Двойной анхель

Главы 1-2

Глава 1. Мусса не хочет идти в тюрьму

За окном скулил дождь. Он начался третьего дня, когда Матушка мочила нижние юбки в океане, и с тех пор ныл не переставая. Университет даже отменил запуск метеошара – аэростат должен был поднять корзину с ртутным барометром на высоту в двадцать пять миль. Изобретатели утверждали: на этой высоте шар лопнет, а корзинка с барометром благополучно спустится на парашюте под ноги зрителям. Мусса собиралась отправиться на лётное поле, но теперь сидела в кресле, пила крошечными глотками горячее молоко и разбирала накопившуюся корреспонденцию. С утра госпожа Фонбора была похожа на взъерошенную птицу, устроившуюся в гнезде из серого клетчатого пледа и старого тёплого халата. Послания благотворительных фондов, во множестве возникших с началом войны, отправлялись в мусорную корзину сразу. Мусса отдавала часть заработка детскому приюту, поэтому с лёгкой душой выкидывала конверты с жалостливыми рисунками. При желании она могла бы определить, какие из них написаны мошенниками – бумага хранила длинный ментальный след. Но скулящий дождь действовал на хозяйку гнезда угнетающе: не хотелось делать лишнего умственного усилия. Ещё были письма от бывших студентов – их Фонбора читала с вялым интересом. Возможно, в другое время она написала бы вежливый ответ, но только не сегодня... Сегодня она проснулась со странным чувством предстоящей утраты. От него остро щемило внутри, заставляя прислушиваться к погребённым на дне памяти воспоминаниям, покрытым осколками раковин и толстым слоем донного ила. Это чувство было сродни расплывчатым предсказаниям шамов, живших на островах архипелага Хеглор: неясное, туманное, невразумительное и очень печальное.

Опустив ноги на пол, Мусса выскользнула из гнезда. Половицы под ногами громко заскрипели, и женщина от неожиданности чуть не выронила чашку. Мысли Фонборы унеслись в то время, когда были живы братья – Тор и Цик. Воздушная экспедиция с их участием бесследно исчезла за Барьером десять лет назад. Вместе с братьями погиб Терзо дон Сирокко – муж Инсе, единственной подруги Муссы. Погибли дерзкие парни Циклона, сменившие палубу морских кораблей на шаткую корзину под пузырями с газом.

Взгляд хозяйки остановился на портрете Тора в тяжёлой раме на стене. Старший брат сидел на балюстраде, и за его спиной виднелась акватория порта – корабли, причалы, доки, склады. Над безбрежным океаном дымили трубы, трепетали разноцветные лоскуты парусов и парили поморники, выглядывая добычу. Мусса прекрасно помнила тот день: брат не желал терять время на позирование уличному художнику, но проиграл спор и вынужденно исполнял уговор. Спор вышел донельзя нелепым: она попросила помочь донести продукты с рынка. Тор недовольно хмыкнул, в тот день ему хотелось поскорее отправиться в порт по своим мужским делам.

– Собьёшь цену в три раза, – подначил он, зная, что сестра не умеет торговаться, – помогу. Нет – иду по своим делам.

– Согласна! – завелась Мусса. – Но если собью, несёшь домой корзину и позируешь художнику!

Тор с прищуром посмотрел на неё, он терпеть не мог сидеть без дела.

– В три раза! – напомнил он. В хриплые нотки его простуженного голоса вплелось глухо прозвучавшее сомнение. – И без фокусов! Ты не должна мысленно заставлять продавца снизить цену.

– Согласна! – повторила Мусса с самым безмятежным видом.

Брат не отводил от неё пристального взгляда. Никто на рынке не задирал цену на рыбу в три раза, да и в два не задирал, ибо конкурентов вокруг было как воды в море. Торговались – да, отчаянно, с азартом и страстью, но спор шёл о четвёртой или пятой доле цены.

– Ты не должна мысленно воздействовать на продавца! – ещё раз повторил Тор.

– Чтобы он снизил цену? – зачем-то уточнила сестра.

Брат кивнул.

– Согласна! – в третий раз произнесла Мусса.

В рыбных рядах Тор выбрал торговца с самой разбойничьей рожей. Нависая над прилавком, тот смотрел на покупателей так, будто не продавал рыбу, а намеревался приставить к горлу нож и потребовать деньги. Тор бросил насмешливый взгляд на сестру и подтолкнул к прилавку. С решительным видом Мусса принялась перебирать рыбу, выбирая посвежее и пожирнее.

– Двенадцать монет, – оценил отобранные рыбины торговец.

Голос у него был груб, словно рыбацкая ткань из мочальных лент. Тор присвистнул: двенадцать малых бронзовых монет за рыбу, куда это годится? Цены за последний год заметно выросли, но он и не предполагал, что настолько.

– Два мара, – неуверенно произнесла Мусса, оглянувшись на брата. Тот демонстративно сложил руки на груди, не собираясь вмешиваться.

– Двенадцать монет, – стоял на своём торговец.

– Рыбам на смех! – взорвалась Мусса. – Никто за такую цену у тебя не купит. Три мара!

На разбойничьем лице продавца отразилось сомнение. Он помотал головой и злобно посмотрел на Муссу:

– Десять монет, или убирайтесь на все четыре стороны.

– Да ты издеваешься, торговец! – воскликнула Мусса. – Глаза протри, таких цен не бывает! Четыре мара – последняя цена.

Продавец послушно протёр глаза и с некоторым удивлением уставился сначала на рыбу, затем на покупательницу. Тор тут же заподозрил нечистую игру, и уголки его губ опустились, обозначая раздражение. Договорились же: никаких фокусов! Словно подтверждая его мысли, продавец вдруг стал сама любезность:

– Пусть будет четыре! – заявил он, скаля кривые зубы. Такой улыбкой можно было перепугать дюжину контрабандистов Циклона.

– Мы к тебе ещё придём! – озорно пообещала ему Мусса. – Одно удовольствие иметь с тобой дело, торговец.

Кивком указав брату на корзину, она развернулась и направилась к рядам с овощами. Брат догнал её через несколько шагов.

– Ты нарушила обещание! – прошипел он.

– Клянусь чем хочешь, нет.

«Клянусь чем хочешь» было их детской клятвой, куда более серьёзной, чем большинство взрослых.

– Но как? – растерянно воскликнул брат.

Мусса напустила на себя невинный вид.

– Я не просила его снижать цены, – призналась она. – Я попросила повысить их в четыре раза против самых высоких. Потом он очухался и с радостью отдал нам рыбу на один мар дороже обычного.

Тор покраснел от возмущения.

– Ты сам виноват! – чисто по-женски заявила Мусса. – Надо чаще на рынок ходить, чтобы знать цены.

И озорно улыбнулась.

Спустя десять лет, сидя перед рисунком в богатой раме, она вновь улыбнулась, совсем как тогда. Но улыбка тут же погасла.

Прошло десять лет.

За окном шёл дождь.

Братья погибли, разбившись о Барьер или сгинув в чужих землях. Но от Тора у неё остался портрет, а от Цика не осталось и этого. А ещё от Тора у неё остался племянник в семье Сирокко. Нынче там правила донна Хёлль, но ни одно важное решение не обходилось без согласия вдовы Терзо Инсе, молчаливого или выраженного вслух. Связей подруги в самых различных слоях общества, от островитян и мореходов до тайных служб и преступного мира, хватило бы, чтобы отправить всю семью в небытие. Её сыну скоро должно было исполниться десять – он родился через несколько месяцев после отлёта экспедиции. Был он темноволос, и глаза его были цвета небесного серебра, вот разве что нос… Фирменный орлиный нос Терзо дона Сирокко мальчику не достался. Потому что его настоящим отцом был Тор Фонбора.

Отодвинув непрочитанные письма, Мусса встала, поморщилась от скрипа половицы и стала собираться на работу.

Закрыв дом, она прошла по дорожке меж высоких кустарников и оказалась на широкой аллее, соединявшей центральные ворота и главное здание университета. Даже в сырую погоду каменные скамьи здесь не пустовали: укрывшись под зонтами, студенты что-то весело обсуждали между собой. В иные дни Мусса прислушивалась к их репликам и шуткам, но сегодня шутки текли мимо, растворяясь во влажном воздухе. Десять лет назад невозможно было и подумать, что здесь будут обучаться островитяне. Ныне, по негласному повелению Бриза, для них был открыт отдельный факультет. Муссон спорить не стал: в клане понимали, что война с Югом будет затяжной, а для войны нужны грамотные солдаты. Правда, отношение мореходов к новым студентам было в лучшем случае снисходительным.

Едва скамьи на главной аллее закончились, как Мусса снова свернула, скрывшись от дождя под сплетёнными ветвями высокого кустарника. Студенты называли кустарник «вонючкой»: в конце сезона штормов его созревшие плоды с шумом лопались, обдавая прохожих липкой зловонной жидкостью. На месяц, а то и больше, тропа становилась непроходимой, и Мусса добиралась на работу в обход.

– Госпожа Фонбора!

Оклик с аллеи успел догнать её, и женщина обернулась. Долговязый делопроизводитель с потной плешью и пустым взглядом приветливо махал рукой.

– Вы не забыли о своём обещании начальнику тюрьмы?

– Мне некогда!

– Будьте милосердны к узнику, госпожа Фонбора, он ведь из клана Бриз!

– Завтра! – пообещала Мусса. – Завтра обязательно!

И, развернувшись, прибавила шаг.

«Милосердны к узнику, как же! – раздражённо подумала она. – Просто начальнику надо поскорее покончить с формальностями и отправить очередного убийцу на каторгу». С некоторых пор университет обязал её давать экспертные заключения о ментальном воздействии на личность. После того как эта тема стала публичной, тотчас появились люди, уверенные, что они подверглись мысленному насилию. Особенно часто заявляли об этом заключённые в тюрьме, стремясь отсрочить отправку на каторгу. Но если с островитянами или мореходами других кланов тюремное начальство особо не заморачивалось, то в отношении преступников из Бриза старалось обезопасить себя вердиктом специалиста из университета.

В помещении лаборатории было малолюдно: Мусса приходила на работу раньше большинства своих сотрудников. Приветствуя наиболее радивых, она прошла между клетками с подопытными питомцами, собранными из разных концов Аквы; заглянула в искусственную пещеру к кожанам – утратившим меховой покров летучим мышам; проверила, хорошо ли полита оранжерея-лабиринт с полуразумными растениями-хищниками, доставленными от одного из открывшихся проходов Барьера. Бриз, не сумев переманить Муссу, щедро финансировал через университет разработку языка мысленных приказов для животных. В будущем это сулило хорошие экономические и военные перспективы.

Покинув зоосектор, Фонбора перешла в больничный комплекс, где в нескольких палатах лежали пациенты, подвергшиеся воздействию чужого разума. Двое были доставлены из-за Барьера, четверо с островов около него и один снят в бессознательном состоянии с корабля, на котором не оказалось больше ни единого человека.

– Доброго здравия, госпожа Фонбора! – улыбнулся ей бывший студент, а ныне дежурный медик и правая рука Муссы в лаборатории Амбрус де ла Муссон. – Вы силой мысли не научились ещё влиять на дождь? Надоел хуже кислого щавеля.

Помощник был влюблён в начальницу, и она знала об этом.

– Увы, Амбрус, – вернула Мусса улыбку, но та вышла ненатуральной и измученной. – Кстати, ты не знаешь, отчего скрипят полы?

– Может, рассохлись? – предположил де ла Муссон.

– В дождливую погоду? Ладно, не важно… Как прошло дежурство?

– Всё спокойно, никаких перемен. Звонили из университетского журнала, просили напомнить, что ожидают вашу статью в ближайший номер.

Кивнув, Мусса скрылась за дверью кабинета, но едва устроилась в кресле, как тишину нарушил звонок. В начале года по указанию начальства главный корпус и все лаборатории соединили с помощью новомодного изобретения – говорящего телеграфа. И теперь через университетский коммутатор можно было дозвониться в город и из города.

Мусса сняла трубку.

– Госпожа Фонбора? – уточнила девушка с коммутатора. – Вас вызывает городская тюрьма.

– Соединяйте, – недовольно пробормотала хозяйка кабинета.

Она уже знала, о чём пойдёт речь. Но категорически не хотела тащиться в город на очередное освидетельствование бездельника из Бриза, подорвавшего, как ей сказали, корабль и хладнокровно убившего двух человек.

Глава 2. Пять дней тому назад

Стоя на берегу, Маур дель Бриз с любопытством наблюдал за сценкой, развернувшейся на пришвартованном клипере. Двое громил выволокли на палубу господина без штанов и, раскачав, выбросили за борт. Голозадый извернулся в воздухе, ударился о воду и поднял фонтан брызг. Портовая рвань, толпившаяся у сходней, встретила это событие дружным хохотом и похабными шутками. Вынырнув, бедолага визгливо выкрикнул несколько проклятий и по-собачьи поплыл к пирсу. В бледном отсвете Сестры, висевшей над бухтой, было не разглядеть, где у него лысина, а где зад.

Глядя на удивлённое лицо Маура, бородач из Бора вытащил из сумы бутыль и пустился в объяснения.

– Перед тобой, приятель, клипер «Истинный полдень». Был когда-то гордостью флота, а нынче это притон пополам с борделем.

Маур с ухмылкой посмотрел на корабела, едва достававшего ему до плеча:

– Этого бедолагу раздели в притоне или в борделе?

– В кости проигрался. Есть у местных традиция: коль у игрока не осталось монет, он может поставить штаны. Между прочим, приятель, здесь неплохо кормят. Зайдём?

Маур с сомнением посмотрел на публику у сходней.

– В эту грязную дыру? Давай поищем что-нибудь почище.

– Не спеши!

Ладони у корабела были что надо – крепкие, рабочие. Лёгким шлепком о дно он вышиб из бутыли пробку и протянул вино товарищу. Тот отхлебнул добрый глоток и поморщился – пойло оказалось жуткой кислятиной, хотя пробирало знатно. Собутыльники постояли пару минут, наблюдая, как неуклюже пытается вылезти на пирс бесштанный господин. Вскарабкавшись, голозадый тут же двинул обратно в притон, ничуть не смущаясь отсутствием штанов.

– Пусти отыграться! – орал он, пытаясь миновать вышибалу. Охранник лениво повёл рукой и столкнул наглеца со сходней, словно муху отогнал. Тот шлёпнулся на спину, приложился до крови затылком о земную твердь и зашипел обиженно:

– Эх ты, сволочишка, шушваль, гнида мерзкая. Я эту кровь за Муссон проливал!

Затем вскочил на ноги и запрыгал вокруг сходней, но остатки разума в хмельной голове не позволяли ему лезть на верзилу-охранника с кулаками. Корабел, наблюдавший за этой сценкой, обернулся к Мауру и скомандовал:

– Двинули, приятель!

Маур неуверенно потоптался на месте и зашагал следом. У сходней бородач отодвинул голозадого железным плечом и пробасил с лёгким презрением:

– Пшёл прочь, сухое копыто!

И уже на палубе, обернувшись к собеседнику, пояснил:

– Я, дружище, на глаз определяю, кто по земле ползает, а кто по морю ходит. Ты вот тоже не моряк, а сухое копыто.

– Я – сухое перо! – покачал головой дель Бриз. – Могу летать на всём, что поднимается в небо.

И, вздохнув, грустно добавил:

– Правда, сейчас без корабля.

«Истинный полдень» действительно знавал лучшие времена: между стойками его фальшборта ещё сохранились панели с изящной резьбой – мореходы на них сражались со штормами и морскими чудовищами. На корабле было многолюдно: подвыпившие завсегдатаи шатались по палубам, пили вино, играли в кости и развлекались с девочками не первой молодости в тесных каютах под ютом. Мауру дель Бризу приходилось бывать и не в таких притонах, но те годы давно остались позади. Сегодня словно приоткрылась дверь в прошлое, и оттуда вырвался на палубу затхлый воздух чужого пота и чужих страстей. В какой-то момент он удивился, зачем пришёл сюда – ведь собирался пройти мимо, и ему захотелось выпить чего-нибудь по-настоящему крепкого. Не того кислого пойла, что таскал с собой в сумке его товарищ, а так, чтобы обожгло горло и заставило забыть всплывшие со дна воспоминания.

– А ведь где-то идёт война, – заметил Маур, хорошенько приложившись к бутыли, когда они устроились за свободным столом. Луна висела прямо над ними: сезон штормов уже миновал, и тент, что раньше накрывал ют, сняли. Бледный свет Сестры делал лицо корабела контрастным, почти чёрно-белым. Когда кельнер с физиономией завзятого проходимца принял заказ и отошёл, он спросил:

– Говорят, южане на рыб похожи: жить без моря не могут, погибают на суше. Как думаешь, правда?

Дель Бриз неопределённо повёл плечами. Вскоре хмель стал смазывать промежутки времени, и Маур сам не заметил, как оказался за столом, где играли в кости. Не особо задумываясь, он выиграл несколько партий, после чего жердястый тип с шулерской мордой предложил ему пройти в кают-компанию. Маур идти не хотел, но корабел снова с лёгкостью уговорил собутыльника. Спустившись под ют, они оказались в помещении, где вместо грубо сбитых скамеек стояли диваны, набитые конским волосом, и добротный стол, покрытый гладким и дорогим сукном с разметкой под игру в кости. На длинном буфете вразнобой стояли бутылки и стаканы.

– Захотите промочить горло – выпивка бесплатно, – махнул рукой шулер. Он был неимоверно тощ – из тех, про кого говорят: щека щёку ест.

– Мы своё пьем, – вмешался корабел. – Мало ли что вы там намешали.

– Дело ваше, – двинул плечами Жердястый. – Играем в кланы, начальная ставка – марин за выигранный, полмарина за отыгранный обратно. Заведение забирает четвёртую часть выигрыша.

Маур приподнял бровь:

– Не многовато ли за пару продавленных диванов?

Соперник оценивающе посмотрел на него. Дель Бризу не понравился этот взгляд, и природная подозрительность взяла верх над хмелем. Всё было не так, неправильно. Весь его опыт говорил, что перед ним опытный катала и сейчас его, Маура, разденут до нитки. Но при этом, как ни стряхивал он с себя непонятное наваждение, остановиться не мог.

Игра под ютом шла по более сложным правилам, чем наверху. Поле было разделено на области с названиями кланов – точь-в-точь как на карте. Чтобы завоевать их все, нужно было выбросить кубики в нужное место и в нужном сочетании.

– Циклон сгорает? – уточнил Маур, сосредотачиваясь на игре. В каждом городке были свои нюансы.

– Обе кости на Циклоне – теряешь два клана, одна кость – один. Исключение – два анхеля, тогда ход пропускаешь.

Анхелем игроки называли грань кубика с шестью якорями.

Игра началась, и Маур сразу заметил, как преобразилась манера бросать кости у соперника. Игрок сгребал их в кулак, располагая нужными гранями вверх и выбрасывал так, чтобы они переворачивались нужное количество раз. Это называлось контролируемым броском, дель Бриз и сам владел этим искусством. Наблюдая за соперником, авиатор проиграл Муссон, Пассат и Сирокко. За следующие кланы он боролся упорнее, приноравливаясь к размерам стола и разминая руку. Оставалось два незанятых, когда Маур выиграл первый раз, заняв родной Бриз. Затем грубо ошибся и отдал Фён. Откинувшись на диване, он некоторое время сидел, изображая мучительную борьбу. Катала и два его спутника – авиатор узнал в них громил, выбросивших с корабля проигравшего штаны господина – внимательно наблюдали за эмоциями на лице жертвы. Наконец, оно приняло столь лихое выражение, что шулеры поняли: будет рисковать.

– Двойной анхель на Брата и Сестру! – поднимаясь с дивана, заявил Маур.

Жердястый ухмыльнулся. Брат и Сестра на игровом поле располагались в разных углах, поэтому кости бросались не одной рукой, а двумя сразу, крест-накрест. Даже простая комбинация при этом броске была верхом мастерства для игрока, а уж двойной анхель одновременно на обоих лунах – об этом рассказывалось только в легендах. Маур потряс кистями, расслабляя пальцы. Затем подхватил кости шестёрками вверх и, не примериваясь, выбросил их, скрестив руки. Все присутствующие сгрудились у стола, с жадным любопытством наблюдая, как катятся по столу кубики.

Муссон-Пассат...

Первый ореховый шестигранник выскочил из-под пальцев, коснулся игрового поля и устремился от Муссона на юго-запад к Брату. Одномоментно с ним другой шестигранник покатился от Пассата на северо-восток к Сестре.

Нортер-Мистраль...

Кости разбегались друг от друга, словно поссорившиеся супруги. Маур скорее почувствовал, чем увидел: кубики выкатились под нужным углом. Это было необходимое, но далеко не достаточное условие фантастического броска.

Торнадо-Фён…

Пять пар глаз напряжённо следили, как ореховые снаряды теряют скорость и замедляют бег. Пять человек затаили дыхание, замерли статуями в душном трюме вокруг стола с разноцветными гербами кланов. Вот первый кубик перекатился через Торнадо и замер точно в центре большого диска Брата. На верхней грани его были выбиты шесть якорей.

– Анхель! – выдохнул корабел.

Другой кубик подкатился к краю Фёна и на миг замер, словно размышляя, по какую сторону границы упасть. Но всё же завалился вперёд и упал на Сестру, показывая все шесть своих якорей.

– Двойной анхель! – хором заорали громилы.

Они пять лет провели в этом притоне, ежевечерне наблюдая за игроками, но ещё ни разу не видели ничего подобного.

– Игра сделана! – буднично произнёс Маур и бросил взгляд на выигрыш, прикидывая шансы уйти целым и здоровым. Только сейчас он оценил осмотрительность хозяев: на верхней палубе сделать это было легче. Но здесь, в тесном помещении, один против троих… Авиатор посмотрел на корабела-сображника и решил: нет, не поможет. В это затянувшееся мгновение никто не произнёс ни слова, никто даже с места не сдвинулся, только напряжение возросло настолько, что любое резкое движение могло спровоцировать драку.

Маур оторвал взгляд от монет и объявил ровным бесстрастным голосом:

– Оставляю выигрыш заведению, мы уходим.

– У нас не принято отказываться от выигрыша.

Жердястый указал на деньги, предлагая их забрать, в ответ Маур отрицательно покачал головой. Он крепко помнил правило: пока не дотронулся до вещи, она не твоя. Шулер и его громилы не выглядели отморозками и нарушать правила криминального мира было для них чревато. Неизвестно, чем закончилось бы это противостояние, но тут не вовремя вмешался корабел.

– Бушприт тебе в глотку, приятель! – воскликнул он. – Ты спятил отказываться от эдакой кучи денег. Бери меня в долю! С таким броском, как у тебя, мы к утру набьём полные карманы маринов.

– Господа умеют играть, – фальшиво улыбнулся шулер, глядя, как корабел добавляет на кон три монеты. – Не хотите вина?

– У нас своё! Мало ли что вы там в свою бурду подмешаете!

Корабел протянул бутыль Мауру, и тот жадно отхлебнул из горлышка.

– Сыграй, сухое перо! – подзадорил сображник. – Возьми этот притон на абордаж.

Авиатор не хотел играть, но вновь вороватая старуха азарта овладела им и заставила плясать у стола. Дель Бриз слышал об игроках, что не могут справиться со своей страстью к игре, но у него никогда не было такой страсти! Даже сейчас, после крупного выигрыша, после фантастического своего броска он не испытывал какого-то особого удовольствия. Но захмелевшее сознание смягчило сомнения, и он выгреб из лопатника несколько монет.

– Двадцать семь маринов! – объявил корабел, подсчитав сумму на кону.

Несмотря на войну и инфляцию, это было гигантской суммой! Крестьянин купил бы на неё целое стадо коров, а обычный горожанин мог беззаботно прожить года полтора, нигде не работая.

– Не будем тянуть осьминога за щупальце! – заявил корабел. – Сыграем на всё!

– Согласен, – кивнул Жердястый. – Любая комбинация, одна кость на Брате.

Они одновременно обернулись к Мауру в ожидании его решения. На лице авиатора отразилась борьба, но азартный сображник и тут не утерпел:

– Маур дель Бриз, ты обязан сыграть! – взвился он.

Авиатор чуть ли не физически ощутил, как подставные кости скатились по рукаву в ладонь соперника. Бросок! Кубики вылетели, покатились через кланы, моря и острова к жёлтому кругу Брата. По царапинам и выцветшим краскам этого мира, минуя города и деревни и легко преодолевая горные пики и морские пучины. Один из снарядов стал отставать и вскоре, не докатившись до цели, утонул в океане. Другой в это время пришёл точно в центр большой жёлтой луны и выставил напоказ шесть якорей.

– Анхель! – насмешливо произнёс соперник дель Бриза.

Кубики разного веса были старым шулерским подвохом. Честный игрок приучен к одинаковым костям, он интуитивно сверяет силу броска с их весом, поэтому ни одна из поддельных не остановится после его броска там, где нужно. Мошенник тренирован на своих, он концентрируется только на одном снаряде. Мауру вспомнились прибарьерные воды Циклона и старый контрабандист, учивший его играть. Старик возник из небытия, из тёмной пучины океана, поглотившей одноглазого разбойника при кораблекрушении, заглянул через плечо авиатора и напомнил: лёгкий кубик между большим и указательным пальцами, средний палец загнут, отделяет один снаряд от другого, тяжёлый прижат к ладони мизинцем и безымянным. Теперь перевернуть ладонь тыльной стороной к столу и отщёлкнуть кости так, чтобы они катились друг за другом. Это был невероятно сложный бросок, и увидев, что собирается сделать Маур, корабел подскочил на диване и воскликнул:

– Ты проиграешь, приятель!

Но авиатор не отреагировал, он весь был погружен в бросок: вот вылетала первая кость, вот отсёк мгновение между бросками средний палец, вот покатился вдогонку тяжёлый кубик. Теперь расстояние между ними не увеличивалось, как при броске шулера, а сокращалось. Через несколько секунд обе кости остановились на Брате.

– Двойной анхель на Брата! – объявил Маур.

Присутствующие неверящими взглядами уставились на игровой стол. В этот момент проигравший ткнул пальцем в сторону соперника и с кривой ухмылкой заявил:

– Он подменил кости! Несите весы, мы сейчас их взвесим!

Гнев, смешанный с обидой, ударил по мозгам дель Бриза, и вместе с наваждением на какое-то время с него слетел и хмель. Маур выхватил из-за пояса револьвер и направил на громил. Один из них попытался выхватить свой, но авиатор не раздумывая выстрелил в плечо.

– Бери деньги, – крикнул он корабелу.

Тот как-то странно усмехнулся, подхватил недопитую бутылку и обрушил её на голову Маура.

– У нас своё, – пробормотал он.

Главы 3-4

Глава 3. Пациент приходит в себя

Не корабль...

Не корабль...

Не корабль…

Сознание возвращалось к мореходу медленно. Он лежал на тощем матрасе больничной койки, и по ту сторону закрытых век по-прежнему плавали клочья чёрного тумана. Наконец пациент открыл глаза и уставился на потолок, бессмысленно белый и пустой. Вслед за тем он понял, что не чувствует привычной качки. Крики чаек, плеск волн, голоса товарищей, гул корабельных двигателей – ничего этого не было. Только неподвижный белый потолок над головой.

«Не корабль», – в очередной раз подумал мореход.

Мусса обмакнула стальное перо в чернильницу и принялась дописывать последний абзац статьи для журнала. «Таким образом, – выводило перо аккуратным убористым почерком, – способность энергии нервного процесса распространяться за пределы субстрата мозга на большие расстояния и существовать продолжительное время со всем ею буксируемым комплексом повествовательных данных, не только не вызывает более сомнений, но и подтверждена экспериментально». В этот момент из палаты №7, где вторые сутки без сознания находился пациент, донесся душераздирающий вопль. От неожиданности рука Муссы дёрнулась, опрокинула чернильницу, и на листах только что написанной статьи образовалась большая фиолетовая лужа. Вслед за тем двери в кабинет распахнулись и в проёме появилась нескладная фигура Амбруса.

– Очухался! – сообщил помощник. – В седьмой палате мореход очухался.

– Пришёл в себя, – поправила его Фонбора, но Амбрус уже бежал в палату. Мусса устремилась вслед, глядя, как он передвигает длинными ногами, словно ходулями, почти их не сгибая.

В палате их ожидал полный хаос: стулья, кровать, шкаф с медикаментами – всё это было перевернуто. С окна сдёрнута, смята и брошена на пол занавесь, пол усеян осколками стекла от дверей опрокинутого шкафа. В углу трое студентов прижимали к полу бьющегося в припадке пациента.

– Отпустите его! – резко приказала Фонбора.

Студенты, не задумываясь, отпрянули в стороны. Пациент вскочил на ноги, прижался спиной к стене и завертел головой, выбирая, на кого броситься. Но в следующий момент сник, сполз по стене на пол и, поджав колени, опустил на них голову. Мягкая сила мысленного воздействия Муссы – та самая «энергия нервного процесса» – успокоила буйного. Фонбора подошла к стене, опустилась рядом с мореходом и негромко сказала, словно была одного с ним клана:

– Всё хорошо, кузен.

Они сидели рядом несколько минут, плечо к плечу, пока глаза кузена не прояснились, а с их обратной стороны не исчез чёрный туман. Мореход склонил голову на плечо Фонборе и уснул обычным здоровым сном. Мусса подняла глаза на студентов, и те осторожно перенесли спящего обратно на кровать.

– Мы когда-нибудь тоже так сможем? – не удержался один из них от вопроса.

Глава лаборатории пожала плечами: до сих пор не смог ни один.

Мореход проснулся ближе к вечеру и через час уже рассказывал Муссе удивительную историю. На этот раз никаких студентов в лаборатории не было, только она и помощник.

– Мы шли на винтовом паруснике, когда угодили в жуткий шторм, – с лёгкой хрипотцой говорил мореход. – Минуту назад паруса болтались, как груди старой потаскухи, а затем дунуло так, что стоявшего рядом механика вышвырнуло с палубы, будто тряпичную куклу. Меня спасла пароходная труба: я отлетел от неё в угольную яму и при этом ничего не сломал. Угля в той яме не было с тех пор, как Барракуда, наш капитан, последний раз вышел из кабака трезвым – то есть никогда и даже раньше. Но капитан повсюду таскал за собой механика и клялся, что «Акула» скоро будет жрать уголь чаще, чем мы пьём ром. И вот механик отправился на свидание с морским дьяволом, а ветер принялся играть нами в кланы, бросая корабль с волны на волну словно ореховый кубик. Клянусь, я видел, как над нами пролетел осьминог величиной с эту комнату и разбился о скалу, похожую на гигантский зуб. Как будто океан распахнул пасть и прокусил бедолагу за неведомые мне грехи. В тот момент я подумал, что об эту скалу разобьётся и наш корабль, но судьба приберегла для нас более жуткую расправу.

Мореход замолк, уставившись в одну точку.

– Что было дальше? – подтолкнула его воспоминания Фонбора.

– Мы все были очень плохие люди, госпожа, – не глядя на нее, продолжил больной. – Изгнанные из кланов, сброд. Нападали на острова, грабили, убивали. Барракуда не раз говорил, что такие, как мы, после смерти бродят призраками по морскому дну с корабельными якорями на шеях. Однажды Кривой Паулино возразил ему, так капитан выхватил нож, полоснул его по горлу и выбросил за борт со словами: «Пойди проверь!». Команда после шепталась: мол, Барракуда совсем свихнулся, но я думаю, он чувствовал близкую гибель. Вскоре тот шторм догнал нас, и я потерял счёт времени. Мы черпали воду кормой, словно деревянной ложкой, а в трюме она доходила до колена. Мы валились с ног, но продолжали откачивать море помпами. Не знаю, сколько времени это длилось, но когда шторм стих, мы очутились у незнакомого острова. Стоял день, и Матушка висела в небе, но вокруг стояла мгла, словно в сумерках. Искать объяснение не было сил: я свалился на мокрые доски и тут же уснул, положив голову на собственные ладони.

Проснулся я ночью и, выбравшись на палубу, увидел, как в свете Сестры мои товарищи бродят по палубе. Госпожа, они ходили во сне! Молча, с закрытыми глазами, сталкиваясь друг с другом. Я пытался разбудить то одного, то другого – тщетно. Вдруг всё изменилось: они открыли глаза и принялись за починку корабля. Одни взяли гвозди и молотки и принялись ремонтировать рангоут, другие достали парусные иглы и вытащили на палубу изорванную парусину… Я бродил среди них и ничего не понимал. Они не разговаривали со мной!

– Ты больше не спал? – прервала его Мусса.

– Я дрых днём, как и они. А ночью трясся за свою жизнь.

– Скажи, тебе снились какие-нибудь сны?

– Нет, госпожа, я не вижу их с детства. Мой отчим, чтоб у него печень протухла, если он ещё жив, как-то по пьяни уронил меня с лестницы – и с тех пор как отшибло.

Фонбора кивнула, как будто мореход подтвердил какие-то её догадки.

– Чего же ты боялся? – спросила она.

– Они жрали друг друга! В камбузе стояли мешки с крупой, но в полночь Хулио – наш кок, изгнанный из клана Торнадо – тыкал своим жирным пальцем в очередную жертву, и беднягу варили в огромном котле. Кракен меня побери, как же они орали, когда чувствовали кипящую воду! Пусть я пират и убийца, но самый последний из отбросов не заслуживает такой смерти.

– Почему же ты не сбежал на остров?

– Я хотел, госпожа, но стоило мне о том помыслить, как тело скручивала судорога, а сердце падало в пятки. Кто-то не пускал меня на берег.

Фонбора бросила быстрый взгляд на Амбруса (тот показал карандаш: мол, записываю, не волнуйтесь) и накрыла собеседника мягкой успокаивающей волной.

– Что же было дальше?

– На седьмую ночь грязный палец Хулио указал в мою сторону. И те, с кем я делил последний мар в кабаке, бросились ловить меня, словно поросёнка! Я видел, как у них текли слюни, госпожа. Это были не те люди, которых я знал. От тех остались кожа да волосы, да ещё ногти, которые они перестали обрезать. Опасаясь за свою жизнь, я держал наготове шлюпку и успел отплыть на ней от корабля. Вторую шлюпку сорвало в шторм, а плыть за мной они не решились и сварили кого-то другого. Когда Матушка подтянулась на руках и вылезла из-за горизонта, мои преследователи снова уснули. Тогда я вернулся...

– И всех убил?

– Нет! Нет! Не скрою, мелькнула такая мыслишка, а у кого бы, госпожа, она не мелькнула? Но что мне было делать на корабле одному? Слыхал я, что легендарный Кармело де Циклон привёл однажды корабль с четырьмя мореходами на борту в порт, но в одиночку не справился бы даже он.

Пациент замолчал, заново переживая минувшие события. На этот раз Мусса его не торопила.

– С ужасом ожидал я следующей ночи, – заговорил он пару минут спустя. – Но на моё счастье, к острову прибило сломанную мачту, и, позабыв о еде, эти прокисшие от мочи и пота куклы трое суток ставили её на корабль. Тогда я понял, что хозяин острова хочет поскорее отправить нас из своих владений.

В осипшем горле рассказчика запершило, и тот смолк, пытаясь откашляться. Ему подали чашку с прокипячённой водой, и он жадно приник к ней, глотая тёплую безвкусную жидкость.

– Я видел его, – сказал пациент.

– Кого? – не поняла Мусса.

– Чудовище, владеющее островом, скрытым во тьме.

– И как оно выглядит?

Пациент задумался.

– Я забыл, госпожа, – признался он. – Я помню только ужас, охвативший меня. Это не было человеком! Но оно без запинки болтало на нашем языке и клялось, что отпустит меня живым, если я передам послание.

– Кому?

– Я не помню и этого. На клочке бумаги оно записало имя и несколько слов, но те записи испортила вода. Мы шли по карте, начерченной хозяином острова, но чем выше поднимались к северу, тем больше психовала команда. Казалось, они освободились от чужой власти, но себя так и не вернули. Стычки возникали ежечасно, пока в середине пятой ночи не случилась общая резня.

