Двигатель прогресса

Двигатель прогресса

– Я закончил подсчеты.

Ойон кашлянул. Никто не обратил внимания на его заявление. Его коллеги из Бюро Общей Статистики откровенно страдали ерундой, сидя за столом конференц-зала. Михаил на пару с Горготтой смотрели сериал на умнофоне, Малик храпел, закинув копыта на соседнее кресло, Тарцуг колдовал над кофеваркой.

– Я повторяю, Я ЗАКОНЧИЛ ПОДСЧЕТЫ.

Горготта устало подняла голову, услышав Ойона. Она пихнула в бок Мишу, который ее проигнорировал. Тарцуг наконец налил в кофе чашку и пролевитировал обратно к столу. Малик храпел, как ни в чем не бывало.

– Учитывая скорость общественного транспорта, временное распределение воздушных пробок, скорость лифтов в многоквартирных блоках, усредненное количество знаков, необходимых для заполнения каждой анкеты, усредненную скорость печатания с поправкой на закон убывающей скорости печатания, и то, что нас всего пятеро, время, необходимое для составления полной переписи населения планеты Занзы, составит пятьдесят три года девять месяцев двенадцать дней четыре часа и тридцать две секунды. Плюс-минус два часа. Не спешите расстраиваться, помните, что наше отделение отвечает всего лишь за один район, на который нам потребуется всего-навсего три месяца две недели пять дней четырнадцать часов сорок три минуты шестнадцать… прошу прощения… восемнадцать секунд.

– Кто-нибудь объяснит мне, какого черта в 22 веке необходима ручная перепись населения, учитывая, что на Занзе даже в туалет нельзя сходить, чтобы не быть где-то отмеченным? Утрирую, конечно, но тем не менее.

– Напоминаю Горготте, очевидно, забывшей, что два месяца четыре дня девятнадцать часов сорок минут и тринадцать секунд назад Занзу накрыл электромагнитный шторм, стеревший все существующие базы данных на этой планете. Отдел Общей Бухгалтерии держится на честном слове и цистернах кофе, пытаясь восстановить зарплатные ведомости хотя бы планетарных работников. Новое руководство, пришедшее к власти в ходе 20-минутной гражданской войны, решило навести порядок на Занзе и восстановить все данные. Нам поручено провести перепись всего разумного населения Занзы, в которой необходимо отразить корреляцию по полу, возрасту, количеству конечностей, количеству детей, супругов и видовой принадлежности каждой первичной ячейки общества, то есть семьи.

– Можешь смело вычеркивать Малика, – проворчал Миша, убрав умнофон в карман. – В стуле, на который он закинул свои копыта, больше мозгов, чем в его башке. Эти идиоты из правительства вообще в курсе, что это практически невозможно?

– Руководство в курсе ограниченного числа наших сотрудников, – при этих словах Миша фыркнул, закатив глаза. – Нам выделили бюджет в сто тысяч кредитов и дали неограниченный лимит времени для проведения переписи.

Тарцуг отхлебнул кофе и что-то быстро прострекотал.

– Нет, Тарцуг, «неограниченный лимит времени» не означает, что мы можем просто забить и разойтись по домам. С моей стороны как руководителя это было бы крайне безответственно. Для этого я и собрал всех вас, дабы коллективно найти разумный выход из данной ситуации. У кого есть предложения?

– Найти другую работу.

– Эмигрировать на Эмпорию.

– Напиться!

– Малик, другого предложения от тебя я и не ожидал. На самом деле у меня уже есть план действий.

– Тогда какого черта тебе было нужно наше мнение? – недовольно спросила Горготта, поправив свою замысловатую прическу, представлявшую собой нечто среднее между человеческими дредами и противотанковым ежом, увитым колючей проволокой.

– Для соблюдения демократического момента, моя дорогая. Прежде чем начинать активную работу, нам необходимо прощупать почву. Для начала мы возьмем один из многоквартирных блоков…

Тарцуг возмущенно застрекотал, потрясая пустой кружкой.

– Да, Тарцуг, мне прекрасно известно, что типовой блок состоит из двух тысяч квартир, спасибо. Нас пять человек, и за несколько дней мы должны управиться. Пообщаемся с жителями, заполним анкеты, привыкнем к ним – и дальше уже посмотрим. Малик, будь так любезен, достань из той коробки в углу ваши рабочие планшеты и раздай.

Кабанец нехотя поднялся со своего стула и выполнил просьбу Ойона. Сотрудники Переписного отдела (название придумал Ойон) углубились в чтение.

– Так, возраст, раса, пол, количество конечностей… – бубнил Миша, который не умел читать про себя, – количество детей/личинок/яиц в кладке. Яиц в кладке?

– Зиппы, Зуланы и ряд других рас, размножающихся путем откладывания яиц, законодательно закрепили за яйцами статус полноценных живых существ. Что-то связанное с вопросами размеров пособий по многодетности, – пояснил Ойон, чья безграничная память вмещала в себя колоссальное количество информации.

– Проклятые земноводные… Состояние в браке: холост, имеет супруга/супругу, разведен-разведена, вдовец, вдова… Особая отметка «по биологическим причинам». Это еще что за хрень?

– Самки некоторых рас убивают самцов после спаривания, примерно как ваши богомолы.

– Религиозные убеждения: верующий, атеист. Ага, верующий разбит на подпункты: монорелигия, полирелигия, ага, это типа многобожия, мутарелигия… Давай, всезнайка, что еще за мутарелигия?

– На самом деле это одна из многих неточностей, которые я нашел в данной анкете. Под мутарелигией можно понимать как процесс теологической эволюции, то есть перехода от многобожия к верованию в одно божество; либо, как в случае с сородичами Тарцуга, переменчивое отношение к религии и к верованию в принципе в зависимости от ряда внешних факторов. Иными словами, сегодня они верят в своих богов, а завтра не верят. Еще вопросы?

– Так, посмотрим, профессия… Нет, я даже открывать этот список не хочу. Почему бы просто не вносить его вручную?

– Потому что различные трактовки внесут сумятицу в итоговую таблицу. Уж ты-то, как представитель расы, которая придумала с десяток синонимов слову «продавец», должен это понимать.

Тарцуг что-то прострекотал, прикрывая рот хитиновыми лапками. Человек бросил на него испепеляющий взгляд, но ничего не сказал.

– А можно мне вопросец?

– Конечно, Малик.

– А ежели я читать не умею? – кабанец хитро улыбнулся (что для незнакомых с расой кабанцев выглядело как раззевание пасти перед тем, как откусить тебе голову), и подмигнул закатившей глаза Горготте.

– Хорошая попытка, но неудачная. Я осведомлен, что ваша раса имеет проблемы с начальным образованием, но в том, что ты умеешь читать, я более чем уверен. Еще вопросы?

– Когда начинаем? Поскорее хочу закончить этот фарс.

– Горготта, мы уже начали. Попрошу всех приступить к работе. В ваших планшетах указан перечень этажей, который вы должны обработать. Вперед, мои верные статистики!

…

Малик уже пять минут молотил кулаком в металлическую дверь. На нажатия дверного звонка никто не откликался, поэтому кабанец здраво рассудил, что он не работает. Он мог бы развернуться и отправиться к следующей двери, благо их было еще три с лишним сотни, однако он был упорен в своем начинании. Именно за это его и ценило начальство. Ну, и за то, что одно его появление начисто сбивало всю спесь у многочисленных верениц жалующихся и недовольных, ежедневно стекающихся в городскую администрацию.

Дверь, наконец, полуоткрылась. На пороге стоял маленький ростарианец, полутораметровый гуманоид с планеты Ростар. Он недовольно посмотрел на Малика, возвышавшегося над ним на добрый метр, и спросил:

– Чего нужно? Ничего не куплю!

– Да я не впаривать чего пришел, я по делу важному. Сколько рук у тебя и твоей семьи?

Ростарианец опешил. Вопрос, очевидно, сбил его с толку. Постояв с минуту в недоумении, он неуверенно спросил:

– Эм… Вам в сумме или среднее количество?

Малик сообразил, что начал не с того.

– Ой, не-не. Щас. Короче, я из правительства, проводим перепись населения этой поганой планетки. Ща я буду вопросы задавать, а ты будешь отвечать. В конце закорючку свою поставишь, и я свалю. Лады?

– А чего мне за это будет?

– Я те башку не скручу, – пообещал Малик. Ростарианец быстро кивнул головой. – Так, полное имя?

– Корон Получин.

– Количество полных галактических лет?

– Тридцать пять лет.

Дальше все пошло относительно по маслу. Малик спрашивал, Корон отвечал. Спустя пятнадцать минут ростарианец уже ставил свою подпись на планшете.

Весело насвистывая боевой марш кабанийских штурмовиков, Малик пошел к следующей двери. Первый блин вышел совсем не комом – Малик справился просто превосходно. Даже руки не пришлось никому отрывать.

Однако хозяева следующей квартиры были уже не столь любезны. Вместо того чтобы открыть дверь и любезно ответить на все вопросы, в адрес Малика полетели проклятия, а в морду ему сунули ствол дробовика. Тут пришлось вспомнить былые годы в армии, учинив небольшой погром. Через десять минут хозяева квартиры, накладывая жгуты и повязки, шепеляво отвечали на вопросы работника статистической службы. Шепелявили они потому, что Малик повышибал им половину зубов.

Парочка оказалась выходцами с Земли, два года назад эмигрировавшими на Занзу в поисках лучшей жизни. Во время анкетирования они вступили в небольшую перепалку друг с другом, на почве их религиозных убеждений, однако их спор быстро прервал Малик, резво записав обоих в атеисты.

