве, Камиль отбил намаз по всем правилам и даже больше, дабы Аллах простил грех употребления вина и связь с шайтаншей. Закончив со спасением души, Камиль проведал своего друга-верблюда. Сдиг уже не дышал, его тело было чуть тёплым. Всё же это случилось. Поминая шайтана, Камиль присел перед углями костра и поцеловал камень.

– Ты звал меня, Камиль? – Прекрасная синекожая женщина, чей образ отпечатался в его голове, сидела перед с ним, вновь гипнотизировала его бездонными чёрными очами.

– Да, звал. Ох, как же твоё имя, как же твоё имя! Не важно. – Камиль придерживал раскалывающуюся голову. – Что ты со мной сделала, шайтаново отродье?

– Я исполнила твоё искреннее желание, – заминка на длину вздоха, – первое из трёх.

– Тогда почему моя голова вот-вот готова развалится? – Рыкнул Камиль. – Ты меня решила от Аллаха отвратить, поставив на путь горького пропойцы!

– Не я подносила вино к твоим губам. Ты никак не мог остановиться, – покачала головой Джиан. – Пил ты сам, добровольно.

– Тогда почему ты меня не остановила, шайтанова невеста? –Камиль спрятал лицо в ладонях и застонал. – Ты же поклялась сделать всё, чтобы мне было хорошо! А мне сейчас очень плохо!

– Вино джиннов это всё ещё вино. – Голос Джиан был совершенно спокоен. – Я поклялась исполнить твои желания так, как тебе бы этого хотелось, и не во вред никому из людей. Но не в моём праве мешать тебе вредить себе самому.

– Дети шайтана! – Протянул Камиль, поднимая голову над ладонями. – О, джинны, вы источники бед рода людского! О, моя голова!

– Хочешь ли ты, чтобы я облегчила твою боль? – в голосе Джиан проскочила нотка вины. Но разве можно было верить этой нотке?

– Вылечи моё похмелье целиком, вот моё желание!

– Будет исполнено.

Хлопок в ладоши, и Камиля словно холодной водой окатило. Вся тошнота, вся головная боль, вся слабость в мышцах прошла. А в голове яркой лампой зажглась мысль: он только что потратил второе своё желание.

– Каким будет твоё третье желание, Камиль?

Камиль еле слышно вздохнул, окинул красавицу-джанин взглядом и улыбнулся. Коже рук и в паху было приятно от воспоминаний о минувшей ночи. Взять её ещё раз? Напоследок ещё раз насладиться лучшей из наложниц, что может пожелать простой правоверный? Нет, и одну эту ночь он будет вспоминать до самой смерти, и будет хвастаться сыновьям, внукам и правнукам рассказывать. Теперь же ему нужно потребовать от неё настоящего чуда. Чуда, что может дать лишь мукаррабу́н или джинн.

Да, шайтанша провела его, вытянув два первых желания. Вот только Аллах не прощает глупость веры в заключённые с шайтанами договоры. Да и первое его желание, оно же было исполнено со всем тщанием. Подобного и должно было ждать даже от нарёкшейся правоверной дочери Иблиса. Наконец, он поднял голову с кулака.

– Верни мне моего друга. Верни моего верблюда к жизни.

– Прости меня, Камиль, – повинно склонила голову Джиан. – Но дарить жизнь дано лишь Аллаху, и даже женщины родят по воле его. Я не имею такой власти. Пожелай чего-либо ещё. Я могу указать величайшие клады, полные сокровищ и заколдованного оружия. Я могу дать славу. Я могу перенести тебя куда угодно. Я могу дать тебе всех женщин мира. Я и сама могу одарить тебя неземной лаской, вновь, как в первый раз.

Камиль фыркнул:

– Богатство, славу и женщин я сам завоюю на поле боя. Будучи моей один раз, ты моя и впредь. А вот насчёт перемещения. – Он поднялся на ноги. – Доставь меня в Маасей в тот же день и час, что туда прибудут мои соратники.

– Будь по твоему, Камиль. – Теперь уже Джиан поднялась на ноги и с явным вызовом уставилась в глаза Камилю.

– Почему я до сих пор здесь? Джиан!