Слыхали о крысином тане? Мореходы Мистраля держат на кораблях специальные ящики со стеклянными боковинами. Когда до ближайшего порта идти целую вечность и немножко дольше, пить запрещено, а кости надоели почище жареной рыбы, они собирают ящики в большой лабиринт. Затем запускают помеченных крыс и делают ставки на то, какая из них станет крысиным таном. Крысы, чтоб вы знали, жрут друг друга – только шеи хрустят! В конце остаётся только одна, самая сильная и безбашенная.

Нечто подобное случилось на нашей «Акуле», только вместо крыс были люди. Я спасся тем, что забрался на марс, захватив с собой ружьё и ящик патронов. Тех, кто пытался влезть следом, я просто отстреливал. Когда таном стал наш капитан Хосе Барракуда, я нисколько не удивился – он был хитрым, умным и везучим ублюдком. Он даже попытался разобраться с ружьём, но, верно, что-то окончательно съехало в крысиных мозгах этого подонка. Барракуда выстрелил себе в ногу, взвыл от ярости и бросился к мачте, чтобы достать меня. Он лез наверх, истекая кровью, с оскаленной мордой и был не менее жуток, чем тварь на острове. Я застрелил его легко, а затем спустился и сбросил за борт. Сейчас он наверняка гуляет с якорем на шее по морскому дну, как и предсказывал.

Вот и вся моя история, госпожа. Управлять кораблём я не мог и несколько дней занимался тем, что оттирал палубу от крови. Зачем мне это было нужно, знает только задница осьминога. Вскоре я потерял счёт дням, а затем и вовсе свихнулся: по ночам мне казалось, что на палубу из океанской пучины вылезают призраки бывших товарищей с якорями на шеях. В конце концов я потерял сознание и пролежал несколько дней, пока на «Акулу» не наткнулось судно Муссона.

Выйдя из палаты, Мусса и Амбрус некоторое время молчали, обдумывая услышанное.

– Макабрическая история, – поёжился впечатлительный Амбрус, раскачиваясь взад-вперёд на своих ногах-ходулях.

– Какая? – не поняла Фонбора.

– У художников нынче популярен сюжет о макабре – кракене смерти, затягивающем в пучину корабли с грешниками. Что за жуткое существо живёт на том острове?

– Макабры не передают послания… Жаль, что наш мореход боялся той бумажки больше, чем огня, и даже не удосужился её прочитать. Я бы заставила его вспомнить.

– Понимаю, – отозвался Амбрус.

– Ещё бы не понять, – пробурчала Мусса.

Пациента, с которым они только что беседовали, доставили из дома для умалишённых вместе с подмоченным посланием. Чернила на бумаге расплылись, и текст стал нечитаемым. Но заголовок при известной фантазии можно было прочитать и как «Университет, Муссон», и как «Университет, Муссе». После нашумевших статей Фонборы в университетских журналах врачи психушки нисколько не сомневались во втором варианте.

Глава 4. Вторая тюрьма Южного порта

Маур пришёл в себя на нарах. Болела голова, болела спина, мутило от вчерашнего кислого вина. За крошечным окошком под потолком плыли бесконечные тучи – их тёмные телеса полностью скрыли Матушку. Дождя не было, но его скорый приход ощущался, и откуда-то издалека доносились раскаты грома. События вчерашнего дня, заполняя похмельные провалы, медленно всплывали в памяти.

– Сучье вымя! – Маур вспомнил о предательстве корабела, сел на нарах и сплюнул на пол камеры. – Чтоб тебя мурена сожрала.

Он не понимал, как мог попасть в тюрьму. Если бы авиатор волшебным образом пришёл в сознание на дне моря, это нашло бы объяснение: ограбили, убили и избавились от тела. Но тюрьма? В этом не было смысла.

– Дерьмо кракена! – снова выругался арестант.

Маур никогда не сидел в тюрьме, но многое знал об этом мире. Поднявшись, он простучал стены, но ответа не дождался. То ли соседние камеры были пусты, то ли их обитатели не знали языка Химоты, на котором общались между собой бывалые арестанты. Знаменитая разбойница Химота де Циклон двенадцать раз попадала в тюрьму и двенадцать раз сбегала из заключения. Маур вспоминал её с грустью и теплом: это была женщина высокого роста, выше его самого – громкоголосая и решительная, с роскошной гривой чёрных волос и, несмотря на внушительные размеры, отчаянно привлекательная. Их роман длился полтора года, но затем её в очередной раз поймали и отправили на каторгу.

Дождь наконец пошёл. Капли наперебой заколотили по крышам, и прямо над тюрьмой небо расколола ослепительная молния. Вслед за тем с улицы послышался треск, а затем громыхнуло так, что у арестанта заложило уши.

Прошло уже семнадцать лет, как Маур выкрал возлюбленную с каторги. Сначала всё шло хорошо: в десяти милях от рудника, в укромной бухте их ждал корабль под командованием Кармело де Циклона, младшего брата Химоты. Будущему прославленному капитану едва исполнилось четырнадцать, он набрал себе команду из таких же юных сопляков и угнал учебный парусник из мистральского порта. Беглецы почти укрылись в водах Циклона, когда мальчишка на марсе заметил дым, поднимающийся из-за горизонта. Отправленный в погоню миноносец летел со скоростью девятнадцать узлов, тогда как скорость парусника едва достигала шести. Юный капитан ловил парусами ветер и выжал из команды и старой лоханки всё, что мог, и ещё немного сверху. Давно почившие строители древнего корыта ни за что не поверили бы, что их детище может двигаться столь быстро.

Увы, всё оказалось бесполезно.

Когда миноносец, извергая клубы дыма, догнал на закате беглое судно, Химота убедила брата лечь в дрейф, не желая губить мальчишек. Скрепя сердце, Кармело приказал передать сигнал «сдаёмся», но мистралец не принял капитуляции. То ли в назидание другим, то ли по собственному жестокосердию, а может, из паскудного желания устроить учебные стрельбы, капитан миноносца решил уничтожить беглецов. Огонь, дым и хаос, крики раненых, отчаянье живых – всё смешалось в эти минуты на гибнущем корабле. Мальчишки метались по палубе, не зная, что делать: они не готовы были умирать. Кармело приказал спустить шлюпки. Двое взрослых грузили в лодки раненых подростков, но очередное попадание разворотило борт и посекло осколками Химоту. Когда оглушённый Маур, зажимая развороченное плечо, подбежал к ней, женщина последним усилием приподнялась на локте и поцеловала его в губы.

– Спаси Кармело, – прохрипела она.

Он не слышал слов, но понял всё сразу. Раненый Кармело, потеряв сознание, лежал возле переломленной грот-мачты. Наглотавшись воды, парусник начал тонуть и скоро пошёл ко дну, а миноносец всё кружил вокруг обломков, и с его палубы озверевшие мореходы расстреливали мальчишек из ружей. Маура и Кармело спасли сумерки. К рассвету течение унесло их далеко от места трагедии, но юный капитан по-прежнему метался в бреду. Он всё ещё воевал с противником, пытаясь спасти себя, сестру и команду. Вскоре Маур сам стал проваливаться в небытие. Тогда он накрепко привязал к себе мальчишку, посчитав, что лучше утонет вместе с ним, чем спасётся один. Ещё через сутки двух связанных мореходов выбросило на берег Белого острова, где их подобрали мелотёсы.

Нахлынувшие воспоминания прервали шаркающие шаги в коридоре: казалось, не человек идёт, а волочат по каменному полу набитый песком мешок. За несколько камер до Маура с лязгом откинулось окошко тюремной двери и раздались голоса: заключённым давали похлёбку. Когда подошла его очередь, авиатор аккуратно взял мятую миску с отвратного вида жижей и выпил всё без остатка. Через узкое окошко была видна часть лица тюремщика: рябые щёки, крупный нос и маленькие свиные глазки.

– Добавки не найдётся? – просовывая тарелку обратно, поинтересовался Маур.

Свиные глазки остановились на заключённом, прикидывая, не смеётся ли тот: шутников в тюрьмах не любили.

– Понравилось? – съязвил он.

– Нет, каменный братец, – спокойно ответил Маур. – Но другой еды ты не принесёшь, а жрать надо.

Обращение «каменный братец» было из тех сленговых выражений, по которым узнавались люди авторитетные в воровской среде. Право на него имел не всякий, но Маур держался спокойно, с достоинством и без гонора.

– На ужин будет добавка, – сделали вывод свиные глазки. – Ты не местный?

– Скажи, где мы, и я отвечу, местный или нет.

– Вторая тюрьма Южного порта.

Глаза Маура потемнели:

– Получается, не местный. Слезницу до Фигуры передашь?

Тюремщик, не ответив, захлопнул окошко камеры. Маур не ведал, кто в этом городе Фигура, и вообще давно отошёл от мира городской изнанки, но помнил многое и умел делать выводы. Второй тюрьмой нумеровали места заключения для особо опасных преступников. Отсюда было два пути: либо на эшафот, либо на каторгу, причём первое намного чаще. Когда-то давно, в прежней своей жизни, он носил передачи во вторую тюрьму для Химоты. «Раненый шулер умер, – решил Маур. – Значит, каторга: на рудниках нужны молодые здоровые руки, слишком недолго они там служат». Обдумав это, он усилием воли отключил переживания и занялся единственным приятным делом, возможным в этих условиях – воспоминаниями. Стоило прикрыть глаза, как тюрьма исчезла, а перед мысленным взором появился далёкий во времени и пространстве Белый остров.

Несколько рядов лески, протянутой под крышей навеса, провисали под тяжестью вяленой рыбы с потемневшими хвостами.

– Чернохвостка в ручье водится, – объяснял мореходам Коха. – В море её нема. За карьером в горах ручей течёт, там она и прячется под камнями. Ведаешь, какая жирная вырастает? Во! – Тут мальчишка развёл в стороны руки, показывая рыбину раз в десять больше тех, что сушились над головами. – Болтают, камнепады в горах оттого бывают, что старуха-рыбина под своим камнем пошевелилась. Вот бы словить старуху! Дядько Маур, а ты мне не поможешь, когда оклемаешься?

Кохе недавно исполнилось восемь, и деревня приставила его помогать выздоравливающим мореходам. Мальчишка был лохмат, любопытен и не по годам мастеровит.

– Какой он тебе дядька? – возмутился Кармело обращением островитянина к мореходу.

– Отставить, – одёрнул его Маур. – Эти люди тебя спасли.

– Спас меня ты, – буркнул Кармело.

...Во рту у арестанта пересохло, словно он наелся пересушенной чернохвостки, поверх чешуи которой выступила потемневшая соль. Маур облизнул сухие губы: пить во Второй тюрьме давали мало. Шёл третий день заключения, и о нём словно забыли. Наконец под вечер, когда он снова спрятался в воспоминаниях, окошко камеры отворилось и каменный братец, обозрев помещение, отворил ключами дверь. В камеру вошёл коротко стриженный человек с густыми бровями и оценивающе оглядел арестанта.

– Двойное убийство и подрыв корабля в военном порту в военное время, – сухо констатировал вошедший. – На каторгу можешь не надеяться.

– Подрыв корабля?! – изумился Маур. – Что за чушь?

– Взрыв видел весь порт. Но посудина оказалась крепкой – умели раньше строить, ничего не скажешь, а публика отделалась лёгкими ранениями. Впрочем, там такая публика, что…

Бровастый махнул рукой, не окончив фразы.

– Но двое, – пристально глядя в глаза Мауру, сообщил он, – убиты из твоего револьвера. Три выстрела – два трупа. И если бы ты не был дель Бризом, я бы с тобой сейчас не церемонился.

– Я не взрывал этот поганый притон! – Внутри у Маура всё кипело, но внешне он сохранял спокойствие. – Мы играли в кланы, затем соперники подменили кости и завязалась драка. Обороняясь, я выстрелил и ранил одного из них. Это всё, что я помню до того, как меня ударили по голове. Очнулся я только здесь.

Некоторое время гость с брезгливым интересом изучал физиономию арестанта.

– В лазарете говорят, что ты вёл себя как идиот.

– В лазарете? – искренне удивился Маур. – Не помню!

– Когда тебя привезли, ты ничего не соображал, но послушно выполнял любую команду. Это не первый такой случай за последнее время, а я не люблю, когда в моём городе происходит что-то непонятное. Особенно если оно происходит с Бризами.

– Я ведь действительно вёл себя странно, – задумчиво произнёс Маур. – Весь вечер делал то, чего не хотел. Но я ничего не взрывал!

– Больше тебе нечего добавить?

Арестант неопределённо пожал плечами.

– Я. Никого. Не убивал, – твёрдо произнёс он.

– Я. Это. Слышу. Каждый. День, – ответил ему посетитель.

Но уходя, всё же остановился и бросил охраннику:

– Передай своему начальнику, путь вызовет эту… как её?.. из университета. Отправлять преступников на виселицу я люблю с чистой совестью.

Глава 5-6

Глава 5. Агент Тайной Канцелярии

Тучи лежали на крышах, скрывая Матушку, которая по-старушечьи медленно спускалась по небесной тверди. Университет вымок до последнего камня, и даже мох на крепостной стене, всегда охочий до воды, перестал впитывать влагу. Мусса отложила перьевую ручку и невольно поёжилась: в кабинете было прохладно. Безразмерный свитер брата, в который она так любила прятаться, остался дома, но можно было разжечь камин.

– Амбрус, – заглянув в соседнюю комнату, окликнула она помощника. – Ты не мог бы принести сухих дров?

– Конечно, госпожа Фонбора! – с энтузиазмом откликнулся тот и неуклюже выбрался из-за стола – ему вечно мешали длинные ноги. Шутливо отсалютовал и рысцой отправился исполнять поручение. Мусса со вздохом посмотрела вслед: ходячий циркуль да и только. Иногда её посещала мысль: а почему бы и не ответить взаимностью этому милому долговязому нескладёнышу? Пусть он моложе на пять лет и его семья будет против брака с островитянкой, но… На этом «но» матримониальные мысли обычно обрывались. Не было любви, а притворяться Мусса не хотела. Она ещё раз вздохнула, теперь уже о себе. Пара недолговечных любовников – вот и вся её личная жизнь за последние десять лет. Трудно жить с человеком, чувства которого видны насквозь, обманы предугадываются заранее, а дурные мысли начертаны прямо на лбу.

Амбрус вернулся скорее, чем она ожидала, и не один, а с незнакомцем в длинном плаще и широкополой шляпе. С плаща и шляпы стекала вода, а сапоги оставляли на полу влажные следы.

– Беренгар дель Бриз, – представился незнакомец. – Тайная Канцелярия.

После чего сбросил плащ и шляпу на руки помощнику Фонборы, словно собственному слуге. Амбрус побагровел от такого хамства, и на мгновение Муссе показалось, что помощник отправит вещи бризольца вместо дров в камин, но тот сдержался. С брезгливым видом повесил их на вешалку и отправился за дровами.

– Говорят, что вы видите людей насквозь, Мусса Фонбора? – Незваный гость, не спрашивая разрешения, уселся напротив хозяйки. Лицо его нельзя было назвать приметным, но в чертах отражался сильный волевой характер.

– Гораздо хуже, – резко ответила Мусса. – Я их чувствую насквозь.

Посетитель удивлённо посмотрел на неё и вдруг широко улыбнулся, отчего вид его изменился до неузнаваемости: теперь перед хозяйкой кабинета сидел добродушный и располагающий к себе господин. «Хамелеон, – неприязненно подумала Мусса. – Натянул улыбку, словно штаны надел». Она не любила подобный тип людей, умело подстраивающихся под собеседника.

– Приношу свои извинения! – произнёс агент. – Мы, бризольцы, порою чересчур надменны и заносчивы и сами того не замечаем. А тут ещё этот нескончаемый дождь! Мне кажется, я промок до самых кишок, если вас не шокирует такое сравнение.

– Чем могу помочь? – не приняла шутливого тона Фонбора.

– Пока консультацией, а дальше будет видно.

Слова казались мягкими, но из них торчали острые шипы. Связываться с Тайной Канцелярией в университете не любили, и Мусса не была исключением. Гость тем временем сделал паузу, оглядев кабинет, и продолжил:

– Меня интересует, можно ли повелевать человеком на расстоянии.

Мусса хлопнула ресницами раз, другой, третий – и, не удержавшись, хмыкнула. Беренгар дель Бриз недоумённо воззрился на собеседницу, и тут до него дошло, насколько двусмысленно прозвучал вопрос.

– Нет-нет, – взмахнул агент рукой. – Я не собираюсь никем повелевать! Более того, скажу вам, я намерен всячески противодействовать таким попыткам.

– Без прямого контакта это… – Мусса хотела сказать «невозможно», но смягчила формулировку: – Маловероятно. Мысленный контакт на расстоянии – довольно редкий дар, и те, кто им владеет, поддаются внушению туго. Это как телефонный звонок напрямую в мозг: в любой момент человек может положить трубку. Не расскажете, чем вызван ваш приход?

– Возможно, позже. Я знаю, что вы изучали магические практики на северных островах и даже опубликовали об этом статью в университетском журнале. Честно говоря, я ничего в ней не понял…

«Врёт, – подумала Мусса. – Он прекрасно во всём разобрался». Вслух же ответила:

– Колдуны на островах – загадка для современной науки. Вы слышали теорию о том, что некогда на планете существовал единый материк, позже расколовшийся на множество частей?

– Краем уха.

– На многих островах, раскиданных по океану, колдунов называют одинаково – шамами. Это очень странно, ведь островитяне не могли пересекаться друг с другом. Шамы умеют подчинять своей воле других, но их способности тоже требуют личного контакта. Впрочем, тут не всё так однозначно.

Мусса на мгновение задумалась.

– Они используют вспомогательные средства, – продолжила она, не замечая, как начинает читать лекцию, словно перед студентами. – Всякого рода галлюциногены – грибы, травы, яды пресмыкающихся. Три года назад моя экспедиция изучала шамов архипелага Тенеброко и установила: несмотря на различия, это единая культура.

Мусса не заметила, как увлеклась рассказом и, встав из-за стола, принялась расхаживать по комнате.

– Шам бросает в огонь местные ягоды или травы и ждёт, пока испарения подействуют на присутствующих, – рассказывала она. – Сам он надевает маску и длинный плащ, увешанный хвостами убитых зверей. Чем больше разных хвостов – тем сильнее считается колдун. В прежние времена мореходы за один хвост редкого животного могли под завязку забить трюмы рыбой или солью. Шапки у шамов тоже непростые, они обшиты раковинами ядовитых моллюсков, которых добывают рыбаки в местных водах. Яд этот используется на охоте – им мажут кончики стрел.

– Стрел? – удивился Беренгар.

– Это ритуальные стрелы: ими убивают, принося жертву духам. Огнестрельное оружие считается грязным для таких целей. Так вот, сильные колдуны могут подчинить таким ритуалом десятки людей. И пока не развеется в головах дурман, те будут слепо исполнять любые приказы шама. Есть и ещё один обычай – он связан с местами силы.

– О таком вы не писали!

– Готовлю статью в следующий номер. Шамы часто примечают места плохие и места хорошие. В одном лесу, объясняют они, полно зверя, грибов и ягод, а другой пуст, словно очаг без углей и дров. В одних местах селения растут и богатеют, а в других исчезают быстро и без следа. На одном поле пшеница даёт богатый урожай, а на другом вырастает хилая и чахлая. Из этих наблюдений у некоторых шамов появились целые учения, передаваемые от отца к сыну, из рода в род. Почему зверь протаптывает тропы в этом направлении, а не в ином? Почему в некоторых местах животные начинают ходить кругами? Происходит это так: вслед за вожаком стадо вдруг начинает бродить по кругу, словно впадая в гипнотический транс. Наверное, с высоты птичьего полёта их движение напоминает живую воронку вроде тех, что образуются в речных омутах. Если не вывести из круга вожака, стадо так и будет ходить, пока не упадёт от усталости. А так как обычно вожак – самое сильное животное, он и падает последним. Но в чём причина такого поведения? Чем оно вызвано? Может быть, дело не в животных, а в особенностях мест, где они ходят кругами? Шамы считают, что это происходит в местах силы, ищут такие места и даже – я слышала – продают их друг другу. Строят жилища и живут там по несколько месяцев в году. Считается, что, зарядившись силой, ты способен какое-то время повелевать не только людьми, но и хищным зверем.

Двери приоткрылись, и Амбрус вкатил в кабинет небольшую тележку с дровами. Он выложил их неровной грудой у камина, засунул внутрь несколько поленьев и принялся разжигать огонь. Мусса и её гость молчали, наблюдая за его неуклюжими действиями. Амбрус нервничал, поленья не загорались. В конце концов дель Бриз не выдержал и встал со своего места.

– Не выйдет из вас шама, – заявил он, забирая спички у помощника Фонборы. Затем развалил сооружение из поленьев, ободрал с одного из них кору и соорудил над ней нечто вроде колодца из длинных щеп. Через минуту в камине весело заплясали прожорливые язычки огня. Амбрус понуро ссутулился и, расчертив ногами-циркулями тёмный паркет, выкатил пустую тележку из кабинета. Мусса сочувственно посмотрела ему вслед и неожиданно спросила вернувшегося за стол Беренгара:

– Отчего в доме скрипят полы?

– Наверное, по ним кто-то ходит, – лучезарно улыбнулся посетитель.

Но Мусса опять не приняла его шутки.

– Задавайте вопросы, – холодно сказала она.

– Ритуальные татуировки могут быть подобным вспомогательным средством?

Карандаш в руке Муссы задумчиво постучал по столу.

– В северо-восточных водах Сирокко есть острова, на которых люди прошивают себе лица нитками, вымазанными в саже. Затем нитки удаляются, а сажа остаётся, и со стороны кажется, что кожа будто бы сшита из разных лоскутов.

– Шитые лица! – воскликнул агент. – Я слышал о них.

– Островитяне верят, что нитями можно прошить будущее и вылечить от болезней. Вас, пожалуй, заинтересует вот что: шам, прошивший чье-то лицо, в ответе за подопечного. Считается, что он определяет его поступки и отвечает за их последствия. Но мне кажется, там больше внушения, чем воздействия.

Отложив карандаш, Мусса вопросительно посмотрела на собеседника, как бы спрашивая, стоит ли продолжать. На её лице обозначились первые морщинки, а под кожей худых тонких рук проступили синеватые тропинки вен. Она была ещё молода, но уже незаметно миновала тот рубеж, когда женщина начинает выглядеть старше своих лет.

– В чём разница между внушением и воздействием? – Беренгар достал блокнот и что-то записал в него остро отточенным карандашом.

– Внушение – это убеждение и воспитание. Мы внушаем детям любовь к старшим, уважение к роду, влечение к знаниям...– Мусса взмахнула рукой, подбирая слова, но собеседник её опередил.

– Или неуважение к роду и презрение к грамотеям, – заметил он.

– Совершенно верно. Мы можем воздействовать словами или хворостиной, подкупом или угрозами, но мы не контролируем человека. Выбор делает он сам. Воздействие же – это прямой контроль. Самая простейшая форма его – гипноз. Хотите, я вас загипнотизирую, и вы никогда больше не будете есть чесночный соус по утрам?

Гость слегка смутился.

– Лучше загипнотизируйте своего помощника, – отрезал он, – чтобы не пялился на вас так откровенно.

После чего достал из внутреннего кармана аккуратно сложенный лист и бережно развернул его перед хозяйкой. На листе химическим карандашом было нарисовано летающее существо с перепончатыми крыльями. Голову существа защищал костяной панцирь, на мощных лапах виднелись не менее мощные когти, а клюв был раздвоен. Мусса взяла лупу и принялась внимательно изучать рисунок.

– Это татуировка? – спросила она.

– Да. Меня интересует, на каких островах могли такую нанести – это первое. И второе: возможно ли с её помощью контролировать человека?

Фонбора отложила рисунок, задумчиво повертела в пальцах карандаш, затем снова взяла лупу и осмотрела птицу ещё раз.

– Нет, – покачала она головой. – Ничего подобного я не встречала.

Голос её прозвучал неуверенно, и Беренгар это заметил.

– Что-то заставляет вас сомневаться! – воскликнул он.

Мусса колебалась.

– Ну же, госпожа Фонбора! – подтолкнул её Беренгар. – Неужели тут какая-то личная тайна?

– Не совсем… Просто я учёный и привыкла оперировать фактами, а тут скорее некая смутная догадка.

– Если вы заботитесь о своей безупречной научной репутации…

– Забочусь, но… Хорошо! Вы наверняка знаете, что моё детство прошло на острове вблизи Барьера. В детстве мать рассказывала мне о кошмаре южных вод – летающих хищниках, нападающих на корабли. О них ходит множество сказаний и легенд, но мало кто этих существ видел и спасся. Моя мать – одна из тех, кому это удалось. И она говорила о раздвоенном клюве...

– Интересно, очень интересно, – кивнул Беренгар. – Благодарю, что не стали утаивать свою догадку. Но всё же главный вопрос: можно ли с помощью татуировки подчинить волю человека? Да так, чтобы уехав, он так и остался под этим контролем?

Фонбора пожала плечами:

– Всё, что я могу сказать: никогда с таким не сталкивалась.

– А хотели бы?

Вопрос прозвучал столь неожиданно, что Мусса растерялась.

– У вас есть доказательства ментального воздействия с помощью этой татуировки? – спросила она через мгновение.

– Подозрения, – поправил её посетитель.

Затем бесцеремонно пододвинул к себе стоявшую на столе фотографию в рамке и принялся разглядывать переснятый портрет Тора.

– Брат? – не обращая внимания на возмущение хозяйки, спросил он.

– Это личное, – отрезала Фонбора.

– Насколько мне известно, он пропал без вести?

– Послушайте, – раздражённо произнесла Мусса, – давайте вернёмся к делу.

– А это и есть наше дело, уважаемая госпожа Фонбора, – заявил Беренгар дель Бриз, специальный агент Тайной Канцелярии в городах Мус, Пассат-Яр и Ци. – Возможно, ваши пропавшие братья тоже часть нынешней истории.

Глава 6. Шифр Химоты

Ближе к вечеру в камеру по соседству заселили нового жильца. Выждав, пока каменный братец удалится, авиатор постучал в стену особым манером:

– Назовись!

Шифр Химоты был прост и гениален: она разбила алфавит на строки и столбцы. В каждой строке было по пять букв (кроме последней, в которую слился остаток алфавита). Одиночным ударом назывался номер строки, двойным – номер буквы в ней. Маур в тюрьме не сидел, но Химота оттачивала на нём своё мастерство, и он научился этой азбуке не хуже опытных тюремных чтецов. Авиатор уже перестал ждать, решив, что сосед не откликнется, когда услышал ответный стук.

– Мирей Рабхайме.

– Рабхайме? – переспросил Маур: три удара кулаком, один ребром ладони – вопросительный знак.

– Раб.

Шлепок ладонью – пробел, и после этого:

– Хайме. Где мы?

– Город Мус, вторая тюрьма. Кто такой Хайме?

– Хозяин. Как отсюда бежать?

– Без помощи с воли – никак.

Дождь за окном усилился, мешая перестукиваться через стену, и разговор на время стих. На улице по-звериному завывал ветер – погода окончательно испортилась. Маур перестал прислушиваться и оглядел одиночную камеру. Она была довольно большой: шесть шагов в ширину и десять в длину. Даже в хорошую погоду солнечные лучи попадали в помещение только на закате, по иронии судьбы (или вследствие искромётного юмора начальника тюрьмы) подсвечивая угол с парашей. Пол был асфальтовый, нары и стол – из дерева, а массивная дверь с форточкой для еды – вся в круглых вмятинах, словно в неё годами бились головой.

Взгляд Маура задержался на паучке, спускавшемся по тонкой нитке. Это был тимота – тюремный паук, сплетающий паутины в углах камеры и соединяющий их нитями, словно канатными дорогами. Среди завсегдатаев тюрем он считался почти священным, многие даже подкидывали пойманных мух и расплющенных клопов в нижние паутины. На воле паучок не водился, оттого считался тюремной братией вечным узником, то есть своим. Убить его было плохой приметой: за это выбивали зубы и ломали рёбра. Увидев паучка, Маур улыбнулся: тот водился далеко не в каждой камере. Авиатор прилёг на нары, положил ладонь под небритую щёку и задремал. Проснулся он от настойчивого стука в стену.

– Можно ли отсюда бежать? – раз за разом выстукивал сосед.

Два удара кулаком, один – ребром ладони:

– Куда?

– За Границу Ада.

Маур задумался. Границей Ада называли Барьер рыбоухие обитатели южных морей. Но сосед мало того что назвался нормальным «северным» именем, так ещё и тюремный шифр знал! От размышлений его отвлёк всё тот же вопрос:

– Можно ли отсюда сбежать?

– На чём ты отправишься за Барьер?

– На любом корабле Циклона.

– Ты не южанин?

– Нет.

На мгновение Мауру показалось, что он отыскал объяснение несуразице.

– Воевал за Барьером? – простучал он.

– Я – раб Хайме.

Если бы Маур мог заглянуть в соседнюю камеру, то увидел бы человека со спутанными седыми волосами до плеч и безумным взглядом. Это был, без сомнения, мореход, о его прошлом говорили наколки между пальцами – восемь страшных морских чудовищ, по четыре на каждой руке. Человек не находил себе места: то вскакивал с лежанки и метался по камере, то застывал с поднятой к окошку головой, то продолжал выстукивать шифром Химоты свой вопрос снова и снова. Морские чудовища накалывались на удачу, но, видно, не помогли они мореходу Мирею: этот человек был явно не в себе. Возможно, причиной тому была ещё одна татуировка – птица с перепончатыми крыльями и двойным клювом на его спине. Устав от настойчивого стука соседа, Маур перестал отвечать, закрыл глаза и отправился путешествовать во времени...

…Яйцо канавара напоминало обычный камень. Полоски, «трещинки», пятна, имитирующие горный мох – пройдёшь мимо и не заметишь. Выдавала его форма: овальным камень становится только от ласк воды, а ближайший горный ручей ласкал камни в полумиле к северу. Горная гряда на восточном побережье Белого острова вытянулась на дюжину миль, образуя широкую седловину на юге и сужаясь к северу. В этой-то седловине и скрывали своё потомство канавары. Но не от людей, а от себе подобных – с высоты отличить поддельный кругляш от скальных обломков было почти невозможно.

Найденное яйцо оказалось столь велико, что восьмилетний Коха едва выглядывал из-за него.

– Точно канаварское? – в который раз переспросил Кармело.

Он всё ещё сомневался.

– Точно, – отозвался Коха.

Вид у него был донельзя гордый. Найти яйцо летающего хищника ещё никому на острове не удавалось.

– И что с ним делать будем? – полюбопытствовал юный де Циклон.

Островитянин пожал плечами.

– Разобьём! – предложил он. – Иначе из него канавар вылупится.

Кармело обошёл вокруг яйца, постучал по нему палкой, подобранной в лесу, и неожиданно предложил:

– Давайте яичницу сделаем!

Мальчишка-абориген посмотрел на него как на сумасшедшего.

– Яичницу? Из канавара?

– Это же на всю жизнь! Кто ещё яйца чудовищ ел?

Кармело был по-своему очень практичным подростком. Поведай товарищам о подобном омлете фон Бора или пан Мистраль, те поохали бы от восхищения, но вскоре позабыли историю напрочь. Но циклонца необычное приключение поднимало в глазах сородичей на ступеньку вверх: в этом клане личная репутация была самой твёрдой валютой и имела прямую выгоду при сборе своей команды и при найме в чужую.

– Маур? – посмотрел на старшего в их маленькой группе брат Химоты.

Дель Бриз прекрасно понял своего спутника.

– Почему бы и нет? – согласился он. – Как готовить будем?

Коха открыл было рот, но старший приложил палец к губам: он хотел, чтобы циклонец додумался сам. Кармело обошёл вокруг яйца, почесал в затылке и распорядился:

– Я займусь костром, ты, – он указал на островитянина, – натаскай дров. А Маур пока выдолбит из скорлупы сковородку.

– Быть тебе капитаном! – засмеялся Маур. – Лихо ты команды отдаёшь.

Предоставив мальчишкам заниматься костром, он подкатил к яйцу камень, залез на него и принялся выдалбливать посуду. Скорлупа оказалась твёрдой, и сковорода получилась что надо: она нагревалась, но не трескалась, и вскоре проголодавшиеся путники ели самый редкий яичный деликатес во всём обитаемом мире. На десерт Маур сделал столь же редкий напиток. Из котомки он достал кружки, нацедил в них яичный желток, бросил по кусочку сахара и заставил мальчишек взбить содержимое ложками. В свою кружку он ещё и вина из фляги добавил. Ели-пили с интересом, но впечатление от деликатеса осталось скверное.

– Словно лягушачью шкуру едим и водой из болота запиваем, – ворчал Коха, которому идея с яичницей не нравилась изначально.

– Что ты понимаешь в еде? – горячился Кармело. – Лягушек в Нортере только так жрут, сам видел!

Маур сыто улыбался, наблюдая за подопечными: эти двое вечно спорили между собой. Он допил вино, привалился спиной к скале и задремал, нежась в лучах расщедрившейся ясным деньком Матушки.

Разбудил его толчок в бок.

– Слышь, Маур, – спросил Кармело деревянным голосом, – а канавары не ядовиты? Что-то у меня голова отяжелела.

– И у меня, – поддержал его Коха.

Маур с тревогой посмотрел на мальчишек.

– Два пальца в рот – и всё, что ели, наружу! – скомандовал он, поднимаясь на ноги. В тот же момент его качнуло в сторону так резко, что он едва не упал.

Вскоре мальчишки катались по земле, рыча от боли в животе, от горечи во рту, от рези в глазах и от дурмана в голове. Маур попытался тащить их по очереди, но через полчаса свалился и сам. Он стонал, выл, хрипел, скулил и не замечал ничего вокруг. Следующие два дня стёрлись у любителей экзотических деликатесов из памяти. Они пришли в себя на третьи сутки в посёлке мелотёсов. Старик Фабио, давно потерявший счёт своим годам, отыскал пропавших в горах и выходил кулинаров-неудачников с помощью трав, дыма и воды.

Главы 7-8

Глава 7. Вести из-за Барьера

Мусса растерялась настолько, что несколько секунд сидела и хлопала глазами, пытаясь связать ворох мыслей единой ниткой.

– Мои братья замолчали десять лет назад! – воскликнула она.

С самого начала разговора Мусса чувствовала тёмные области тайн, скрытых в сознании этого человека, но только теперь поняла, что одна из этих тайн связана лично с ней.

– Общаться с Тором было довольно сложно, – принялась объяснять Фонбора, – у него закрытый тип разума, идеальный щит, как говорил профессор Блез. Но Цик орал так, что его слышали не только мы, но и сам профессор. Когда связь оборвалась… Представьте, что у вас в комнате висит несколько телефонов – жёлтый, синий, зелёный. Даже когда никто по ним не звонит, вы видите, что они есть. А потом вдруг заходите в комнату, а там – ни одного аппарата. Связь не просто оборвалась, Тор и Цик пропали из моего сознания.

Она замолчала, поджав губы, то ли вспоминая о тех днях, то ли решая, рассказывать ли дальше.

– Первое время я пыталась связаться с братьями по сотне раз за день. Бродила как сомнамбула по университету и бормотала: «Цик, отзовись!», «Тор, услышь меня!» – сначала мысленно, а потом уже и вслух. От меня студенты шарахались! Я просыпалась среди ночи и мысленно орала: «Тоооор!» Я могла замолкнуть среди лекции, уставиться в одну точку и по очереди вызывать братьев, пока меня кто-нибудь не окликал. Через месяц я пошла к профессору Блезу – он был другом Данте де ла Муссона, одного из капитанов экспедиции. Орден Крови, как вам, наверное, известно, связал с Данте специальным обрядом своего послушника. Если капитан погибал, этот человек наследовал его память. Но Блез отказал мне и заявил, что не знает ни о каком послушнике. То же самое заявил Орден, когда я обратилась к ним напрямую.

– А вы мстительны! – заметил Беренгар. – Вот почему вы отказываетесь сотрудничать с Орденом. Даже когда вас просит об этом лично ректор.

– Да, я мстительна! – отрезала Фонбора. – Имейте это в виду.

– О послушнике я могу вам рассказать: он погиб в тот же день, когда вы потеряли связь со своими братьями. Шёл по улице, живой и здоровый, как вдруг схватился за голову и мгновенно отдал концы. Врачи уверены, что упал он уже мёртвым.