Напомнив им, что жгут нужно ослабить через полтора часа, дабы конечность не начала отмирать, кабанец двинулся дальше.

«И чего эти хлюпики жаловались, – думал кабанец, двигаясь по коридору, –Отличная работенка!». Ему вспомнились слова его сержанта, который любил говорить, что служба в кабанийской армии позволит всем молодым кабанам повидать мир, познакомиться с новыми существами, а затем убить их и втридорога загнать барахло с их хладных трупов.

…

Горготта заскрежетала зубами. Это была уже пятьдесят третья квартира за сегодня, и она уже успела порядком запариться. А еще эта семейка окончательно выводила ее из себя.

Начиналось все относительно мирно, до того момента, пока жильцы не выяснили, что она из правительства. Семейная пара оказалась заядлыми оппозиционерами, бурно выражавшими свое недовольство существующей властью на просторах галанета. Когда электрический шторм накрыл Занзу, обрубив все средства коммуникации, слушателей у них не осталось. До того момента, пока к ним не постучалась Горготта.

Они сопровождали каждую ее фразу ехидными комментариями, через слово отпуская ругательства в адрес планетарной администрации, и всем своим видом показывали, что они на порядок выше Горготты, «жалкой шестерки режима». Горготту это выводило из себя, но работа есть работа.

– Количество детей, отпрысков, либо яиц?

– А вам зачем? Хотите рассчитать, сколько потенциальных рабов можете от нас получить? Не дождетесь! Мы не дадим промыть мозги нашим деткам вашей лживой пропагандой!

– Мне глубоко наплевать на чистоту мозгов ваших детей, мне просто нужно их количество.

– А у нас их нет! Все потому, что в этом болоте их невозможно заводить, из-за того, что вы набиваете карманы, вместо того, чтобы заботиться о нашем благополучии.

– Тем лучше для них. Вероисповедание?

Устопорианка вся побледнела. Этот вопрос оскорбил ее до глубины ее ноосферы. Она театрально закатила глаза, словно вот-вот рухнет в обморок. Ее супруг кинулся к ней, бросив уничтожающий взгляд на Горготту.

– Да вы там совсем с ума посходили от количества кредитов, которые наворовали? Будто мы не знаем, что религией вы промываете нам всем мозги?

– Если хоть что-то, чем вам не промывают мозги? – не выдержала Горготта.

Дверь захлопнулась прямо перед ее носом. Она хорошенько пнула ее, оставив приличную дыру и под громкие крики пошла дальше по коридору, наугад ставя галочки в нужных полях.

Горготта отличалась весьма буйным нравом, даже для представителей своей расы. И если бы не принудительные общественные работы, к которым она была приговорена за то, что в горячке разбила лобовое стекло полицейской машины, ноги бы ее не было в этом департаменте. В ее работе ее раздражало все – обилие бюрократии, глупые правила и распоряжение, она всеми фибрами души ненавидела Ойона за его снобизм, Малика за тупость, и Тарцуга, просто потому, что так и не удосужилась выучить его язык и все время принимала все сказанное им как оскорбление в свой адрес.

Единственным, кто ее не раздражал, оказался Михаил, человек с весьма туманным прошлым, поразительным стремлением к безделью и схожими музыкальными вкусами. Он был для нее отдушиной, против чего он был совсем не против. Они часто после работы напивались в местных барах, ввязывались в потасовки и неприятности, из которых раз за разом выходили сухими из воды благодаря исключительному чутью Миши, которое подсказывало ему, в какое мгновение надо все бросить и «рвать когти вон в тот переулок». Горготта не совсем понимала, кому он каждый раз грозился вырвать когти (и вообще сомневалась, что тот на это способен), но неизменно следовала за ним. На какое-то мгновение она даже пожалела, что им нельзя работать в паре… но быстро отогнала от себя эту мысль.

Последняя квартира на этаже, пятьдесят четвертая. Горготта глубоко вдохнула и нажала на дверной звонок. Через минуту дверь осторожно открылась и в проеме показалась голова лупоглазого гуманоида.

– Здравствуйте, планетарная служба статистики, мы проводим перепись населения, не уделите несколько минут, спасибо… – привычно забубнила Горготта, не отрывая глаз от планшета.

Если бы она подняла их, то увидела бы, что за спиной гуманоида промелькнуло еще несколько существ, бросавших оценивающие взгляды на Горготту.

– Ну так как, будем переписываться или мне дверь вынести?

Гуманоид быстро закивал головой, открыл дверь и жестом пригласил Горготту внутрь.

– Не желаете ли кофе?

Девушка втянула ноздрями ароматный запах кофе, и поняла, что не может устоять от этого предложения.

– Пожалуй, не откажусь. Только побыстрее, у меня еще куча дел.

Горготта зашла в темный коридор. Дверь за ней захлопнулась, через секунду она почувствовала болезненный укол в шею и отключилась.

…

Горготта пинком открыла дверь конференц-зала. Бормоча под нос самые мерзкие ругательства из своего языка, она широкими шагами дошла до кофеварки. Она не стала размениваться по мелочам и взяла сразу весь кофейник, после чего плюхнулась в кожаное кресло. Только после того, как она осушила половину кофейника, она заметила Мишу, мирно дремавшего на кушетке. Инопланетянка запустила в него первое, что попалось под руку – им оказался степлер, – что вызвало бурю негодования и появление огромной шишки.

– Ты какого черта тут валяешься, хренов короткозуб?! Только не говори, что ты был здесь весь день!

– Не скажу, – потирая ушибленное место, ответил человек. – Я спускался вниз за пиццей.

Следующим в него полетел уже стул, но Миша был готов к этому, ловко увернувшись и перебежав в другой угол.

– Ты в курсе, что чертов синекожий нам все мозги отделает за это?! Он пятнадцать минут зудел о том, что мы должны выполнить норму за сегодня и вечером он все проверит!

– А я выполнил норму. На, смотри, – Миша кинул Горготте планшет.

Та проворно поймала его и судорожно начала проверять список. Человек не соврал – согласно программе, население блока D многоквартирного дома номер тысяча тридцать восемь составляет триста восемьдесят пять особей мужского пола, триста женского, сто восемнадцать среднего. Дальше был длинный список вероисповеданий, количества вдов и вдовцов с разбивкой на категории и даже среднее количество конечностей (три целых восемнадцать сотых).

– Как?

– Я все выдумал, конечно же, – Миша невозмутимо плеснул себе кофе. – Я не прельстился идеей пешей прогулки по жилому блоку и общения со всякими неадекватами, поэтому нашел такой элегантный выход из ситуации. Странно, что ты до этого не додумалась. Кстати, что с твоей прической?

– Какие-то выродки с Малондуса попытались меня усыпить и распилить на органы. Следующую партию добытых глаз и конечностей им придется оставить для себя. Ты все это сам выдумал? Выглядит как-то… правдоподобно.

– Я взломал личный компьютер Ойона, скачал оттуда его прикидки по примерному составу населения и прочим факторам, написал простенькую программу, выдающую случайный разброс по всем показателям, после чего прогнал ее через логический анализатор, отсеявший выпадающие значения, ну, чтобы не получилось ситуации с одной рукой в семье Тарданцев, у которых по двадцать конечностей, например. Потом наугад проставил некоторые значения, дабы внести элемент неопределенности – и все, перепись блока готова.

У Горготты отвисла челюсть.

– Ты сделал все это, просто потому, что тебе было ЛЕНЬ ходить и записывать все самому?

- Именно, – человек невозмутимо взял последний кусок пиццы и с аппетитом принялся его жевать. – Не люблю общаться с людьми, а уж с нелюдьми и подавно. Как говорят на моей планете: «Лень – двигатель прогресса».

– Кажется, я начинаю понимать, как ваша раса так быстро вырвалась в лидеры. Думаешь, Ойон ничего не заподозрит?

– Да этот придурок только рад будет, что его прикидки соответствуют реальному положению дел. Так что насчет этого я спокоен.

Горготта с благоговением посмотрел на Мишу. Такого она от него точно не ожидала.

– Как думаешь, почему он такой зануда?

– Наверное, потому что в известной галактике наберется с пару тысяч ситурианцев. Вымирание и все такое. Говорят, так себе действует на общий эмоциональный фон. Посмотрим игру? Сейчас как раз идет планетобол.

…

Весело насвистывая, Малик открыл дверь конференц-зала. Внутри он застал двух сотрудников планетарной безопасности, Михаила, Горготту и Тарцуга, который почему-то был в наручниках.

- Чо тут происходит? Чо жучара в браслетах?

– …. Тем самым спровоцировав конфликт, в ходе которого гражданин Тарцуг получил перелом второй сверху левой лапки и трещину в левом надкрылье… – проигнорировав вопрос Малика, продолжал один из СПБ-шников.

– Наш тараканообразный затеял религиозный спор с одним из своих сородичей – что-то связанное с необходимостю молиться одному из пары тысяч своих божеств – и получил по хитиновой морде, – ответил на вопрос кабанца Михаил. – Как видишь, ему крепко досталось.

– А наручники на нем потому, что он никак не хотел успокаиваться, из-за чего пришлось его скрутить и заковать. Хорошо, хоть наручников хватило, – пояснил второй сотрудник. – Протокол мы вам зачитали, распишитесь и забирайте своего героя. Подойдите завтра в местное отделение, получите образец заявления, если до завтра, конечно, новые тупоголовые секретари догадаются, как пользоваться принтером. Долбаный шторм…

Когда СПБ-шники ушли, сотрудники разбрелись по конференц-залу: Тарцуг, потирая почти сросшуюся конечность, колдовал над кофеваркой, Малик, как обычно, храпел на диване, а Горготта с Михаилом сели досматривать игру по планетоболу. В этот раз матч проходил на гористой карликовой планете, обладающей сильным магнитным полем, что внесло дополнительную сумятицу для пилотов машин – незапланированные штопоры, случайные столкновения и непредсказуемое поведения мяча здорово поднимали накал борьбы.