– Я услышала твоё третье желание, и я его исполню. – Голос Джиан быстро утратил подобострастие, в нём проступили властные нотки. – Но прежде я хочу услышать твоё четвёртое, оговоренное нами. – Джиан улыбнулась, выражение её лица на миг стало таким страшным, что Камиль вздрогнул. – Исполни свою часть договора, Камиль. А не то, – палатку стал заполнять на глазах густеющий чёрный дым, стали слышны далёкие громовые раскаты. – Я исполню твою первоначальную волю, озвученную до нашей сделки. Пожелай мне свободы, или ты будешь гореть заживо, но никогда не умрёшь.

– Как ты смеешь! Ты клялась именем Аллаха! – Камиль дрожал от набегающих страха и ярости, но ни на шаг не отступил и не отвёл взгляд.

– Я не отрекаюсь от своей клятвы. Но ведь ничего не было сказано о порядке исполнения желаний. Я исполню твоё третье желание. Но я хочу, – страсть и собственный гнев подчеркнули это слово, – чтобы прежде ты исполнил свою клятву. Не думай, что ты умнее всех, кто был до тебя. Каждый пытается обмануть и думает, что уж он-то сумеет обмануть джанин и не поплатиться за это. – Голос Джиан окончательно слился с разошедшимся в полную силу громом, молнии испускали тучи и её глаза.

Рука Джиан легла на плечо Камиля и сжала его железной, раскалённой хваткой. Камиль перевёл дыхание.

– Будь по твоему, Джиан. Вот моё последнее желание: я желаю тебе полной свободы. От этого кольца. От людской воли. От всех чар, что тебя сковывали. Ты свободна тотчас!

Сильная, обжигающе горячая ладошка медленно разжалась, повисела в воздухе, а потом запустила пятерню в длинные огненные волосы. Казалось, Джиан прислушивается. На её лице проявилось выражение восторга и облегчения. Джиан засмеялась, словно зазвенел заливистый ключ. С отчётливым щелчком браслеты на запястьях и лодыжках Джиан раскрылись и упали на песок.

– Свободна! – Вне себя от радости выкрикнула Джиан и крепко обхватила Камиля руками, прижимаясь горячим, полностью обнажённым телом. Сейчас, когда голову не кружил винный дурман, Камиль ощутил жар, будто шагнув в костёр. – Я действительно свободна, велик Аллах! – Она нашла его губы своими и опалила, прежде чем выпустить из своих объятий и отступить. – Благодарю тебя, Камиль. Ты всё таки исполнил свою часть сделки.

– Держи, – Камиль стянул с руки перстень и протянул ей. Джиан захохотала.

– Эта безделушка надо мной уже не властна! И всё же, и всё же благодарю. – Она сжала кольцо в ладони, пошёл вонючий дым. Когда Джиан разжала и протянула ладонь Камилю, на ней лежали драгоценный камень и золотая монета. – Мой прощальный дар, смертный.

Взяв дары, Камиль осмотрел их. На монете был изображён профиль самой Джиан и кого-то ещё с обратной стороны.

– Делай с ними что хочешь, но покуда монета с тобой, другие тебя не тронут. Но только тебя. В чужих руках она будет привлекать внимание моих сородичей. А сейчас прощай. – С этими словами она хлопнула в ладоши.

В полном своём обмундировании, не скрывая вышивки своего клана, Камиль спускался с дюны. Перед ним маячили стены и башни Маасея. Где-то позади поднимались песок и пыль – то кавалькада всадников догоняла его, грозя встретиться с ним у самых ворот.

Внешность джиннии

Перед ним стояла молодая с виду женщина, менее чем на голову ниже его. Поблёскивающие в свете костра и звёзд волоокие чёрные глаза без намёка на белки и радужку, видевшиеся ему ещё в дыму, были тем первым, что приковало его взгляд. Казалось, эти глаза поглощали свет и видели всю душу целиком, включая все потаённые желания. Лишь затем он отметил полные алые губы, атласно гладкую, без малейшего изъяна, угольно-чёрную кожу, из под которой проглядывали раскалённые докрасна кости. От неё исходил жар реальный и жар фигуральный. Крутобёдрая, с полными округлыми грудями, которые не поместились бы в ладонях Камиля, статная и крепкая. У Камиля от взгляда на неё захватило дух. При этом воздух вокруг неё дрожал от жара, копна рыжих волос шевелилась в такт колебаниям воздуха и, казалось, вот-вот должна была вспыхнуть. Чёрная как битум кожа казалась и сухой, как угли костра. Но как эта кожа была упруга, тонка и нежна!