– Что вы знаете о моих братьях? – напрямую спросила Мусса.

– Увы, госпожа Фонбора, о судьбе ваших братьях мне ничего неизвестно. Но вы сможете узнать это сами, я обещаю.

Агент Беренгар сделал паузу и многозначительно посмотрел на собеседницу.

– Продолжайте... – Голос Муссы дрогнул.

– Есть дела, в которые Тайная Канцелярия не посвящает даже Бризов, не говоря уже о других кланах.

– И тем более островитян. Я понимаю.

– И это одно из таких дел.

– Да не тяните же вы! – не выдержала Фонбора. – Что от меня нужно? Принести магическую клятву? Подписаться кровью?

– Само собой, – усмехнулся гость. – И клятву, и подписаться. Нам нужно, чтобы вы согласились сотрудничать с нами. Только в этом деле, разумеется.

Это был неприкрытый шантаж, прямой и грубый. Стоило увязнуть коготку, и его из тисков Тайной Канцелярии уже не вытащишь. Мусса в силу своего дара знала нескольких стукачей, работавших в университете. И Беренгар знал – ему по должности было положено. Но те – всего лишь мелкая сошка, а вот заполучить человека с её даром стало бы для агента огромной удачей. Первым порывом Муссы было отказаться, но она сдержала себя: откажешься – никогда не узнаешь, что стало с братьями. Фонбора повернула к себе портрет Тора и заглянула в его глаза. Они показались ей смеющимися. Всегда, всегда были раздражёнными, а сегодня оказались весёлыми. «А ведь он смеялся тогда надо мной, – подумала Мусса. – И над собой смеялся. Большой добрый Тор…»

– Они могут быть живы? – спросила она.

– Мы этого не знаем, – не задумываясь, ответил Беренгар. – Но у нас есть человек, который может это знать. Только он ничего не рассказывает.

– А вы его пытайте, – подначила службиста Мусса.

Агент поморщился.

– У вас превратное представление о нашей службе. Этот человек не контролирует себя. Мы подозреваем, что его контролирует кто-то другой. Раньше мы обратились бы к другому специалисту, но сейчас самый лучший вариант – это вы.

«К Блезу бы они обратились», – с неожиданной неприязнью подумала о покойном Мусса.

– Что это за человек? Каким образом он может быть причастен к экспедиции?

Ответ заставил хозяйку кабинета впиться взглядом в холёное лицо Беренгара дель Бриза.

– Это один из членов экспедиции.

– И он жив?!

– Да.

Мусса прижала сложенные ладошки к лицу и жадно втянула воздух, пытаясь успокоиться.

– Как его зовут? – спросила она.

– А договор о сотрудничестве? – ухмыльнулся дель Бриз.

– Я согласна!

Гость взял из стопки бумаги, лежавшей на столе, чистый лист, пододвинул хозяйке и принялся диктовать согласие на работу в качестве привлечённого консультанта: «Я, урождённая Мусса Фонбора, островитянка, сотрудник университета клана Муссон в городе Мус, согласна оказывать Тайной Канцелярии клана Бриз консультационные услуги, список которых не разглашается, в течение срока, который будет оговорён отдельно. Понимаю всю ответственность этого согласия и обязуюсь не разглашать сведения, полученные в ходе работы. В случае нарушения данного обещания буду подвергнута преследованию со стороны Тайной Канцелярии без гражданского суда и следствия и понесу наказание в соответствии с тяжестью проступка». Глаза Беренгара жадно поедали строчки, но если бы он знал о способностях собеседницы чуть больше, то не стал бы доверять собственным глазам. Текст, который выводила госпожа Фонбора, не совпадал с тем, что диктовал ей самоуверенный агент, чуть менее чем полностью.

«Я, урождённая Мусса Фонбора, островитянка, сотрудник университета клана Муссон в городе Мус, согласна выслушать агента Тайной Канцелярии Беренгара дель Бриза по вопросам, список которых не разглашается, в течение срока, который будет оговорён отдельно. Вся ответственность за предоставленную информацию ложится на вышеупомянутого агента, который обязуется не разглашать сведения, переданные в ходе работы Муссе Фонборе…». Закончив писать, Мусса пододвинула документ Беренгару, и тот, не осознавая, что делает, расписался.

– Теперь я вас слушаю! – заявила Фонбора.

Беренгар дель Бриз внимательно пробежал глазами существующий только в его воображении текст и некоторое время с явным удовольствием разглядывал собственную размашистую подпись. «Завербовать эту островитянку, – надменно подумал он, – оказалось не так уж и трудно». А вслух сказал:

– Историю, которую я расскажу, вы бы никогда не узнали, если бы не потребовалась ваша помощь. Полгода назад мы получили сведения, что на одном из островов ниже Барьера построен научный посёлок для некоего Хайме Махи. Это имя уже встречалось нам в разных сообщениях, и мы знали, что Хайме – крупный учёный из Круга Железа, его именем даже названа таблица химических элементов. Но самое главное, он работал на военных, а потому являлся одной из целей нашей разведки. Три месяца назад к острову был направлен корабль под командованием одного болвана из Пассата. Этот идиот посчитал учёных лёгкой добычей и отправил на захват десант из необученных островитян в качестве боевых учений. В результате половина десанта полегла, а от главной лаборатории ничего не осталось: Хайме взорвал здание и бежал сначала в лес и болота, а затем – с острова. Его охрана всё это время сдерживала натиск наших сил, втрое её превосходящих! Они сражались до последнего вздоха и, кажется, даже после. По рассказам выживших десантников, защитники лаборатории бились с таким остервенением, что казались бессмертными. Но, конечно, это было не так. Капитан, осознав ошибку, бросил на помощь десанту опытных мореходов, и те сломили сопротивление противника. А дальше начались загадки. Во-первых, на спинах защитников обнаружились одинаковые татуировки. Да-да, – перехватив взгляд Муссы, подтвердил Беренгар, – именно такие, как я вам показал.

– А во-вторых? – спросила Фонбора.

– Во-вторых, все они были нашими людьми.

– В каком смысле «нашими»?

– Это были участники исчезнувшей экспедиции дона Сирокко.

Мусса проглотила комок в горле. Лицо её стало бледным, будто на него плеснули из ведра белой краски.

– Как вы это узнали?

– На корабле был фотограф, он не пожалел фотопластин и сфотографировал необычные татуировки и нескольких погибших.

– Всех? – глухим голосом спросила Фонбора.

– Нет, конечно. Вот эти снимки.

Беренгар достал из внутреннего кармана несколько маленьких фотографий и протянул Муссе. Дрожащей рукой она взяла их и на мгновенье зажмурилась, боясь увидеть лица братьев. Но их среди мертвецов не оказалось.

– Узнаёте кого-нибудь? – спросил агент, внимательно следивший за выражением её лица.

– Нет, – выдохнула Фонбора.

– Мы установили личности троих: это люди сиа Лессава, тана Нортера, особый десантный отряд, в последний момент принятый на борт одного из кораблей.

– И как вы догадались, что это они?

– Помог случай. Один из тех, кого решил сфотографировать фотограф, оказался жив. На корабле его выходили и доставили в Тайную Канцелярию. Вы спрашивали имя? Его зовут Мирей де Циклон.

– Где он сейчас?

– Этот парень не в себе и постоянно грезит побегом. Я поместил его во Вторую тюрьму Южного порта.

– Он отказывается сотрудничать?

– Он не в себе, – повторил Беренгар. – Мы уверены, что циклонец находится под чьим-то мощным ментальным воздействием.

– Но хоть что-то он рассказал?

– Ничего! И мы будем весьма удовлетворены, если вам удастся его… – указательный палец дель Бриза обозначил в воздухе нечто вроде водоворота, – расколдовать. Это чрезвычайно важно, госпожа Фонбора! Если противник имеет в своих руках подобное оружие, мы должны знать, насколько оно сильно, масштабно и эффективно. Нас интересует и судьба остальных участников экспедиции, в том числе ваших братьев. По свидетельству фотографа, среди пятидесяти шести погибших было четырнадцать татуированных. Но это число не точное, так как неизвестно, сколько человек погибло при взрыве лаборатории. Пожар уничтожил тела, остались одни скелеты, и их, понятное дело, никто в пылу боя не считал.

В этот момент в кабинете раздался громкий телефонный звонок. От неожиданности Мусса вздрогнула, но затем всё же взяла трубку.

– Вас вызывает начальник тюрьмы, – сообщила телефонистка.

Мусса посмотрела на Беренгара дель Бриза, затем за окно, где все ещё поливал улицу дождь, потом на огонь в камине, медленно пожиравший слоистое полено незнакомого дерева, но вместо начальника внезапно вновь заговорила телефонистка:

– Извините, связь прервалась. Будете перезванивать абоненту?

– Не буду, – ответила Фонбора. – Лично приду.

Глава 8. Человек, которого не видно

Сто лет назад вдоль узких морских заливов располагались портовые склады. У причалов теснились тяжёлые грузовые лодки, скрипели уключины, бранились докеры и ржали лошади, а с моря, со стороны большого порта, ветер приносил запахи смолы и дыма. Солёные туманы укрывали каменные стены от посторонних глаз, и тогда на плоских крышах зажигались жёлтые газовые фонари. Когда туманы таяли, на камнях после них оставались белые пятна, солоноватые на вкус. Лошади подходили и лизали их широкими и длинными языками. Потом море отступило, заливы стали оврагами, а склады закрылись.

Сорок лет назад их обнесли высоким забором и переделали в тюрьмы: первую для обычных заключённых, вторую для особо опасных, изолятор для подследственных и пересыльный блок, где содержались перевозимые через Мус каторжане. Они находились здесь в ожидании корабля, с которым отправятся на работу в рудники.

В первый раз Фонбора пришла сюда с профессором Блезом. Он водил её по обшарпанным тюремным коридорам, и она училась читать «портреты» преступников за толстыми дверями камер.

– В преступниках всё ярче, контрастнее, – говорил Блез. – На них легко учиться. Люди на воле гораздо тусклее.

В тот раз Фонбора удивилась такому заявлению, сейчас она усмехнулась бы: люди на воле казались Блезу тусклыми потому, что способности его были намного скромнее. Возможно, насмешка вышла бы не надменной, а горькой: во многих способностях многие печали. Блез даже в собственной любовнице не разглядел предательства, а Мусса ни с одним мужчиной не забылась настолько, чтобы перестать видеть любовника насквозь. В личной жизни это было проклятием, а не даром.

Те тренировки многому научили Фонбору. Каждый раз, попадая в эти тесные коридоры, она снова и снова заставляла себя выкладываться на все сто. Профессор Блез ей не нравился, но это была своего рода благодарность ему за учёбу. Да и чего уж там говорить: ей просто нравилось поражать тюремных надзирателей. Они были простыми мужиками – не очень честными, не очень умными, не очень порядочными, часто трусоватыми и завистливыми, но демонстрировать свои способности в тюремных коридорах было безопаснее, чем в коридорах университета. Работа надзирателей была однообразна и по-своему скучна, оттого они тоже любили, когда приходила «госпожа из университета». Если бы Мусса хоть раз услышала, какие истории они рассказывают про неё друг другу, то схватилась бы за голову.

Сегодня госпожу сопровождал один из тех надзирателей, что помнили ещё её походы с Блезом. Некогда крепкое тело его стало расплываться, как опара на дрожжах. Щёки обвисли, подбородок раздвоился, на боках образовались толстые складки, а брюхо скрыло от глаз пряжку ремня. Только свиные глазки, слишком мелкие для столь солидной физиономии, оставались всё теми же.

– Островитянин, – на несколько секунд задержавшись у дверей камеры, объявила Фонбора. – Злой, голодный, очень свиреп.

– Двух мореходов порешил, – сообщил из-за её спины надзиратель. – Покрошил топором в салат.

Мусса кивнула и двинулась дальше, держа в руке чемоданчик. В нём был шприц и колбы: Фонбора собиралась взять у Мирея де Циклона кровь на анализ.

– Этот – трус, – брезгливо произнесла она у следующей двери. – Местный, отравил кого-то по злобе.

– Женщину с пятью детьми, – откликнулся охранник. – Задвинул заслонку в печи, они и угорели.

– В этой – никого, в этой – тоже. Хотя постойте…

Она притормозила у двери, прислушиваясь к ощущениям, но тут же зашагала дальше:

– Похоже, это крыса.

– Вы и мысли крыс читаете? – изумился надзиратель. Мусса снисходительно кивнула: мол, понимай как знаешь. И вместо ответа сама задала вопрос:

– Вы случайно не знаете, отчего скрипят в доме полы?

– Я по этому делу не мастак, – откликнулся надзиратель. – Это вам плотника спросить надо.

«Двенадцатый... – мысленно сосчитала Фонбора. – Но этот честно признался, что не знает». У следующей двери она задержалась дольше.

– Судовой врач. Вспоминает, смакуя, свои душегубства. Матушка, обогрей меня лучами, какая мерзость!

Тюремный коридор повернул вправо, в тупик, и они пошли вдоль камер без номеров. Со стен в этом тупике давно облезла краска, каменный пол вышаркался, потолок почернел. Мусса на мгновенье замерла у первой двери и негромко сообщила:

– Никого.

Надзиратель кивнул.

– Никого, – повторила она у второй двери.

Надзиратель кивнул.

– Пусто, – сказала она у следующей.

– Пусто?!

Мусса почувствовала, как тюремщика охватывает паника, и обернулась. Каменный братец с ужасом смотрел на «госпожу из университета» и беззвучно шлёпал губами. Камера, которую они миновали, не могла быть пустой – в ней сидел опасный головорез.

– Отсюда невозможно бежать! – выпалил надзиратель. Его вера в способности Муссы была столь велика, что он растерялся. Вместо того чтобы распахнуть окошко, принялся суетливо перебирать ключи от камер. Фонбора внимательно прислушалась.

– Никого, – подтвердила она.

Ей не было жалко охранника, его она тоже видела «насквозь» и не испытывала никаких симпатий. Но из Второй тюрьмы ещё никому не удавалось совершить побег, и «госпоже из университета» стало любопытно. Каменный братец наконец отыскал нужный ключ и воткнул его в замочную скважину. От волнения стал крутить не в ту сторону, выругался, повернул правильно и рванул дверь на себя. Та заскрежетала, засопела, захрипела и со злым металлическим ругательством распахнулась. Надзиратель влетел внутрь, вслед за ним в камеру шагнула Фонбора. На широких нарах, аккуратно застеленных тонким тюремным одеялом, сидел мужчина лет тридцати восьми с умным и волевым лицом. Судя по щетине, он провёл здесь несколько дней, но при этом не выглядел неряшливым или помятым. Голова арестанта была перевязана, в руках он держал несколько ниток и оторванную пуговицу, намереваясь без иглы привязать её обратно к рубахе.

– Добро пожаловать в мою скромную каюту, – насмешливо произнёс арестант, вставая. – Маур дель Бриз, к вашим услугам, госпожа.

Мусса впилась в заключённого взглядом. Либо глаза, либо чувства обманывали её: первыми она видела этого человека, а вторыми – нет. Её дар спал, её внутренние ощущения утверждали – в камере пусто, и, когда она закрывала глаза, арестант пропадал. Никогда раньше она не сталкивалась с подобными «невидимками». Фонбора вспомнила, как Блез посылал слугу затеряться в базарной толпе и требовал отыскать его с закрытыми глазами. Поначалу толпа сбивала с толку, и Мусса раз за разом терялась, но после сотни тренировок любое количество людей перестало быть для неё проблемой. Колдуны на островах умели скрываться за мысленным щитом, но сам щит она чувствовала прекрасно.

– Маур дель Бриз? – переспросила она, вспомнив это имя. – Человек, взорвавший игорный клуб?

– К вашим услугам, – повторил заключённый. – Хотя клуб я не взрывал. А вы кто?

«Сядь!» – мысленно приказала ему Фонбора.

Заключённый продолжал стоять, ожидая ответа.

«Сядь!!!»

Ментальный окрик Фонборы был настолько силён, что на нары присели заключённые всех камер, которые они прошли. Только Маур дель Бриз как ни в чём не бывало продолжал стоять.

– Вы врёте! – с неожиданной злостью заявила Мусса. – Вы вообще не поддаётесь ментальному воздействию.

У Маура вытянулось лицо.

– Вы та самая курица из университета, что мнит себя специалистом? – ядовито спросил он. – Сочувствую вашему начальству.

– Знаменитый снобизм дель Бризов! Как же, островитянка имела наглость уличить его во лжи.

– Я не сноб! – рассерженно воскликнул Маур. – Но я презираю бездарных самоучек, которые походя вершат человеческие судьбы.

– Пойдёмте, госпожа Фонбора! – умоляюще проскулил перепуганный надзиратель.

– Нет, постойте! – завелась Мусса. Ей внезапно захотелось доказать этому самоуверенному болвану, что он неправ.

– Вам нельзя здесь находиться!

– Я провожу экспертную оценку! Меня для этого ваш начальник пригласил, – резко ответила Фонбора. Набрала полную грудь воздуха, собираясь выпалить гневную тираду, но только выпустила его долгим выдохом сквозь зубы.

– Вы правы, – заявила она. – С этим типом всё ясно. Где наш циклонец, в соседней камере?

– Вы с ним не справитесь, – напоследок уколол её Маур. – Кишка тонка.

Мусса задержалась на пороге.

– Откуда вы знаете? – насторожённо спросила она.

– Чувствую через стену, – соврал Маур.

Фонбора застыла на пороге, не оставив охраннику шанса обойти её и выбраться из злополучной камеры. Неожиданная вспышка удивления, раздражения и какой-то детской обиды за свою ошибку прошла, мысли успокоились. Этот человек, кем бы он ни был, укорил её справедливо: нельзя походя решать чужую судьбу. Признав это, Мусса вернулась в камеру, положила на стол чемоданчик и открыла его.

– У вас когда-нибудь брали кровь на анализ? – спросила она.

– А что можно узнать по моей крови? – недоверчиво поинтересовался Маур.

– Есть вещества, которые воздействуют на волю человека. Их обычно подмешивают в еду или питьё, и многие из них я могу определить с помощью анализа крови. В отличие от питья они долго не выводятся из организма – он перерабатывает их с большим трудом. Если я…

– Вино! – воскликнул арестант. – Вот же мерзавец! Вино!

– Что с вами?

– Это мерзавец-корабел опоил меня какой-то дрянью!

Мусса с сомнением посмотрела на арестанта. Она не могла определить, говорит ли он правду или настолько хитёр, что мгновенно сообразил, как вывернуться. Потому просто попросила:

– Дайте безымянный палец.

Отметила про себя аккуратно подстриженные ногти, протёрла палец спиртом и резко воткнула металлическую трубочку. От неожиданности Маур вздрогнул.

– У меня однажды брали кровь, – признался он. – Но долго разминали подушечку, а иглу вводили очень медленно.

– Я знаю, – ответила Фонбора. – Дилетанты. Прокол нужно делать резко, тогда анализ будет более точным.

Она спрятала пробирку в чемоданчик, кивнула надсмотрщику и вышла из камеры.

– А может, и не курица, – услышала она, когда дверь уже захлопнулась. Слух у неё по-прежнему был отличный.

Агент Беренгар совершил немыслимый для себя поступок – расстегнул верхнюю пуговицу воротника в присутственном месте. Он был в гневе.

– Делайте что хотите! – настаивала Мусса. – Ставьте охрану, вешайте решётки на окна, огораживайте университет колючей проволокой, но Мирей де Циклон должен находиться в моей лаборатории. Я не буду работать с ним в тюремной камере.

Беренгар не привык, чтобы ему ставили условия безродные островитянки, но эта женщина была единственным шансом разговорить циклонца. Он вложил в её руки клубок запутанных ниток, и никто другой не мог тот клубок распутать. Агент с досадой повертел освободившейся шеей и буркнул:

– Будь по-вашему.

Через полчаса в лаборатории появился рабочий с разметочным рейсмусом, через час – плотники с пилами и молотками, через полтора в лаборатории стоял такой шум, что работать стало невозможно. Мусса распустила сотрудников по домам, а сама заперлась в кабинете, заткнула уши ватными шариками и попыталась сосредоточиться на статье для журнала. Верный Амбрус остался следить за рабочими и заниматься исследованиями крови, доставленной начальницей в чемоданчике из тюрьмы.

За целый день Мусса едва нацарапала две страницы. После ухода рабочих в её кабинете ещё долго горел свет, но статья по-прежнему не шла. За полчаса до полуночи в дверь постучал Амбрус.

– Заходи! – крикнула Мусса. – Почему домой не идёшь?

– Провозился с анализами. – Помощник прошествовал к столу и устало опустился в кресло. – Заключённого на самом деле опоили, никаких сомнений.

В дотошности Амбруса Фонбора нисколько не сомневалась. Он был неуклюж и застенчив, но к работе относился ответственно, перепроверяя результаты до полной уверенности.

– Какие вещества обнаружил?

– В крови явные следы датуры обыкновенной. Проверил трижды.

– Датуры? – Мусса оторвалась от бумаг. – Ты не ошибся?

– Ни в коем случае!

Фонбора постучала карандашом по столу и улыбнулась. «А вот и не курица! – подумала она. – Но какая сильная воля! Датура должна была сделать его послушной тряпкой на неделю, а он ещё и сопротивлялся».

– Госпожа! – тронул её за руку Амбрус. – Вы о чём-то задумались?

– А, Амбрус… – Мусса посмотрела на часы. – Уже поздно, отправляйся домой. Ты – умница, человека сегодня спас.

– Не хотите ли прогуляться по ночному университету? – неожиданно выпалил он и тут же смутился.

Несколько мгновений Мусса раздумывала, не сорваться ли и не отправиться ли в загул. Но потом представила, что её подчинённый воспримет прогулку всерьёз, и отрицательно покачала головой.

– Извини, Амбрус, – мягко улыбнулась она. – Но сейчас я занята. Столько дел!

Главы 9-10

Глава 9. Одной тайной становится меньше

Жизнь приучила Муссу быть осторожной. За её спиной не было клана, не было семьи и уже десять лет не было Тора. Госпожа Фонбора, руководитель влиятельной исследовательской лаборатории, постоянный член университетского совета, любимый студентами преподаватель и желанный автор научных журналов, была дерзкой одиночкой, пробившейся наверх. В любой момент те, кто определял политику Муссона или Бриза, могли счесть её угрозой своим планам или ресурсом для их исполнения. Поэтому она умела казаться не тем, кем была, и скрывать истинную силу. Даже покойный профессор Блез не представлял возможностей ученицы. За безобидными фокусами вроде тех, что она показывала в тюрьме, Мусса скрывала настоящий дар – вызревшую, хорошо тренированную, уверенную мощь ментального воздействия на людей. Лучшим способом её маскировки был гипноз. Гипнотизёр – это звучит солидно, миролюбиво и относительно безопасно. Способность загипнотизировать вызывает уважение, но не страх. И всё равно её персона, как убедилась Мусса, привлекает пристальное внимание Тайной Канцелярии. В присутствии Беренгара требовалось быть очень осторожной, спрятать за цирковым шоу и отвлекающими жестами фокусника настоящее движение рук.

Мирея де Циклона перевезли из тюрьмы в лабораторию Фонборы на следующее утро. Циклонец вёл себя буйно: метался по комнате, стучал в двери и стены, кидался на решётки и успокоился, лишь когда выбился из сил. Потребовалось ещё трое суток, чтобы травы, которыми его поили, успокоили пациента. К появлению Муссы на сцене были подготовлены пышные декорации: задёрнутое шторами окно, две больших свечи, стол с маятником и кресла, одно из которых нависало над другим. Готовясь к разговору, Мусса решительно пресекла настойчивую попытку агента Беренгара присутствовать рядом.

– Вы будете всё слышать, – уверила она. – Но мне нужно загипнотизировать пациента, а если его воля кем-то подавлена, ваше присутствие будет сильным раздражающим фактором.

– Как это возможно? – не скрывал раздражения Беренгар. – Я пока ещё не умею слышать через стены.

– В соседнем помещении есть слуховое окно.

– А маятник зачем? Это что, обычный гипноз?

– Я же не шарлатан, – пожала плечами Мусса. – Как я буду разговаривать с ним без гипноза?

Беренгар пробурчал что-то неразборчивое и отправился с Амбрусом в соседнюю комнату. Ни свечи, ни маятник, ни полумрак Фонборе не требовались. Но для единственного зрителя она исполнила пьесу от и до, сопроводив зажигание свечей и усаживание пациента в кресло долгим успокаивающим монологом. «Ваше сердце бьётся спокойно, – произносила она нараспев. – Ваше тело расслаблено. Вы чувствуете себя свободным и счастливым. Вы стоите на корабле, палуба покачивается под ногами, и тёплый южный ветер овевает ваше лицо. Сейчас вы расскажете мне всё, что знаете, и ответите на все мои вопросы».

Она вошла в чужое сознание рывком, так же резко, как втыкала пациентам иглу для взятия крови. Для Муссы это было похоже на взлёт аэростата: оттолкнуться от себя, как от земли, сбросить балласт и частью сознания оказаться вне тела, паря над освещённым свечами столом. В этом прямоугольнике, на оструганных рубанком досках столешницы, она приготовилась увидеть картины, сотканные из ответов Мирея де Циклона. А притихшему за стеной агенту Беренгару хотела оставить только слова. Едва сестра Тора осознала себя в двух местах сразу, как почувствовала присутствие чужой воли. Она прислушалась к ощущениям, зачерпнула ладошкой свет и поднесла к лицу. Там, в реале, она совершила похожий жест – поднесла ладонь к лицу. В тот же момент что-то сильное, чужое наотмашь ударило Муссу, и её голова мотнулась в сторону. В соседней комнате Беренгар с тревогой посмотрел на стоявшего рядом Амбруса, но тот лишь пожал плечами. Он сам не понимал, что делает его начальница.

Мысль летит быстрее света звёзд: через мгновение Фонбора смяла чужую волю, загнала её в дальний уголок сознания пациента и заблокировала там. Маятник продолжал раскачиваться из стороны в сторону: влево-вправо, влево-вправо. Глядя на него, циклонец обмяк: со стороны это выглядело как воздействие гипноза. Но Беренгар не был глуп и понял чуть больше, чем хотела показать ему Мусса. Фонбора тем временем начала задавать вопросы.

– Назови своё имя. – Голос её был мягок и участлив.

– Мирей де Циклон, – с готовностью отозвался пациент.

– Ты помнишь, как улетал за Барьер?

– Да, я хорошо помню тот день.

Амбрус и Беренгар слышали только слова, но взору Муссы открылась живая картинка воспоминаний, привязанная к словам прочной нитью ассоциаций. На светлой древесине столешницы отразилась большая поляна со множеством людей, задравших головы – видимо, это был взгляд, брошенный циклонцем с высоты на провожавших экспедицию.

– На каком корабле ты летел?

– На «Стойком», под рукой дона Терзо, госпожа.

Лицо Терзо дона Сирокко промелькнуло в прямоугольнике света – капитан был чем-то расстроен.

– Ты летел вместе с Тором Фонборой?

– Да, в одной команде.

Сердце Муссы дрогнуло: она увидела брата глазами циклонца. Тор что-то громко кричал, а за бортом воздушного корабля поднимался смерч – столь огромный, что охватить его человеческий взгляд был не в силах. Смерч карабкался ввысь, неся огромные массы воды – казалось, само море поднимается вслед за дирижаблем, не желая отпускать добычу.

– Вы миновали Барьер благополучно?

– Нет, госпожа. Мы драпали от смерча, стараясь забраться Матушке на закорки, но он дотянулся и разметал корабли – больше мы другие экипажи не видели.

Сердце Фонборы снова сжалось в предчувствии беды: на другом корабле, на «Быстром», летел Цик.

– Но они могли выжить?

– Мы выжили, хвала океану, могли и они.

Сквозь струи дождя, стекающие по окнам гондолы, остров едва виднелся, и это был единственный кусок земли поблизости в океане. Команда Терзо дона Сирокко перевалила-таки на своём воздушном корабле через Барьер, но какой ценой! Скорость ветра достигала сорока миль в час, и резкие порывы его вызывали сильную боковую качку. Дирижабль болтало из стороны в сторону, и вскоре через клапаны стал уходить газ. Разразилась жуткая гроза, небо расчертили молнии – казалось, ещё мгновенье, и одна из них навсегда покончит со смельчаками, осмелившимися забраться так высоко в небо. От раскатов грома Терзо и два его помощника, находившихся в рубке, почти оглохли, лишь Тор стоял каменным истуканом, удерживая руль. Понадобилось несколько часов, прежде чем они продавили коридор над Барьером и покинули грозовой фронт. Ветер немного утих, но неожиданный разрыв газового баллона резко опустил нос корабля. Водород из повреждённого баллона перетёк в хвостовую часть, и лёгкий газ задрал хвост воздушного судна вверх. Тор и Терзо, навалившись на руль высоты, с огромным трудом выровняли машину. Крен по-прежнему был велик, и дирижабль шёл, каждую секунду грозя завалиться носом в пике. Утечка газа составила уже весьма приличную величину, а клапаны всё продолжали самопроизвольно открываться.

– Балласт! – прокричал Терзо Тору. – Сбрасывай носовой балласт!

– Руль удержишь? – спросил Фонбора и, дождавшись кивка, бросился выкидывать носовой балласт за борт. Жилы на шее дона Сирокко вздулись от напряжения, лицо стало красным, но он не дрогнул. Вскоре почти весь балласт был израсходован. Мирей де Циклон подтащил к люку последний мешок, отправил его вниз, в теперь уже южные воды океана, и, разогнувшись, увидел сквозь струи дождя на окне гондолы большой остров.

– Земля! – заорал он, приплясывая. – Земля!!

Лицо Муссы оставалось бесстрастным, но внутри неё всё бушевало от эмоций, она только что пережила и смерч, и шторм, и грозу, и невероятно жёсткую посадку.

– Итак, вы сели на остров. Все остались живы? – продолжила она допрос.

– Погиб один из механиков, я не помню его имени – выбросило при посадке на камни. Многие были ранены.

– Тор и дон Сирокко?

– Они не пострадали.

– Вы не связывались с другими экипажами?

– Однажды Тору Фонбора удалось связаться с братом, и тот рассказал, что их судно разбилось о скалы, а в живых осталось пять человек. Больше вестей не было.

– Что было дальше?

– Мы грохнулись с неба и угодили точно между скал. Можно сказать, повезло! Чужая земля взяла с нас в уплату за спасение всего одну жизнь.

...

– Крепите корабль! – орал дон Сирокко, поднимая команду. – Вставайте! Вяжите к дереву, иначе унесёт!

Де Мирей несколько раз моргнул, приходя в себя: он лежал на спине, и над ним плыли обрывки рваных туч. Казалось, ветер порвал их в клочья прежде, чем успокоился. Циклонец сел, осматривая себя, и убедившись, что цел, воздал хвалу мёртвым предкам, что таскают по морскому дну якоря на шее и отвлекают морских чудовищ от настоящей добычи – своих потомков-мореходов. Рядом с Миреем лежал, не шевелясь, механик – голова его была разбита о камни.

– Тащите канаты! – продолжал кричать капитан.

Циклонец оглянулся: высокое дерево, к которому вязали судно, напоминало клубок змей: десяток его стволов переплелись в единое целое. Мирей встал и, пошатываясь, направился помогать товарищам. Через пару минут, когда они с Тором завязывали очередной натянутый канат торнадским узлом, он услышал громкие выкрики товарищей:

– Туземцы!

– Люди!

– Островитяне!

Сразу несколько человек кричали, вытянув руки в сторону холма, на вершине которого показались десятка два человеческих фигурок.

– Взять оружие! – неожиданно взял на себя командование Тор.

...

Десять лет спустя, силою своего дара увидев его изображение на дощатой столешнице, Мусса Фонбора поняла: её брат почувствовал опасность. Маятник на столе затих, его стрела остановилась точно посередине, указывая в потолок. Мусса посмотрела на циклонца: тот выбился из сил, простуженные связки подводили его, и голос отчаянно сипел. Худые длинные пальцы Мирей сцепил с такой силой, что они побелели от напряжения, а по щеке катились параллельными линиями две капельки пота.

– На сегодня сеанс окончен! – объявила она.

Пуговица на воротнике Беренгара была застёгнута, воротничок привычно давил шею, но агент был недоволен: он хотел продолжения.

– Ни в коем случае! – заявила Мусса. – Мы можем загнать лошадь, не доехав до города. Контакт установлен, и пациенту необходим отдых. Завтра я позволю вам самому задавать вопросы.

– Составьте до завтра полный отчёт, – сдался Беренгар. – Я дополню им свой. Только не пишите от руки – напечатайте на пишущей машинке!

– У меня нет пишущей машинки, – сообщила Фонбора. – Я отдаю статьи машинистке в университетском журнале, она и печатает. Но вы ведь не захотите посвящать её в наши дела? Придётся вам самому разбирать мой почерк. Не волнуйтесь, я пишу разборчиво.

Беренгар расстегнул пуговицу на воротнике.

Проводив его, Мусса действительно занялась отчётом и провозилась с ним до позднего вечера. Все сотрудники давно разошлись, даже верный Амбрус отпросился сегодня пораньше. Впрочем, после неудачного приглашения на свидание он ходил сам не свой и стеснялся лишний раз попадаться Фонборе на глаза. Оставшись одна, Мусса отложила бумаги в сторону, встала из-за стола и отправилась в палату Мирея де Циклона поговорить с ним без свидетелей. Она хотела знать правду прежде Тайной Канцелярии, и если эта правда окажется неудобной – то вместо Тайной канцелярии.

Глава 10. Приворотное зелье

Прошло несколько дней. В один из вечеров Матушка уже спряталась за стенами университета, когда Фонбора отправилась домой с работы. Пахло цветами, завезёнными из-за Барьера. В прошлом году университет посетили военные, привезя несколько папок с описаниями незнакомой флоры и фауны и – главное! – семена. Семена торжественно высадили в честь будущей победы на специально оформленной клумбе. Запах незнакомых цветов оказался кислым, как у подгнившей капусты, а нрав боевым. За год они выжили со своей территории все другие растения и захватили две соседние клумбы. Никакая отрава их не брала: цветы пожирали яды, словно изысканные удобрения, и только стебли их становились толще, цветы – ярче, а аромат – сильнее. Поморщившись от неприятного запаха, женщина свернула на боковую тропинку и направилась к дому кружным путём, обдумывая услышанное. Радость переполняла её – Тор мог быть жив! Он бежал с далёкого южного острова от страшного Хайме, сумел перебраться через Барьер и был потерян погоней «в темноте среди бела дня». Подробностей Мирей де Циклон не знал и говорил путано, по той же причине не было и «картинок». Но об острове, на котором круглые сутки царят сумерки и живёт чудовище, Фонбора слышала совсем недавно. Теперь она была уверена: спустя десять лет судьба свела в одной точке пространства двух людей, чтобы дать ей шанс спасти брата. «А может быть, и не только двух!» – пророчески подумала она. Всё это следовало скрыть от Тайной Канцелярии, и Мусса без труда заставила пациента забыть и свой разговор с ним, и воспоминания о побеге Тора.

Когда она вышла к дому, на ночное небо уже выкатился Брат, важный и надутый, словно чванливый бризолец. Фонбора достала ключи и остановилась в немой растерянности: двери были распахнуты настежь. Она оглянулась, но, как назло, никого из студентов, обожающих шляться по ночам и орать во всю глотку песни, поблизости не оказалось. «Что же это я?! – рассердилась на себя Фонбора. – Внутри один человек, справлюсь!» Чувств грабителя было не разобрать: всё-таки большой просторный дом – не крошечная тюремная камера. Мусса сжала кулаки и решительно вошла в дом. Откинувшись на спинку её любимого кресла, у камина сидел Маур дель Бриз.

– Что вы здесь делаете?! – воскликнула поражённая его наглостью хозяйка.

– Зашёл выразить благодарность. – Маур поднялся на ноги и отвесил вежливый поклон. – Если бы не вы, болтаться бы мне в петле.

– Но как вы вошли?

– Дверь была открыта.

Фонбора сделала глубокий вдох и, сжав губы, выдохнула через нос. Она не могла определить, правду ли говорит незваный гость или лжёт.

– Благодарность принята. А сейчас я хочу отдохнуть после работы.

Гость, однако, не сдвинулся с места.