Ойон заявился под конец рабочего дня и сходу принялся проверять выполненную работу. Сразу же посыпались упреки, недочеты и допущенные ошибки – особенно сильно досталось Малику, который был в неладах с орфографией и грамматикой. Горготту он пожурил за то, что она часто пропускала многие графы, а Тарцуга за непомерно большие абзацы, посвященные вероисповеданию.

– Итак, посмотрим, что нам покажет наш товарищ с планеты Земля…

– Вообще-то с Венеры, – ненавязчиво поправил его Михаил.

– Прошу прощения, конечно же с Венеры… Хммм… Интересная корреляция по количеству конечностей, вот уж не думал, насколько блок D многовидовой… Так, ага, ага…

Так продолжалось несколько минут. Как и предполагал Михаил, Ойон решил, что его выкладки очень похожи на те, что ему предоставил человек, отчего его эго воспарило куда-то в стратосферу. Михаил победоносно сложил руки замком на затылке и откинулся на спинку стула, когда синекожий суртарианец натуральным образом побледнел.

- Нет, не может быть… Я не верю в это… Это правда?! Отвечай!

Ойон вскочил со стула, опрокинул кофейник, подскочил к Михаилу и схватил его за куртку.

– Отвечай, в блоке D живет СУРТАРИАНКА??!

Горготта совершила нечеловеческое усилие, чтобы не засмеяться, Тарцуг от удивления совершил оборот на триста шестьдесят градусов, Михаил побледнел еще сильнее, чем Ойон. Один лишь Малик остался невозмутим:

– А чо такого-то? Живет и живет.

Ойон повернул голову и так посмотрел на кабанца, что тот почувствовал, как по его спине бегут мурашки. И это учитывая, что кабанец был раза в три крупнее босса и мог сломать ему шею двумя пальцами.

– В известной галактике наберется с пару тысяч ситурианцев. Вымирание и все такое… – под конец фразы Михаил почти перешел на шепот, поняв, как сильно он облажался.

Вслух это не обсуждалось, но все в галактике знали о трагичной судьбе расы суртарианцев. Достигнув небывалых высот в интеллектуальном развитии и использовании способностей своего мозга, они зашли слишком далеко. 99,9% всей расы умерло по совершенно идиотским причинам – одни забыли, что во сне нужно дышать, другие не обратили внимание на то, что сердце не гонит кровь по венам. С бессознательными функциями мозга шутки плохи. Выжили лишь те, кто успел вовремя опомниться и в спешном порядке обратно закупорить участки своего подсознания, отвечающие за базовые биологические функции, но опомнились они слишком поздно – почти вся раса погибла, и выжившие покинули свой родной мир, превратившийся в один большой некрополь.

И теперь Ойон узнает, что в блоке D, совсем под боком, якобы живет его сородич.

– ОТВЕЧАЙ!!! – не своим голосом прорычал Ойон, снова повернувшись к Михаилу.

– Ну да, это правда, босс, – Михаил краем глаза поймал взгляд Горготты, которая не знала, от чего больше приходить в изумление – то ли от невероятного прокола человека, то ли от того, что он продолжает врать. – Живет себе, поживает.

Ойон еще секунд десять пристально смотрел в глаза Михаилу, после чего отпустил его. Огоньки ярости в его глазах начали угасать.

– Я прошу прощения за мой эмоциональный всплеск. Это, разумеется, недопустимо и непрофессионально.

Повисла гнетущая тишина. Первым ее нарушил Малик:

– А чо, босс, ежели там чувиха живет, надо идти знакомиться, я считаю!

Все уставились на кабанца. Михаил чувствовал, как стремительно седеет. Он беззвучно прошептал: «Заткнись, тупоголовый сын жирной…».

– И я полностью согласен с тобой, мой клыкастый друг! – Ойон заметно повеселел. – Разумеется, я, как разумный и ответственный представитель своего вида, просто не могу не проведать другого разумного и ответственного представителя своего вида для оказания моральной и интеллектуальной поддержки. Само собой, все вы пойдете со мной, как свидетели этого невероятного воссоединения.

– Ага, чтобы не пришлось далеко за нами бегать, дабы головы пооткручивать, – пробурчала под нос Горготта. Михаил, кажется, совсем лишился чувств. Несмотря на все свои недостатки, он не был настолько плохим человеком, чтобы не понимать, на какую больную точку он сейчас надавил. И какое разочарование ждет Ойона. И какие муки ждут самого Михаила, босс которого по счастливой случайности является представителем расы сильнейших псиоников галактики, который запросто забудет обо всех своих моральных устоях и принципах, когда вскроется обман.

– Жду всех вас завтра в 20:00 возле входа в блок D. Никаких опозданий и прогулов.

Последнее предложение было произнесено так, что все тут же поняли, что лучше им послушаться.

…

– Повтори.

Михаил залпом выпил уже пятую стопку бурборианского виски. Малик ожесточенно колотил руками пинбольный автомат, который никак не хотел отправлять шарик туда, куда было нужно. Горготта сидела рядом с человеком, уткнувшись в свой умнофон.

Бармен налил еще виски, которое незамедлительно оказалось в желудке человека. Легче ему от этого не стало. Он покосился на Горготту, которая делала вид, что ничего не случилось.

– Ну давай уже, скажи, что у тебя на уме, – раздраженно бросил Михаил. – Тебя так и подмывает сказать какую-нибудь гадость, я же вижу.

– Вовсе нет, – не отрывая глаз от экрана ответила Горготта. – Я вообще-то переписываюсь. Кстати, ты не задумывался, почему шторм никак не повлиял на галанет? И раз уж не повлиял, почему бы просто не провести ту же перепись онлайн? А нет, не отвечай, – наверное, затем, чтобы кто-то смеха ради не записался как член ВЫМИРАЮЩЕЙ РАСЫ.

Под звонкий смех Горготты к стойке подлетел Тарцуг. Он заказал себе тройного Шаи-Хулуда и приземлился на стул рядом с Михаилом. Тарцуг положил пару лапок на плечо человека и прострекотал что-то ободряющее.

– Спасибо, Тарцуг, только на тебя я и могу рассчитывать. Ну кто же мог знать, что это будет именно суртарианка? В галактике десятки вымирающих видов, но почему-то в мой отчет попала именно она? За что мне все это?

– Наверное, за то, что ты такой ленивый короткозуб, – ответила Горготта. – Но ладно. Дело и впрямь очень серьезное. Синекожик будет очень-очень зол, и его вполне можно понять. Что будем делать?

– А какие у нас варианты? Завтра придется идти с ним. Я постараюсь принять удар на себя, а вы драпайте что есть сил. Авось вам не достанется.

– Не, дружок, так не прокатит, – пророкотал нависший сзади Малик. – Синекожик нас все равно найдет и вскипятит нам бошки к едрене фене. И ваще, кабанцы своих не бросают! Я останусь с тобой.

Тарцуг также подтвердил, что завтра не бросит Михаила и мужественно останется с ним. Все трое уставились на Горготту. Та недовольно убрала умнофон в карман и одним глотком осушила пинту пива.

– Да черт с вами, конечно же, я останусь. Будет забавно, если последним, что я увижу в своей жизни, будет перекошенная морда этого синекожика. После такого и умирать не страшно. И вообще мне кажется, что все ограничится лишь истерикой и увольнением. Правда, меня сразу же отправят в тюрячку…

–…Меня обратно швырнут в этот поганый центр распределения, штоб закинуть на еще более унылую работенку, – сказал Малик.

– А Тарцугу придется вернуться в свое родное гнездо, из которого он с такой радостью смотался, – подытожил Михаил.

Горготта с Маликом недоуменно глянули на Тарцуга. Тот смутился и недовольно проскрипел что-то, обращаясь к Михаилу.

– Ай, да брось, - отмахнулся тот. – Все равно рано или поздно я проболтался бы. Но это сейчас совсем не важно. Важно то, что из-за моей оплошности мы все потеряем работу и всем нам придется возвращаться туда, куда бы мы совсем не хотели. Поэтому, дабы загладить свою вину, сегодня я угощаю. А завтра будь что будет.

Предложение было принято единогласно.

…

На следующий день, в назначенное время, четверка стояла возле входа в многоквартирный дом. Вот-вот должен был появиться Ойон. Все заметно нервничали.

– Эй, смотрите-ка, вон тама наш зануда идет, – Малик ткнул пальцем в приближающегося начальника.

Ойон был одет в подобие балдахина, волосы были убраны серебряной диадемой, на ногах у него были потрепанные сапоги, которые когда-то были в моде у его расы. Очевидно, что он бережно хранил эти вещи для особого случая. Такого, как сегодня.

– Большое вам всем спасибо за то, что вы решили составить мне компанию в такой знаменательный для меня день, – светясь счастьем, провозгласил Ойон.

В ответ он услышал невнятное бормотание в духе «конечно, босс, такой день…», «не могли пропустить», и все в таком духе. Суртарианец приосанился и двинулся навстречу своей судьбе, жестом пригласив остальных проследовать за собой. В лифте Ойон поинтересовался у Горготты, как он выглядит. Та приложила все возможные усилия для того, чтобы не засмеяться и кратко ответила, что выглядит тот просто превосходно. Малик также не остался в стороне.

– Да, босс, цыпочка не сможет устоять перед таким прикидом!

Михаил в этот момент представил, как переезжает голову кабанца бульдозером. Эта мысль немного успокоила его.

Поднявшись на нужный этаж, процессия двинулась к нужной двери. Ойон встал напротив звонка и занес руку. Все затаили дыхание.

В повисшей тишине раздался звук дверного звонка. Все навострили уши, улавливая малейшие шорохи в квартире.

И тут дверь отворилась.

…

– Повторите всему столу, пожалуйста!

Восьмищупальцевая официантка кивнула, собирая со стола пустые бокалы. Вся четверка сидела за столом в баре «Пьяный инсектоид». Тарцуг считал это название оскорбительным, но вкус местного пива его задобрил.

Когда принесли еще выпивки, вся компания подняла бокалы. Малик торжественно произнес:

– За Михаила, самого везучего сукина сына во всей галактике!

Ответом ему были одобрительные возгласы его коллег.

– Нет, правда, кто бы мог подумать, что там ДЕЙСТВИТЕЛЬНО живет СУРТАРИАНКА?, – сказала Горготта. – Нет, ну правда – кто?

– Я ее када увидел, я аж офигел. Подумал, что мне примерещилось, ну, знаете, желаемое за действительное и вся фигня.

Тарцуг сказал, что, по его мнению, Ойон удивился еще больше. Если бы Миша и Малик не схватили его за плечи, он рухнул бы прямо там в коридоре. Суртарианку поймать не успели, и Горготте пришлось уложить ее на диван и привести в чувство.

– Веселее всего было, когда они осознали, что они увидели. И мы, которые дружно свалили, понажелав кучу всякой банальной ерунды, ха-ха! – Горготта залпом опустошила стакан.

Михаил ничего не говорил. Он сидел с умиротворенным видом, потягивая виски и наблюдая за тем, как его друзья веселятся. Сегодня в очередной раз человеческая лень и непрошибаемая вера в собственный успех сделали свое дело.

– Хотя мне все равно кажется, что цыпочка его отошьет. Даже по меркам синеньких он редкостный придурок.

– Да, и придется лицезреть страдания его разбитого сердца. Но это лучше, чем быть уволенным или получить ожог мозгов, – заключила Горготта. – Но пару дней он будет ходить просто как шелковый.

Им принесли еще. Михаил встал с бокалом в руках, дабы произнести тост:

– За лень – главную движущую силу в галактике!

И на всей Занзе сейчас не было никого счастливее их.

Особенности отношений инопланетных рас

Бар «Пьяный инсектоид» был почти пуст, как и большинство баров в вечер вторника. Горготта со скучающим видом листала новостную ленту Галактического Информационного Агентства. Главной темой для новостей был галактический совет, который собирался раз в год для решения ключевых вопросов Федерации независимых миров – как обычно, сплошное балабольство и профанация.

Малик учил Тарцуга пить по кабанийски – стопка виски, удар лбом о барную стойку, затем пинта пива – и повторить. Для таких случаев хозяйка бара, Мартелла, всегда держала под рукой стальную плиту, которая была вся во вмятинах от крепкой черепушки кабанца, а теперь и в царапинах от хитиновой головы Тарцуга.

– Опять этот короткозубый опаздывает, – недовольно проворчала Горготта, смахнув с лица надоевшую прядь волос, на вид острых как бритва. – Сколько можно его ждать?

Тарцуг что-то быстро прострекотал, перед тем как в очередной раз ударить головой по плите. Горготта, не понимавшая его языка, вопросительно глянула на Малика.

– Жучара говорит, шо Миха сейчас с боссом. Синекожик отчаянно подбивает клинья к той цыпочке и без конца задалбывает его вопросами по соблазнению дамочек. Спросил бы меня, я бы ему все быстро объяснил.

Тарцуг засмеялся своим противным трескучим смехом, жестом прося бармена повторить напитки. Горготта представила, как Малик дает уроки соблазнения Ойону, от чего ей почему-то захотелось выйти в окно.

Наконец появился Миша. Быстрыми шагами он прошел к барной стойке, хлопнул по плечу Малика и уселся рядом. Тарцуг стрекотнул что-то приветственное, Миша кивнул головой и заказал светлого пива, после чего крутанулся на стуле и, словно только что заметив Горготту, ехидно улыбнулся:

– Привет, красотка. И кто это у нас тут такой угрюмый?

Малик заржал. Горготта побагровела, но внутри у нее словно что-то на мгновение екнуло, после чего она смутилась и опустила взгляд. Мише нравилось, когда та смущалась. Это было совсем не свойственно для представителей ее расы.

Горготта была на голову выше и в два раза сильнее, пухлые синие губы скрывали два ряда аккуратных клыков. Черные и, на первый взгляд, хаотично растущие волосы обрамляли ее темно-синее лицо с ярко выраженными скулами. Она чем-то напоминала медузу Горгону из старых земных легенд, и кому-то казалась отталкивающей и даже жуткой. Но хоть она и не обращала взглядом в камень, ее желтые кошачьи глаза, заставляли его цепенеть и пробуждали желание смотреть в них часами…

Наконец она подняла взгляд и зло бросила:

– Тебя, придурка, увидела. Ты где пропадал?

– Наш замечательный начальник, чтоб ему пусто было, в течение часа втирал мне о важности уважения и взаимного диалога между всеми видами, о том, что мы должны в первую очередь сохранять культурные и моральные ценности, ставя их превыше всего…

– А можно как-то покороче?

– Айюн его динамит.

Троица удивленно промычала. Айюн звали ту самую суртарианку, которую Ойон, благодаря невероятному невезению (или везению, тут как посмотреть) Миши, нашел в одном из жилых блоков. Оба они являлись представителями вымирающей расы, и Ойон загорелся идеей непременно заняться продолжением рода. А Айюн, судя по всему, этой идеей не загорелась, что и пытался окольными путями донести до Миши его начальник.

– Эт плохо, так-то. Если синекожик получит от ворот поворот, он станет ваще придурком. Он и так-то хуже некуда.

Тарцуг прострекотал, что, по его мнению, это не только проблема Ойона, но и всех их, поскольку, как правильно отметил Малик, в случае отказа их работа окончательно превратится в ад.

Друзья заказали еще выпивки и проследовали в дальний конец зала. Сели. Задумались.

Первым заговорил Миша:

– Короче, надо что-то решать, и решать быстро. Никогда не думал, что буду свахой для инопланетянина, но, видать, судьба решила наказать за старые грешки. Кто-нибудь вообще в курсе, как суртарианцы заводят отношения?

Повисла тишина.

– Не знаю, чаво там у синеньких, а у нас все просто. Есть цыпочка, у нее есть батя. Идешь, бьешь морду бате, если победил – забираешь цыпочку себе. Если у цыпочки уже есть какой-то тупой хряк, бьешь морду ему.

– Ты хочешь сказать, что на вашей планете женщина что-то вроде переходящего трофея? – удивленно спросил Миша.

– Отож! Бабы, как известно, сидят с мелкими и готовят хавчик, пока кабаны охотятся и режут друг другу глотки. Такой порядок, еще предками заведенный.

– А если женщине не нравится кабан? Например, если бы ты пришел просить моей руки, я бы тебя с лестницы спустила и пнула бы разок для верности, – поинтересовалась Горготта.

– А кто ее спрашивать-то будет? Баба она на то и баба, чтобы помалкивать да делать то, что кабан скажет, – самодовольно произнес Малик.

– Я, конечно, читал про человеческий патриархат древности, но не думал, что он где-то еще сохранился, – поспешно сказал Миша, выхватывая из-под носа Горготты кружку, которой та намеревалась огреть Малика по черепушке. – Горготта, а как у вас происходят… брачные игры?

– В отличие от тупорылых кабанцев, у критян равные права между мужчинами и женщинами, – процедила Горготта. – В отличие от короткозубых, наши женщины не слабее мужчин и испокон веку в равной степени воевали, охотились и участвовали в жизни племени, рода, а затем и государства.

– А кто же тогда с детьми сидит?

– Само собой, в период беременности женщина временно слабеет. Но потом супруги делят поровну все обязанности, в зависимости от того, у кого что лучше получается, благо мы очень быстро взрослеем. Далеко не все, конечно, – сейчас наши мужчины понахватались всякой ерунды по всей галактике и пытаются подражать идиотам, вроде Малика и всем его сородичам. Мой бывший как-то раз мне заявил, что я должна быть более прогрессивной, а не цепляться за прошлое, – он, дескать, будет работать, а я хозяйничать по дому.

Доселе молчавший Тарцуг спросил, что она с ним за это сделала. Миша перевел, на что Горготта, пожав плечами, ответила:

– Пробила его головой фамильное зеркало и сломала ему руку в трех местах. После этого он почему-то не звонил. Удивительно, правда?

– Дык это, как чо у вас там происходит, ты так и не сказала, женщина, – напомнил ей Малик.

– Да, точно. Ну, у нас все тоже довольно просто – если парню нравится девушка, или наоборот, раз в три месяца у нас проходят брачные фестивали, в последний день месяца. Приглашение на него является знаком заинтересованности. Если девушка согласилась – значит, парень ей тоже нравится. И наоборот. Если они ушли с него вместе – значит, они уже пара. Правда, в последние несколько сотен лет туда много кто приходит один, с целью кого-то найти, но до сих пор наиболее серьезным считается именно приглашение.

– А если девушка откажется, что тогда?

– Ничего. Тогда парень позовет кого-то в следующий раз. И так, пока не получит согласия.