– Мне некуда идти, – немного смущённо признался он. – Все деньги, что у меня были, пропали.

Мусса не изменила позы.

– Я не люблю спускать подобное… – Маур поискал приличное слово, – надувательство. Вот я и подумал…

– Вы что, хотите поселиться в моём доме?!

– Мой план скромнее: позвольте пожить в вашей лаборатории, пока за мной не прибудет корабль. Можете изучать меня до отбытия восвояси. Я ведь вас заинтересовал, верно?

Мусса чуть изменила позу.

– Но вы всё-таки вломились в мой дом!

– Ничего подобного, – возразил бывший арестант. – Я слонялся неподалёку, ожидая вашего возвращения. И вдруг увидел, как в дом пробирается вор. Пришлось пойти вслед за ним.

– Бред какой-то! Я не помню ни одного грабежа на территории университета. И где ваш вор? А-а-а! Дайте угадаю! Сейчас вы скажете, что напугали его и вор сбежал.

– Ещё как напугал! – весело ответил Маур. – Но сбежать он не успел. Лежит себе связанный на втором этаже с кляпом во рту. Это мой подарок в надежде на благодарность.

Только сейчас до Фонборы дошло: раз она не чувствовала Маура, значит, в доме был ещё один человек! Они поднялись на второй этаж в спальню, служившую одновременно и местом для сна, и кабинетом с большим столом под тремя лампами. Распахнув двери, Маур вошёл в комнату и сделал шаг в сторону, пропуская хозяйку. В комнате, словно в большом каменном стакане, плавали пылинки. Они медленно кружились, оседая на шкафах, забитых книгами, письменном столе, обоях в полоску и угловой печной трубе под белой штукатуркой. Казалось, кто-то невидимый помешивает в стакане-комнате ложкой: ещё мгновение и вслед за пылинками закружатся стол, и стулья, и книжные шкафы, и большая деревянная кровать. На полу, на мягком сироккском ковре, лежал мужчина с кляпом во рту. Услышав шум, мужчина приподнял голову и густо покраснел.

– Амбрус?! – изумилась Фонбора.

На полу её спальни, связанный бельевой бечёвкой, лежал её помощник, багровый от стыда. Длинные пальцы муссонца впились в костлявые ладони, оставляя следы ногтей.

– Развяжите его! – потребовала хозяйка.

Маур, с любопытством наблюдавший за этой сценой, подчинился. Вскоре верёвка была у него в руках, и он вытащил изо рта «вора» кляп.

– Что вы здесь делаете, Амбрус? – Мусса была в гневе.

– Я сошёл с ума, госпожа, – тихо выдавил тот.

– Это я вижу! Зачем вы проникли в мой дом?

– Вы слышали о Мелестине-Мелагрос?

– Нет. Кто это?

– Я слышал, – вмешался Маур. – Разве старая карга ещё жива? Чем промышляет? По-прежнему разводит доверчивых юных девочек на приворотное зелье?

Он внезапно замолчал и как-то странно уставился на Амбруса.

– Не может быть! – произнёс Маур через мгновение.

– Кто-нибудь объяснит мне, в чём дело? – переводя взгляд с одного на другого, потребовала Мусса.

– Только не я! – выставил перед собой руки Маур. И не сдержавшись, задрал голову и заржал во всё горло.

– Я сошёл с ума, госпожа, – уныло повторил Амбрус. Он стоял сгорбившись, словно вопросительный знак, и растирал затёкшие от верёвки запястья.

– Я это уже слышала! – сердито произнесла Мусса. – Зачем ты забрался в мой дом?

– Я купил у Мелагрос зелье с приворотным запахом. Она сказала: надо спрятать флакон в спальне возлюбленной в укромное место. Вы мне отказали… – Амбрус запнулся и развёл руками. Затем вздохнул и печально добавил:

– Вот.

– Вон! – коротко произнесла Мусса.

Она возмущённо фыркнула и вслед за Амбрусом спустилась на первый этаж.

– Вы, наверное, голодны? – спросила она Маура, закрыв двери. – Я угощу вас бутербродами, но после прошу оставить мой дом. У меня и без вас хватает работы, а моя лаборатория – не постоялый двор.

Женщина нарезала сыр и хлеб, налила в стакан сок и подала Мауру.

– Расскажите мне об этой Мелестине-Мелагрос, – попросила она.

– Мстительная старая грымза! – охотно откликнулся дель Бриз. – Такое впечатление, что она ещё картографа Ремиса живым видела.

– Кого?

– Ремиса де ла Муссона, умершего лет четыреста назад.

– Вы её знали, эту Мелагрос?

– Имел неудовольствие. Лет пять назад, когда Циклон открыл лётную школу...

– Циклон? Я не слышала.

– Надо же идти в ногу со временем. В общем, в тот городок, где мы обучались экстремальным видам полётов, пожаловала Мелестина-Мелагрос. Кожа – древний пергамент, глаз – искусственный, на носу – бородавка, волосы выкрашены в жуткий болотный цвет.

– Такого не бывает! – неожиданно развеселилась Мусса, присаживаясь напротив.

– Ещё как бывает! – передёрнул плечами Маур. – На каждом пальце – по кольцу, на шее штук пять ожерелий. А как она пила! Просто бездонная бочка. При мне на спор перепила трёх здоровенных контрабандистов. Вот там, в кабаке, мы с ней и поцапались. Сейчас уже и не помню, из-за какой мелочи. Кажется, она сделала мне замечание, я в ответ сострил, парни стали ржать, а грымза затаила обиду. И вот что я вам скажу, госпожа: надо было мне сразу пристрелить этого мстительного спрута! Через месяц я превратился в посмешище всего города.

– Как это?

– Эта ведьма открыла курсы для юных дурочек, обучала их разным приворотно-отворотным зельям. Чего только они не мешали в свои снадобья! Травы, плоды, ягоды, даже кору деревьев толкли и сушёные жабьи шкуры добавляли.

Мусса снова не удержалась от улыбки.

– Но над вами-то почему смеялись?

– Так эти дуры на мне экспериментировали! – воскликнул Маур. – Дважды меня откачивали после отравлений, трижды я чуть не умер от удушья, один раз едва не сошёл с ума, а уж сколько раз моя физиономия покрывалась прыщами и сыпью, и не сосчитать. Не говоря уже о всякой ерунде вроде больной головы или расстроенного желудка. С горшком в аэроплан садился! Смейтесь, смейтесь! Все смеются, когда я это рассказываю.

Мусса, до того сдерживавшая себя, действительно захохотала. Этот большой, сильный, опасный и непонятный мужчина никак не вязался в её представлении с ролью затюканного девицами неудачника.

– Но вы хоть влюбились в кого-нибудь? – сквозь смех спросила она.

– Нет! – воскликнул Маур дель Бриз. – Я же говорю – шарлатанка.

Гость комично развёл руками и встал, чтобы налить себе ещё сока.

– У вас пол противно скрипит, – заметил он, вернувшись за столик.

Фонбора фыркнула:

– Никто не знает причины, я уже полторы дюжины опросила.

– Почему же никто? Я знаю! Поначалу половицы были хорошо притёрты друг к другу, но климат в Мусе то чересчур влажный, то чересчур сухой. Сначала от влаги половицы разбухают, затем высыхают. Через несколько циклов намокания-высыхания появляются зазоры, и доски начинают елозить друг о друга. Вам нужно их заменить.

Мусса пристально посмотрела на гостя.

– Я сейчас позвоню дежурному, – сказала она. – Вас поселят в одной из палат. И кстати… – она вдруг задумалась, – может, вас из-за этих приворотов и нельзя ментально почувствовать?

– Уверен, причина в другом, – отозвался Маур.

Он явно опасался повторения экспериментов с приворотными зельями.

Главы 11-12

Глава 11. Непристойное предложение

Мальчишка бодро трусил по тротуару с тяжёлой сумкой через плечо и размахивал свежей газетой.

– Новая победа нашего флота! – время от времени выкрикивал он. – Блестящий успех славных мореходов!

Маур с интересом обернулся, но Мусса только усмехнулась.

– Врёт, – сказала она. – Хочет побыстрее от газет избавиться и в порт сбежать.

С момента заселения авиатора в лабораторию прошло несколько дней. Матушка щедро напоила их теплом и светом, но затем вновь задождило. Это были совсем другие дожди, они не моросили целыми днями, а налетали на город по-разбойничьи, нахрапом. Они, словно контрабандисты Циклона, приплывали на чёрных воздушных кораблях, брали город на абордаж и уплывали дальше. После одного из таких ливней в лабораторию Муссы прибыл Беренгар дель Бриз в сопровождении двух охранников. Мужчины были в высоких сапогах и плащах с капюшонами. Надев наручники на циклонца, они увели его с собой.

– Что с ним будет? – поинтересовалась Мусса, глядя на поникшую спину Мирея де Циклона. Избавив от чужого влияния, она словно стержень из этого человека вытащила.

Беренгар пожал плечами.

– Это не я решаю, – ответил он. – Давайте подытожим: вы полагаете, что южане проводили над пленниками ментальные эксперименты с целью создания слаженной боевой группы, находящейся под их полным контролем.

Фонбора поморщилась от казённых оборотов и кивнула.

– В ближнем бою, – Беренгар готовил доклад начальству и соответственно выстраивал фразы, – группа показала свою эффективность, но для контроля на расстоянии оказалась непригодна. Вдали от центра воздействия пленники начинают испытывать сильный дискомфорт, доводящий их до исступления и психологических расстройств. Так?

– Для такого вывода одного человека мало, – не согласилась Мусса.

– Запишем как гипотезу: «вероятно, испытывают». Вы так и не выяснили судьбу братьев?

– К сожалению, нет.

Беренгар кивнул, деловито попрощался и выразил надежду на дальнейшее сотрудничество.

Следующую неделю Мусса почти не бывала на работе, скинув дела на пристыжённого, но прощённого Амбруса. Когда после злосчастного происшествия он явился увольняться, Мусса устроила ему получасовой разнос, но выгонять подчинённого не стала. Она была практичной женщиной и не собиралась разбрасываться умелыми сотрудниками.

Пасмурным и ветреным утром десятого дня Маур пил в палате травяной чай, подсчитывая в уме, сколько осталось ждать, если корабль за ним вышел сразу после получения телеграммы. В дверь вежливо постучали, и в палату с чертёжной тубой и зонтиком вошла Мусса.

– Не сопроводите меня в город? – попросила она. – Мне нужен опытный спутник.

– Сопровожу. – Авиатор был рад выбраться за пределы лаборатории: сидение без дела изрядно ему надоело.

– Даже не спросите куда и зачем?

– Вряд ли я буду полезен в посудной лавке. Почему вы запретили мне покидать территорию университета?

Мусса бросила на него странный взгляд. Впервые со времён Тора она чувствовала рядом того, кто мог бы её защитить. И чувствовала это не благодаря своему дару, а чисто по-женски.

– Вы сказали, что будете мстить, а я не хочу привлекать к лаборатории лишнего внимания.

– Вот оно что! Можете не волноваться, я не собираюсь бегать по городу с топором. Почему вы меня не изучаете?

– С чего вы это взяли? Я вас изучаю каждый раз, когда мы разговариваем. Например, сейчас.

Некоторое время они шли молча. Из-за деревьев выплыли главные ворота с гигантским цветным барельефом: Матушка с девятью золотыми лучами, белоснежный голубь и тёмно-синий океан неба. Разводить тяжёлые створки ради них двоих, разумеется, никто не стал. Молодой подтянутый охранник поприветствовал Муссу кивком и приоткрыл небольшую калитку. За высокими крепостными стенами открывался другой мир – большой портовый город с оживлёнными улицами, шумными площадями и жмущимися друг к другу зданиями.

– Новая победа нашего флота! – орал мальчишка-газетчик. – Блестящая победа славных мореходов!

Его крик натолкнул Маура на неожиданную догадку:

– Мы идём в оружейную лавку?

– С чего вы взяли? – удивилась Фонбора.

– Вы как будто готовитесь к чему-то серьёзному.

Мусса бросила на спутника быстрый взгляд и призналась:

– Я хочу организовать морскую экспедицию к Барьеру.

«Что за странная причуда?!» – воскликнул бы любой из университетских знакомых Фонборы. Маур дель Бриз остался невозмутим. Он лишь посмотрел с любопытством и легко перешёл на ты:

– Ты ведёшь меня на переговоры с капитаном?

Мусса хотела ответить пространно, с подробностями – как и собиралась сделать это по пути в порт, но сказала только одно слово:

– Да.

– Тогда никаких фокусов! Никакого гипноза, никакого воздействия на мозги. Мореходы крепко не любят, когда их используют втёмную.

– Хорошо, – согласилась его спутница.

Спускаясь всё ниже и ниже, они вскоре покинули цивильную часть города и оказались в рабочем предместье порта с его грязными, пропахшими креозотом улочками, полными рытвин и ям. Мимо сновали неряшливо одетые женщины с безразмерными кулями за спиной – и не разберёшь сразу: то ли прачки с бельём, то ли скупщицы тряпья. Мужчины были конкретнее – докеры, механики, матросы, рыбаки, мелкие перекупщики или просто портовая рвань и пьянь. У входа в бар, где была назначена встреча с капитаном, Маур притормозил. Его внимание привлекла покрытая патиной вывеска с названием заведения. «Двойной анхель», – прочитал дель Бриз и невесело усмехнулся. Вывеска заканчивалась символическим изображением костей с шестью якорями на гранях. За баром приглядывала малолетняя шпана: играла на мелочь в трясучку, курила дешёвый табак и докладывала вышибалам в зале о любопытных чужих. Случайных прохожих шпана гоняла сама.

– Нас ожидают, – сказала Фонбора, когда навстречу им поднялась пара парней. Старший из них – худой, прыщавый и конопатый – срисовал пришедших взглядом, задержав его на полуоткрытой груди Муссы, и вытолкнул через щербатину во рту единственное слово:

– Проходи.

Внутри оказалось неожиданно светло – высокие окна от пола до потолка давали дню доступ в самые укромные уголки. Вечером, когда на улице зажигались фонари, из этих окон была видна площадка для поединков без правил. Большие компании сидели за столами и, попивая спиртное, азартно делали ставки. Посетителей-одиночек здесь не жаловали: грубо сколоченные столы, пропитанные морилкой и потемневшие от времени, были рассчитаны сразу на дюжину человек. За одним из них сейчас сидел грузный мужчина лет пятидесяти с волосами до плеч. С одной стороны волосы были скручены тонкой морской косичкой с вплетённым квадратиком тёмно-синей материи ‒ знаком принадлежности к клану. Эта мода появилась несколько лет назад у рыбаков Пассата и стремительно распространилась среди мореходов всех кланов. Капитан был одет в «нортерский костюм»: высокие сапоги с кожаными ремешками, брюки клёш и серую куртку с вырезом на груди; в круглом вырезе виднелась тёплая клетчатая рубаха без воротника. Властолюбив, жаден, мстителен, хитёр ‒ все эти качества Мусса увидела ещё в первую короткую встречу. Оттого и боялась идти на новое свидание одна, но с другой стороны, думала она, каким ещё может быть капитан, согласившийся обсуждать экспедицию к Барьеру?

Поздоровались без слов, кивками.

‒ Стяжала лоцию? ‒ спросил капитан.

Мусса вынула из тубуса большой лист и развернула его на столе. Увидев подробный чертёж, мореход поцокал от восторга языком. Лоция оказалась великолепна: когда-то её перерисовал для Фонборы с полного собрания морских карт хранитель университетской библиотеки. Вообще-то это было запрещено, но старик Аполинар благоволил юной островитянке.

‒ Поплывём в воды южнее вот этого острова, ‒ показала точку на карте Мусса. ‒ Здесь он обозначен как Белый.

Удивление, отразившееся на лице Маура, было настолько явным, что будь Мусса повнимательнее, она обязательно поинтересовалась бы его причиной. Но Фонбора смотрела на лоцию.

‒ В сотне миль от него, возможно, лежит ещё один остров. Я хотела бы обследовать тот район и установить это точно.

‒ В двух вёслах от Барьера? ‒ хмыкнул капитан. ‒ Там море горбатое, опасные места! Говорят, рыбоухих видели уже и по нашу сторону, а у одного из проходов они корабль Пассата недавно потопили. Идти туда во время войны ‒ безумие.

‒ Но вы согласились встретиться! ‒ разочарованно воскликнула Фонбора. Она не ожидала столь быстрого фиаско.

‒ Всему на свете есть цена, госпожа из университета, ‒ ухмыльнулся капитан. ‒ Даже безумию. Верно, парни?

Сидевшие за соседним столом мореходы отсалютовали кружками.

‒ И какова ваша цена?

‒ Триста пятьдесят.

‒ Сколько? ‒ Муссе показалось, что она ослышалась.

‒ Триста пятьдесят маринов! Уголь и провизия ваши.

Мусса растерялась. Инсе донна Сирокко обещала дать ей сто маринов и оплатить уголь. Ещё пятьдесят могла набрать сама Фонбора.

‒ У меня нет таких денег, ‒ призналась Фонбора.

Она оглянулась на Маура, её спутник сидел с невозмутимым видом.

‒ У меня нет таких денег, ‒ повторила она специально для него. ‒ Даже если я продам дом и себя в придачу.

В наступившей тишине было слышно жужжание назойливой мухи, летавшей над столешницей. Насекомое привлекла засохшая капля пива, и оно приземлилось прямо в её центр. Капитан скосил глаза на муху и резким шлепком прихлопнул её к столу. Равнодушно стряхнул с ладони на пол и перевёл взгляд на Фонбору.

‒ Всегда есть варианты, уважаемая. Могу ли я быть откровенным при вашем спутнике?

‒ Можете. ‒ Мусса почувствовала, что сейчас последует совершенно неприемлемое предложение.

‒ Я человек прямой, вымачивать якоря не люблю. Там, за толстыми стенами университета, вы ‒ крупная шишка, не так ли? Своя лаборатория, членство в университетском Совете, вас просит об экспертизе начальник тюрьмы…

Он сделал паузу.

‒ Продолжайте, ‒ хмуро проговорила Мусса.

‒ Иногда в тюрьму попадают невинные люди. Я думаю, они оплатили бы часть вашей экспедиции.

‒ Благодарю за предложение. ‒ Фонбора поднялась из-за стола. ‒ Для меня это слишком высокая цена, я поищу другой корабль.

‒ Никто больше не согласится.

‒ Почему вы так уверены?

За капитана ответил Маур.

‒ Он здесь контроладор.

‒ Кто? ‒ не поняла его спутница.

‒ Смотрящий за портом. Ни один местный капитан не будет иметь с нами дело, если он запретит. Иначе на корабле вскроют крышки водяных фильтров на трубопроводе позади кингстонного ящика ‒ и привет. Или другую пакость придумают.

Маур повернулся к капитану:

‒ Слышал я о тебе, Большой Мак. Что ж, твой порт ‒ твои правила, но над судами других кланов твоей власти нет. И к этой женщине тебе лучше не лезть, выручай своих людей без её помощи.

‒ Ты обо мне слышал? ‒ хмыкнул толстяк. ‒ А я о тебе нет. Парни, вышвырните его из заведения. Не терплю, когда в чужие дела лезут.

Мореходы дружно ударили кружками о стол и с грохотом отодвинули скамью: парни явно не прочь были размять кулаки. Здоровяки оказались выше и крепче Маура, рукава их грубых рубах были обрезаны по локоть, а руки украшены татуировками. Мусса собралась атаковать их, но ладонь Маура накрыла её руку. Он продолжал сидеть как ни в чём не бывало.

‒ Думаю, ты всё-таки обо мне слышал, ‒ не повышая голоса, сообщил авиатор. ‒ Я побратим Кармело де Циклона.

Поднявшиеся парни остановились, ожидая решения капитана.

‒ Ты не похож на циклонца, ‒ хмуро произнёс тот.

‒ Дней через пять Кармело будет здесь и сам подтвердит. Ну что, дым в трубу, дрова ‒ в исходное?

Пауза висела долго, но в конце концов Большой Мак отвёл взгляд.

Глава 12. Вас приглашает Фигура

Если долго всматриваться в холодный туман, согревая руки чашкой с горячим травяным чаем, начинаешь различать в нём незнакомые лица. Словно туман – это огромное судно, перевозящее транзитом сквозь живой мир тех, кто ещё не родился, и тех, кто уже ушёл. Влажный воздух его палуб пронизан печалью и хорошими предчувствиями. В его тишине есть музыка грядущего, и на короткий миг ты можешь почувствовать послезвучие собственного будущего.

Дни перетекали из рук в руки, словно монеты на базаре. Мусса тратила их направо и налево: мысль о том, что Тор уже десять лет заперт на острове, не давала ей покоя. Тот мир, который она слепила из осколков после пропажи братьев, склеила работой, а швы замазала путешествиями и научными статьями, теперь разлетелся на осколки, рассыпался и хрустел под ногами. А в тумане за окном виделись безглазые неродившиеся тени.

Скрывая свои истинные цели, Мусса подала заявку на плавание в архипелаг Пелуза, заверив, что финансировать путешествие будет частный фонд. Экспедиции за счёт спонсоров университетом приветствовались. И когда от Инсе донны Сирокко пришли деньги на спасательную экспедицию, от университета было получено разрешение на научную. В один из почти потраченных дней в кабинете Фонборы зазвонил телефон.

‒ Охрана Центральных ворот, ‒ сообщила девушка с коммутатора. ‒ Соединять?

В трубке послышалась какофония ‒ треск, скрип, хруст, свист, а затем через помехи пробился незнакомый мужской голос.

‒ Госпожа Фонбора, это охрана! Вы заказывали из города доски?

Мусса ожидала чего угодно, только не этого.

‒ Какие ещё доски? ‒ растерялась она.

‒ Двадцать штук с городской лесопилки.

‒ Я не заказывала никаких досок! ‒ довольно грубо отрезала Фонбора. Даже по голосу она догадалась, что охранник её боится. «Ведьмой считает», ‒ подумала Мусса, и эта мимолётная мысль неожиданно её опечалила. Она невесело хмыкнула, поднялась из-за стола и прошла в кабинет помощника.

‒ Амбрус, ‒ спросила она, ‒ ты не заказывал никаких досок?

Де ла Муссон посмотрел на неё грустным собачьим взглядом:

‒ Без вашего ведома? Нет, что вы!

«Конечно, без моего! ‒ сердито подумала женщина. ‒ Зачем бы иначе я спрашивала?»

Когда она вернулась, телефон затрещал вновь. Звонили снова от центральных ворот. Треск и скрип в трубке стали глуше, и Фонбора услышала голос Маура дель Бриза.

‒ Не надоело по скрипучему полу ходить? ‒ спросил он. ‒ Весь университет по утрам будишь! Даже я в своей палате просыпаюсь от скрипа. В общем, я тебе доски привёз на замену.

Мусса закрыла глаза и улыбнулась. Она разрешила дель Бризу выходить в город, чтобы следить за прибывающими в порт кораблями других кланов.

‒ Скажи этому юному стражу на воротах, что превратишь его в синекольчатого осьминога, если не пропустит повозку и плотников к твоему дому. Ты ведь умеешь превращать на расстоянии?

Через четверть часа, когда Фонбора подошла к дому, у дверей стоял ломовой обоз и рабочие разгружали шестиметровые доски.

‒ А я считаю это ошибкой! ‒ горячился извозчик, что-то доказывая Мауру. ‒ Нельзя брать островитян на войну! Это дело только мореходов. Какая разница тем островитянам, с Муссоном торговать или с рыбоухими? Предадут и ещё плюнут в спину. Да и какие из них вояки?

Увидев хозяйку дома, извозчик смолк и отошёл к повозке.

‒ Где ты взял доски? ‒ подозрительно глядя на Маура, спросила Фонбора. ‒ У тебя же нет денег.

‒ Денег нет, ‒ подтвердил он. ‒ Кстати, я сегодня к следователю заходил: выяснили, кто притон подорвал. Помнишь, я рассказывал про милый обычай в местных игорных заведениях: последней ставкой можно поставить собственные штаны. В «Истинном полдне» я видел одного такого чудика ‒ он ещё орал, что сражался за Мус с южанами. Оказалось, этот вояка и притащил взрывчатку.

‒ Но откуда всё-таки доски?

‒ Не хмурься, не украл. У хозяина лесопилки выиграл ‒ и доски, и рабочий день двух плотников.

‒ А мог прийти без штанов! ‒ усмехнулась Мусса.

‒ Хорошо играет, стервец! ‒ согласился авиатор. ‒ Говорят, ему нет равных в городе. Но на штаны я бы играть не стал, я вообще не азартен.

Через несколько дней мелькнула и в тот же день погасла надежда нанять команду. В порт зашло судно из Торнадо, но идти на юг, к Барьеру капитан не согласился. Возвращаясь из порта, Маур развлекал загрустившую спутницу байками из своей лётной жизни.

– Мы уже сбросили штопорные якоря, – рассказывал он, – сошли на землю, начали крепить пузырь на ночь. И тут погода нам подсуропила. Слышала про похмельный ветер?

Мусса покачала головой.

– Тишина, безветрие – и вдруг ураганный порыв. Крышу может с дома сорвать, столбы повалить… И снова тишина, только в воздухе такой гнилой, неприятный запах остаётся. Вот и тогда: дохнул ветерок перегаром, сорвал наш пузырь с бивачной стоянки и потащил в небо. А в гондоле – дети! Пока мы пузырь крепили, они забрались из любопытства в гондолу и теперь вопили от страха. Хвала Матушке, один канат ещё по земле волочился! Едва я за него ухватился, как и меня в небо потащило. Представь: летит эдакая неуправляемая громадина, а под ней меня на канате болтает из стороны в сторону – чистый неразбавленный ужас. Я думал – всё, долетался, Маур дель Бриз. Сейчас ты сверзишься с неба, ударишься дурной головой о земную твердь и самые мягкие травы не спасут от гибели. Штопорный канат длинный, даже когда он закреплён, по нему залезть непросто, а в полёте и подавно. Когда я до гондолы добрался, ярдов сто высота была. Ребятишки меня втащили, сами ревут от страха, я кинулся двигатели запускать – они не запускаются! Двести ярдов – тишина. Триста ярдов – не запускаются. Дети в истерике, я в панике, высота уже семьсот ярдов, и тут...

Договорить дель Бризу не дали. Из арки доходного дома, давно потерявшего лоск и хозяев, вразвалочку вышли две хулиганских личности – щербатая и плешивая – и преградили дорогу. Трудно сказать, когда появилась эта странная походка, но она передаётся от хулигана к хулигану независимо от города и клана. Болтается всё! Руки, ноги, голова и даже задница. Болтаются пальцы, ощупывая на ходу воздух. Болтается незаправленная и расстёгнутая рубашка. Болтаются оттянутые коленки штанов, и сами штаны болтаются на талии. И мир тоже болтается в их глазах, как густой серый кисель, пока взгляд не выхватит что-нибудь яркое и необычное.

– Знает ли уважаемая публика, с кем связывается? – надменно вопросил дель Бриз.

– До Фигуры приглашают, – отозвался Щербатый.

За прошедшие дни Маур уже и забыл, что в тюрьме передал слёзную главе местных воров. Видно, тот решил поинтересоваться, кто таков, почему на воле и имел ли право обращаться. Разбросать тощих падальщиков не составило бы труда, но это означало смертельно оскорбить Фигуру. Подумав, дель Бриз поднял ладонь с согнутым указательным пальцем – знак того, что принимает предложение.

– Что происходит? – спросила Мусса.

– Меня приглашают поговорить, – произнёс Маур. – Возвращайся в университет и ни о чём не беспокойся.

– Я пойду с тобой, – решительно заявила Мусса. – Ты всё ещё мой пациент.

За аркой доходного дома лежал совсем другой город – город трущоб и нищеты. Над его узкими улочками, напоминавшими дыры каменного сыра, нависали глухие стены домов, исчерченные похабными надписями и рисунками. Вслед за ворами Фонбора и дель Бриз проходили через мрачные дворы, населённые портовой беднотой и опустившимися мореходами.

– Фигура живёт в этих подворотнях? – не удержалась от вопроса Фонбора.

Маур в ответ ухмыльнулся:

– Нас приведут к чёрному ходу, чтобы не светить на приличных улицах.

Они шли по осколкам чужих жизней. В университете была библиотека, и старый добрый хранитель Аполинар изредка подсовывал Муссе вместе с научной литературой художественные произведения. Эти книги сильно отличались от популярных романов. Авторы их описывали жизнь такой, какая она есть. Докеров Муса, кочегаров трансокеанских пароходов, рабочих соляных копей Нортера или опустившихся обитателей дна человеческого, а не морского. Но даже в этих книгах трущобы выглядели поэтизированными – мрачными, но величественными в своём падении. Буквы передавали смысл, но не могли передать здешнего запаха, описать все цвета и оттенки, которые глаз схватывал за мгновение между взмахами ресниц, того острого ощущения граничности человеческого бытия и безвозвратности времени.

В одном из дворов-колодцев, завидев идущих, из окон посыпались мальчишки-оборвыши, но узнав Плешивого с Щербатым, ватага малолетних воришек потеряла прыть и рассосалась по подъездам. Вместо них в окне на третьем этаже показалась старуха и прокаркала:

– Я вам, козлам, запретила моим двором ходить!

– Уймись, дохлая, – огрызнулся Плешивый.

В следующий момент старуха опрокинула ему на голову бадью с прогнившими объедками, ошмётками, огрызками и прочими нечистотами. На Плешивого жалко было смотреть: струи вонючей жидкости стекали по его лицу, устремляясь за ворот рубахи. Стряхнув ошмётки с плеши, он утёрся рукавом, поднял вверх оскаленную морду и прорычал:

– Я тебе кишки вырежу, шмара старая!

– Приди и возьми меня, говнюк, – плюнула на него старуха.

Говнюк помотал головой, как мотают ею собаки, отряхиваясь от брызг, и устремился в подъезд.

– Двигаем кости, – проронил Щербатый, показывая, что дожидаться товарища не будет.

Они проскочили ещё несколько подворотен, прежде чем Мусса чуть не сбила высохшего, как скелет, наркомана с прошитым нитками лицом. Делать такие татуировки принято на северных островах, но увидеть «сшитую морду» здесь, в трущобах, было для Муссы большой неожиданностью.

– Джинси гани унавеза купата хапа? – выпалила Фонбора.

Наркоман посмотрел на неё мутным взором.

– Я забыл свой язык, женщина, – ответил он. – Не тревожь шама, который уснул.

Видно, что-то отразилось во взгляде Фонборы – жалость ли, печаль ли, сочувствие, – но бывший шам вдруг смутился и отвёл глаза. Отступил в сторону, сгорбился, почти исчез. Но когда Мусса уже скрылась за поворотом, он вдруг выкрикнул вслед:

– Берегись своего брата, женщина!

Путешествие по изнанке города закончилось в довольно чистом дворе со скамейками и фонтанчиком. Двор был пуст: по собственной воле обитатели трущоб сюда не совались.

– Ждите здесь, – сказал Щербатый, прежде чем исчезнуть за дверью.

Через несколько минут он вернулся и проводил их в полупустую комнату. Глава местных воров – седой, грузный, с густыми бровями и орлиным носом – сидел за столом на высоком деревянном стуле с изящной спинкой, взгляд у него был тяжёлым. Таким взглядом можно раздавить без остатка, ломая кости и волю, сгибая и придавливая человека. Дом Фигуры стоял на границе двух миров: с одной стороны – благополучная фешенебельная улица, с другой – трущобы. Если бы Маур исчез после этого разговора, никто бы не увидел, что он сюда приходил.

– Кто таков? – коротко спросил хозяин.

– Мест не занимаю, но слово сказать могу, – ответил дель Бриз, подразумевая, что к воровской братии не принадлежит, но имеет право к ней обращаться.

– Кто разрешил?

– Это было давно, во времена Химоты. Она и разрешила, и с тех пор никто у меня слова не забирал.

На лице хозяина отразилось удивление:

– Химота-свидетель?

Маур не понял, почему его прежнюю возлюбленную назвали свидетелем, но спрашивать не стал, просто кивнул.

– Её брат Кармело де Циклон тому слову живая память, – добавил он.

Фигура задумался.

– Из тюрьмы ты вышел не в петле, а в костюме, – сказал он. – Объясни.

Авиатор пожал плечами.

– Эта женщина, – он кивнул на Муссу, – из университета. Она помогла найти настоящего убийцу и доказать, что это не я. Меня выпустили, но я рад, что каменный братишка передал слёзную. У меня предъява за поступок в твоём городе.

– Ишь ты, – приподнял бровь Фигура. – Говори.

– Шулера в «Истинном полдне» опоили меня отравой. Я потерял деньги не по духу, за такое нужно наказывать.

– За твоей спиной капитан Кармело? – поинтересовался Фигура.

– Оба уха даю.

– Я услышал твой вопрос. Но что же ты хочешь? Собрать по кускам тех, кто тебя опоил, не в моих силах, их разорвало взрывом. А деньги твои, если где и лежат, то на дне порта – это тоже не моя территория. Обратись к тем, кто бродит по дну с якорем на шее.

Маур всё это прекрасно понимал, но по пути сюда у него появилось иное предложение.

– Что я хочу? Продукты и оружие для морской экспедиции. Поставка мимо города, цена – свойская, и чтоб причастные приклеили языки к горлу и забили ватой ноздри. Через несколько дней здесь будет Кармело, он и примет товар.

Фигура обдумывал предложение неторопливо, переводя взгляд с Маура на Муссу.

– Я понял, кто ты, – неожиданно сказал он, и в его голосе прозвучала нотка уважения. – Ты тот сумасшедший любовник Химоты, что угнал корабль и чуть не вывез на нём половину каторги.

Он кивнул на стул, и Маур присел: разговор перешёл на конкретные темы – деньги, товары и сроки. Договорившись, каждый произнёс традиционное: «слово сказано». А хозяин добавил:

– Химота свидетель!

Именем подруги Маура освящали сделки.

Из дома Маур и Мусса вышли через парадный вход. Грохоча деревянными колёсами о мостовую, мимо проехала самодвижущаяся повозка с военными. Лица мореходов были хмуры, словно они возвращались с похорон. Мусса проводила их задумчивым взглядом, явно уловив больше, чем мог бы прочитать по этим лицам обычный прохожий. На короткий миг она «услышала» крики раненых и свист снарядов и почувствовала панику, охватившую бойцов от чего-то неожиданного, неведомого и ужасного.

– Дела на юге не так хороши, как пишут в газетах, – заметил Маур.

– Там что-то страшное… – кивнула Мусса. – Зачем тебе столько продуктов и вещей? Твой контрабандист собирается в дальний поход?

– Для твоей экспедиции, – огорошил он её. – Я подумал: зачем нанимать каких-то чужаков, когда можно нанять Кармело? Я тебе ещё не говорил, что мы с ним бывали в тех местах? Когда-то мы прожили на Белом острове почти два года…

Пропустив повозку водовоза с положенной на бок бочкой, они перешли улицу и, завернув за угол, оказались на Плоской Пятке – популярном месте прогулок горожан. Здесь всегда было множество художников, а с некоторых пор – и фотографов со складными фотокамерами и высокими штативами на тонких ножках. К ним выстраивались целые очереди желающих запечатлеть себя, и фотографы то и дело ныряли под тёмные накидки, прячась от Матушки, чтобы выставить нужную резкость. Магниевые вспышки следовали одна за другой, оставляя после себя поднимающийся вверх дымок. С Плоской Пятки открывался великолепный вид на порт – именно здесь художник нарисовал когда-то портрет Тора.

– Почему нужно покупать уголь и продукты нелегально? – спросила Мусса, останавливаясь у кованой чугунной ограды, за которой город падал вниз к океану.

– А почему ты всем говоришь, что отправляешься на север, если собираешься на юг? Ты ведь что-то утаила от Тайной Канцелярии. Верно?

– Верно, – после некоторой запинки ответила Фонбора.

– А мне расскажешь?

– Да. – На этот раз запинки перед ответом не было.

– А ещё я верну часть своих денег, – ухмыльнулся Маур. – Не бойся, мои комиссионные будут небольшими, и всё обойдётся дешевле, чем с рынка.

– Кто такая Химота? – неожиданно спросила Мусса.