– А как же, ну, я не знаю, добиваться и все такое прочее?

Горготта посмотрела на Мишу и улыбнулась:

– Миша, мы, критяне, всегда точно знаем, чего хотим, и не скрываем своих чувств и не обманываем самих себя, в отличие от вас.

Тарцуг что-то прострекотал, на что Малик захохотал так, что чуть не захлебнулся пивом, а Миша бросил на жука испепеляющий взгляд. Горготта, никогда не понимавшая того, что он говорит, нетерпеливо спросила Мишу:

– Что там вякнул этот хитиномордый?

Миша некоторое время колебался, пока Малик гоготал на весь бар. Наконец, он ответил:

– Да там какая-то пошлая глупая шутка, не обращай внимания. Ничего серьезного.

Горготта пристально посмотрела в глаза Мише. Разумеется, она ему не поверила, однако не стала раскручивать эту тему. Вместо этого она хмыкнула и пригубила пива, откинувшись на спинку стула.

– Миха, а у вас там чаво, как с цыпочками?

– Ну-у-у-у-у, как тебе сказать. Все сложно, гораздо сложнее, чем у вас.

– Это как? – поинтересовалась Горготта.

– Так, как поступают родичи Малика, мы не делаем уже как несколько веков, типа что женщина бесправная и делает только то, что ей скажут. Человеческие отношения штука запутанная.

– Это все потому, что вы, короткозубы, слишком много забиваете себе голову всякой ерундой, – подсказала ему Горготта. – А вот как ты, например, заводишь отношения?

Мише на секунду показалось, что Горготта покраснела.

– Ну, ты знакомишься с девушкой, вы с ней видитесь, общаетесь, и в какой-то момент оно само собой начинает закручиваться. Как-то так. Может и не закрутиться, если никто ничего так и не скажет вслух.

– А почему бы просто не сказать?

– Ну-у-у, это не так просто...

– Почему? Тебя же не убьют за попытку.

Малик стукнул кружкой по столу, отчего та чуть не треснула.

– Все потому, что человеки дофига много о себе думают, мол, они самые умные и распрекрасные, и если цыпочка или чувачок их отошьет, то все типа, можно ложиться и подыхать, как это так, меня, такого человека, да отшили. Это все их идиотская манера считать себя центром всей треклятой галактики. Шо еще ждать от придурков, которые выбрались в космос даже позже змееголовых идиотов с Зулана? Вот и бегают все из себя такие гордые, хотя живут всего сотню лет, и вроде как нет времени такой херней маяться. Как вы вообще не вымерли, чувачок?

Троица уставилась на кабанца, который невозмутимо продолжил пить. Это была, пожалуй, самая проницательная вещь, сказанная им за все время их знакомства.

– Это так? – Горготта повернула голову в сторону Миши.

– Ну, в целом, наш клыкастый друг прав, – неохотно признал Миша. – Конечно, не все такие, как он описал, но в общем и целом да.

– А ты такой? – продолжала нажимать Горготта.

В воздухе повисла неловкая пауза. Горготта пристально смотрела на Мишу, тот немигающим взглядом смотрел на нее в ответ. Тарцуг наклонился над столом в ожидании ответа. И только Малику, казалось, было все равно. Опустошив очередную кружку, он громко рыгнул, чем спас положение.

– Я, канешн, не верю, что говорю это, но уже полночь и пора валить по домам. Завтра опять таскаться по квартирам всяких идиотов. Так шо предлагаю в другой раз поговорить о том, тонка ли кишка у нашего человека или нет.

Горготта встала из-за стола, всем своим видом показывая, что разговор не окончен, и быстрыми шагами пошла к выходу. Тарцуг прострекотал Малику, что кабанийский способ пить, конечно, прекрасен, но у него появилось стойкое желание добраться до своего дома и лечь помереть, поэтому он, пожалуй, так и сделает. За столом остались только Малик и Миша.

– Спасибо, Малик, а то я уж думал, что мне конец.

– И долго ты буш катать боррога по уступам?

– Что-что?

– А блин. Ну это, у меня дома такие твари водятся, борроги – большие, мохнатые и жутко тупые. У нас вся детвора их толкает и пинает, а те катятся по холмам да уступам. Батя жутко ругался, когда я так делал, говорил, лучше б делом занялся каким.

– То есть катать боррога по уступам – это заниматься чем-то бессмысленным, вместо того, чтобы сделать что-то полезное.

– Типа того. Вам, человекам, далеко до кабанийской тонкой мысли, ха!

Нечеловеческим усилием воли Миша заставил себя не засмеяться.

– Ты давай это, от темы не уходи. Када скажешь Горготте, шо запал на нее?

– Ты о чем? – изобразил непонимание Миша.

– Я те руки вырву, еще раз так сделаешь, понял? – пообещал ему кабанец. – Я знаю, шо вы, придурки, постоянно меня стебете, вот тока я далеко не придурок. Я чо, по-твоему, не вижу? Переглядываешься, все время сесть поближе к ней хочешь, когда она пьяная в дрова на кого-то рыпаться начинает, всегда ее держишь, хоть она и поломает тебя в два удара. Разговор этот завел. Те ж пофиг на синекожего придурка, ты у нее чего интересного и полезного для себя узнать хотел. Вот ток скажи, что я не прав.

– Дожил, блин, даже кабанцы меня насквозь видят. Шутка-шутка, – примирительно поднял руки Миша, потому что Малик начал вставать из-за стола. – Прав ты, доволен?

– То-то же, – удовлетворенно произнес Малик. – Мой те совет – она баба гордая, эт ты и без меня знаешь. Енти твои приколы про красотку и всю херню у тебя не пройдут, точно те говорю. Включи башку, ты ж хитрован вроде, или как?

– Тогда почему она сама ко мне не подошла, раз они критяне такие дофига равноправные?

Малик отхлебнул из кружки и ответил:

– Потому что она знает, что короткозуб, раса которого поколениями выносила себе мозги всякой ерундой, просто свалит в соседнюю галактику от подобного заявления.

Немного помолчав, он добавил:

– Ну и ента, она боится, шо ты ее стремной считаешь. Типа, вы, человеки, еще не доросли до межвидовых отношений.

Миша поднял брови:

– В смысле? Ты и с ней об этом говорил?

– Хорошо, что мой батя не видит того, как я свожу вместе парочку придурков, точно бы мне голову открутил. Канешна говорил.

Миша ничего не ответил. Малик встал из-за стола и направился к выходу. На полпути он обернулся и произнес:

– Если ты забыл, придурок, завтра последний день месяца.

И пошел дальше, оставив Мишу в полнейшей прострации.

Следующий день прошел как обычно. На вечерней планерке Горготта демонстративно отодвинулась от Миши, когда тот сел рядом. Малик посмотрел на человека и погрозил ему кулаком.

Миша не слушал то, что говорит Ойон. Он был погружен в свои мысли. Наконец начальник закончил свою унылую лекцию, и все потянулись на выход.

Миша догнал Горготту на подходе к воздушному метро.

– Горготта, подожди.

– Чего тебе? – раздраженно бросила та в ответ.

– Я не знаю, конечно, интересно ли тебе, но сегодня в Хонте какой-то там цветочный фестиваль или типа того. Со всего сектора завезли растений всяких, в галанете пишут, что на других планетах бешеный успех имело, – выпалил Миша, чувствуя себя так, словно он грудью закрывает пушку, которая вот-вот выстрелит.

Горготта удивленно подняла брови. Вот уж чего-чего, а такого она не ожидала. Спустя некоторое время она спросила:

– А почему сегодня? Сегодня ж четверг. Если хотел так сходить, сказал бы завтра.

– Потому что сегодня последний день месяца, – немеющими губами ответил Миша.

У Горготты перехватило дыхание. В голове пронесся рой мыслей и образов. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы взять себя в руки. Михаил смотрел на нее, не мигая, в ожидании ответа. Горготта улыбнулась:

– Конечно, с удовольствием. Только одна просьба.

– Какая? – ответил Миша, который пытался уложить в своей голове мысль, что все получилось.

– Называй меня Готти. Так меня называла мама.

Как должен умереть король?

«Очевидно, что по-королевски. Обычная смерть не подходит для короля – простуду, подагру, кость в горле и падение с лошади можно вычеркнуть сразу. Хотя нет, падение можно оставить – если это будет происходить в пылу гигантской битвы, в которой монарх поведет свои войска вперед, а его конь дрогнет перед каким-нибудь чудовищным порождением Тьмы и сбросит с себя седока».

Такие мысли посещали голову Ангелины, которая несколько часов смотрела на пустой холст, не решаясь взяться за кисти. На прошлой неделе ей поступил заказ из Имперского Университета – картина гибели Родрика Смелого, одного из первых монархов древности. До этого Ангелина рисовала лишь жен и дочерей купцов, которые вечно просили что-то убавить, а что-то наоборот прибавить, и за этот заказ она уцепилась с особым рвением.

Проблема была в том, что Венедикт, ученый-литератор, который и пришел к ней в студию с этим заказом, не дал никаких четких инструкций касательно того, что должно быть на картине. «Она должна тронуть сердце каждого, кто на нее посмотрит», – сказал он прежде, чем положил на стол аванс. Полуголодная Ангелина при виде денег сразу же согласилась, а теперь ломала голову над композицией.

С одной стороны, творческая свобода – это прекрасно. У Ангелины не было проблем с воображением, как у многих ее коллег, которые были хорошими художниками в очерченных рамках, но совершенно терялись в море импровизации. С другой стороны, было бы гораздо проще, если бы Венедикт сказал конкретно, что ему надо, – если ему не понравится итоговый результат, не видать ей в будущем ничего серьезнее толстых купеческих дочерей с сальными волосами и раздутыми от непомерного обжорства щеками.

Девушка раздраженно смахнула светлую прядь волос с лица. Холст упорно оставался белым и никак не хотел приобретать краски. Белым. Белым…

– Снег! – воскликнула Ангелина, победно вскинув руки в воздух. – Кровь на снегу, ну конечно же!

Холст начал приобретать очертания будущей картины. Ослепительно белый снег. Легкая метель. Кровавые следы от сапог вокруг упавшего навзничь тела. Белая мантия испачкана в монаршей крови, окровавленная корона лежит в полуметре от тела. Король лежит на животе, за ним тянется небольшой кровавый след, словно после падения и перед смертью он продолжал бороться и пытался встать.

Пока мысли проносились в голове девушки, карандаш с невероятной скоростью парил над холстом в ее тонких изящных пальцах. Образ словно отпечатался в ее сознании, и она словно не рисовала, а обводила контуры будущей картины.

Но одного мертвого короля будет мало. Нужен его противник. Кто способен убить короля, у кого хватит смелости и духу на это? Простолюдин не справится с таким, это было очевидно. Что-то сильное, что-то мощное, чудовищное.

Ангелина не была сильна в чудовищах, и засомневалась. Она начала рисовать в своей голове образ чудовища, но не могла придумать ничего сложнее волка или медведя. Нужна была помощь.

Девушка наспех оделась, накинула на голову платок, завязала его руанским узлом, традиционным для ее родной провинции, и вышла из дома. Ангелина жила в четырехэтажном многоквартирном доме, с прохудившийся крышей и треснутым фасадом, вместе еще с полусотней таких же бедняков.

Она мечтала о собственной студии, в которую клиенты будут приходить, демонстративно не морща нос от запахов, которые она давно перестала замечать. И если бы не ее исключительный талант, никто бы никогда не пришел в Хон – самый южный район трущоб столицы Империи, район кожемяк, портных, художников, переписчиков и прочих и прочих мелких ремесленников.

Узкие улочки, нечистоты, мусор, попрошайки, карманники, нагромождение домов, палаток, уличных лотков – все это составляло прекрасный образ Хона, в котором и довелось жить нашей героине.

Ангелина держала путь в местную книжную лавку. Ее пожилой хозяин, Дакий, всегда хорошо относился к Ангелине и разрешал бесплатно на время брать некоторые книги из своей бедной лавки. Сейчас ей была нужна одна конкретная книга – «Бестиарий ползучих, ходячих и летающих тварей Северных провинций», написанная сэром Ричардом де Беллатье, известным искателем приключений, рыцарем, путешественником, воином и так далее и так далее.

– О, юная леди, вы вновь решили порадовать старика своим присутствием? – сердечно поприветствовал Дакий вошедшую девушку.

Та сделала элегантный книксен в знак приветствия.

- Господин Дакий, я бы с удовольствием поболтала с вами, но, к сожалению, я очень спешу. Могу я просить у вас «Бестиарий» сэра де Беллатье?

– Ах да, Бестиарий ползучих, кувыркающихся и каких-то там еще тварей, конечно… Тот еще фрукт этот де Беллатье, скажу я вам! По слухам, недавно он побывал в орочьем плену, но сумел сбежать и вернуться в столицу, привезя живого гоблина!

– Не может быть, – сдержанно улыбнулась Ангелина. – Всем известно, что зеленокожие никогда не сдаются в плен, и убивают либо себя, либо друг друга. Проклятые северные варвары…

- Может быть, может быть. Тем не менее, вы здесь не за обсуждением слухов и перетолков, юная леди, – Дакий залез под прилавок в поисках нужной книги. Спустя пару минут он выпрямился, держа в руках пухлую книгу. – Пожалуйста, юная леди, как и просили. Могу я интересоваться, зачем она вам?

– Я получила заказ из Университета. Картина гибели короля Родрика Смелого.

– Ах да, Родрик Смелый, один из древнейших монархов тогдашнего Долинного Царства. Что-то припоминаю, да. Полагаю, что вы хотите найти в этой книге тварь под стать столь великому человеку?

– Все верно, господин Дакий. Я хочу заворожить смотрящего на полотно, заставить его переживать и пугаться увиденного.

– Юная леди, хоть и не в моих правилах лезть в чужое ремесло, но позвольте мне выразить свое мнение.

Когда я был совсем ребенком, я очень боялся темноты. Мы жили на юге у моря, и среди местных рыбаков ходили байки о морских тварях, что приходят ночью и забирают людей. Моя матушка часто стращала меня тем, что они придут и заберут меня – поскольку ваш покорный слуга был тем еще сорванцом, – засмеялся Дакий.

Я часто дрался с соседскими мальчишками, и, хоть тогда я был малого роста, никогда не бежал от драки, будь моим противником огромный сын мельника или толстяк-подмастерье. Я никого не боялся. Но по ночам, когда бушевала буря, и волны бились о скалы, я словно слышал в их реве рев [Garsia2] морских тварей, что заберут меня. И это пугало меня так сильно, как не мог испугать никто.

Так вот, к чему я это все веду, юная леди. Самое страшное чудовище – это то, которого ты не видишь.

Ангелина задумалась над словами старика. Ведь и в самом деле, если поместить чудище на картину, кто-то может не согласиться с тем, что оно могло поразить монарха. Кому-то оно может показаться недостаточно угрожающим, кому-то нелепым, и все упреки посыпятся на ее голову.

– Тогда как мне показать чудовище, не показывая его?

– Если мне не изменяет память, в том бою подле Родрика был его сын, тоже Родрик, будущий Родрик Третий. Изобразите его подле отца, смотрящего в глаза чудовищу. А само чудовище не показывайте.

По рукам Ангелины пробежали мурашки. Она живо представила себе эту картину – юноша в синей накидке поверх кольчуги, синий плащ прикрывает рукоять отброшенного, нет, уроненного окровавленного меча. Юноша припал на одно колено, держась рукой за раненую руку. Изо рта идет пар, он смотрит, запрокинув голову, на чудовище, дерзнувшее отнять жизнь монарха. В его взгляде читается уверенность и твердость. Он вот-вот схватит оружие и прикончит тварь, лишившую его отца.

Последние штрихи она мысленно вносила, уже несясь вприпрыжку домой, боясь потерять это видение. Пулей влетев на третий этаж, по дороге чуть не сбив Гнурда, молодого бойкого гнома-ювелирщика, она влетела в комнату, забыв захлопнуть за собой дверь. Чуть не перевернув мольберт, Ангелина схватила инструменты. Карандаш мелькал с невероятной скоростью, обрисовывая контуры будущей картины.

Гнурд заглянул в ее квартирку, состоящую из тусклой прихожей и общей комнаты. У дальней стены была набросана солома, накрытая дырявым половиком – кровать. Грубо сколоченные табуретки, бочонок вместо стола, три натянутые веревки у единственного окошка, на которых висело плохо постиранное белье. В прихожей висело мутное зеркало. Прихожую от комнаты отделяла занавеска, которую частенько использовали вместо салфеток, судя по жирным пятнам.

Ангелина сидела на полу, не заметив вошедшего гнома.

– Анги, с тобой все в порядке? Выглядишь странно, – поинтересовался гном, заглядывая в холст.

Девушка резко прижала картину к себе, прорычав:

– Еще не готово! Не отвлекай, коротышка, видишь, я занята?

– Да, прости, – Гнурд сделал пару шагов назад, боясь того, что девушка стукнет его. – Заходил тот ученый, как его там? Виникон, Рубикон? Не помню. Короче, просил передать, что придет завтра.

Ангелина кивнула, не отрывая взгляда от холста. Видение было готово, осталось лишь нарисовать и придать ему цвет.

– Ну, я пойду, пожалуй. Принести тебе ужин?

Ангелина ничего не ответила. Гнурд постоял в нерешительности, после чего повернулся и вышел из квартиры, закрыв за собой дверь.

Девушка работала до рассвета, освещая свою работу светом тусклой свечи. Вдохновение подхватило ее и унесло куда-то ввысь. Еще никогда линии не получались такими четкими, цвета такими сочными, лица такими живыми. Ангелина чувствовала, что это ее лучшая работа.

К утру она закончила картину. Девушка чувствовала себя совершенно измотанной. Она откинулась спиной на бочонок-стол и посмотрела на результат своей работы. Все получилось в точности так, как она и задумала. За исключением одного. Взгляда Родрика, сына короля. Вместо твердости и уверенности получилось так, что юноша плакал. То ли от облегчения, то ли от потери. Ангелина удивилась. Она не могла понять, почему вышло именно так.

Ее размышления прервал стук в дверь. Девушка вскочила на ноги, на ходу поправляя прическу, и бросилась к двери. Это был Венедикт.

– Здравствуйте, – ученый сделал шаг в квартиру, поморщившись от запаха гнилой картошки. – Я пришел узнать, готова ли картина?

Ангелина жестом указала на мольберт с полотном. Венедикт подошел к картине, внимательно смотря на нее. Сердце девушки остановилось.

Спустя несколько минут, длившихся как часы, ученый-монах наконец произнес:

– Это прекрасная работа, сударыня. У меня были сомнения касательно вас, но сейчас и нет. Превосходно. Композиция позволяет самому додумать сюжет, чудовища нет на картине, поэтому оно в голове зрителя, – блестяще, просто блестяще. Такое смятение и должна вызывать смерть короля. Благодарю вас, – коротко поклонился монах, на что одуревшая от счастья Ангелина ответила реверансом.