От этого вопроса Маур растерялся. Он проводил взглядом самодвижущийся экипаж с франтом-муссонцем и его расфуфыренными спутницами и негромко сказал:

– Это долгий разговор… Вряд ли тебе будет интересно.

– Пол больше не скрипит, спасибо, – не стала настаивать Мусса.

– Это приглашение в гости? – Маур бросил на спутницу взгляд и поймал себя на мысли, что она ему нравится. Эта женщина не боялась ничего и всего добивалась сама. Совсем как Химота.

– Да, – кивнула спутница и прямолинейно добавила: – Но только на чай с бутербродами.

Главы 13-14

Глава 13. Кармело и его команда

До того как Аполинар де ла Муссон стал хранителем университетской библиотеки, фонды её были скудны и беспорядочны. Новый хранитель был очень маленького роста – ниже пяти футов, не имел семьи и никогда не был женат. Его семьёй была библиотека, а детьми – читатели, и очень скоро в университете развернулась шумная кампания по сбору книг. Поначалу среди семей студентов, а затем и среди обычных горожан стало правилом хорошего тона, посещая университет, оставить в подарок библиотеке хорошую книгу или редкую рукопись. Стараясь показаться друг перед другом (и, конечно, попасть на страницы университетского журнала), видные жители столицы выкупали редкие и дорогие издания и вручали их главному хранителю университета Аполинару де ла Муссону.

Помимо библиотеки коротышка-хранитель заведовал специальным хранилищем, где скрывали книги и рукописи с ограниченным доступом. Большинство студентов не подозревало о его существовании, а разрешение на посещение этой сокровищницы имелось далеко не у всех преподавателей. Муссе хранитель выдал его только два года назад, хотя относился к островитянке с искренней симпатией и считал родственной душой. Она не только была активной читательницей, но и всячески старалась приумножить библиотечные богатства.

В научном мире Аполинар был известен изобретением шрифта для слепых, а среди студентов славен тем, что одной пощёчиной уволил ректора. Эту историю старшекурсники обязательно рассказывали новичкам, когда те, увидев коротышку, начинали соревноваться в остротах. Сначала, правда, насмешникам давали крепкий подзатыльник, а то и не один.

Семь лет назад университет возглавил изворотливый, хитрый, самовлюблённый и недалёкий Альваро де ла Муссон. Был он из тех, кто без мыла может пролезть в любую щель, и славился многочисленными пороками, в том числе и страстью к молоденьким девочкам. Очень скоро Альваро взял такую власть, что перечить ему стало чревато. Говорили о благожелательном отношении тана, о высоких покровителях из Бриза и даже о Тайной Канцелярии. Что здесь было правдой, а что фарсом, так и осталось загадкой. Всё изменил прямолинейный Аполинар. Мусса была в экспедиции, когда посреди совещания в присутствии тана двери ректорского кабинета вдруг распахнулись и в них неуклюжей походкой вошёл Аполинар. Прелюдией его появления были слёзы читательницы-студентки, которую ректор принуждал к сожительству, а после обвинил в воровстве. Переваливаясь с ноги на ногу, словно утка, маленький хранитель подошёл к изумленному вторжением ректору, встал на цыпочки и залепил звонкую пощёчину.

– Негодяй, – фальцетом выкрикнул карлик.

Положил перед ректором ключи от хранилища и вышел, уверенный, что никогда не вернётся в эти стены. Слух о поступке Аполинара взорвал университет: то, о чём глухо шептались по углам, вырвалось наружу бурным потоком. Студенты покинули аудитории, забаррикадировали центральные ворота и потребовали снять ректора с должности. Альваро вызвал войска, но большинство преподавателей перешло на сторону студентов. Войскам не открыли ворота, а штурмовать крепостные стены вояки не решились. Ни угрозы, ни шантаж, ни обещания «справедливого расследования» не действовали. Через пять дней тану передали послание, подписанное главами влиятельных семей, чьи дети учились в университете. Фактически это был ультиматум – семьи выразили поддержку своим детям. На следующий день ректор был уволен, ворота университета отворились и оттуда вышла длинная процессия. Человеческая змея, вытянувшаяся на целую милю, ползла узкими улицами, пугая и удивляя прохожих. Студенты шли к Аполинару.

Бывший хранитель, ничего не подозревая, сидел дома и читал книгу: библиотека у него была большая, устроиться на работу не светило, и он решил продавать по одной книге в день, чтобы оплатить скудное пропитание. Но прежде каждую книгу заново перечитать. На шум за окном он не обратил внимания, пока шум этот не перерос в дружное скандирование:

– Аполинар! А-по-ли-нар!

Ничего не понимая, хранитель подошёл к окошку мансарды и не поверил глазам: вся улица оказалась запружена студентами.

Чем больше становился библиотечный фонд, тем многолюднее – в библиотечном крыле университета. Собравшись вместе, книги создали особое пространство с неповторимым запахом бумажных страниц и кожаных переплётов, запутанным лабиринтом меж высоких стеллажей, шелестом листов, скрипом перьев, тихими шагами и короткими негромкими диалогами. Здесь же, при библиотеке, располагалась теперь и редакция университетского журнала, где Мусса всегда была желанным автором.

Кивая на приветствия, Фонбора прошла в кабинет хранителя – небольшое помещение, заставленное шкафами и этажерками. За огромной стопой старых газет и журналов, громоздившихся на столе, Аполинара не было видно, но раздавался громкий стук клавиш пишущей машинки.

– Вы здесь, хранитель? – поинтересовалась Мусса.

– Кого я вижу! – высунулся из-за бумажной горы хозяин кабинета. – Мозгознайка Фонбора! Новую статью готовишь? Дашь почитать старику до того, как отнесёшь в журнал?

– Вам – первому!

– Садись на стул, я сейчас вылезу. – И он действительно «вылез», спустившись с высокого стула с помощью ступеньки, а затем обойдя свой стол. – Ты знаешь, что за журналом с твоими статьями настоящая очередь? Конфеты суют, чтоб без очереди выдал. Уже два кулька на тебе заработал: я им свой личный экземпляр подсовываю, но уверяю, что аллан о дро.

– «Вне списка», – вслух перевела Фонбора, показывая знание языка южных островов Уфлаута. – Я вам тоже конфет принесла.

Старик был сладкоежкой, и Мусса по дороге в библиотеку всегда забегала в кондитерскую лавку.

– Выдать тебе номер с твоей статьёй? – пошутил хранитель.

– Оставьте нечитавшим, – отмахнулась Фонбора. – Я по другому поводу. Хочу прочитать всё, что есть в спецхране о канаварах. И ещё… Знаете ли вы что-нибудь о Химоте де Циклон?

– А что, она тоже была со способностями?

– Не исключено, – улыбнулась Мусса, подумав, что Маур не мог влюбиться в посредственность.

– Ты не поверишь, но я даже встречал её лично! – похвастался Аполинар. – Колоритнейшая личность.

– Встречали?! Расскажите!

Кармело де Циклон прибыл в Мус через неделю. Его винтовой парусник «Свидетель», потрёпанный непогодой и вражескими пушками, вошёл в порт в полдень. Через два часа Маура отыскал мальчишка-посыльный, сообщив о прибытии побратима. Когда де Бриз в сопровождении Муссы отыскал таверну, приютившую контрабандиста, закат уже раскрашивал западный край неба в багрово-алые тона. Младший брат Химоты восседал за столом, уставленным блюдами и кувшинами.

– Маур! – взревел он, увидев дель Бриза.

Через мгновение, едва не перевернув стол, он сгрёб авиатора в охапку, обдав запахом вина и сыра.

– Рёбра сломаешь, канавар тебя забери! – взмолился дель Бриз. – А ведь когда-то был тощим, как рыба-скелет!

Легендарный контрабандист выглядел иначе, чем его представляла Мусса. Он оказался одного роста с Мауром, крепко сбит, жизнерадостен, зеленоглаз и длинноволос. Тяжёлый кадык на его мощной шее двигался вверх-вниз, словно поршень насоса. Две косички с вплетёнными чёрными шнурками свисали по обе стороны широкоскулого лица, а высокий лоб прорезали волнистые складки, похожие на линии, оставленные прибоем. Светлая рубаха с завязками-шнурками была распахнута на груди, открывая косой шрам, оставленный чьим-то острым ножом. Широкий пояс, свободные штаны, крепкие кожаные ботфорты с отворотами – всё было добротное, крепкое и дорогое. Но не это привлекло внимание Фонборы, всё это было второстепенным и малозначимым. Капитан Кармело де Циклон так же, как и Маур, оказался невидим для её дара.

– Айда все за стол! – скомандовал капитан. – Я разбил два кувшина о головы здешних блюдоносов прежде, чем они принесли хорошее вино. Сколько мы не виделись, Маур? Полтора года?

– Два с половиной.

– Точно! Я успел заполучить пару хороших шрамов, а чего достиг ты? – Кармело хохотнул и залпом опустошил кружку.

– Проиграл все деньги в кости, – ухмыльнулся дель Бриз.

– Ты?! В кости?! Легче поверить, что Брат догнал Сестру!

Следующий час прошёл в рассказах, воспоминаниях и солёных морских шутках. Выпили за Химоту, за Белый остров, за рыбаков и мелотёсов, за море и небо. Три кувшина опустели как один стакан.

– Ты сумасшедший! – доказывал Кармело Мауру. – Как можно променять нормальный корабль на пузырь в небе? Скажи ему, Мусса!

Мусса снисходительно улыбнулась.

– Он тебе рассказывал, как едва не расшибся в Бора-Бо? – не отступал контрабандист. – Пузырь с какой-то белобрысой дурой в гондоле сорвало с канатов и потащило в небо. Догадайся, кто её спасать бросился? Вот он, рядом с тобой сидит. Ухватился за канат и забрался в корзину где-то там, – Кармело ткнул пальцем в потолок, – под подолом у Матушки. Спас!

Мусса посмотрела на Маура:

– Он не говорил, что это была белобрысая дура. История была про детей.

– Каких детей? – не понял Кармело. – У неё не было детей.

Первым захохотал Маур, вслед за ним – Мусса.

– Вы чего? – опешил капитан «Свидетеля».

Опустел ещё один кувшин, прежде чем разговор зашёл о делах.

– Плохи дела, брат, – помрачнел Кармело. – Слыхал об Одноглазом Кракене? Старый пройдоха подмял под себя полтора десятка капитанов, а теперь и мне метку на глаза повесил. Чтобы Кармело де Циклон плавал под чужими парусами?! – Контрабандист грохнул кулаком по столу так, что заплясала посуда. – Химота вылезет из гроба и удушит меня собственными руками.

Он заглянул в кувшин, обнаружил, что тот пуст, и сердито зыркнул на мальчишку, разносившего еду. Тот понял морехода с полувзгляда.

– Крепко мы якорями с Кракеном сошлись, – продолжал де Циклон. – Подослал ко мне тайного убийцу, представь! Не на честную драку вызвал, а исподтишка зарезать хотел!

– Что ты с ним сделал? – поинтересовался Маур.

– С убийцей-то? Притащил на верёвке на «Каракатицу» – это корабль Кракена – и повесил на рее. Ты бы видел их рожи! Через неделю в Норте наши команды сильно порезали друг друга, теперь между нами война на смерть. Он послал за мной три корабля, один из них я потопил. В Мусе он, конечно, нападать не решится, будет сторожить в море. Но я же не крыса – скрываться в порту? Вот такие дела, брат! Желаешь погибнуть вместе, присоединяйся.

Маур подлил из кувшина вина и сделал добрый глоток.

– Хочешь навестить Белый остров? – неожиданно спросил он. – Коху повидать? Ему сейчас уже под тридцать. Семьёй, наверное, обзавёлся, пузо отрастил, волосы растерял. Скормим твоего Кракена рыбакам, если заявится. Сам знаешь, какой там народ.

– А ты знаешь, сколько туда угля надо? У меня половины экипажа нет на парусах идти, где я деньги возьму?

– Сто двадцать маринов тебя устроит? Сорок тебе, восемьдесят – команде. Уголь и продукты наши. Плюс попутный груз, не забыл ещё, что на Белом острове ценится? Оттуда мелом затаримся. Не плавание – мечта!

– Чьи марины? – удивился Кармело. – Ты ж сказал, что проигрался.

– Мусса платит, – кивнул на спутницу Маур. – Уголь и продукты от Фигуры по свойской цене. Прибыль с проданных на острове товаров поровну на троих.

– А зачем тебе туда? – пристально глядя на Фонбору, спросил контрабандист.

– Соглашайся – расскажу.

– Я – твой, девочка! – хлопнул ладонью по столешнице капитан. – Только это будет опасное путешествие! Нас запросто могут потопить.

– Вот за это и выпьем, – предложил Маур.

– За то, что нас потопят? – подначила Мусса.

На этот раз первым захохотал Кармело.

С контрабандистом они расстались на Плоской Пятке. Капитан отправился на корабль, а Маур и Мусса ещё долго стояли, любуясь огнями ночного порта. Мусса рассказывала об острове, на котором выросла, о родителях, о братьях и сёстрах, о том, как однажды они с Тором отправились через весь океан в далёкий Мус учиться в университете. Когда обе луны скрылись за облаками, а большинство огней в порту погасло, Маур повёл Фонбору домой в университет. Их долго не хотели пускать – университет был закрыт до утра, но Мусса решила продемонстрировать спутнику свои возможности, и через несколько минут ошарашенные охранники, сами не понимая, что происходит, отворили не маленькую дверцу, а центральные ворота. Обнявшись, ночные гуляки проследовали мимо, напевая насмешливую песенку. Следующие полчаса они гуляли по уснувшим университетским тропинкам, пугая влюблённые парочки студентов, и разговор их приобретал всё более игривый характер. Вино было славным: оно не опьяняло, а смывало на время с души печали и дарило красивые надежды. Маур и Мусса и не заметили, как, целуясь, оказались в доме, затем на лестнице, а затем в кровати.

Глава 14. Поморник и капитан

Сон отступал легко и приятно, словно волна прибоя, спешившая вернуться в море. Он уносил с собой туманные клочья воспоминаний и сладкий запах детства, ласковое прикосновение губ и вкус ароматных плодов. Мусса открыла глаза и тут же зажмурилась, пытаясь ухватить исчезающее сновиденье за краешек, и конечно же, ей это не удалось. Как давно ей не было настолько хорошо! И всё-таки она ещё раз зажмурилась – так, на всякий случай. Сна уже не было, он ушёл, но ещё несколько секунд оставался его пряный аромат.

Время съело дюжину дней, прежде чем «Свидетель» отдал швартовы и покинул порт. Уходить пришлось ночью, спешно: Одноглазый Кракен почти настиг их. Помог Фигура – он сообщил о том, что корабли Одноглазого приближаются к Мусу. Глава воров рассудил просто: от двух живых контрабандистов прибыли больше, чем от одного. К тому же он верил в счастливчика Кармело: трезвый эгоистический расчёт и маленькая человеческая симпатия. Никто, кроме Кармело, не стал бы уходить из порта в ночном тумане, но для брата Химоты не существовало запретов. Словно кто-то подкидывал марины в шляпу его удачи. Может, боги тех древних народов, чьи книги хранил старик Аполинар в тайниках спецхрана? Те народы давным-давно исчезли, почему бы не обратить свой взор на тех, кто ещё жив?

Вокруг, насколько хватало глаз, плескалось море. Зачиналось утро, и парусно-паровой клипер контрабандистов разрезал море тяжёлым килем со скоростью десяти узлов. Ветер был хорош, и судно тянули паруса, экономя мореходам уголь. Толстая чёрная труба, едва заметная под распущенными парусами, стояла посередине судна. На ней красовался знак клана – пронзённый ножом череп.

– В команде я не уверен, – с мрачным видом рассказывал Мауру капитан. – Тех, кто зашёл по сходням*, считай, треть. Как они себя поведут, если Одноглазый Кракен нас настигнет?

– Он действительно одноглазый?

– Нет. Надевает повязку, когда в трюм спускается. – Кармело сделал паузу и сменил тему: – Нос «Свидетеля» я недавно заново поменял – до двадцатого шпангоута включительно. Вместо старых листов по всей подводной части положил новые, утолщённые. Часть шпангоутов тоже заменил. Отдал все деньги, оттого и с пустыми трюмами пришёл. Но оно того стоило! Ещё походит мой клипер.

– А машины? – поинтересовался Маур.

– На машины тоже потратился – умельцы в доках кое-что переделали: сальники цилиндров, продув котлов. С последними удобнее стало: теперь с поверхности продуваются. Беда в кочегарах, их пришлось в Мусе нанимать, и как они работают – даже Матушка не знает. Доброго утра, сестра! Как спалось?

– Я почти не спала, – ответила Мусса. – И мне показалось, что перед рассветом с корабля выпустили птицу.

– Почтовую? – насторожился Маур.

Мусса покачала головой.

– Не уверена. Я умею определять почтовых птиц, но это какая-то другая, она больше и умнее. Не могу разобраться в себе: то ли я действительно чувствую угрозу, то ли просто себя на прялку накручиваю. Был бы рядом Тор, он бы точно сказал...

– Был бы рядом Тор, мы не отправились бы на Белый остров, – резонно ответил Маур. – Ты сможешь вычислить человека, выпустившего эту птицу?

– Тут сотня человек, и на каждого мне понадобится время.

– Команде мозговой шмон не понравится, – отрезал Кармело. – Я прикажу обыскать корабль: если птиц больше нет, то просто изменим курс.

Хотя птиц так и не нашли, а «Свидетель» взял курс восточнее, тревога не покидала друзей. Если на корабле оказался предатель, можно было ждать неприятностей в любой момент. Умелый механик мог вывести из строя машины, умелый убийца – тихо зарезать и отправить за борт. Кармело решил экономить уголь по максимуму, оттого всё время шли под парусами. Внешний облик «Свидетеля» был необычен: мачты наклонены назад, форштевень изящно изогнут, создавалось ощущение, что корабль летит над водой. Киль, привальные брусья, бархоуты и другие элементы корпуса были изготовлены из медиартиса, знаменитого корабельного дерева, растущего во владениях клана Торнадо. Для защиты от древоточцев и обрастания ракушками подводная часть корпуса вплоть до бархоута обшита медными листами, положенными на просмолённую бумагу. Но как бы ходко ни шло судно под парусами, корабли на паровой тяге шли быстрее. Именно это не давало покоя Кармело. Он не хотел тратить уголь и в то же время опасался, что их догонят «Мокрица» и «Каракатица», суда Одноглазого Кракена. По этому поводу он уже пятый раз спорил со своим первым помощником Начо.

Прожив почти два года среди островитян, юный Кармело де Циклон полностью переменил своё мнение о них. От прежней чванливости и гордости принадлежностью к мореходам не осталось и следа. Когда он стал капитаном, то в его командах появились и островитяне: чтобы избежать проблем в портах, Кармело просто усыновлял их, делая циклонцами. Одним из них был Начо – настоящий дикарь, выучившийся морскому делу, но сохранивший свой дикий нрав. Теперь «сынок» нависал над капитаном и спорил с ним о котлах.

– Нет, брат, – отнекивался Кармело. – Запускать котлы рано, будем экономить.

Паровая машина судна была двухцилиндровой, без охлаждения, с выпуском мятого пара в атмосферу через форсун, установленный в дымовой трубе. Угля загрузили под завязку, при скорости в девять узлов его должно было хватить почти на две тысячи миль. Но что такое две тысячи миль для огромного океана?

День уже катился к закату, когда Начо заметил довольно крупную птицу, догнавшую корабль. Оперение её было серым с красными полосами и чёрной шапочкой, хвост чёрно-бурый с двумя длинными перьями посередине. Птица сделала круг, другой, затем уселась на мачту и принялась чистить перья.

– Не нравится мне эта тварь, – подойдя к помощнику, заметил Кармело. – Ещё раз увижу – пристрелю.

Словно услышав его, птица разразилась диким воплем, похожим на плач ребёнка.

– Бранится! – с уважением произнёс Начо. – Ишь как разоралась.

– Сама виновата, – неожиданно разозлился капитан, с детства не любивший пернатых. Его рука метнулась к поясу, выхватила револьвер, и через мгновенье один за другим прозвучало три выстрела. Птица, взлетев с мачты, как ни в чём не бывало сделала ещё один круг над судном.

– Промазал, – с досадой признал Кармело.

В этот момент наглое крылатое создание заложило крутой вираж, пронеслось над палубой и смачным снарядом обгадило капитана. Кармело побагровел. Он ещё дважды выстрелил вслед пернатому гадёнышу, но так и не попал.

– Что случилось? Почему стреляли? – подбежала к мужчинам Мусса.

– Птичка вернулась, – сообщил наблюдавший эту сцену Маур. – Кармело в неё промазал, а она в него нет.

И, не сдержавшись, захохотал во всё горло. Кармело гневно посмотрел на друга.

– Тебе нужен платочек, возьми… – Мусса не выдержала и тоже прыснула, глядя, как на физиономии грозного капитана взрослый гнев смешивается с детской обидой.

– Выкинуть обоих за борт? – совершенно серьёзно осведомился Начо. Юмора он не понимал, а парочку невзлюбил с первого взгляда. Во-первых, они были пассажирами. Во-вторых (и в-главных), из-за них великан лишился отдельной каюты. Небольшие размеры клипера, столь важные для скорости движения, оборачивались дефицитом свободного места. Даже офицерам приходилось ютиться вдвоём в крошечных каютах, где едва хватало места, чтобы поставить рундук под лежанку, снять сапоги и повесить сушиться мокрую одежду. Отдельные помещения имели только капитан и его помощник. Но теперь каюту Начо отдали женщине, а его спутник стеснил самого капитана.

– Не спеши, – проворчал Кармело. – Я их на Белом острове канавару скормлю.

Он уже успокоился, но понимал, что наутро над ним будет потешаться вся команда. Быть объектом насмешек подчинённых, пусть даже и дружеских, Кармело терпеть не мог. Его предчувствия полностью подтвердились: к утру история о том, как птица обгадила легендарного капитана, обошла весь экипаж. Только марсовой старшина, пожилой циклонец с гривой седых волос, служивший уже на пятом корабле, не разделял общих шуток. Не решаясь обратиться к капитану, он подошёл к Мауру и попросил описать птицу. Тот призвал на помощь Муссу и вместе с ней нарисовал словесный портрет пернатого хама.

– Поморник, – внимательно выслушав, сделал вывод старшина. Косички седых волос у него были как у капитана, с вплетёнными чёрными лентами. – Зловредная птица.

– Чем же? – заинтересовалась Мусса.

– Умная и мстительная, госпожа. Думаю, поморник вернётся.

Когда он отошёл, Мусса задумчиво произнесла:

– Его что-то беспокоит.

– А ты могла бы воздействовать на поморника?

– Нет, – честно призналась Мусса. – Не слушаются меня ни крысы, ни рыбы, ни птицы. Был бы здесь Цик… Он умел.

И она печально уставилась на море: если о Торе были хоть какие-то сведения, то о Цике – никаких. Море равнодушно плескалось за бортом, ему не было никакого дела ни до корабля, ни до женских печалей, ни до марсового старшины, раздававшего указания подчинённым высматривать чёрную точку под белыми облаками – пожилой мореход принял историю с птицей близко к сердцу. Марсовых на корабле имелось двое, в светлое время дня они сменяли друг друга через каждые два часа. Оба были сиротами мореходов, когда-то ходивших вместе с Кармело де Циклоном. Младшего звали Карлито, ему недавно исполнилось четырнадцать, и он наблюдал в подзорную трубу больше за Фонборой, чем за горизонтом. Карлито был тощ, конопат и рыжеволос – большая редкость среди циклонцев. На погибшего отца он походил меньше, чем гужевая повозка на парусник. Одни кудри чего только стоили! Мать его верность мореходу не хранила и, пока он плавал на корабле, кутила с каждым приглянувшимся ей встречным. Она была красива той порочной красотой, желание обладать которой крепло с каждым взглядом. Когда ещё молодая вдова заявилась на «Свидетель» и попросила взять в команду её сына, Кармело согласился без раздумий. Как и все остальные, он знал, что мальчишка не родной сын погибшего товарища, но однажды капитан и сам переспал с его матерью, и теперь отказать ей не сумел.

Вот уже год как вся жизнь Карлито проходила на корабле. На берег он сходил редко, но интерес к женщинам уже томил его. «Пора тебя в бордель сводить, парень! – сказал как-то Кармело. – Вот будем в приличном порту, сходим». Парень очень надеялся на Мус, но команде в городе оказалось не до борделей. Теперь он исподтишка подглядывал за Муссой, не предполагая, что она не только чувствует это, но ещё и забавляется. И всё же первым поморника увидел именно он.

– Птица! – закричал Карлито. – Птица возвращается!

Услышав крик мальчишки, Кармело спустился из рубки и приготовил револьверы. На палубе уже собрались свободные от дел контрабандисты. Многие, как и капитан, держали в руках оружие.

– Не стрелять! – распорядился Кармело. – Эта шушваль – моя и только моя.

Он был уверен, что всё повторится по новой и поморник снова усядется на мачту. Но тот поступил иначе: промчался над головами и с первого раза метко отстрелялся по капитану. Выстрел Кармело прозвучал уже тогда, когда птица была далеко. На этот раз никаких кругов она не делала, а сразу же улетела обратно. На капитана было страшно смотреть. Мореходов с палубы как волной смыло, даже Маур с Муссой предпочли укрыться в каютах. Один только марсовой старшина стоял навытяжку, когда разъярённый капитан бегал по палубе и со злости палил в небо. Отстреляв два барабана патронов и вылив за борт три тонны ругательств, Кармело обратил внимание на старшину.

– Ну?! – прорычал он.

– Брат, – обратился тот по-циклонски. – Поморник – не простая птица. Это соглядатай.

– Какой ещё соглядатай?

– В Бора-Бо слышал я однажды разговор в портовом кабаке. Рассказывали, что муссонцы научились дрессировать птиц для слежки за кораблями. Поморник очень вынослив, может мотаться между судами несколько раз в день. Разыщет корабль, за которым идёт погоня, а затем возвращается к хозяину и указывает тому курс направлением полёта.

– Полагаешь, это птица Одноглазого Кракена?

– Да, брат, полагаю. Кто-то пронёс её на наш корабль, а потом выпустил, чтобы поморник знал, за каким судном следить.

На следующий день после крика «летит» на палубу высыпало два десятка охотников с пистолетами и ружьями. Кармело объявил, что заплатит двадцать маров тому, кто подстрелит крылатого шпиона. Но поморник оказался хитрее: он облетел судно по большой дуге и улетел обратно. Вздох разочарования был слышен за целую милю.

Кармело долго смотрел вослед разведчику, а затем приказал запускать котлы. Он всё ещё надеялся уйти от преследователя.

Главы 15-16

Глава 15. Абордаж под паром

Их догнали через трое суток. После окрика марсового Кармело сам забрался на дозорную бочку и долго разглядывал преследователей в подзорную трубу. Карлито стоял рядом, с тревогой наблюдая за капитаном.

– Кто там? – не выдержал он.

– «Каракатица», – ответил Кармело, не отрываясь от трубы. – Мешок вонючих костей! Он разделил суда. Послал быстроходный клипер задержать нас до подхода большого корабля.

– А он сможет?

Во взгляде Карлито читался испуг.

– Дрейфишь утонуть раньше, чем в бордель попадёшь? Говорят, на морском дне для этого есть бабы с рыбьими хвостами.

– Я не хочу с рыбьими, – с серьёзным видом заявил Карлито.

– Я тоже не хочу, – ответил Кармело. – Но у «Каракатицы» быстрый ход, опытные канониры и большая пушка. Догнав, они нас расстреляют.

– У нас тоже есть пушка! – воскликнул мальчишка.

– Старая хворая вдова, которая забыла, что такое ядра. Канонира в Мусе я так и не сыскал.

Капитан отдал марсовому подзорную трубу.

– Не дрейфь, брат! – похлопал он по плечу мальчишку. – Если выживешь, добирайся до Муса. В таверне, куда ты меня отводил, спросишь Кривого Хуана и расскажешь, кто ты. Он пристроит тебя на какое-нибудь судно.

С этими словами Кармело ловко скатился с мачты и принялся зычным голосом раздавать команды. В какой-то момент он обернулся к стоявшему рядом Начо и приказал:

– Собирай абордажную команду.

– Какую команду? – не поверил тот.

– Абордажную. Мы разворачиваемся и идём на таран.

Начо не верил своим ушам. Абордаж был прошлым, он ушёл вместе с эпохой парусных судов и великих капитанов. Никто и никогда ещё не брал на абордаж паровое судно. Но де Циклон уже принял решение и отступать от него не желал.

– Мне нужно две дюжины человек! – объявил он. – Мы захватим эту посудину и потопим её.

– Или погибнем, – прошептал помощник.

Бриз запретил установку на гражданские корабли нового вооружения, но и старое в умелых руках представляло опасность. На «Каракатице» имелись две карронады 36-фунтового калибра и длинноствольная 60-фунтовая пушка. Это по-прежнему было грозное орудие, способное стрелять на расстояние пятнадцати кабельтовых.

«Свидетель» лихорадочно готовился к бою. Первый помощник раздавал команды, по палубе носились мореходы, поставленные к пушке «канониры» складывали ядра, абордажники доставали оружие – револьверы, ружья и даже сабли. Только Кармело был спокоен и никуда не спешил. По давней традиции он сидел на палубе и брился перед зеркалом, которое держал марсовой старшина.

Маур тоже готовился: он проверил револьверы, надел на себя крест-накрест патронташ и принялся заполнять его патронами. Бросил спокойный взгляд на бледное лицо Муссы, притянул её к себе и жарко поцеловал.

– Ты можешь помочь, – прошептал он.

– Как? – встрепенулась Фонбора.

– Кармело затеял безумное дело – взять судно на абордаж на противоходе. Это невозможно. Но если ты остановишь «Каракатицу», мы сможем на неё перепрыгнуть.

– Как я остановлю корабль?!

– Заставь капитана отдать приказ.

– Это так же безумно, как и абордаж!

– На том стоим, – хищно улыбнулся Маур. – Эти люди гнались за нами через полмира, чтобы убить. Помни это!

Ветер почти стих. Океан ложился в штиль, чтобы лучше рассмотреть кровавое зрелище: два винтовых клипера спешили навстречу друг другу, намереваясь сойтись в драке. Словно два кашалота, что выясняют отношения ударами лоб в лоб, корабли стремительно сближались, дымя одинаково чёрными трубами. За двадцать кабельтовых до противника, приноравливаясь под угол качки, канониры «Каракатицы» взорвали тишину первым выстрелом. Их башенная установка позволяла заряжать большую пушку и стрелять из любого положения. Снаряд упал с недолётом, подняв фонтан солёной воды и оглушив часть рыбного косяка, спешившего убраться с пути двух металлических чудовищ.

«Свидетель» молчал, его старая пушка могла стрелять только после разворота левым бортом к врагу. В безумном плане Кармело де Циклона была железная логика: пока суда шли навстречу, стреляла одна пушка врага, и как бы ни были опытны канониры, рассчитать взаимную скорость было для них архисложной задачей. Сойдись корабли бортами в классической перестрелке, и три пушки «Каракатицы» очень скоро оставили бы от «Свидетеля» одни щепки. Каждые три минуты – время, за которое «Каракатица» заряжала пушку новым ядром, ловила нужный угол и делала выстрел – противники сближались на один кабельтов. Поначалу эти выстрелы не приносили вреда, и снаряды падали далеко от клипера Кармело, продолжая глушить потерявший ориентацию косяк рыбы. Абордажная команда собралась на полубаке, обступив чисто выбритого капитана, и слушала, запоминая, кто и что должен делать, когда окажется на чужой палубе. Но чем ближе был враг, тем точнее становились его выстрелы.

Первое попадание случилось на расстоянии восьми кабельтовых: чугунный шар с порохом и воткнутым в него фитилём просвистел над головами абордажников, едва не снёс трубу и угодил в брот-камеру, где хранились мука и сухари. Взрыв не причинил ущерба кораблю, но один из осколков отлетел к горловине углепогрузочного люка, где в это время находились марсовой старшина и Карлито. В самом начале боя капитан приказал мальчишке спуститься с дозорной бочки и спрятаться в трюме. Но в трюме оказалось ещё страшнее: сидеть, ничего не видя, когда наверху воют снаряды и кричат люди, и уже непонятно, свои или чужие. Никогда не бывавший в бою Карлито впал в истерику: он выскочил на палубу и беспорядочно бегал по ней, пока старшина не ухватил его за руку и не усадил возле люка для загрузки угля. Пожилой мореход, заменивший подростку отца и научивший премудростям морского дела, размахнулся и со всей силы влепил мальчишке пощёчину. От удара Карлито опомнился: он всё ещё трясся от страха, но уже мог контролировать себя. Они направились в трюм, и тут прилетело ядро, зарылось в мешки с мукой и взорвалось, подняв высокий белый столб. Из этого столба вылетел чугунный осколок и угодил старшине прямо в висок. Мореход рухнул под ноги Карлито, и тот с ужасом уставился на мёртвое тело: из головы его наставника вытекали мозги и торчала чугунная болванка с рваными неровными краями.

Кто-то положил руку ему на плечо, Карлито поднял голову и увидел женщину, за которой подглядывал с дозорной бочки. Она была бледна, но спокойна.

– Оставь его, – сказала она. – Иди в трюм.

Карлито кивнул, поднялся на ноги, но пошёл не в трюм, а туда, где собрались для атаки абордажники. По пути он подобрал ружьё, неизвестно как оказавшееся возле пароходной трубы. Страх куда-то ушёл, руки его не дрожали.

– Почему здесь? – рявкнул капитан.

– Старшину убили, – сообщил мальчишка. – Я с вами.

– Ты хоть раз стрелял?

– Да. По чайкам.

Кармело ухватил его пятернёй за подбородок, поднял голову и заглянул в глаза.

– Слушай. Приказ. Марсовой, – произнёс он, разделяя слова чёткими паузами. – Ты. Остаёшься. Мои. Приказы. Не обсуждаются.

Вой снаряда заглушил последние слова, но Карлито услышал. «Каракатица» вновь совершила удачный выстрел: ядро разворотило палубу перед световым люком кают-компании, взорвалось и убило шестерых мореходов. Получив приказ, Карлито не остался на палубе, но и в трюм возвращаться не стал. Он ухватился за канаты и полез на марсовую площадку – его рыжие кудри трепал ветер, а по спине било тяжёлое ружьё.

– Вот же засранец! – восхищённо пробормотал Маур, стоявший рядом с капитаном.

До «Каракатицы» оставалось не больше пяти кабельтовых, или четверть часа ходу. Это были самые опасные минуты: пушка врага била практически в упор. Маур поискал глазами Муссу: она сидела на палубе, опершись спиной о трубу, закрыв глаза и отрешившись от боя. Среди ревущего моря и сотен человеческих душ Фонбора отыскала капитана вражеского судна. Никто на «Свидетеле» не заметил, что «Каракатица» резко потеряла ход, продолжая двигаться вперёд лишь по инерции. Но встречный ветер и поднявшиеся волны быстро гасили скорость.

– Дыма нет! Над «Каракатицей» нет дыма! – заорал с марса Карлито.

Дыма не было, но пушка врага продолжала стрелять. Очередной снаряд угодил в грот-мачту и снёс её вместе с марсовой площадкой и рыжеволосым Карлито. Нелепо размахивая руками, марсовой полетел в море вслед за ядром, словно возжелал оседлать его. Через секунду за бортом раздался взрыв.

На расстоянии длины корабля от противника «Свидетель» застопорил машины. На короткое время борта кораблей соприкоснулись.

– На абордаж! – выкрикнул Кармело.

Он перескочил на полубак чужого корабля, вслед за ним прыгнул Маур, затем один мореход, второй, третий… Но следующие двое полетели в воду – корабли разошлись. Абордажники оказались перед погоном главной пушки, широкой дугой отсекающим корабельный нос от остальной части судна. По этим рельсам орудие перегоняли от одного борта к другому. Канониры погибли сразу, сражённые выстрелами из пяти револьверов. Но и нападавшим оставалось жить не так уж долго: осознав, насколько их мало, они заняли оборону, укрывшись за бухтами канатов, битенгами, кнехтами и массивным деревянным лафетом от какой-то древней пушки. Задумка капитана не сработала: на чужом корабле оказались всего пять человек против целого экипажа.

– Стрелять по цели! – отдал приказ Кармело и увидел, как Маур перекатился к нему по палубе. На лице авиатора играла улыбка – казалось, он совершенно не боится неминуемой гибели.

Атаковать впятером не имело смысла, но и сидеть в обороне тоже. Хотя пушка застыла у правого борта и палуба между пароходной трубой и укрывшимися абордажниками простреливалась насквозь, но рано или поздно у нападавших должны были закончиться патроны. Пока противник не решался на атаку, но долго это продолжаться не могло. Какой-то безумец открыл грот-люк перед пароходной трубой и попытался выбраться наружу, но был опрокинут обратно метким выстрелом Маура.

Лихая атака абордажников на время изменила соотношение сил. Главное орудие «Каракатицы» замолчало, а две малые пушки могли стрелять лишь каждая со своего борта. Одна из них дала залп, но теперь, когда суда на какое-то время встали друг против друга, впервые выстрелила и пушка «Свидетеля».

– По два марина за каждую голову! – услышали абордажники, и в тот же миг из-за шпиля, трубы, мачт и прочих укрытий повалили мореходы «Каракатицы». Они бежали, падая под пулями, и каждый надеялся, что повезёт именно ему. Атака была мощной, многочисленной, она почти достигла цели – последний убитый лёг, не добежав пяти шагов до форлюка. Но оставшиеся дрогнули, откатились назад, попрятались от разящих насмерть свинцовых ос, ещё не зная, что абордажников осталось только двое.

– Эй, командир! – выкрикнул капитан «Свидетеля», когда шум боя стих. – Меня зовут Кармело де Циклон, и ты наверняка слышал обо мне. Выходи драться один на один.

– Зачем мне выходить, Кармело? – раздался голос с той стороны. – Я тебя и так пристрелю рано или поздно.

– Разве Кракен не назначил за мою голову награду? Победишь – заберёшь всё.

– Ты чересчур болтлив, Кармело! Поздно колотить языком, когда костлявая за мослы ухватила.

– А ты слеп, как морской нетопырь! Без главного калибра мои ребята разнесут твоё стоячее корыто, а к пушке я тебя не подпущу. Как тебя зовут, брат?

– Я тебе не брат, циклонец! Моё имя Наркизо яр Пассат, я – первый помощник капитана «Каракатицы».

– Послушай, Наркизо! Убей меня в честной драке, и твои внуки будут рассказывать, как ты победил самого Кармело. Или ты трус, яр Пассат?

Над палубой повисло молчание. Кармело оглянулся на Маура, тот скорчил кислую мину. Авиатор не понимал, что даст им победа в одиночной схватке. Но у капитана контрабандистов просто закончились патроны.

– Хорошо! – раздался крик первого помощника. – Берём только ножи.

– Слово Кармело, выстрелов не будет. Жду твоего слова.

– Выстрелов не будет! – ответил Наркизо.

Кармело выглянул из укрытия. Медленно отстегнул пояс с кобурой и демонстративно бросил на палубу. Держа в руках нож, капитан вышел на открытое пространство, ожидая противника.

– Где же ты, Наркизо? – выкрикнул он.

Тот появился из тени, что отбрасывала грот-мачта. И ростом, и телосложением он оказался схож с контрабандистом, но при этом разительно от него отличался. Черты лица яр Пассата были грубыми и злыми, а в руках он держал ружьё. Вслед за ним появилось ещё несколько человек с оружием, и все они взяли на мушку капитана «Свидетеля».

– Есть кто ещё живой? – гаркнул Наркизо. – Выходи!

– И что с нами будет? – откликнулся Маур.

– Даю слово, что сохраню ваши никчёмные жизни.

– Ты уже давал одно!

– За живых я получу больше.

Дель Бриз тянул время, лихорадочно перебирая варианты спасения друга. Но их не было. Оставалось достойно погибнуть вместе.

– Прыгай за борт, Маур, – раздался спокойный голос Кармело. – Это шанс.

– Ещё чего! Я выхожу.

Из укрытия вылетел револьвер и, крутясь, словно детская игрушка, покатился по палубе. Затем показался Маур. Он шёл медленно, приволакивая за собой ногу.

– И это всё? – расхохотался яр Пассат. – Один хромой калека?

Маур сделал ещё пару шагов, неуклюже запнулся ногой и плашмя полетел на палубу. Яр Пассат ещё ничего не понял, а дель Бриз уже держал в руках выброшенный минутой ранее револьвер: первая пуля пробила Наркизо глаз, вторая вошла под кадык. Именно в этот момент, словно в награду за храбрость, канониры «Свидетеля» попали наконец в «Каракатицу». Снаряд просвистел над головами, уронив мореходов на палубу, а Мауру и Кармело подарив время укрыться за пушкой. Ущерба выстрел не причинил: ядро влетело в башенный порт, пробило башню насквозь, вылетело снаружи и взорвалось в море.

– А мы немало продержались, – с удивлением произнёс де Циклон, придерживая повисшую плетью руку. Его всё-таки достала шальная пуля, выпущенная под пролетевшим над головами ядром. – Что у тебя с ногой?

– С ногой у меня хитрость, – ответил Маур. – Ты советовал прыгать за борт. Может, попробуем?

– Согласен! – без промедления отозвался капитан. – Ты – первый!

Маур пристально посмотрел на друга.

– Ты ведь не прыгнешь, – догадался он. – Полагаешь, что с одной рукой шансов нет, а обузой быть не хочешь.

Кармело промолчал. Всё было ясно и без слов.

– Что ж, – ответил дель Бриз. – У нас один револьвер и три патрона на двоих. Кинем кости, кто стреляет первым?

– Тебе когда-нибудь бывает страшно? – неожиданно спросил де Циклон.

– После того как умерла Химота – нет, – признался побратим и после паузы добавил: – До недавнего времени. Сейчас мне тоже страшно, брат.

Лишившись командира, команда «Каракатицы» на некоторое время оказалась в замешательстве. Все они слышали о счастливчике Кармело де Циклоне, который выпутывается из безнадёжных ситуаций, а моряки, как никто другой, люди суеверные. Но одно дело слушать о подвигах за кружкой холодного пива в портовом кабаке, а другое – наблюдать лично, как пять человек во главе с Кармело приходят взять твой корабль на абордаж. А потом на твоих глазах счастливчик спасается от неминуемой гибели. И всё же их было много – очень много для двоих человек, – и постепенно осознание этого пересилило суеверный страх. Сразу нашлись командиры и зычными голосами, прячась за спинами остальных, погнали мореходов в атаку. На этот раз она не была стремительной: опасаясь за свою жизнь, матросы «Каракатицы» перебегали с места на место, стремясь обойти капитана и его товарища и взять их малой кровью. Маур выстрелил раз, другой, третий и отбросил револьвер в сторону.

– Последний – мимо, – прокомментировал де Циклон. – Мазила.

– Мы сдаёмся! – выкрикнул Маур и поднялся во весь рост, показывая пустые ладони.

В ответ прозвучал выстрел, и пуля пролетела в дюйме от его уха. Не дожидаясь второй, он нырнул обратно в укрытие.

– Зашёл попрощаться? – иронично спросил Кармело.

– Хотел услышать твою последнюю шутку, – в тон ему ответил побратим.

И вновь судьба благоволила капитану – корпус «Каракатицы» внезапно потряс сильный удар. Это дикарь Начо во второй раз таранил корабль соперника. Увы, на этот раз на «Свидетеле» слишком рано застопорили машину, удар пришёлся по касательной, и корабли разошлись ещё быстрее, чем в первый раз. Маур оглянулся в надежде на помощь, но увидел на полубаке только одного человека – Муссу.

Фонбора стояла не прячась и смотрела перед собой. Она вобрала в себя все тревоги и обиды, которые испытывала когда-либо в жизни. Всю боль от расставания с родителями и от потери братьев. Все слёзы, которые пролила, пытаясь с ними связаться. Все презрительные взгляды, которыми награждали островитянку высокородные жители Муссона. Все одинокие ночи, пустые и бездонные, что были до встречи с Мауром. Эти люди встали между ней и братом, а заодно решили забрать человека, которого она только что полюбила. Никогда в жизни Мусса не чувствовала в себе столько ярости – и она выплеснула из себя всё, без остатка. Удар был настолько страшен, что бегущих навстречу мореходов смело с палубы. Словно картонные куклы, они разлетелись в стороны, теряя сознание и не понимая, кто они и что собой представляют. Моряки сыпались за борт в холодные океанские волны и падали на чугунные кнехты, ломая позвоночники, бились головами о борта и мачты и умирали ещё в полёте от того, что отказывало сердце и взрывались фонтанами вены. Когда всё закончилось, Мусса обессиленно рухнула на полубак. На палубе осталось только два человека, способных стоять на ногах – Кармело и Маур. Дель Бриз подбежал к подруге, поднял ей голову и попытался поймать дыхание, но дыхания не было. Он схватился за руку, но не нашёл пульса.

– Что с ней? – подойдя, спросил Кармело.

– Мертва, – глухо ответил Маур.

Глава 16. Белый остров

Влажная пелена, висевшая над островом, давно перестала быть туманом, но так и не стала дождём: третий день бус висел прозрачной паутиной, скрывая Матушку на радость лентяям и бездельникам. Крыши построек, покрытые дёрном, отяжелели, но сваи из медара держали их безо всякой натуги – легко, словно облака пуха. Медар, дальний родственник дерева медиартис, не годился для корабельных мачт из-за веса и чрезмерной твёрдости, зато выдерживал запредельную нагрузку. Это было удивительное дерево! Оно росло даже там, где другим не под силу – на бедных и сухих песчаных почвах, доживало до пятисот лет и умело защищаться от огня. Пожары, уничтожавшие другие леса, проходили сквозь медаровые рощи, лишь слегка обжигая их толстую кору.

Остров был холмист и богат меловыми отложениями, за что его и прозвали Белым. Травяная кровля жилищ хранила тепло в холода и прохладу в зной: дома начинались открытыми навесами, под которыми сушились сети, продолжались закрытыми галереями для людей и скота и завершались в меловых отложениях под холмами просторными погребами для продуктов и ягодных вин. Мел выходил на поверхность светлыми пятнами и норами байбаков – жир этих грызунов, наряду с другими товарами, увозили мореходы.

Бус, висевший над островом, загнал рыбаков под навесы: в такую погоду в море легко потеряться, оставшись без ориентиров. За долгие века островитяне накопили богатый опыт жизни близ Барьера, передавая его из поколения в поколение. Они чувствовали близость морских чудовищ и знали их повадки, по цвету воды определяли время до миграции плавучих островов из хищных ядовитых водорослей, а по оттенку неба – время до очередного вопля ветра, недолгого неожиданного порыва бешеной силы. В иные дни мальчишки уходили за отливом на несколько миль собирать дары морского дна, а в иные сидели на берегу, опасаясь отойти на пару сотен шагов. Чувствовали, как поблизости охотится канавар – летающее чудовище огромных размеров. В такие часы островитян охватывала тревога и люди старались держаться поближе к жилищам. Но несмотря на страх и опыт, каждое новое поколение всё равно платило дань штормам и чудовищам своими жизнями.

О канаварах рассказывали разное. Мореходы, подвыпив, с удовольствием описывали, как спасались с кораблей, потопленных летающим чудовищем. Мальчишки слушали эти байки разинув рты, взрослые посмеивались и беззлобно подначивали рассказчиков. Крылатый монстр действительно нападал на суда – с этим никто не спорил. То ли путал с китами, на которых охотился (что казалось невероятным), то ли, как всякий хищник, охранял территорию от чужаков. Но в устах подвыпивших моряков количество кораблей, подвергшихся нападениям, исчислялось десятками, а сами рассказчики представлялись героями, достойными легенд.

Рыбаки делились историями скупо и неохотно. Не размахивали руками, не сорили восклицаниями и сочными фразами, не гримасничали, изображая жуткий испуг. Если и ругались крепким словцом, то глухо, в пол. Вот только жути и страха в их коротких рассказах было куда больше. На острове, ощутив щемящее чувство близости канавара, можно спрятаться в доме или нырнуть в ближайшую нору меловых подземелий, а в море от гигантского хищника деться некуда. Остаётся только молиться с солёным привкусом страха на губах, с невыносимо стыдным, унизительным и непроизносимым вслух желанием, чтобы когти чудовища выхватили добычу из чужой лодки.

Ещё были рассказы мелотёсов. На восточном побережье близ Высоких гор, подпиравших ночующие на острове облака, древние отложения кальцита выходили на поверхность голышом. Там островитяне отбивали и дробили мел, а потом возили его на повозках к единственной удобной для швартовки кораблей бухте у рыбачьего посёлка. Дробильщики, рубильщики, возчики – все они наперебой утверждали, что время от времени канавар гостит в верховьях гор. Рабочие карьера были уверены: гигантская птица откладывает там яйца. Над мелотёсами посмеивались, а их байкам не верили.

С открытием проходов в Барьере словно двери распахнулись перед неведомой бедой. Если раньше к югу от острова были воды Циклона, а за ними – непроходимая граница, конец мира, непреодолимая черта бытия, то теперь там разверзлась пугающая бездна. Только неразумные дети ждут подарков от бесконечности, взрослые понимают, что бесконечность кем-то занята, и этот кто-то не прочь поглотить новые пространства. Теперь новостей, приходящих вместе с мореходами, ждали не с интересом, как прежде, а с нарастающей тревогой. Поэтому никто не удивился начавшейся войне. Островитяне вдруг вспомнили, что многие ходы в меловых катакомбах, где когда-то их предки скрывались от контрабандистов, давно заброшены. Может быть, впервые за последнее столетие самые отъявленные лентяи не горланили, когда общим приговором было решено очистить подземелья на случай, если придут чужие. А ежели и ворчали, разойдясь по домам, то собственные жёны быстро приводили их в чувство. За многие века (а может быть, и тысячелетия) внутренность острова превратилась в запутанный лабиринт ходов и пещер со множеством выходов на поверхность. Контрабандисты редко заходили на Белый остров, но когда их корабли всё же появлялись на рейде, всё население острова спешило раствориться в катакомбах. Теряли домашний скарб (а то и дома), но сохраняли жизнь и свободу. Теперь жители собирались так же прятаться в случае, если неведомые существа с южной стороны Барьера окажутся сильнее воинов-мореходов. Собираясь по вечерам пригубить по чаше ягодного вина, мужчины толковали о том, насколько близко Белый остров находится к Барьеру и как легко его захватить чужакам.

Затем пришлось потуже затянуть пояса: торговцы стали заходить на остров нерегулярно, а их товары сильно вздорожали. Зато рыбу и мел они покупали по прежним ценам. Говорили, что война затягивается и надо потерпеть во имя общей победы, и островитяне терпели – а что им оставалось? Однажды на рейд в бухте встал не торговый, а военный корабль. Это был старый парусник, в сражениях участия не принимавший и сильно потрёпанный штормом: разбушевавшийся ветер и поднявшиеся волны изломали рангоут и порвали леера. Судно использовалось как вспомогательное и перевозило пленных. Посмотреть на потусторонних обитателей Аквы собрались все жители острова. Никогда ещё в бухте не было столь многолюдно: пришли даже древние старухи, последний раз вылезавшие из своих нор лет двадцать назад. Пленники не впечатлили: это были измотанные штормом и недоеданием люди, совсем не похожие на ужасных и кровожадных дикарей. Пока корабль приводили в порядок, для них разбили лагерь на берегу, усилив охрану местными жителями. Капитан корабля своим приказом ввёл на время ремонта военное положение и мобилизовал островитян для помощи мореходам. Так Белый остров принял участие в войне.

Волна набежала на берег, расплескав себя по песку, и снова сползла в море, так и не достав голые ступни старика. Сколько он себя помнил, всегда ходил босиком. Это сейчас молодёжь моду себе взяла в ботинки обуваться. Старик неодобрительно покачал головой. Ведь ноги уродуют! Нога – она землю чувствовать должна. Должна помнить тропы, по которым ходит. Каждый камешек, каждую ямку. Это ж всё равно, что на глаза платок повязать и ходить по округе с завязанными глазами. Можно, конечно, но зачем? Он поднял голову и увидел на горизонте корабль, из трубы которого шёл дым. Через полчаса жители посёлка скрылись в меловых катакомбах. Только наблюдатели, подобно байбакам из норок, следили из своих укрытий за приближающимся судном.

Главы 17-18

Глава 17. За пять дней до того

Только что ничего не было – тьма, безмолвие, безмыслие, бессловие, но женщина внезапно распахнула глаза, и в её зрачках отразился низкий потолок. Непонимающим взглядом она уставилась на него и осознала, что кровать под ней раскачивается, а вокруг разлит свет.

– Не верю, – послышался смутно знакомый голос. – За это на рее вешают. Каким бы подонком Кракен ни был, он не мог оставить тонущий корабль со своими людьми и погнаться за нами. А когда он собрал всех, то на судне получилась такая толчея, что пришлось держать курс в ближайший порт, а не гоняться за нами по океану.

– Ты всегда был о людях лучшего мнения, чем они заслуживают, – сказал кто-то ещё. И этот голос женщина откуда-то знала. Но этот был чужой, посторонний, а первый казался родным.

Голоса замолчали. Женщина обвела взглядом тесное помещение и поняла, что находится на корабле. И всё вокруг раскачивается потому, что этот корабль плывёт по морю.

– Что сказал лекарь? – поинтересовался чужой голос.

– Ничего нового, – ответил родной. – Он называет это «глубоким сном» и сыплет словами, от которых мне становится тошно.

– Но она очнётся?

– Если не обманывать себя, то нет. Прошло две недели.

Маур! Женщина вспомнила имя этого человека, а вслед за тем и своё – Мусса.

– Что будем делать?

– Исполним то, зачем она снарядила экспедицию – найдём Тора. Затем доставим её в Мус, и если столичные лекари не помогут, повезу Фонбору по островным шаманам. Амбрус должен знать, где они обитают.

– Вот почему ты сохранил Амбрусу жизнь! – воскликнул Кармело. – Удержать команду от расправы было тяжело.

«Откуда капитан знает Амбруса?» – мелькнуло в голове Фонборы, но новая мысль перебила эту: голос сказал «Тор». В голове Муссы словно прорвало плотину: воспоминания хлынули бурным потоком, заполняя пустоту. Вспомнить целую жизнь… Это совсем непохоже на то, как вспоминаешь припев полузабытой песни. Вспомнить целую жизнь – словно прожить её заново за одно короткое мгновение. За один глоток вина. За взмах ресниц. На Муссу обрушился поток дат и событий, слов и звуков, запахов и пейзажей, имён и лиц. Она нырнула в него с размаху, словно в обжигающе холодную воду. Она бежала по берегу родного острова и полной грудью вдыхала аромат прошедших лет. Листала книжки позабытых авторов. Напевала песенки, которые никто уже не поёт. Целовалась с теми, чьи имена украло время. Пожимала руки друзьям. Она вспомнила, кто она и кто Тор, и что она плывёт искать брата на острове, и про корабль, на который она прыгнула, спасая Кармело и Маура... Она хотела позвать дель Бриза, уткнуться в плечо, но из горла вырвался только невнятный хрип.

– Слышал? – раздалось на палубе.

– Что это?

– Хрип… стон…

Раздался топот сапог, Маур ворвался в каюту и увидел, что Мусса очнулась.

Закутанная в одеяло, Фонбора сидела в кресле-качалке на юте и смотрела на море. На горизонте оно сливалось с небом, таким же тёмным и пасмурным. Не было ничего, кроме неба и моря, волн и свинцовых туч. Воздух смешался с водой, и мелкие капли моросью ложились на лицо, но это было даже приятно. В руке женщина держала кружку с горячим вином и попивала согревающий горло напиток крошечными глотками. Кресло отыскал в трюме Начо: после битвы дикарь записал Маура и Муссу в свои друзья.

– Когда ты смела эту свору с палубы, – рассказывал Маур, – на «Свидетеле» заметили второй корабль Кракена. Одноглазый так его раскочегарил, что закоптил всё небо на горизонте. Счёт пошёл на минуты, кости вот-вот должны были упасть со стола. Начо решил расстрелять «Каракатицу» в упор – в то, что мы ещё живы, не верил на «Свидетеле» никто. Но оставить тело капитана врагу?! Для него это несмываемый позор. И что же делает этот великолепный дикарь? Спускает на воду шлюпку, берёт с собой парней и отправляется на «Каракатицу»! Он делает то, на что не решился сам Кармело: пошёл на абордаж в шлюпке. Если бы не ты, их расстреляли бы прямо в море. Но пушка была потеряна, на палубе не осталось никого – и наши моряки благополучно добрались до корабля. К тому времени Кармело успел собрать оружие и мы снова отстреливались: те, кто находился в трюмах, очухались и полезли наверх. Только представь: циклонцы поднимаются на «Каракатицу», чтобы отбить труп капитана или с честью погибнуть, и видят такую картину: вся палуба завалена мертвецами, а Кармело продолжает воевать! Теперь байка «капитан Кармело в одиночку взял на абордаж корабль» разойдётся по всем портовым кабакам.

– И пусть разойдётся! – улыбнулась Мусса.

– И пусть! – согласился Маур. – Тебе ведь ни к чему такая слава, а ему пригодится.

– Много погибло?

– Двадцать семь человек, треть экипажа. Ещё один до сих пор карабкается от смерти к жизни.

Они помолчали, глядя на волны.

– Карлито жалко, – вздохнула Мусса. – Совсем мальчишка. Я видела, как его снесло снарядом вместе с мачтой. Незадолго до этого я шла мимо, а он сидел над убитым старшиной. Я тогда попросила его уйти в трюм, но не догадалась заставить силой.

Она допила вино и отдала кружку Мауру.

– Сколько ему было? Четырнадцать? Он так пялился в подзорную трубу на мою грудь, что мне становилось смешно. Чего ты ухмыляешься?

Маур наклонился к её уху и прошептал:

– Он и сейчас пялится.

Мусса задрала голову и обнаружила Карлито на смотровой площадке, сооружённой на оставшейся мачте. Труба в руках подростка дёрнулась в сторону, а сам он сделал вид, что осматривает горизонт.

– Живой! – обрадовалась Фонбора.

– Да просто счастливчик – ни единой царапины. Мы подобрали его с обломка мачты, когда удирали с «Каракатицы».

Силы постепенно возвращались к Муссе, но она словно «ослепла». Та боль, та жуть, тот шок, что сопровождали выплеск ментальной энергии на «Каракатице», парализовали её дар. Вместо этого (а может, из-за этого) женщина чувствовала постоянную тревогу.

– Уверен, что Кракен нас не догонит? – тормошила она Маура. – Мне кажется, мы еле тащимся.

– Начо не решается нагружать котлы, но пока не было штиля, мы шли довольно ходко, – успокаивал её дель Бриз. – А за Кракена не беспокойся, ему не до нас.

Но Мусса всё равно беспокоилась. Смутное волнение не оставляло, временами ей казалось, будто кто-то подглядывает, и это был явно не Карлито. В какой-то момент, устав оглядываться, она попыталась прощупать пространство ментальным взглядом, но едва устояла на ногах. Под вечер третьего дня, когда Матушка снова принялась полоскать юбки в океане, ветер окреп, и Кармело отдал приказ остановить котлы и поднять паруса. Сидя на юте в полюбившемся кресле, Мусса любовалась закатом и вдруг заметила в небе птицу. Это был поморник – он летел, по-хозяйски осматривая океан. Все страхи, которые Фонбора прятала от посторонних, вырвались наружу: их корабль всё-таки выследили!

– Вернулся! – закричала Мусса. – Сюда! Идите сюда!

Как назло, на палубе никого не было. Только Начо стоял у нактоуза, в котором размещался судовой пас.

– Что стряслось? – обернулся он.

– Птица вернулась! Смотри, Начо, поморник!

Великан задрал голову.

– А-а-а, Меткая Задница, – равнодушно пробасил он. – Охотиться вылез.

Он подошёл к Муссе и уселся рядом, прямо на палубу.

– Это что, другой? – удивилась она.

– Тот же! Когда «Каракатица» затонула, с извинениями прилетел.

Фонбора прыснула:

– Прямо так и сказал: «извините»?

– Кричал чегой-то. – Великан почесал затылок. – Капитану под ноги рыбину бросил.

– А он?

– Капитан? Стрелять давай. Поморник вторую рыбину притащил. Тут уж мы смекнули: прощенье выпрашивает – видать, хозяин на «Каракатице» погиб. Но Кармело сильно обижен был, сдался только на десятой рыбе. С тех пор оба нейтралитет держат. Ты с утра пораньше выйди – поглядишь, как наш кок рыбачит. Выносит ведро, ставит на палубу и уходит. Поморник видит ведро и начинает пойманную рыбу в него швырять. Ни разу не промахнулся! За это Меткой Задницей и прозвали.

– Того, кто пронёс птицу на корабль, нашли?

– Расспросили экипаж, нашли. Целый детектив был.

– И кто же он?

– Кочегар один в Мусе нанялся, он и протащил. Капитан хотел его повесить, да твой дружок Маур заступился.

Муссе показалось, что она ослышалась.

– Маур заступился?

– Угу, – мрачно подтвердил Начо. – Не видела разве, как он подглядывает за тобой?

– Кто подглядывает? – окончательно запуталась Фонбора.

– Да кочегар же!

У Муссы вытянулось лицо. «Как это? – подумала она. – Маур заступился за предателя? Теперь предатель следит за мной? И ему это дозволяют?»

– Послать за ним? – неожиданно предложил Начо, чем окончательно добил Фонбору. Не пытаясь больше разобраться, она просто кивнула. Вскоре из машинного люка выбрался кочегар и, опустив голову, направился к Муссе. Увидев предателя, женщина лишилась дара речи – несколько секунд она беззвучно хлопала ртом, словно рыба, брошенная поморником на палубу. Перед ней стоял Амбрус де ла Муссон. Уголь въелся в поры и вычернил его лицо, под глазами отвисли мешки, ладони огрубели от лопаты, но не узнать Амбруса было невозможно.

– Как ты попал на корабль? – выпалила Фонбора, справившись с изумлением.

Не поднимая взгляда, помощник промямлил:

– Нанялся кочегаром.

Эту историю он пересказывал уже раз пятнадцать – капитану, его помощнику, Мауру дель Бризу и всем тем, кто хотел лично выбросить его за борт. После неудачного проникновения в дом своей начальницы (об этом он, конечно, не говорил) страстным желанием Амбруса было реабилитироваться в глазах возлюбленной. И когда Фонбора начала готовиться к путешествию, Амбрус решил во что бы то ни стало плыть вместе с ней. Вот только в морском деле он не смыслил ничего, а билетов на «Свидетель» не продавали.

Несколько дней помощник Фонборы ходил вокруг да около таверны, в которой Кармело нанимал на корабль новых людей. Присматривался. Расспрашивал неудачников, которым было отказано – за кружку пива те охотно рассказывали свои истории. Человека, который также присматривался к команде «Свидетеля», он заметил не сразу. Тот был настолько неприметен, что даже сейчас Амбрус не смог бы описать его. Человек сам подошёл к нему.

– Прошу прощения, господин, – сказал он. – Не вы ли будете Амбрус де ла Муссон?

– Это я, – ответил помощник Фонборы, польщённый тем, что его узнают на улицах. – А ваше имя?

– О, я не настолько известен! Простой любитель, занимающийся птицами.

Простой любитель столь ловко жонглировал словами, что совершенно очаровал Амбруса. Не привыкший к лести де ла Муссон таял, как свеча от огня, и скоро выложил свою историю незнакомцу, так и не назвавшему собственное имя.

– А я наблюдаю за вами третий вечер, – признался новый товарищ, – и никак не пойму, что вы задумали! Мой вам совет: наймитесь кочегаром. На эту работу мало кто идёт, но человек вы физически крепкий – справитесь. А главное, – он перешёл на шёпот, – в машинное отделение ваша знакомая точно не заглянет. Там жарко, там угольная пыль, там даме совершенно нечего делать!

– Но как же я тогда её увижу?

– Люк! Из машинного отделения на палубу ведёт люк. Часть пути вы непременно пойдёте под парусами, экономя уголь. Значит, будете свободны от работы. Никто не обратит внимания, если вы постоите у приоткрытого люка, наблюдая за людьми на палубе. А если и обратит, всегда можно отговориться, что стало душно.

Амбрус был на седьмом небе. Судьба в лице этого человека сама подсказывала ему, как следует поступить.

– Но сами-то вы что тут делаете третий вечер? – спросил он.

– То же самое, что и вы – слежу за командой «Свидетеля».

– Хотите наняться на корабль? – обрадовался де ла Муссон.

– Нет, – вздохнул незнакомец. – Думаю, как лучше осуществить орнитологический эксперимент. Хочу попросить кого-нибудь взять с собой клетку с птицей и выпустить её в море на волю. Но у этих пройдох-контрабандистов такие рожи! Совершенно ненадёжные люди.

Выяснилось, что собеседник страстно увлекается орнитологией и изучает поведение птиц. Обаяние этого неприметного человека было столь велико, что Амбрус сам предложил ему свои услуги.

Мусса выслушала рассказ с каменным лицом. Её не разжалобил ни страстный порыв бывшего помощника броситься вслед за ней, ни его искреннее раскаяние, ни то, что его использовали втёмную. Она думала об одном: двадцать семь человек могли быть живы, если бы не самодеятельность её подчинённого.

– Не следи больше за мной, Амбрус, – сказала Фонбора. – И когда вернёмся в Мус, я не хочу тебя видеть в своей лаборатории. Ты уволен.

Глава 18. Старик Фабио

Старику Фабио перевалило за восемьдесят, когда на Белый остров выбросило два безжизненных тела, крепко связанных верёвкой – Маура и Кармело. С тех пор прошло семнадцать лет – солидный срок для любого, кто разменял девятый десяток. Глядя на ещё далёкий, но уже оглашённый криком «земля!» остров, Маур и Кармело спорили, жив ли ещё старик.

Белый остров выплыл навстречу на рассвете – его горы на оранжевом фоне казались нарисованными. Здесь, вблизи Барьера, утром и вечером Матушка надевала яркие платья. Мореходы шутили, что она на ночь отправляется в кабак – танцевать для тех, кто путешествует между звёзд. Воздух был свеж, и над водой плыли рваные облака, оставшиеся после ночного ливня. Поморник, дремавший на мачте, поднял голову, прислушался и радостно заквохтал. Слетев с мачты, он заложил пике и неожиданно бомбардировал капитана вонючим снарядом. Пролетев мимо ошарашенного предательством Кармело, Меткая Задница вывернул голову, прокаркал на птичьем языке ругательство и устремился к острову. Больше корабль ему был не нужен.

– Тварь, – с чувством произнёс Кармело, вытирая платком лицо.

Контрабандисты стояли с каменными физиономиями, но уголки их губ постоянно дёргались. Капитан обвёл их свирепым взглядом: ни одного смешка так и не последовало.

Остров встретил гостей опустевшим берегом – жители деревни, увидев корабль под флагом Циклона, скрылись в катакомбах. Встав на рейде, Кармело приказал спустить шлюпку и отправился к берегу в сопровождении Маура и Муссы. Когда лодка ткнулась носом в мокрый песок, контрабандист сложил вёсла, а Маур легко выскочил на берег и привязал её к металлическому столбу. Мусса с удовольствием шла босыми ногами по песку, вспоминая детство: ей хотелось снять платье и броситься в воду. В остров Фонбора влюбилась сразу, едва увидев его на оранжевом холсте рассвета.

– Ты бы скоро здесь заскучала, – прочитал её мысли Маур.

Фонбора кивнула. Её друг был прав: она бы заскучала без работы, университета, библиотеки и старика Аполинара. Но как же здесь было хорошо! Трое друзей поднялись от морской кромки к домам, разглядывая висевшие рыбацкие сети. Вокруг не было никого, но они знали, что внимательные глаза следят за ними.

– Помнишь, как ты смолить учился? – увидев у дома, где когда-то жил Старый Фабио, лодку, спросил Маур.

– Ещё бы! – развеселился Кармело.

Целый день он на спор с Кохой поливал лодку горячей смолой и растирал месиво мочальной кистью. Смола на древесине то и дело вспыхивала, и будущий капитан в панике бросался её тушить.

– Грей шибче! Шоб смола на дереве прям кипела, – подсказывал Коха, но помогать – не помогал: спор есть спор.

К вечеру древесина стала чёрной, как паучья душа, и Кармело оставил её сохнуть до утра. Весь следующий день он конопатил щели, забивая их паклей при помощи деревянной лопатки. Затем просмолил рыбацкое судно повторно и выкрасил в тёмно-синий цвет. После того как краска высохла, аккуратно промазал древесину «земляной смолой», чтобы заплыли все щели. Спорили мальчишки на то, потечёт лодка после того, как её осмолит Кармело, или не потечёт. Восьмилетнего Коху подбила на это старшая сестра, влюблённая в подростка-морехода. Неизвестно, что получал сам Коха, но циклонец в случае проигрыша должен был весь день ходить за девчонкой и исполнять любые её желания.

– Ну чё? Спытаем? – спросил друга островитянин, когда работа была закончена. Тот кивнул: он делал всё точно так же, как взрослые, и был уверен, что получилось не хуже. Каково же было разочарование Кармело, когда его творение дало течь в первом же плавании!

– Ха-а-алту-у-ура! – демонстративно протянул Коха.

Когда они вернулись на остров, победитель вытащил нос лодки на берег, а корму оставил в море. Взял ведро и стал наполнять водой.

– Зачем это? – буркнул расстроенный Кармело.

Он уже видел несколько полузатопленных лодок на берегу.

– Шоб не перепутать, на какой плавать можно,– с невозмутимым видом ответил Коха.

Только через несколько дней, когда Фабио и Маур вернулись от мелотёсов, Кармело узнал, что как бы тщательно ты ни смолил новое судно, но первый раз на воде оно всё равно протечёт. Дерево ещё сухое, его нужно вымочить – для этого и заливают лодки на треть водой. О, как гонялся тогда рассерженный Кармело де Циклон за малолетним обманщиком! Теперь, спустя семнадцать лет, он стоял возле дома старика и был совершенно уверен, что перед ним лежит та самая лодка!

– Эй! – заорал контрабандист. – Я хочу поговорить со Старым Фабио!

– А ты кто такой будешь? – донёсся из-под холма искажённый трубами голос.

– Я – капитан вон того чудесного корабля и большой друг старика. Он ещё жив?

– А ты оглянись, – раздалось за спиной.

Маур и контрабандист одновременно обернулись: за ними стоял Фабио собственной персоной. Лицо его покрылось глубокими складками, морщин стало больше, на глазу висело бельмо, но рука, опирающаяся на посох, оставалась твёрдой, а седая грива – всё такой же роскошной.

– Фабио! – вскричал контрабандист, заключая островитянина в объятия. – Готовь марин, Маур, ты проиграл!

И не удержался, совсем по-детски наябедничал:

– Он не верил, что ты ещё топчешь Высокие горы.

– Я не верил? – возмутился Маур, вслед за другом обнимая островитянина. – Мне не жалко было марин проиграть. Это он хотел на тебе нажиться.

Они рассмеялись – все трое. Смех у Фабио оказался густой, словно байбачий жир, которым островитяне лечили простуду.

– А это кто у нас? – спросил старик, обернувшись к женщине.

– Мусса, – представилась она. – Мусса Фонбора.

– Большой учёный и хороший специалист в университете! – поднял палец Маур.

– Не такой уж хороший, – с серьёзной физиономией возразил контрабандист. – Такую грубую ошибку в расчётах совершить!

– Какую ошибку? – растерялась Фонбора.

– Выбрать этого парня в любовники! – Кармело шутливо ткнул дель Бриза в бок.

Теперь смеялись все, включая Муссу.

– Коха где? – задал вопрос контрабандист.

– Коха успел на войну сходить, – помрачнел старик. – Вернулся с одной ногой...

– И где он? Лежит где-то?

– Лежит? – удивился Фабио. – На севере острова соль из моря добывает.

– На одной ноге?

– Деревяшку себе выточил, скачет, как горный козёл. Жене после возвращения троих ребятишек заделал.

– Как это троих? – не понял Кармело. – Когда же он вернулся?

– Так он троих сразу. Тройня у него.