Ученый бережно завернул холст в плотную ткань и направился к выходу. Когда тот открыл дверь, чтобы выйти, Ангелина решилась спросить:

– Господин, а как на самом деле погиб Родрик Смелый?

Ученый повернул голову, посмотрел в глаза девушке и улыбнулся:

– Во время охоты король со своими людьми наткнулись на банду северных орков. Родрик был настолько пьян, что вылетел из седла сразу же, как только его лошадь от испуга начала брыкаться. Его сын воспользовался моментом и полоснул отца по шее своим мечом – Родрик не хотел передавать престол сыну, считая его слабым и никчемным. Родрик Третий пробыл королем всего три дня – на четвертый день гвардейцы зарезали его, после чего на престол взошел Кондор Атавийский, первый из династии Атавии. Ваша картина прекрасна. Так и должен умереть король. И таким должен быть наследник. Всего доброго, сударыня.

[Garsia1]Предлагаю заменить на «грандиозную сечу». Или что-нибудь в этом духе.

[Garsia2]Повторение. Очень плохо звучит. Первый «рев» можно заменить, например, на «гул».

Тонкости зачарования

Лич придирчиво рассматривал корону, поворачивая ее в своих иссохших руках. Одновременно с этим он нашептывал какие-то заклинания, очевидно, проверяя ее магические свойства. Точно такому же анализу подверглись и посох с доспехами.

В это время Лакомит, темный эльф, являвшийся хозяином кузницы, неспешно наносил на щит охранные руны, защищающие его владельца от магии Света. За ним вот-вот должен прийти заказчик, рыцарь смерти из Эскадрона Смерти. Эти ребята были небогаты на выдумку и еще более небогаты на понимание просьбы «подождать еще пару дней».

Наконец лич удостоверился в том, что корона в точности соответствует его заказу и щелкнул пальцами. Сопровождавшая его мумия положила на стол увесистый мешочек с драгоценными камнями. Лакомит не стал проверять содержимое – он был достаточно умен, чтобы не оскорблять подобным своих клиентов.

– Надеюсь, что корона сослужит Вам верную службу и принесет множество страданий вашим врагам.

Лич махнул рукой, мол, перестань, тебе-то какая разница, и неспешно покинул помещение. Лакомит же продолжил работу.

Как известно, в мире, наполненном героями и злодеями, нужна прорва всего. Оружие, доспехи, зелья, свитки, лошади – все это производится и потребляется в огромных количествах. Покуда по лесам шныряют гоблины, и где-то у высокой горы очередной злой лорд планирует свои злодейства, спрос на подобные вещи будет всегда.

Точно так же думал и Лакомит, который пошел по стопам своего отца, с самых юных лет изучая искусство кузнеца и зачарователя. И, наконец, покинув родительское гнездо, он направился в лежащую за морем Империю Тамхель, с намерением прославиться и стать величайшим оружейником.

И Лакомит стал величайшим оружейником. Он стал величайшим оружейником среди тех, кого Империя причисляет к силам Зла. Все чемпионы нежити, короли мертвых, графы вампиров, величайшие убийцы и прочие подозрительные личности – все они рано или поздно приходили к Лакомиту, который ковал лучшее оружие и доспехи.

Эльфа не особо заботил, так скажем, моральный и физический облик его клиентов. «Убивает владелец, а не оружие» – таков был его девиз. В конце концов, он делал то, что умел делать лучше всего, и делал это действительно лучше всех.

Мастерская Лакомита располагалась сразу за горным хребтом, отделявшим Империю, расположенную на огромном полуострове, от основного материка. Здесь имперское влияние было слабым, равно как и влияние Темного Лорда, поэтому эти земли были рассадником головорезов и негодяев всех мастей. Они сбивались в шайки, банды, армии, закладывали и разрушали города, грабили друг друга и соседей – в общем, жили полной жизнью.

Эльф наконец закончил работать со щитом и отложил его в сторону. На сегодня работы не должно было быть, поэтому он планировал дождаться заказчика, забрать вознаграждение и промочить горло в кабаке «Висельник», что располагался всего в получасе ходьбы от его мастерской. Там был отменный эль, да и официантка-суккуба в прошлый раз уж очень рьяно строила ему глазки…

Размышления Лакомита были прерваны сгустком энергии, который прошел в считанных сантиметрах возле его головы и оставил приличную дыру в стене. Следующий оставил бы дыру в голове эльфа, если бы тот не прыгнул на пол, прихватив щит. На пороге стоял закутанный в темную мантию гуманоид, который швырялся заклинаниями и истошно вопил что-то неразборчивое. Лакомит мог разобрать только «деньги», «обман», «прибили» и много-много брани. Да, впрочем, важнее было не то, почему он пришел, а то, как бы его спровадить.

Следующее заклятье угодило точно в щит, но охранные руны выдержали. Лакомит удовлетворенно хмыкнул – вот тебе и проверка качества. Эльф содрал со стены первый попавшийся дротик и швырнул его в нападавшего, одновременно бросаясь на него. Противник испепелил дротик движением руки, но отвлекся и был сбит с ног ударом щита плашмя. Лакомит уселся на него сверху, коленом прижав правую руку к земле и отвесив несколько смачных затрещин.

– Успокоился?

Маг, тяжело дыша, кивнул головой.

– Прекрасно. Сейчас я встану и положу щит. Только не надо пытаться что-то учудить. Кофе?

Маг снова кивнул, потирая запястье.

Лакомит поставил щит у стены и пошел обратно к столу. Стена была испещрена дырами и обуглилась в нескольких местах. Эльф укоризненно покачал головой – опять придется делать ремонт. Благо кофейник не пострадал.

Маг тем временем поднялся на ноги и уселся за стол для посетителей. Когда он откинул капюшон, Лакомит смог рассмотреть его. Нападавшим оказался Килт – один из постоянных клиентов эльфа. Килт был молодым некромантом, закупавшим у эльфа ингредиенты и предметы для своих некромантских штуковин – воскрешений, порабощений душ и прочей ерунды.

– О, Килт! А я не признал тебя сразу. Наверное, не стоило сходу швыряться в меня заклинаниями, да? Эльф протянул некроманту кружку кофе.

Лакомит уже много лет был в этом бизнесе и успел привыкнуть к буйному нраву своих клиентов. Работая с личами и орочьими вождями, стоит быть готовым к тому, что они не так дипломатичны и вежливы, как, например, условный паладин или жрец. Для его клиентов клиент был прав всегда. И всегда мог оторвать голову продавцу.

– Не стоило продавать мне бракованную кольчугу, да?

Килт хлебнул кофе и поморщился – слишком горячий.

– О чем ты, друг мой? Когда это Лакомит кого-то обманывал? Ну ладно, ладно, признаю, махнул лишнего, – согласился эльф под укоризненным взглядом некроманта. – Хорошо, что не так с кольчугой?

– Да то, что она сжигает каждого, кто бы ее ни надел. Я две недели потратил на копание в архивах, чтобы найти могилу этого дуболома-рыцаря, провел ритуал, поднял его из мертвых, облачил его в твою зачарованную кольчугу, чтобы какой-нибудь тупоголовый босоногий жрец не развоплотил его – и что я вижу? Мой чемпион сгорел во вспышке света за секунду, только накинул кольчугу на плечи!

– Хммммм. Да, признаю, моя промашка. Она у тебя с собой?

– Да, она здесь. Герта!

В помещение вошла, осторожно озираясь, молодая орчиха, неся в руках мешок. Лакомит удивленно посмотрел на Килта.

– Ты когда это обзавелся помощницей?

Килт засмеялся.

- Ну, я же произвожу приятное впечатление, в отличие от тебя. Подобрал ее по дороге в Кортур. Она отбилась от своего клана и собиралась примкнуть к банде Остроухих. Я убедил ее в том, что со мной ей будет гораздо лучше. Герта, отдай, пожалуйста, этой лживой, обугленной, остроухой, вечно живущей сволочи его работу.

Герта достала из мешка кольчугу и застенчиво подошла к Лакомиту, не поднимая глаз. Орчиха протянула кольчугу и спешно отошла на несколько шагов назад.

– Никогда раньше не встречал орчих. А ты, Килт?

– Видел несколько, пока был в армии Темного. Бедные, забитые создания. Единицам удается покинуть родной клан, большинство так и живут, привязанные к своему семейству.

– Но она не просто покинула клан, она собралась наемничать, – напомнил Лакомит. – Это странно.

– Так-так-так, ты от темы-то не уходи! Давай, смотри, что там с твоим товаром.

Эльф взял кольчугу и начал рассматривать на вытянутых руках. Скорее всего, на кольчугу неправильно легли чары – либо же эльф в спешке пропустил остатки старых чар, прежде чем наложить новые. Для того чтобы понять, в чем дело, придется прибегнуть к более точным инструментам.

– Это займет какое-то время. Герта, ты можешь присесть, – Лакомит жестом указал на стул. Орчиха улыбнулась (точнее, оскалилась) и села на краешек резного стула, боясь сломать его.

Килт пил кофе и надменно смотрел на Лакомита.

Эльф разложил кольчугу на столе. Прежде всего, надо было убедиться в том, что некромант не лжет. Покопавшись под витриной, эльф извлек оттуда банку неживых жуков – в основном обычных жучков, которые попали под действие оживляющих заклинаний темной магии и стали такой же нежитью. Мертвецы собирали их целыми банками, после чего некроманты продавали их кузнецам и алхимикам. Лакомит достал несколько штук и бросил на кольчугу. Едва коснувшись ее, жуки растворились во вспышке света.