Вскоре началась выгрузка товаров, закупленных для продажи на острове – мореходы решили не ждать следующего дня. Жизнь приучила их бережно относиться к отсутствию дождя. Инструменты, приборы, снасти, ткани, лекарства, керосин – всё, что можно было (и часть того, что до сих пор запрещалось продавать островитянам), перевозили рыбацкими лодками со «Свидетеля» на берег и складывали под навесом у старика. Самому Фабио Маур и Кармело подарили электрический генератор. Разгрузку закончили далеко за полночь, когда хмурая и маленькая Сестра выползла посмотреть, кто там до сих пор шумит на берегу. Уже ночью, сидя за поздней трапезой, Мусса спросила Фабио о землях южнее Белого острова.

Он задумался.

– Никто из наших туда не плавал, девочка. Рыбацкая лодка моря боится, жмётся к берегу. Да и мореходы, сама знаешь, запрещали. Пару раз корабли заносило к Барьеру, и океан был столь милостив, что отпускал моряков живыми. От них я слышал рассказы про Скалу миражей, где море будто искажено. Сходи завтра к Слепому Яну, он любитель таких историй. Правда, и соврёт – возьмёт недорого.

– Что за Скала миражей?

– Там видятся разные небылицы. Иногда – другие корабли, иногда – летающие машины, а иногда – далёкий остров. Не спрашивай больше – я не знаю. Меня всегда интересовали только мел и рыба, а байки в одно ухо влетали – в другое вылетали. Люди считают, что там живёт зло и оттуда прилетают канавары, но откуда они могут знать?

Спать Мусса устроилась отдельно – в доме на лежаке, но сон не шёл, и она ещё долго ворочалась с боку на бок. Затем встала, выбралась на цыпочках из дома и пошла под навес. Забралась на копну сена к Мауру, прижалась к нему спиной и сразу же заснула.

Главы 19-20

Глава 19. Рассказ Слепого Яна

Лаура выгребала тяжёлый мокрый навоз из коровьего стойла. Закидывала в старое негодное ведро и таскала до назьмища в дальнем углу огорода. В первый месяц лета она с детьми вывозила навоз в оставшееся под парами поле и запахивала в землю, а затем бороновала и оставляла преть до сева. В посёлке мелотёсов земледелием занимались женщины, мужчины работали на руднике.

– Кому горшки?! – неожиданно взлетел над деревней разухабистый крик. – Кому игрушки?!

Женщина отставила в сторону лопату и прислушалась.

– Кому кувшины?! Кому свистульки?!

Вытерев руки о чистую тряпицу, Лаура вышла со двора и торопливо зашагала в начало посёлка по пыльному, укатанному колёсами телег просёлку. Ноги её сверкали голыми пятками, огрубевшая кожа которых не замечала ни жёсткой травы, ни колючек, ни мелких камней. Вокруг повозки горшечников уже толпились бабы вперемешку с ребятнёй. Первые приценялись к посуде, вторые разбирали глиняные свистульки и игрушки. У ребятишек при виде последних глаза разбегались: и осьминоги, и медузы, и поморники, и даже огромный страшный кракен. Над повозкой парило облако трелей: мальчишки пробовали свистульки на звук. Одни звучали глухо, басовито, почти рычали, другие звенели на всю улицу, третьи по-комариному тонко пищали. Двое горшечников (крепкий старик с короткой седой бородой и мальчишка-подросток) торговали каждый своим товаром: дед – посудой, внук – игрушками. Лауру заинтересовал кувшин – она давно хотела такой домой.

– Говорят, на остров корабль Циклона прибыл? – поинтересовался кто-то.

Лаура замерла.

– Прибыл, – откликнулся гончар. – К старику Фабио давние друзья приехали.

– Что за друзья? – с замиранием сердца спросила Лаура.

– Кракен их знает! Говорят, много лет назад Фабио выходил их после кораблекрушения.

Руки женщины дрогнули, и она чуть не выронила кувшин.

Утро выдалось солнечным и тихим. Маур проснулся, пошарил рукой вокруг и, не найдя Муссы, открыл глаза. Поднявшись, авиатор выбрался из-под навеса, потягиваясь и протирая глаза. Мусса плавала в море, и Маур невольно залюбовался подругой. Она скользила по волнам столь плавно и естественно, словно была рождена в воде. Заметив любовника, Фонбора помахала рукой, а затем скрылась под водой – надолго, Маур даже беспокоиться стал. Но она тут же вынырнула, весело отфыркиваясь и мотая из стороны в сторону отросшими за время путешествия волосами.

Позавтракав, Мусса и Маур в сопровождении Фабио отправились к слепому сказителю в посёлок мелотёсов. Ехали в повозке, запряжённой волами – на этих выносливых и сильных животных мел доставляли из карьера в гавань. Волы способны были тянуть груз весом в полторы тысячи фунтов, но даже порожние шли не быстрее человека, едва преодолевая три лиги за три часа. Даже дом здесь стоил меньше пары волов, оттого островитяне ухаживали за ними тщательнее, чем за собственными детьми. Мыли, чистили, вычёсывали шкуру деревянными гребнями, а рога до блеска начищали стеклом.

Меловой карьер встретил их шумом: стучали киянки, визжали пилы, скалывали неровности закольники и выравнивали поверхность блоков тесовики. К удивлению Фонборы, среди мелотёсов были и женщины, с лёгкостью ворочавшие большие камни и дробившие их кувалдами. Старому Фабио приветственно махали руками, но работу не прекратили: жизнь здесь была тяжёлой, и чтобы заработать на пропитание, приходилось трудиться без отдыха. Миновав карьер, повозка въехала в небольшой посёлок, где была встречена гурьбой босоногих ребятишек. Авиатор вытащил припасённый кулёк и принялся раздавать сладости. В этот момент из ближайшего дома вышла женщина с корзиной мокрого белья и остановилась, пристально вглядываясь в приезжих.

– Маур? – окликнула она. – Маур дель Бриз?

Авиатор обернулся.

– Прости, красавица, – сказал он. – Не узнаю.

– Это же Лаура, старшая сестра Кохи! – пристыдил его старик. – Вышла замуж за мелотёса, детишек ему нарожала. Сколько у тебя уже? Семь?

– Восемь, – ответила Лаура.

Она была красива той взрослой красотой, какой некоторые женщины расцветают после тридцати. Проигрывая ровесницам в юности, потом они на долгие годы становятся властительницами мужских сердец. Фигуру Лауры не испортили даже восемь родов, только бёдра стали шире, придав женщине ещё больше привлекательности. Маур соскочил с повозки, дружески обнял её и что-то шепнул на ухо. Она кивнула, неожиданно зардевшись. Когда он вернулся на телегу, Мусса ревниво прошептала:

– Что ты ей сказал?

– Он приехал.

– Кто приехал? – не поняла Фонбора.

– Кармело. Я ей сообщил, что Кармело приехал.

Мусса оглянулась и увидела смотревшую им вслед Лауру. Та смутилась и принялась развешивать бельё.

Слепой Ян сидел у небольшого дома в окружении десятка ребятишек. На столе перед ним лежала развёрнутая книга с плотными жёлтыми листами, испещрёнными множеством точек. Мусса узнала её сразу – книга была написана шрифтом Аполинара де ла Муссона для незрячих. Он читал вслух сказку, и гости остановились невдалеке послушать.

«Когда-то холмы Белого острова, – рассказывал слепой, на ходу переиначивая известную в клане Бора сказку на местный лад, – были населены множеством духов. Они поселились здесь задолго до прихода первых людей и считали земли своими, оттого вредили людям и причиняли им зло. Никто не мог ужиться с духами, все бежали прочь – и мореходы Бриза, и оружейники Мистраля, и корабелы Бора, и тайнознатцы Муссона, и воины Пассата, и мастеровые Торнадо, и пираты Циклона. Первыми, кто осел у меловых пещер, были ваши предки. На несколько веков они стали полновластными хозяевами Белого острова. Шло время, духов становилось всё меньше (теперь уже они покидали здешние края), а островитян всё больше. Надумали они добывать в пещерах мел, да вот беда – обитал в этом месте злобный дух Нуберо. Это был полумужчина-полузверь огромного роста: если акула выбросится на берег и встанет на хвост, то едва достанет мордой до подбородка Нуберо. Долго думали островитяне, как изгнать великана. Понимали, что не даст он им добывать мел, будет нападать и убивать, ибо обладал тот дух нравом злобным и жестоким. А островитян хоть и много было, но жили они мирно и воевать не умели. Первыми собрались на совет старые рыбаки. Семь дней и семь ночей совещались они, но так ничего и не придумали. Только хвастались друг перед другом уловом да ворчали на молодёжь. Не по силам оказался Нуберо их мудрости. Тогда собрались на совет самые удачливые охотники. Спорили семь дней и семь ночей, какими стрелами лучше стрелять в духа и какие ловушки лучше на него ставить, но так и не пришли к единому мнению. Не по зубам оказался Нуберо их смелости. Призвали тогда на совет по морю самых сильных шамов из разных мест. Семь дней и семь ночей колдовали они вокруг костра, но только обессиленно попадали наземь. Не брала Нуберо их шаманская сила.

– Ничего не могут наши мужчины придумать! – сказала тогда одна вдова и собрала на совет женщин.

Узнав о том, долго смеялись и рыбаки, и охотники, и шамы:

– Если уж мы ничего не придумали, то куда уж вам!

Но где мужчина берёт мудростью, там женщина смекалкой, а где мужчина берёт смелостью, там женщина уловкой, а где мужчина берёт силой, там женщина хитростью. Всего три дня и три ночи вели свой разговор жёны и большую часть болтали о мужьях и нарядах, но придумали вот что: заказали мужчинам вырезать из мела статуэтку женщины, шамов попросили заколдовать её, а сами оделись охотниками и пошли будить болотного духа. Проснулся злобный дух, рассвирепел, вылез из пещеры и погнался за охотницами. А те бросились врассыпную, оставив лежать на земле заколдованную статуэтку. Подошёл Нуберо, взглянул на деву из мела, и такой она ему показалась красавицей, что взял он статуэтку в руки и тут же окаменел от любви».

Ян оторвался от книги, повернул голову в сторону гостей и воскликнул:

– Никак и Старый Фабио, который так не любит сказки, пришёл мою послушать?

– Я к тебе только гостей привёл, – проворчал Фабио. – Хотят послушать про Скалу миражей. Я-то твои россказни сто раз слышал, пойду лучше на карьер схожу.

Ян усмехнулся и, отпустив ребятишек, поднялся из-за стола. Ноздри его раздувались, вдыхая запахи подошедших незнакомцев.

– Слепые знакомятся руками, – сказал он. – Позвольте коснуться ваших лиц.

– Конечно, – ответила Мусса за обоих.

Длинные худые пальцы слепого ожили и, едва касаясь кожи, пробежали сначала по её голове, а потом по лицу Маура.

– Бризолец и островитянка, – ошарашил он обоих. – Что же вы хотите узнать о Скале миражей?

– Всё! – немного грубовато ответил авиатор.

– И ещё о том, как вы догадались, кто мы, – мягко сказала Мусса.

– У каждого свой дар, – усаживаясь обратно и жестом предлагая сесть напротив, промолвил Ян. – Я расскажу всё, что знаю… Впервые я услышал о Скале миражей много лет назад, когда ещё был зряч. Жил я тогда в Бора-Бо, носил голубой камзол и считался местным сумасшедшим. Как иначе назвать человека, который не вылезает из кабаков не затем, чтобы напиться, а в поисках чудесных историй мореходов? Впрочем, в этом была и своя выгода: я стал своего рода портовой достопримечательностью, а потому меня никто не трогал. Честно говоря, кузина, я был тогда отчаянным трусом.

– Как вы меня назвали? – встрепенулась Мусса.

– Я чувствую в тебе кровь собственного клана, хотя и изрядно разбавленную. Твой отец женился на островитянке?

– Да вы просто шам! – воскликнула поражённая Фонбора.

– Да, я немало времени провёл среди них и кое-чему научился. Но вернёмся в Бора-Бо! Лет тридцать назад в порт вошло сильно потрёпанное судно, и его моряки рассказали поразительные вещи. Будто бы шторм загнал их корабль в страну ночи, где даже днём царит сумрак и Матушка не может разогнать его своими лучами. В этой стране вместе с солнцем видны днём звёзды, а обитают там большие хищные птицы, которые нападают на людей. Попасть туда почти невозможно – путь преграждает Скала, вокруг которой в плотном тумане отражаются невероятные картины и сбивают мореходов с курса.

– Скала миражей, – прошептала Фонбора.

– Или Зуб Морского бога – пару раз я слышал и такое название. Южнее скалы начинаются мели и лежит большой остров, но большой корабль может заплыть туда только случайно. Неизвестно даже, существует ли тот остров на самом деле или это тоже мираж. Несколько лет спустя, в Норте, я стал свидетелем ещё одной истории – в порт зашёл корабль Циклона, и его моряки похвалялись тем, что поймали оборотня. Знаете эти истории о том, что человек может превращаться в животное?

– Это же детские сказки, – пробурчал Маур.

– Кто знает! – Хотя слепой и не видел, но когда к нему обращались, поворачивал голову к собеседнику. – Но в тот раз это действительно был обычный человек, просто очень дикий – он не разумел человеческой речи. Мореходы провезли пленника в клетке по улицам, и я всю дорогу шёл рядом, наблюдая. Они утверждали, что поймали его во тьме, которая спустилась на судно через несколько часов после рассвета и развеялась незадолго до заката.

– Но почему они считали его оборотнем?

– Не знаю, кузина.

– Я простая островитянка, – поморщилась Фонбора. – Не обращайтесь ко мне так.

Слепой Ян повернул к ней лицо, ноздри его чуть вздрагивали.

– Мне просто приятно вспоминать это слово – оно пахнет детством, – признался он. – И наконец, третье...

В этот момент свет заслонила чья-то фигура и, обернувшись, гости увидели настоящую великаншу. Она скинула с плеча кувалду, которой дробила мел в каменоломне, и спросила:

‒ У рыбаков сегодня ночь мореходов будет?

Ночью мореходов на Белом острове называли гулянку после прибытия корабля. Два-три поколения назад, в юности Фабио, это была своего рода дань, взимаемая мореходами с островитян едой, вином и женщинами. Но с тех пор многое изменилось, и теперь это был общий праздник. Расходы делили пополам, а свободных женщин на Белом острове всегда хватало (впрочем, и несвободные умудрялись порой ухватить свою долю удовольствий).

– Да, Луша, – ответил Слепой Ян. – У рыбаков сегодня ночь мореходов.

– Вот этого хочу. ‒ Женщина-великан бесцеремонно ткнула пальцем в Маура. ‒ Чую, сильный малый.

– Он занят, ‒ насмешливо ответила Мусса.

– Могу освободить, – задиристо произнесла Луша, задетая её тоном.

– Не сметь! – хлопнул по столу Ян. – Это мои гости.

– Хорошо, папа, – проворчала великанша.

– И наконец, третье, – объявил слепой. – Это моя приёмная дочь Луша. Она видела Скалу миражей своими глазами.

Во второй раз этот человек сумел изумить своих гостей – они во все глаза уставились на великаншу. Женщина неловко похлопала себя по толстой робе, отчего белая пыль, въевшаяся в складки одежды, взвилась в воздух большим облаком.

– Аа-а-апчхи! – чихнула Фонбора. – Это правда? Ты видела Скалу миражей?

– Не отвечу тебе, – отрезала надувшаяся, как ребёнок, Луша. – Ты – жадная, мужиком делиться не хочешь.

– А мне ответишь? – спросил Маур.

– Тебе совет дам: бросай эту алчную бабу, беги от неё подальше!

Всем своим видом показывая презрение к Фонборе, великанша развернулась и удалилась во двор.

– Не обижайтесь, – вздохнул Ян. – Она разумом как дитя. Я подобрал её девчонкой на севере, когда гостил у шамов. Она не глупа, просто склад её ума не похож на наш. Когда я ослеп, Луша привезла меня на этот остров, узнав, что здесь можно работать в каменоломне.

– Она действительно видела Скалу миражей?

– Она так говорит. Может, хочет сделать мне приятное, а может, желает забыть, как её обманули. Какой-то мореход рассказал ей, что в Бора-Бо продают капли, возвращающие зрение. Она взяла все деньги, что скопила за год, и отправилась купить мне лекарство. Конечно, её обманули! На обратном пути корабль снесло на юг к Скале миражей, но они счастливо оттуда выбрались.

Глава 20. Ночь мореходов

Бойко скача на своей деревяшке, Коха увёл друзей из дома Фабио в собственные владения.

– На севере мы с парнями соль из моря добываем, – рассказывал он. – Выложили несколько бассейнов из глины, шлюзы сделали. Как только мне передали, что вас снова прибоем прибило, так я всё бросил и домой!

‒ Как ты на войну угодил? ‒ спросил контрабандист.

‒ Случайно! Корабль из Бриза на остров зашёл, и капитан мобилизовал всех мужчин от двадцати до сорока. Многие попрятались по катакомбам, а я не успел: мы ж раньше никогда от Бриза по норам не хоронились. Согнали всех, кого нашли, на берег, стали речи толкать.

– Патриотические?

– Ага. «Островитяне, отправляясь за Барьер, вы защищаете свою землю от врага! Если мы не придём к ним – они придут к нам!» Короче, набрали пушечного мяса и повезли на изнанку мира.

‒ Зачем Бризу островитяне?

‒ Зачем? Чужие острова грабить. Нас первыми на берег десантировали. «Островитяне! Вы – передовой отряд доблестной армии Севера!» Относились как к скоту, мы к своим волам лучше относимся. Ну да кто мы ‒ прости, Маур! ‒ и кто мореходы Бриза. Из ста двадцати человек, набранных по островам, через три месяца осталось тридцать семь. Когда меня тяжело ранило ‒ я того острова и на карте-то не найду ‒ думал, там и подыхать бросят. Но нет, подобрали, вылечили. Одной ногой, правда, меньше стало.

Под навесом у дома Кохи они обнаружили накрытый стол, на котором дымились горячим паром варёные клубни, лежала на больших круглых блюдах нарезанная ломтями солёная рыба, а в центре стояла бутыль местного ягодного вина.

‒ Какие они, южане? ‒ спросил, присаживаясь за стол, Маур.

‒ На вид такие же… ‒ Коха пристроил под столом деревяшку и разлил вино по кружкам. ‒ Только колдовством владеют.

‒ Колдовством? ‒ переспросила Мусса.

‒ Ага. Гонят нас, скажем, в атаку, и вдруг те, кто впереди, разворачиваются и начинают своих убивать. На меня, правда, их колдовство не действовало ‒ не знаю уж почему. Её первого мужа, ‒ он кивнул на женщину, расставлявшую тарелки, ‒ таким кракеном очаровали. Хороший был мужик… А тут развернулся и побежал назад, паля по своим из ружья. Бризольцы ‒ они позади нас шли ‒ к тому времени уже знали про околдованных, сразу в лоб стреляли. Мне хоть что-то за ногу заплатили, а таких, как он, объявили предателями ‒ и выдали вдовам и детям шиш да маленько.

С берега доносились весёлые голоса ‒ там уже выставляли еду и вино, и заскучавшие в море контрабандисты приглядывали себе местных красоток. Сумерки были близко, мужчины готовили факелы ‒ вымачивали их в бочке со старым прогорклым растительным маслом. Часа через два на остров опустится вечерняя мгла, факелы воткнут в землю и подожгут, музыканты принесут инструменты, и определившиеся со своими симпатиями пары сольются в танце, прежде чем разбрестись по берегу и уединиться. Впрочем, ночь мореходов ‒ это не только любовные утехи. Мужчины делятся друг с другом новостями, договариваются о торговле, спорят о войне, рассказывают байки, играют в кости или устраивают соревнования, кто сильнее на руках и более меток в бросании ножа.

‒ Но почему на тебя это колдовство не действовало? ‒ допытывался у Кохи Маур.

‒ Он не такой, как остальные, ‒ ответила за хозяина Мусса. ‒ Вы все втроём не такие.

Маур бросил на неё внимательный взгляд, но в ответ Фонбора отрицательно покачала головой. Дар пока не вернулся к ней.

‒ Я просто догадалась, ‒ сказала она вслух. ‒ Но почему именно вы?

‒ Мы ‒ единственные, кто омлет из канавара ел! ‒ ляпнул Кармело.

Друзья тут же оживились, вспоминая давнее происшествие. Мусса восприняла шутку серьёзно и задумалась, стараясь припомнить всё, что узнала о летающих хищниках из книг в библиотеке. Канавары в учёных кругах считались скорее выдумкой, чем реально существующими животными. Несколько раз мореходы привозили в университет необычные кости, утверждая, что они принадлежат летающим хищникам. Кости были тонкими и длинными, практически полыми, а один из пальцев конечностей имел невероятную длину по отношению к остальным. Зоолог, имя которого Мусса не запомнила, выдвинул оригинальное предположение: он считал, что с помощью этого пальца натягивается гигантская перепонка, заменяющая канаварам крылья. Никто из серьёзных учёных его гипотезу не прокомментировал. Могли ли яйца этих существ обладать психосоматическим действием? Через сознание влиять на мозг таким образом, чтобы защищать его от внешнего ментального воздействия? Так и не придя к определённому мнению, Фонбора прервала приятельский трёп вопросом:

‒ Коха, а ты не встречал людей с татуировкой канавара на спине?

‒ Нет, не встречал, ‒ не задумываясь ответил инвалид. ‒ Но самих чудовищ видел: эти твари легко перелетают Барьер, обитая и здесь и там.

‒ А про Скалу миражей ты не слыхал? ‒ задал вопрос Маур.

‒ Это что-то из баек Слепого Яна? Не слушай ты его!

Под навес заглянула группа мореходов со «Свидетеля». Отметившись у капитана, они отправились разгружать доставленные в шлюпке припасы на импровизированные столы ‒ расстеленные прямо на песке полотна старых рыбацких парусов. Задержался только Начо по знаку своего капитана ‒ Мусса впервые видела первого помощника в обычной одежде. Начо доложил о ходе починки корабля и о тех, кто остался на нём сегодня согласно его распоряжению. Капитан кивнул, хмуро посмотрел на помощника и жёстко сказал:

‒ Это мой остров, помнишь? Ни капли вина.

Начо недовольно поморщился, но кивнул.

‒ Вот его видишь? ‒ Кармело показал на Маура. ‒ Сегодня ночью он ‒ капитан. Скажет валить обратно на корабль ‒ валишь на корабль. Скажет голой задницей лодку конопатить, снимаешь штаны и конопатишь. Скажет зарыть тебя по глотку в землю – берёшь лопату и помогаешь копать яму.

Кармело уставился на помощника и неожиданно рявкнул так, что на столе подскочила посуда:

‒ Ясно?!

‒ Ясно, ‒ пробурчал тот.

‒ Это мой остров, Начо, ‒ повторил капитан. ‒ Если хоть одну бабу тронешь без её согласия… Если хоть одну драку по пьяни устроишь, я не вспомню, что ты за мной на «Каракатицу» приплыл. Я тебе лично якорь на шею повешу и отправлю гулять по морскому дну.

Когда бордовый от выволочки Начо удалился, Кармело вздохнул и пояснил:

‒ Лучшего помощника я за свою жизнь не встречал. Но стоит ему пробку от вина понюхать ‒ и конец мореходу, вместо головы штаны начинают думать. Либо девку в кусты тащит, либо морды мужикам бьёт. Он ведь спас всех нас троих недавно…

И Кармело рассказал о сражении с Кракеном, о том, как они брали на абордаж «Каракатицу» и о том, как Мусса пришла им на выручку. Затем заговорили о Скале миражей, о цели их путешествия, о Торе и Цике и о давней экспедиции за Барьер.

– На дирижаблях через Барьер улетели? – переспросил Коха. – Слышал я эту историю. От кого же я её слышал? Аа-а-а! Был у нас рыбак, утверждал, что видел с другой стороны острова три пролетевших дирижабля. Мол, прошли в сторону Барьера и не вернулись. Потом ещё долго судачили об этом случае, но все сошлись во мнении, что сбрехал он.

И островитянин безо всякого перехода вдруг спросил:

‒ А почему ты Маура капитаном назначил?

‒ Меня здесь ночью не будет, ‒ ответил контрабандист. Он взглянул на часы и поднялся. ‒ Пойдёмте, поможете от Старого Фабио лодку до воды дотащить. Это ведь та, что я когда-то смолил?

‒ Кажется, та, ‒ ответил хозяин дома. ‒ А куда ты собрался? И почему не на корабельной шлюпке?

Неожиданно он смолк и с подозрением уставился на друга.

‒ Муж её убьёт, ‒ тихо произнёс Коха.

‒ А ты ему не говори, ‒ отрезал Кармело. ‒ Идёте? Или мне самому лодку до воды тащить?

Маур и Мусса примкнули к гуляющим, когда начались танцы. Островитяне собрали небольшой оркестр, и Маур, проживший долгое время на острове, объяснял подруге, как называется тот или иной инструмент: деревянная дощечка со стальными язычками ‒ калим, ствол-труба с натянутыми струнами ‒ ватья, дудка из большой воловьей кости ‒ флехт. Последним музыкантом был Коха ‒ он задавал ритм, стуча двумя молоточками по деревянному кругу.

‒ А он на чём играет? ‒ спросила Мусса.

‒ На крышке от обычной бочки. Плясать пойдём?

Фонбора, смутившись, принялась отнекиваться, но Маур увлёк её, и вскоре танцы и всеобщее веселье захватили женщину. Запыхавшись, любовники отошли к столу, потом снова танцевали, потом мореходы подначивали Карлито, не решавшегося пригласить островитянку лет на пять старше ‒ ровесниц подростка на берегу не оказалось. Народ то отходил, то возвращался, и приехавший из дома Слепой Ян на краю застолья выслушивал тех, кому вино развязало языки. Мирное веселье нарушил один из рыбаков ‒ он выскочил на берег и заметался между факелами, ища капитана. Несколько мореходов указали на Маура.

‒ Капитан! ‒ подскочив к столу, взволнованно произнёс рыбак. ‒ Там ваш мореход в моём сарае…

Маур и Мусса переглянулись.

‒ На дикаря похож? ‒ спросил дель Бриз.

– Точно!

– Что стряслось?

‒ С бабой он ‒ скандалят сильно. Как бы беды не вышло…

Маур вскочил из-за стола.

‒ Веди! ‒ распорядился он. ‒ Опоздаем ‒ Кармело его за яйца повесит.

Втроём они сорвались с места, словно бегуны на соревнованиях: впереди островитянин, следом ‒ Маур, а за ними ‒ Фонбора. Дель Бриз машинально похлопал себя по поясу и поблагодарил Матушку, что не снял кобуру с револьвером. Справиться с Начо, если тот слетел с петель, без оружия было бы непросто. Они пробежали половину деревни, прежде чем услышали крики из сарая, спрятанного под чьим-то навесом.

‒ На сеновал затащил! ‒ воскликнул Маур, сворачивая к навесу. Револьвер скользнул в руку, и авиатор ворвался в сарай первым, выбив плечом дверь. Ворвался и застыл в немом изумлении: со спущенными штанами и перекошенным лицом Начо пытался вырваться из цепких рук великанши.

‒ Да не бойся ты, ‒ уговаривала Луша. ‒ Тебе понравится!

‒ Маур, забери меня отсюда, ‒ взмолился Начо, увидев остолбеневшего дель Бриза с револьвером в руке.

‒ Вот ещё: «заберите»! ‒ возмутилась Луша слегка заплетающимся языком. ‒ Не имеют никакого права в ночь мореходов!

Мусса с любопытством уставилась на Маура. Впервые за всё путешествие она увидела его совершенно растерянным: дель Бриз не понимал, что делать дальше. Оттаскивать женщину силой? Угрожать револьвером? Звать на помощь мореходов?

‒ Если ты его сейчас же не отпустишь, ‒ объявила Мусса великанше, продолжавшей стаскивать штаны со своей добычи, ‒ я пойду и приведу твоего отца.

Луша повернула к ней голову, несколько раз моргнула, сплюнула на землю и отпустила Начо. Прыгая на одной ноге, он кое-как натянул штанину и выскочил из сарая.

‒ Ну ты и змея! ‒ прохрипела великанша. ‒ Уговорил меня отец рассказать, где Скала находится, да только вот тебе.

И она показала Муссе неприличный жест.

‒ А если я приведу тебе кавалера? ‒ пряча револьвер в кобуру, спросил Маур. ‒ Молод, красив и, сдаётся мне, всё ещё девственник.

Женщина повернулась к дель Бризу и оценивающе посмотрела на авиатора: не смеётся ли он над ней?

‒ Тебе верю! ‒ объявила она. ‒ Пошли за мужиком.

Так они и направились на берег: впереди Маур и Мусса, демонстративно взявшая любовника под локоть, за ними ‒ островитянин, а позади ‒ великанша.

‒ Ты с ума сошёл? ‒ едва слышно прошипела Фонбора. ‒ Карлито ещё мальчик! Хочешь отдать его этому чудовищу?

‒ Она не чудовище, ‒ так же тихо ответил Маур. ‒ Мне её даже жалко немного. А за Карлито не беспокойся, его уже увели.

‒ На «Свидетеле» есть ещё девственники? ‒ недоверчиво спросила Мусса.

‒ Есть один парень, которому пора стать мужчиной! ‒ уверенно ответил Маур. ‒ Амбрус!

Мусса обернулась к великанше, внимательно посмотрела на неё, передёрнула плечами, но ничего не сказала.

Главы 21-22 и эпилог

Глава 21. Скала миражей

Третьи сутки Кармело сверял курс корабля по осколку фиолетово-чёрного минерала, прозванного мореходами «солнечным камнем». Хрупкий и неровный, с жирным блеском, он позволял определять положение солнца в пасмурную погоду. Такие камни циклонцы использовали несколько веков назад, когда корабли не имели навигационных приборов. Безграмотная Луша не могла указать капитану направление по лоции, но она была наблюдательна и по-своему хитра.

– Нашли кого спрашивать! – возмущался Коха, не веривший ни в какие миражи. – Она даже считать не умеет!

– Умею я считать! – тут же возразила обидчивая великанша. – Когда молчишь, у тебя одна голова, а будешь много болтать – ни одной не будет. Усёк? Ни одной и одна – это счёт.

Луша не разумела в лоциях, но она выросла среди шамов, имела великолепную память и прекрасно ориентировалась по солнцу и ветру. Тогда-то Кармело и вспомнил про минерал, что лежал у него в шкатулке на дне рундука. Вдвоём с Лушей они долго чертили на песке какие-то линии, высчитывая расположение солнца, направления ветров и будущий маршрут (плыть с циклонцами великанша категорически отказалась).

Древний минерал преломлял солнечные лучи, позволяя «давить маяк» по Матушке даже тогда, когда небо затянуто тучами. Поспав несколько часов, Кармело заступал на ночную вахту, определяя курс по направлению ночного ветра. Жители Белого острова знали шестнадцать ветров в окружающем их море, и де Циклон с юности помнил все их названия – от полуночника и побережника до крестовика и покойника.

Скалу, похожую на сломанный каменный зуб, Карлито заметил утром четвёртого дня. Его подзорная труба металась из стороны в сторону и наткнулась на каменный обломок почти на пределе видимости: Кармело «промазал» на несколько сотен кабельтовых. Чем ближе они подходили к скале, тем хуже её становилось видно. Вскоре над волнами появился светлый туман: казалось, корабль идёт по молоку.

‒ Полборта лево! ‒ отдал команду Кармело. ‒ Одерживай!

Рулевой переложил руль и приготовился скорректировать поворот на несколько градусов обратно. Но капитан остался доволен выбранным направлением и, выдержав паузу, скомандовал:

‒ Так держать!

И уже в трубу, машинистам:

‒ Самый малый вперёд!

В это время из-за скалы, наполовину скрытой туманом, показался столб дыма, движущийся навстречу. Вслед за тем стало видно мачту, появилась труба и стволы орудий.

‒ «Мокрица»? ‒ изумился Начо. ‒ Кракен нас догнал?

Но нет, это была не «Мокрица». Калибр орудий на этом неведомом судне казался просто огромен, словно пароходные трубы уложили на борт и развернули в сторону «Свидетеля».

‒ Не может быть, ‒ заворожённо глядя на чудовищное судно, пробормотал Начо.

‒ Стоп машина! ‒ заорал в переговорную трубу Кармело. ‒ Это мираж!

Несколько тактов сердца они смотрели на идущее под парами судно, а затем корабль заколебался, словно был отражением в воде, и исчез. Вместо него стоявшие на палубе увидели аэроплан ‒ он висел в воздухе и покачивал крыльями, на которых были ясно видны знаки клана.

‒ Косатка! ‒ удивлённо воскликнул Начо.

‒ Кувшин! ‒ поправила его Мусса.

‒ Череп! ‒ приложив руку ко лбу, свидетельствовал Кармело.

Они переглянулись: каждый видел своё. Аэроплан качнул крыльями и с немыслимой скоростью рванул с места, облетая «Свидетель» по вытянутой дуге ‒ точь-в-точь, как это делал поморник. Провожая его взглядами, люди на палубе на какой-то миг выпали из реальности.

‒ У меня пропал! ‒ сообщил Маур, когда закончился морок. ‒ А у вас?

‒ Аэроплана не вижу, ‒ откликнулся Начо. ‒ Вижу скалу позади нас. Когда мы успели пройти мимо и развернуться?

‒ Скала слева по борту, ‒ не согласился Кармело. ‒ Курс двести семьдесят и три. Маур?

‒ Вижу справа по борту. Мусса?

‒ Я вообще её не вижу, ‒ ответила Фонбора. ‒ Но мне кажется, мы не меняли курс.

Кармело кивнул, соглашаясь с ней, и наклонился к переговорной трубе:

‒ Малый назад!

Туман поднялся на палубу, скрывая люки и кнехты и облизывая влажным языком руки. Он покрыл моросью штурвал и лицо рулевого, вымочил ему брови, бороду и усы и вытек ручейком под блузу по толстой, как мачта, шее.

‒ Пятимся прямо на скалу. ‒ Голос первого помощника прозвучал неожиданно хрипло. ‒ Нужно переложить на пятнадцать вправо.

‒ Курс не менять, ‒ отозвался капитан.

Отдав команду, Кармело моргнул, открыл глаза и отшатнулся: теперь и он видел сломанный каменный зуб прямо по ходу корабля.

‒ Капитан?

Де Циклон проглотил вставший в горле ком и упрямо произнёс:

‒ Курс не менять!

Скала медленно выплывала из тумана, нависая тёмной громадой над «Свидетелем». С каждым оборотом винта она становилась всё выше. Сквозь рваную рубаху тумана, наброшенную поверх вершины, отчётливо виднелись неровные края уступов и сотни птичьих гнёзд. Тёмно-серый камень расцвечивали жёлтые, зелёные и оранжевые пятна ‒ выходы горных пород и островки лишайников, покрывающих разноцветной порослью каменные глыбы. Вплетая сухой и горячий дым из трубы во влажное белёсое марево тумана, корабль неумолимо приближался к своей гибели. Мусса прикусила губу: меж пальцев рулевого, не смевшего ослушаться капитана, утекал последний шанс отвернуть в сторону. Начо задрал голову к небу и прохрипел что-то на островном диалекте ‒ то ли молитву, то ли ругательство. Рулевой не выдержал и обернулся к капитану.

‒ Курс не менять! ‒ сжав зубы, процедил Кармело де Циклон.

«Свидетель» шёл прямо на скалу, пожирая последний оставшийся фарлонг. Когда до неё осталось несколько ярдов, Маур и Мусса одновременно закрыли глаза. Сердца ударили раз, другой, третий ‒ и ничего не произошло. Мираж исчез, растаяв в несколько взмахов ресниц. Корабль медленно выполз кормой из тумана и оказался там, откуда пришёл: левым бортом к Матушке, если верить «солнечному камню», поймавшему лучи сквозь пелену серых облаков. Скала миражей виднелась там, где и должна была ‒ в нескольких кабельтовых впереди.

Остаток дня Кармело потратил на то, чтобы обойти опасное место, но ни западнее, ни восточнее корабль пройти не смог. На западе море начинало цвести, покрывшись на десятки миль хода водорослями, и капитан отступил, опасаясь намотать их на винт. На востоке лот показывал мели, но вдали Карлито разглядел несколько крошечных безжизненных островков, вытянувшихся грядой южнее Скалы миражей. Видимость в этой части океана оказалась отвратительной: даже в подзорную трубу невозможно было разглядеть дальше трёх-четырёх миль ‒ то ли из-за тумана, то ли из-за странного помутнения воздуха, причины которого не понимал никто. Посовещавшись, решили лечь в дрейф, оставить корабль под командованием Начо и идти на шлюпке, взяв с собой двенадцать мореходов. Среди тех, кто вызвался гребцом, оказался и Карлито. Поколебавшись, Кармело включил его в команду, несмотря на возражения Фонборы. Мусса взглянула на Маура, но поддержки не нашла: мальчишка стал взрослым и теперь сам отвечал за себя.

Первый остров, которого они достигли, напоминал спину уснувшего морского животного ‒ посередине его вздымался каменный гребень. От этого клочка земли отчётливо стала видна неровная цепочка таких же мелких островков, протянувшаяся на юг. Несколько часов мореходы работали вёслами, идя вдоль гряды; спины их блестели от пота, но это были опытные гребцы, способные выдержать многочасовую монотонную работу без видимой усталости. Первый час Карлито отработал наравне со взрослыми, но затем стал сбиваться с ритма, и его сменил Маур. К удивлению Муссы, её друг работал не хуже мореходов, словно всю жизнь только и делал, что махал вёслами. Когда отдохнувший марсовой вернулся на скамью, Маур выглядел не уставшим, а довольным.

‒ Вода темнеет, ‒ сказала ему Мусса.

Дель Бриз посмотрел на воду: цвет её изменился от бирюзового до тёмного с желтоватым оттенком.

‒ Ничего не чувствуешь? ‒ спросил он.

Голова Фонборы мотнулась влево-вправо: ничего.

‒ Я не знаю, чему верить, ‒ через мгновенье сказала женщина. ‒ Мне кажется, там, впереди, что-то есть… что-то тёмное и жуткое, злое. Но я не понимаю, откуда это чувство: возвращаются ли способности, или это просто обычный человеческий страх?

‒ Птица! ‒ выкрикнул Карлито. ‒ Огромная птица!

От его возгласа гребцы сбились с ритма и задрали головы: высоко в небе, под самыми облаками, парил хозяин этих вод канавар. Распластав крылья, он, словно страж, осматривал подведомственную территорию.

‒ Суши вёсла! ‒ отдал команду капитан. ‒ Оружие к бою.

Попросив подзорную трубу, Мусса с жадным любопытством рассматривала хищника, татуировка с изображением которого увлекла её в это опасное путешествие. Описания оказались правы: он действительно не был птицей. Его длинный раздвоенный клюв переходил в продолговатый череп с гребнем, а к верхним и нижним конечностям крепились кожистые крылья сероватого оттенка. Тело ‒ почти человеческое, если можно карикатуру сравнить с рисунком ‒ покрывала короткая шерсть.

‒ Видит ли он нас? ‒ прошептал кто-то из мореходов, сидевших на веслах.

‒ Видит, ‒ ответила ему Мусса. ‒ У всех летающих существ ‒ отличное зрение.

Канавар сделал несколько больших кругов и улетел, но не на юг, куда плыла шлюпка, а на север ‒ к кораблю. Воспользовавшись остановкой, Кармело разрешил команде пообедать. Карлито, как самый младший, раздал галеты, чеснок и солонину, отваренную коком в дорогу. Мореходы постучали галетами по скамье и дружно вздохнули: на корабле в это время полагалось ещё и вино, но здесь оно было лишним. Мусса обедать не стала. Она теперь знала, для чего мореходы стучат сухими лепёшками или сухарями ‒ чтобы вытряхнуть из них насекомых. И до сих пор вздрагивала, вспоминая, с каким аппетитом Начо поедал гладкого жирного корабельника ‒ червя, обитающего в старых сухарях ‒ и утверждал при этом, что тот имеет пикантный пряный вкус. С того самого дня она ела исключительно кашу и мясной бульон, отказавшись от сухарей и лепёшек.

Следующий час они плыли вдоль пустынных каменистых островков, покрытых то ли мхами, то ли разноцветными лишайниками, то ли и тем, и другим вперемешку. Кое-где попадались песчаные отмели, заваленные ракушками мёртвых моллюсков ‒ от них шёл такой смрад, что приходилось затыкать нос. Песок этих островков был тёмным и сливался с окружающими камнями.

Внезапно Мусса почувствовала чужое присутствие, совсем как раньше, когда дар ещё не изменил ей. И тут же Карлито, по привычке вертевший головой из стороны в сторону и оттого замечавший всё первым, выкрикнул:

‒ Человек на острове!

Впереди, на голом острове с песчаной отмелью, сидел дикарь и копался в раковинах. Он был гол, только на шее болтался на крепком длинном корне то ли амулет, то ли кинжал в ножнах. Абориген, видимо, настолько увлёкся своим занятием, что не услышал плеск волн и скрип уключин. Но от громкого возгласа подскочил и уставился на шлюпку широко распахнутыми глазами.

‒ Эй, ‒ окликнул его Маур. ‒ Мы тебя не тронем!

Но дикарь его не понял. Сунул пальцы в рот, пронзительно свистнул и сорвался с места, не боясь поранить босые ноги об острые камни. В тот же момент из воды показалась скользкая спина неведомого существа с двумя жёсткими плавниками. Не успели мореходы как следует разглядеть дикаря, как он уже плыл на своём морском коне прочь от острова.

‒ Если есть люди, значит, есть большой остров, ‒ заметил Маур. ‒ И скоро там будут знать о незваных гостях.

‒ Вода продолжает темнеть, ‒ обеспокоенно произнесла Мусса. ‒ И мне кажется, воздух тоже.

‒ Может, уже вечер? ‒ неуверенно предположил Карлито.

‒ Посмотри на Матушку! Она ещё высоко.

Облака, скрывавшие солнце четыре последних дня, разошлись, и Матушка была видна невооружённым глазом. Но видна как бы через закопчённое стекло ‒ там, в небе, ещё было светло, а здесь, у воды, уже наплывали сумерки, и с каждым гребком вёсел день всё больше уступал ночи. Муссе вспомнился рассказ полубезумного пирата, что привёз размытую записку. И предупреждение шама, брошенное ей в спину в городских трущобах: «Берегись брата, женщина!». На лицах контрабандистов она читала один и тот же вопрос: «Если здесь темно днём, то каково же ночью?» И снова на мгновение дохнуло былым могуществом: Фонбора ощутила сожаление кого-то из мореходов, но определить, кому оно принадлежало, не успела.

Довольно скоро глаза путешественников привыкли к темноте, хотя видимость оставалась меньше фарлонга. Окружающая мгла была полупрозрачной, как бы пропускающей часть солнечных лучей, отчего казалась особой разновидностью тумана, а не сумерками. Да и тумана ли? Если приглядеться, то предметы в ней даже отбрасывали тени, едва заметные человеческому глазу. Голые островки сменились длинной косой, песок на которой вздымался пузырями и лопался с громким чпокающим звуком.

‒ Как будто кипит, ‒ произнёс кто-то из гребцов на первых скамьях.

‒ Похоже на то, ‒ ответили сзади.

Коса становилась всё шире и шире, и вскоре путешественники поняли, что это начало большого острова. Он выплывал из сумерек, словно кто-то вытягивал его навстречу за горячий песчаный хвост. Кипящий песок сменился каменными глыбами, опутанными колючими ветвями без единого листочка. Камни смутили Маура, они были какие-то неправильные, и вскоре авиатор понял почему. В природе не бывает настолько правильных прямоугольников, поставленных друг на друга.

‒ Стена! ‒ воскликнул он. ‒ Эти камни когда-то были сложены людьми!

‒ Откуда здесь люди? ‒ усомнился один из гребцов.

‒ А дикарь на морском коне? ‒ напомнили ему.

‒ Он себе штанов не сшил, куда ему что-то строить?

Пока гребцы сушили вёсла, Мусса, авиатор и капитан затеяли спор, стоит ли причалить здесь или следует плыть дальше в поисках более удобного места. Во время этого спора что-то тяжёлое ударило в борт, и тут же из тёмных вод выползли, извиваясь, щупальца. Они обхватили шлюпку с обеих сторон и, водрузив добычу на невидимую в тёмной воде голову, попытались утащить её за собой. Кривые ножи мореходов, больше похожие на сабли, оставили хищника без конечностей. Вода окрасилась жидким серебром чужеродной крови, а спор в лодке затих сам собой.

‒ Если это и стена, ‒ произнёс Кармело пару минут спустя, ‒ то она древнее Смутных времён. Я не слышал, чтобы в этих водах находили руины старых построек. Да и были ли древние люди вообще?

‒ Что-то же до Смутных времён было, ‒ заявил Маур.

‒ И что-то, и кто-то! ‒ уточнила Фонбора. ‒ В нашем университете есть хранилище, куда большинству преподавателей доступ запрещён. Там есть и очень древние книги, написанные на неизвестных языках.

‒ Полагаете, это они построили? ‒ почему-то шёпотом произнёс Карлито. Видно, новость о том, что в мире есть книги, которые прячут даже от учёных, сильно впечатлила его.

‒ Не знаю, ‒ ответила Фонбора.

Глаза её внезапно распахнулись, лицо побелело, и женщина часто-часто задышала, словно только что вынырнула из воды.

‒ Канавар! ‒ вскрикнул Карлито, и одновременно с его криком по гребцам ударила мощная ментальная волна. Мир покачнулся, ‒ или это была только лодка? ‒ мореходы схватились за головы, и на борту началась паника. Кто-то сползал со скамьи под ноги товарищам, кто-то вскакивал, кто-то падал за борт; стоны смешались с проклятиями, а мольбы с ругательствами. Маур обернулся к Муссе ‒ казалось, только он и Кармело остались в здравом уме. Распахнув руки, Мусса падала за борт, и глаза её были стеклянными. Позади что-то отчаянно кричал Кармело, то ли отдавая команды, то ли пытаясь успокоить обезумевших товарищей. Не раздумывая, дель Бриз вскочил на корму, оттолкнулся ногами и прыгнул в тёмные воды вслед за Фонборой. Он вынырнул через мгновенье и завертел головой, пытаясь определить, в какой стороне оказалась Мусса. Её голова мелькнула над водой в десяти ярдах, и Маур поплыл в ту сторону, но его опередили. Из сумерек вынырнул канавар, подхватил когтями Фонбору и взмыл в небо.

Глава 22. За древней каменной стеной

Мусса очнулась на спине фосфоресцирующей черепахи. Панцирь животного был огромен – на нём без труда разместился бы музыкальный квартет Белого острова со всеми инструментами и ещё осталось место для пары танцующих. Черепаха спала, и Фонбора на мгновение попала в её сны, полные морской воды и покоя. Животному снились бескрайние поля планктона, аппетитные гребневики, стаи молодых рыбок и неповоротливые крабы с нежным белым мясом. Фонбора так и не поняла: это к ней ненадолго вернулись прежние способности или черепашьи сны столь сильно фонили, что задели сознание? От затейливых узоров панциря исходил свет, растворяя окружающую мглу, как молоко растворяет тёмный травяной чай. Сквозь дымчатое стекло сумрака высоко в небе виднелась Матушка, и судя по положению светлого диска, день был уже иной.

«Где Маур? – с тревогой подумала Мусса, поднимаясь с грубой циновки. – Где я?»

Ни Маура, ни Кармело, ни мореходов не было видно.

Позади черепахи возвышалась каменная стена, похожая на ту, что Мусса видела вчера с моря. Возможно, стена была той же, только с обратной стороны. Впереди начинались джунгли – непроходимая чаща, сшитая узловатыми лианами с острыми шипами. Незнакомый лес поражал с первого взгляда: перед Муссой не было ни одного известного ей дерева! Пожалуй, опытный ботаник ещё мог бы установить, от каких деревьев произошли игольчатые стволы без единого листа, но и он застыл бы в недоумении перед растениями, чей ствол вырастал из земли на десять ярдов, сгибался под собственной тяжестью и снова уходил в землю, или перед шарами-каракатицами, лишёнными корней и ползающими в поисках плодородной почвы. Света панциря хватало, чтобы разглядеть чёрные паучьи сети, – они напоминали смятую прокопчённую марлю, развешенную между стволами. Но самое жуткое было в том, что джунгли молчали. В их глубине не было слышно птичьего гомона, столь привычного Фонборе по экспедициям на север.

«Как я сюда попала? – подумала Мусса. – Где все остальные?»

Внезапный порыв ветра растрепал ей волосы и принёс из джунглей голос, похожий на шёпот, шорох и свист одновременно:

– Ты очнулась!

– Кто здесь? – Фонбора с испугом вглядывалась в колючие тёмные заросли, но они надёжно прятали в сумраке того, кто позвал её.

– Здравствуй, сестра! – глухо прошелестели джунгли.

– Тор? – неуверенно произнесла женщина. – Что с твоим голосом? Почему ты прячешься?

Она съехала по панцирю на землю и сделала несколько шагов в сторону джунглей – туда, где шевельнулась чёрная паутина. Но животное с огромным панцирем открыло глаза и издало грозное рычание. От неожиданности Мусса замерла на месте.

– Они похожи на черепах, правда? – спросил голос из джунглей. – Но их челюсти способны перемалывать камни. Я разбросал светляков по островам как светильники и обязал дикарей кормить их и следить, чтобы не уползали. Не подходи близко к её морде, эта тварь крайне неразборчива в еде.

– Где мои друзья? Что с ними?

Паутина явственно качнулась, будто её нечаянно задели рукой. Там кто-то стоял, теперь Мусса была в этом уверена.

– Не знаю, – прошелестел голос из-за паутины. – Я выловил тебя в море. Может, они разбились о камни?

Словно холодная острая игла вошла Фонборе под лопатку. Она почувствовала холод в сердце и горечь во рту. «Маур выберется!» – как заклинание произнесла она мысленно, а вслух спросила:

– Почему ты прячешься?!

– Не спеши, сестра! – ответили джунгли. – Ты должна быть готова увидеть меня. Дошло ли до тебя послание? Я опасался, что тот жалкий человечек на корабле не выживет: после моих экспериментов у него мозги съехали набекрень.

– Ты не Тор! – резко ответила Мусса. – Где мой брат?

В следующий момент в её разум хлынули образы. Они сменяли друг друга столь быстро, что женщина не успевала запомнить их все, выхватывая мысленным взглядом лишь некоторые – так из речного потока сложенные ладони выхватывают пригоршни воды, чтобы напиться. Мусса увидела жёсткую посадку дирижабля, скалы чужого острова, человека с хищным взглядом и острым шипом, спины с кровавыми рисунками канаваров, жуткое умирающее существо с лицом дона Сирокко. Затем поток резко замедлился, и Мусса неожиданно почувствовала себя в сознании татуировщика: это был миг слияния двух разумов – Тора и человека с хищным взглядом, того самого Хайме, чьим рабом называл себя Мирей де Циклон.

Этот человек видел мир иначе, чем остальные. Не море лежало перед ним, а волнующееся смешение элементов – кислорода и водорода. Прозрачные для остальных, для него элементы имели разные цвета и оттенки, оттого он безошибочно определял все примеси в их союзе – хлор, натрий, магний, серу. В разноцветной живой смеси, которую простые смертные называли морем, плавало множество живых организмов – их он тоже видел иначе, чем остальные. Ему они все казались нарисованными красками и карандашами – рыбы, птицы, звери, люди. Родившись в семье островитян, мальчик оказался алонкеем, но столь необычным, что его посчитали слабоумным. В понимании обычных людей ребёнок не различал цвета, задавал непонятные вопросы и рассказывал странные вещи о том, что видит вокруг. Когда Хайме подрос, его не допустили к экзаменам, и неуклюжий полный юноша оказался среди тех, кого алонкеи называли Пеной. Он жил среди изгоев и зарабатывал на жизнь, показывая дешёвые фокусы: определял, кто стоит за дверью и что за пойло находится в закрытом глиняном сосуде. Но именно в те годы, полные нищеты и тщеты, будущий учёный изучал мир и искал в окружающем хаосе закономерности. Жизнь научила его многому: каких только говоров и диалектов не узнал Хайме от опустившихся на дно обитателей Пены. Некоторых земель, о которых рассказывали полубезумные старики из Круга Кости, он не нашёл ни на одной из карт своего мира. Но они были, эти старики, они разговаривали на языках несуществующих островов, и полиглот Хайме тоже мог на них изъясняться. Именно от этих безумцев он впервые узнал об огромных птицах, обитающих у Границы Ада.

Поток кончился столь же внезапно, как и начался.

– Кто это? – ошарашенно произнесла Мусса.

– Я мог бы придумать ему множество характеристик – и омерзительных, и восхищённых, но скажу без эмоций: этот человек сделал меня сильным.

– Что же он сотворил с тобой? – с содроганием в голосе спросила Мусса.

В ответ то, что она считала паутиной, отцепилось от деревьев и, завернувшись само в себя, уползло змеёй во мглу. Мусса даже уловила радость змеи-паутины от того, что ей разрешили отправиться на охоту за насекомыми в тёмные и мрачные джунгли.

– Мир, который вы называете Барьером, разнообразен и по-своему прекрасен. – Её собеседник вышел из сумрака джунглей, слегка подпрыгивая. Мусса вскрикнула – это был канавар с телом и головой её брата. Не такой огромный, каких она видела в небе, но гораздо выше её самой. В ужасе смотрела Фонбора на его лицо, его глаза, его грудь и его жуткие кожистые крылья на изменённых руках, его покрытые шерстью кривые ноги, его длинные когти. В следующий момент женщина опустилась на землю и завыла, словно дикий зверь. Она выла, растирая кулаками слёзы, ничего не видя и не слыша. Прошла вечность, прежде чем слёзы закончились. Всё это время Тор стоял рядом и с холодным интересом разглядывал сестру.

– Я думал, ты окажешься крепче. – Человек-птица поскрёб острым кончиком крыла землю, машинально рисуя узор. – Трудно принять чудеса, Мусса, пока не станешь их частью. А чудес здесь хватает! Ты знаешь, сколько живут канавары? Триста лет! Они могут нырять на глубину, которая человеку и не снилась. В прошлом году я отыскал затонувший галеон и поднял оттуда сундуки с серебром и драгоценными камнями. Но что серебро? Истинное серебро – наша сила! Мы с тобой не обычные люди! От матери мы получили невероятные способности, о которых даже и не догадывались. Никто иной не выжил после скрещивания с птицами, только я.

– А Цик? – тихо спросила сестра. – Что с Циком?

– Их корабль разбился в другом месте. Знаю, что он выжил, но и только. Если ты захочешь, мы отправимся искать его вместе.

Фонбора решилась вновь взглянуть на брата и подняла голову. В глаза бросился голый череп, на котором не осталось волос, а затылок сросся с костяным гребнем.

– Я не поверила твоему посланцу, – глухо произнесла женщина. – Но затем ко мне привезли Мирея де Циклона, помнишь такого? Он рассказал, что ты улетел на крыльях, а я подумала, что это фигура речи... Что он с тобой сделал, этот Хайме?

Женщина снова всхлипнула, но слёз уже не было. Душа опустела, и она чувствовала эту пустоту почти физически.

– Сопротивляйся! – неожиданно приказал ей брат, и в тот же миг женщину скрутило так, что она перестала дышать. – Сопротивляйся мне!

Инстинктивно она попыталась защититься, но ничего не вышло. Силой мысли Тор-канавар поднял её в воздух и отшвырнул к стене. Она больно ударилась спиной, рухнула на толстый слой мха и только тогда оказалась снова свободной.

– Ты была во много раз сильнее меня, а сейчас? – с насмешкой в голосе произнёс брат. – Сейчас ты просто кукла. Твоё тело слабо, оно не способно стать инструментом для силы. Ты спросила, что стало с твоими друзьями? Они все утонули! Я выбросил их из лодки не потому, что злодей, а случайно промелькнувшей мыслью. Мимолётная мысль вышибла им мозги, и их бесчувственные тела пошли ко дну, пуская пузыри.

Сидя на земле, Мусса смотрела на брата с ужасом.

– Виноват ли я? А ты замечаешь раздавленного муравья? Мне не нужны ни корабли, ни аэропланы. У меня есть крылья, и я способен долететь до края света. За десять лет я обследовал тысячу миль на запад и тысячу миль на восток с обеих сторон Барьера. Ты знаешь, как его называют на Юге? Граница Ада. Но для меня это самое чудесное место на Акве. Здесь есть такие формы жизни, о которых вы в своих университетах и не подозреваете. Иногда я встречаюсь с Хайме обменяться новостями – он может сделать для тебя то же, что сделал для меня.

Мусса поднялась на ноги и попятилась.

– Я не хочу становиться такой же! – крикнула она, выставляя перед собой руки.

– Ты просто не понимаешь, о чём говоришь, – жёстко ответил брат. – Потом будешь благодарить меня.

Мусса попыталась взять себя в руки и понять, что чувствует существо, бывшее когда-то её братом. Как делала это сотни раз, проходя коридорами Второй тюрьмы, или заглядывая в палату к подопечным лаборатории, или просто гуляя по улицам города. Эта отчаянная попытка переключила какой-то тумблер в её сознании, и она опять почувствовала себя прежней. Боясь упустить мгновение, не успеть, пока ненадолго вернувшийся дар снова исчезнет, Мусса мысленно потянулась к Тору и отшатнулась, словно от пощечины: его чувства напоминали змеиную свадьбу – тугой клубок переплетённых эмоций от гнева и гордости до злости и стремления повелевать.

– Ты не сделаешь этого против моей воли! – в панике закричала Мусса.

– Почему? – удивился Тор. – Это тебе во благо. Потом мы отыщем Цика, и нас станет трое. Разве ты не хочешь собрать семью? Мы даже можем учредить собственный клан!

Он услышал за своей спиной шорох и обернулся.

Вымокший до нитки Кармело де Циклон сидел на тёмном песке острова и говорил с морем, поглотившим товарищей. Море было тихим, оно слушало капитана.

«Ты был одним из нас, – в девятый раз произнёс Кармело, прощаясь с погибшим гребцом. – Только мы знали твоё настоящее имя, брат. Не называй его, когда тебе повесят на шею якорь. Передавай привет тем, кто ушёл до тебя, и скажи им, чтобы не ждали нас слишком рано. Да светят тебе Брат и Сестра в морских пучинах! Да укажет тебе Матушка путь на остров покоя, скрытый от живых и желанный для мёртвых!» Кармело повернулся к Мауру, тот сидел рядом – такой же вымокший и усталый.

– Карлито! – напомнил друг. – Ты не проводил только его.

– Слова в горле застряли, – отозвался капитан.

После ментального удара по шлюпке только Маур и Кармело не потеряли сознание и ничего не почувствовали. Оказавшись в воде, Кармело завертел головой и с ужасом обнаружил, что его товарищи тонут один за другим. Мореходы не пытались спастись, не стремились выплыть, они вообще не шевелили ни руками, ни ногами, а безвольно шли ко дну, словно мешки с костями. Несколькими взмахами капитан вспорол море, оказавшись возле ближайшего тонущего, поднырнул под него, обхватывая за талию, и вытянул обратно на поверхность, стараясь приподнять повыше, чтобы товарищ смог вдохнуть воздух. Повернув безвольное тело к себе спиной, Кармело обхватил с двух сторон челюсти ладонью, не закрывая рот, и, загребая второй рукой воду, потащил товарища к берегу. Когда он оказался на песке и оглянулся, то увидел Маура, который тащил ещё одного гребца. Шлюпка была уже далеко – течение уносило её в море.

Двое спасённых счастливчиков лежали на берегу и ровно дышали. Они оставались без сознания, но их жизни ничто не угрожало. Остальные погибли. «За исключением Муссы, – напомнил себе дель Бриз. – Её унёс канавар».

Плыть в сапогах было трудно, и Маур скинул их, но прежде успел отстегнуть засапожный нож. Засапожник имел изогнутую форму, четырёхгранный обоюдоострый клинок и оставлял глубокие раны. В длину он был почти десять дюймов и не раз спасал Маура в стычках. Это было, пожалуй, последнее, что связывало его с родным домом, единственная память о семье, в которой он стал лишним много лет назад. Родственники давно забыли его, да и он очень редко вспоминал о братьях, отце и тем более о мачехе. Маур даже не знал, жив ли ещё отец, доблестный Каулиньо дель Бриз, некогда близкий к тану.

Кармело хмуро посмотрел на друга и сказал:

– Нужно просушить одежду, прежде чем отправляться за Муссой. Где парней оставим, если они к тому времени не очухаются?

– За стеной.

– Почему не здесь? Там джунгли и хищники. Прилив не поднимается здесь высоко, я не вижу на стенах его отметин.

Маур отсёк острым лезвием ножа кусок кожи над раной, ловко перевязал одной рукой ободранный локоть оторванным от штанины лоскутом и лишь тогда ответил:

– Эти стены строили для защиты от моря. Тебе напомнить о щупальцах, которые нас чуть не потопили?

– Вряд ли эта тварина выползает на сушу… – Как истинный моряк, Кармело был уверен, что у моря безопаснее, чем у леса, который он не знал и не любил. Но на суше капитан всегда уступал главенство Мауру, не стал спорить и на этот раз. Вдвоём они перетащили товарищей за древние камни на почти исчезнувшую дорогу. Представить, что по ней перевозили канувшие в небытие обитатели острова, было несложно. Путь от моря вглубь суши – это всегда путь от причала к жилым домам. Спасённые мореходы так и не пришли в себя, и раздеть их, чтобы просушить бельё, оказалось той ещё морокой. Развесив одежду по шипастым веткам, больше похожим на колючую проволоку, друзья соорудили мягкое ложе из перепревшей лесной подстилки и кусков мха и перетащили на него мореходов.

– Дождёмся утра? – спросил Кармело.

– Здесь что день, что вечер, – проворчал Маур. – Так что спим по три часа, а затем пойдём вдоль стены на юг. Будешь первым дежурить?

Ночь прошла без происшествий, если не считать кровососущих насекомых и чувства голода: ни из джунглей, ни из моря никто не пришёл по души четырёх путников. Даже ручеёк, стекающий в море, нашёлся, чтобы утолить жажду и омыть лицо и руки. Когда Маур утром разбудил товарища, вокруг по-прежнему висел сумрак.

– Всё та же тьма, поглоти её бездна, – уныло выругался Кармело и зябко поёжился.

Услышав шорох, Тор обернулся и с изумлением уставился на двух мореходов – живых и здоровых.

– Маур! Кармело! – с облегчением воскликнула Мусса. – Вы живы! Вы нашли меня!

– Давно уже слушаем, – небрежно ответил капитан. – Шибко разговор интересный.

Склонив голову набок и распахнув крылья, словно створки полукруглых ворот, Тор-канавар с удивлением изучал мореходов. Маур встретился с ним взглядом, и они уставились друг на друга, не отводя глаз. Мусса тут же поняла, что происходит: её брат пытался подчинить себе Маура, но у него ничего не получалось. С таким же успехом Тор мог пытаться проникнуть в разум ветра или воды, парящего листа, летящего пуха, плачущих дождём облаков.

– Почему я вас не чувствую? – спросил брат.

– Мы вне твоей власти, Тор, – спокойным тоном ответил дель Бриз. Он уже решил, что единственный шанс выбраться с острова – договориться с этим существом. Убить канавара ножом было сложно, если вообще возможно. Их револьверы утонули вместе со сброшенными в море поясами. Их шлюпку унесло в океан течение. Их корабль находился далеко за островами и проливами.

– Это очень интересно, – признал человек-канавар. – И ты знаешь причину своей странной неуязвимости?

– Знаю! – Маур подошёл к Муссе и встал рядом, обняв её за плечи. – А ты знаешь, насколько ценна моя информация? Ведь это идеальный щит против ментальной атаки! Можно я задам вопрос?

Тор переменил позу – удерживать равновесие стоя ему было не очень удобно, и, подняв крыло, он уцепился когтем длинного пальца за ветку дерева.

– Задавай, – разрешил он.

– Мы видели канавара, когда плыли сюда. Он прилетал по твоему приказу?

Тор наклонил голову, подтверждая.

– Значит, ты подчинил его своей воле. Но наверняка ты встречал и таких, которых не смог подчинить. Они были невидимы так же, как и мы, верно? Наша тайна выросла в цене, не так ли?

Тор снова наклонил голову.

– Ты действительно знаешь интересные вещи, – вновь признал он. – Но любая тайна стоит не дороже жизни.

– Дороже и не прошу. Ты ещё помнишь, что такое честная мена? Я готов поделиться этой тайной, если ты оставишь в покое сестру и отпустишь её с нами.

– Я могу тебя и твоего друга просто убить, – задумчиво произнёс Тор.

– И не узнать тайны? Она уникальна! Сейчас её знают лишь четверо, и трое сейчас перед тобой.

Тор молчал долго, чертя крылом на земле беспорядочные узоры.

– Твой план хитёр, – наконец сказал он, – но я не отдам тебе сестру. Она сама расскажет мне эту тайну, когда пройдёт перерождение.

– Ты не знаешь главного, – вмешалась Мусса. – Я потеряла свой дар! И, скорее всего, не выдержу слияния с летающей тварью точно так же, как не выдержали дон Сирокко и другие.

– Ты потеряла свой дар? – недоверчиво переспросил брат. – Как?

– Твоя случайная мысль, погубившая двенадцать человек – ничто перед тем, что я устроила на «Каракатице»! Да, я была сильнее тебя – даже сегодняшнего. Но той Муссы больше нет. Слушай меня, ты же теперь знаешь, когда говорят правду, а когда лгут.

И она рассказала брату о бое, о том, что почти умерла, и о том, как вернулась к жизни. В этом странном месте между стеной и джунглями ожили орудия кораблей, зазвучали выстрелы, абордажники вновь собрались на полубаке, дикарь Начо совершил таран, а Мусса перепрыгнула с одного судна на другое на полном ходу. Перепрыгнула, чтобы ударить по врагу и упасть на палубу без чувств.

– Так вот почему ты не сопротивлялась мне! – Тор поверил в историю сразу. Она объяснила ему слабость сестры и её нежелание переродиться. В его изменённом сознании уже сформировалась изменённая память – он считал, что сам с радостью принял предложение Хайме. Разочарованный Тор зло замахал крыльями и выкрикнул несколько непонятных то ли слов, то ли просто звуков. Но затем успокоился и сказал:

– Я согласен.

– Стойте! – вмешался Кармело. – Я ведь тоже акционер? У меня есть условие.

Все трое синхронно развернулись к капитану. Под ногой Маура громко хрустнула ветка. И кажется, впервые за два дня из глубины джунглей донёсся звук, похожий на птичье пение. Звук был тоскливым, словно похоронная песня.

– Я слышал о сундуках с серебром и драгоценностями, – хищно произнёс капитан. – Мои люди погибли, и я хочу компенсации для их семей.

– Справедливо! – поддержал его Маур.

– Справедливо! – кивнула Мусса.

Если бы у канавара были плечи, наверное, Тор пожал бы ими, а так он лишь неловко пошевелил крыльями и сказал:

– Согласен на все условия.

Серебро и драгоценности мало значили для того, кому не нужны были вещи. Брат посмотрел на Муссу, и что-то прежнее отразилось на его лице. Тор вдруг неуклюже, по-птичьи, сделал дюжину шагов и обнял сестру большими шершавыми крыльями.

– Жаль, что ты оказалась слабой, – сказал он. – Попробую отыскать Цика. И не бойся, я не стану вас преследовать. Клянусь всем, чем хочешь.

У Муссы снова выступили слёзы. Эти слова были их нерушимой детской клятвой.

– У меня есть для тебя подарок, – прижавшись головой к покрытой шерстью груди, тихо произнесла она. – Ты должен знать: там, среди людей, у тебя есть сын. Твой человеческий род не умрёт.

– Сын, – эхом отозвался Тор.

– Ему скоро исполнится десять, и он похож на тебя… – Мусса запнулась, – прежнего. Инсе любит мальчика и тепло вспоминает о тебе.

Тор долго молчал, не раскрывая объятий. Потом распахнул крылья и выпустил сестру. Мусса заглянула ему в глаза и увидела, что они влажные. Брат усмехнулся – то ли грустно, то ли просто задумчиво – и сказал:

– Я тоже сделаю вам подарок, люди. Жизнь за жизнь, товарища за сына. Я чувствую в пяти милях от острова живого морехода. Ему повезло – он потерял сознание, упав в шлюпку.

– Кто? – выдохнул Кармело.

– Откуда мне знать? Одно чувствую: он ещё совсем мальчишка.

– Счастливчик Карлито! – прошептала Мусса.

Эпилог

Остановившись на берегу, Маур дель Бриз и Мусса Фонбора наблюдали за сценкой, развернувшейся на пришвартованном клипере. Двое громил выволокли на палубу господина без штанов и, раскачав, выбросили за борт. Голозадый извернулся в воздухе, ударился о воду и поднял фонтан брызг. Портовая рвань, толпившаяся у сходней, встретила это событие дружным хохотом и похабными шутками. Вынырнув, бедолага визгливо выкрикнул несколько проклятий и по-собачьи поплыл к пирсу. В лиловом свете Брата, висевшего над бухтой, было не разглядеть, где у пловца лысина, а где зад.

– Зачем ты меня сюда привёл? – сердито спросила Мусса.

– Хотел показать этот корабль.

Фонбора вздохнула. Маур встретил её после работы и потащил через весь город, не дав поужинать и отдохнуть. День для Муссы выдался тяжёлым: поход в тюрьму на экспертизу («не соврать ли тюремщикам, – всю дорогу думала она, – о том, что способности так и не вернулись?»), составление отчётов о находках экспедиции на северных островах (согласно официально поданным документам и выделенным средствам вместо их самовольного вояжа на Чёрный остров) и увольнение очередного нового помощника, не справившегося с элементарными обязанностями. За последний месяц это был третий провалившийся кандидат, и Фонбора уже десять раз пожалела об увольнении Амбруса. Будь он в городе, она бы, пожалуй, не удержалась от искушения вернуть хорошего специалиста. Но Амбрус неожиданно для всех остался на Белом острове.

– Поживу год или два, – сказал он Мауру, – а там видно будет.

У Маура от изумления бровь едва не уползла за лоб, под густую шевелюру. Он не мог себе представить этого «городского мальчика» среди островитян.

– А что тебя удивляет? – ответила за него великанша, приютившая кочегара в собственном доме. – Я у него первая! Вот он и остался.

Узнав о том, что Амбрус был влюблён в Фонбору, Луша надулась от гордости – она искренне считала, что увела мужика у выскочки из университета.

Мусса усмехнулась этому воспоминанию и подумала: пусть Амбрус лучше возделывает землю на Белом острове, чем мается от вины за смерть людей в столице Муссона.

– Мы так и будем стоять и любоваться этим притоном? – проворчала она и в этот момент зацепилась взглядом за название судна.

Клипер, занявший место взорванного «Истинного полдня», назывался «Мокрица».

– Корабль Кракена? – Мусса с недоверием посмотрела на Маура. – Тот самый, что чуть нас не догнал?

– Совершенно верно! – отозвался он. – Ирония случая, да? Сам Кракен пропал где-то в водах Северной Янии; сдаётся мне, что без Кармело тут не обошлось. Думаю, в его старом рундуке, где найдётся немало вещиц с занятной историей, теперь есть и чёрная повязка.

– Почему ты так решил?

– Он мне сказал при последней встрече, что исполнил долг перед семьями погибших, но за ним ещё остался долг перед самими погибшими. Думаю, он имел в виду деньги и месть.

– Возмездие, – поправила Мусса. – Пойдём в какую-нибудь таверну, я хочу горячего жареного мяса и холодного вина.

– Ещё несколько минут, – попросил дель Бриз. – Я хочу насладиться бесславной судьбой этого корыта. Мне, знаешь ли, тоже не чуждо удовлетворение от возмездия.

И они остались стоять на берегу, наблюдая за вялым кипением страстей на палубе их бывшего преследователя.

– Не дважды, а трижды! – донеслось до их ушей из компании моряков, проходивших мимо. – Кармело де Циклон трижды брал корабли на абордаж в одиночку!

Мусса и Маур переглянулись и, обнявшись, отправились туда, где было горячее жареное мясо и холодное вино.