Значит, не соврал – кольчуга испепеляла любую нежить, которой касалась.

– Эй, Килт, мертвяк ты чахоточный, так ты вовсе и не мертвяк, получается! Иначе как бы ты смог держать ее в руках? – захохотал Лакомит, смотря за тем, как впервые за все их знакомство Килт становится пунцовым. – Ты, получается, всего лишь новообращенный?

– Ах ты поганый копченый… – Килт привстал со стула и было замахнулся для сосредоточения заклинания, но спустя полсекунды в руках эльфа оказался небольшой арбалет, направленный строго между глаз некроманта.

– Будешь дергаться, пришью тебя, и не посмотрю, что ты мой постоянный клиент, – ехидно пообещал Лакомит. – Мог бы и сразу сказать, а то я замаялся делать специальные чары, чтобы мой товар случайно тебя не порешил.

Далее нужно было проверить, все ли старые чары были удалены с кольчуги – возможно, остались какие-то светлые чары от прошлого владельца. Для этого нужно было разместить предмет на столе зачарования, подать на него свет через правильно откалиброванную призму – и текст нанесенных чар можно было прочесть.

– Герта, будь так добра, подай мне во-о-о-он ту книгу с красным корешком. Третья полка, слева.

Орчиха послушно направилась к шкафу, некоторое время взглядом искала книгу, нашла и принесла эльфу. Это была вторая редакция «Зачарований доспехов, оружия и прочих предметов обихода» Карла Мицилла.

Лакомит обратил внимание на несколько надписей, которые были на кольчуге до этого. Вместо того, чтобы удалить их и зачаровать доспех с нуля, Лакомит решил сэкономить время и ингредиенты и вписал новое заклятье поверх старого.

Спустя двадцать минут внимательного изучения труда имперского мага эльф понял, в чем было дело – заклятье, которое наложил он, усиливало все наложенные эффекты. Лакомит накидал туда кучу всего – от скорости до всевозможных сопротивлений. А тот кусочек, который он не стер, было основой для заклятия по защите от ледяной магии.

И все бы ничего, вот только остаток заклинания только поднимал температуру предмета. Полное заклинание должно было контролировать уровень тепла, направлять его конкретно против пущенного заклятия и активировать его только при внешнем воздействии.

Вопрос – почему поднималась температура кольчуги, да так, что она испепеляла любую нежить, имевшую с ней контакт?

– Ну что там, копченый? Долго ты еще будешь возиться? – недовольно крикнул Килт.

В этот момент дверь мастерской отворилась и в помещение вошел Хулгод, рыцарь Эскадрона Смерти Темного Лорда. Герта, машинально повернувшаяся на звук, чуть не рухнула в обморок при виде вошедшего. Килт торопливо подскочил и отвесил поклон – всю спесь с него как рукой сбило. Рыцарь был без доспехов – он был облачен в богато украшенный повседневный костюм из шелка и парчи, с подбитым мехом воротником и искусно отстроченными манжетами. На поясе у него болтался короткий клинок, который не выглядел как серьезное оружие – но все в радиусе сотни километров знали, что даже с этим коротким клинком Хулгод порвет на части практически любого противника.

Лакомит отложил в сторону кольчугу и прошел к витрине, взглядом ища щит, пока не вспомнил, что оставил его у стены.

– Герта, будь так добра, подай мне во-о-он тот щит. Не бойся, он не кусается, – имея в виду то ли щит, то ли рыцаря, произнес Лакомит. – Здравствуй, Хулгод! Как дорога?

– Отвратительно, как и всегда. Ненавижу этот поганый городишко. И почему ты тут обосновался?

– Мне нравится местный эль, у этого места дешевая аренда, и здесь лучшие официантки из всех, что я видел.

Герта, бледная как смерть, по стенке подошла к Лакомиту и дрожащей рукой подала ему щит. Эльф взял его, подкинул и покрутил в руках.

– Как заказывал! Полное отражение магии, дополнительная стальная оковка, рукоять из драконьей кости по твоей руке.

– А точно магией не возьмет?

– На нем проверял, – Лакомит кивнул в сторону Килта, который на этих словах оживился и согласно закивал головой.

Хулгод наконец обратил внимание на некроманта. Он посмотрел на него немигающим взглядом, отчего внутри у Килта все сжалось и похолодело. Наконец, рыцарь сказал:

– На этом? Ты бы еще водой его сполоснул. Ладно, давай сюда.

Рыцарь взял в руки щит, оценил его вес, после чего надел на руку. После чего удовлетворенно хмыкнул и достал из-за пазухи увесистый мешочек с оплатой.

– Бывай, Лакомит. По старой дружбе тебе говорю – жди наплыва заказов. Темнейший готовит что-то крупное.

– Спасибо, Хулгод. Я всегда готов.

Рыцарь развернулся и покинул мастерскую. В этот момент Герта начала дышать по новой. Килт был мертвенно бледен, как и положено настоящему некроманту. Лакомит засмеялся. Пора было покончить с кольчугой.

Ответ был найден очень быстро – наложенные эльфом чары срабатывали только при контакте с оживленной плотью, запуская действие всех эффектов кольчуги – в том числе и маленького кусочка чар, которые бесконтрольно повышали температуру. Лакомит настроил линзу, с помощью которой за пару минут полностью удалил остатки старых чар. В качестве проверки он снова бросил на кольчугу несколько неживых жучков – те преспокойно закопошились на доспехе. Работа была сделана.

Когда Килт вместе с Гертой ушли, эльф наконец закрыл мастерскую на засов. Настроение пить пропало, и он решил заняться старыми книгами. Лакомит развалился в своем любимом кресле с заплесневелым томиком о плетении кольчуг. Вдруг он вспомнил слова Холгуда о том, что что-то готовится.

И почему-то вместо жажды наживы в эльфе проснулась тревога.

Мантикора

Под кожаным сапогом хрустнула ветка. Рутгер поморщился и застыл на месте. Чертовы олени обладают исключительно тонким слухом, и было бы очень неудачно спугнуть добычу раньше времени. Охотник выслеживал животное с самого рассвета, не рискуя раньше времени сделать выстрел. А выстрел должен быть очень точным, поскольку олени-альбиносы в Руанской провинции встречались очень редко, и нужно было положить стрелу строго в глаз, дабы не попортить дорогую шкуру.

Спустя полчаса Рутгер подкрался на пятьдесят шагов к животному. Великолепная белая шкура отливала на солнце, череп обрамляли ветвистые элегантные рога. Олень мирно пережевывал растение и, казалось, не замечал ничего вокруг себя. Возможно, несколько лет назад Рутгер не смог бы убить такое прекрасное создание, почитающееся некоторыми племенами за священное. Но те времена давно прошли, и сейчас охотник видел не красивое, грациозное животное, а новый настил для крыши своего дома. В выборе между красотой зверя и сухостью своего жилища Рутгер не сомневался ни секунды.

Привычным движением Рутгер развязал шнурок чехла для лука и без единого скрипа расчехлил оружие. Кожаный чехол он положил на землю и стал, не глядя, пальцами перебирать стрелы, по оперению ища нужную ему. Широкий срез не подходил – слишком большое отверстие, а Рутгер намеревался выстрелить точно в глаз. Наконец, он нащупал стрелу с узким наконечником и вытащил ее из колчана.

Олень все так же мирно пасся.

Рутгер смахнул прядь волос и наложил стрелу на тетиву и прикинул направление и силу ветра, оценивая поправку. Потом резким движением вскинул лук, одновременно натягивая тетиву, и на выдохе пустил стрелу. Как и всегда, он не промахнулся. Стрела попала точно в глаз животному, которое даже не успело вскинуть голову.

Быстрым шагом охотник подошел к добыче, удостоверился в том, что животное мертво, извлек стрелу и проверил наконечник – не повредился ли, можно ли еще раз его использовать? Убедившись, что с наконечником все в порядке, Рутгер убрал лук в чехол и взвалил тушу оленя на плечи. Впереди его ждала увлекательная прогулка с почти восьмидесятикилограммовой тушей на плечах до ближайшего постоялого двора, где его дожидалась повозка и Кира.

К «Рогатому супругу» Рутгер добрался уже затемно. Охотник зашел в амбар, где его дожидалась оставленная на хранение повозка и клетка, в которой мирно посапывала Кира. Остановившись у клетки, Рутгер в очередной раз недовольно цокнул. «Дрянной товар», – подумал охотник. Уложив тушу в повозку, он вышел из амбара и направился в двухэтажный деревянный сруб, который и являлся постоялым двором.

Там ему предстояло договориться о цене продажи оленины и цене комнаты на ночь. Хозяин оказался не промах и был не дурак поторговаться. Наконец сошлись на восьми с четвертью серебряных крезах за ночлег – это с вычетом стоимости мяса. Мужчины ударили по рукам, и Рутгер отправился в амбар, чтобы освежевать тушу и покормить Киру.

Кира проснулась от того, что перед ее мордой шлепнулась куриная нога. Удовлетворенно мурлыкнув, она было потянулась мордой к руке дающей, однако хозяин резко повернулся и отошел от клетки. Кира не могла понять, почему хозяин так к ней относился – он постоянно ругался, кричал, таскал ее за хвост (что ей жутко не нравилось), никогда не гладил и вообще никогда не проявлял заботы о ней. Кира чувствовала это, но вместо злобы она чувствовала [Garsia1] нечто вроде огорчения, если подобная эмоция вообще применима к мантикорам.

Хотя, к чести сказать, она ею и не была. С ее видовой принадлежностью всегда были сложности, что подметил вошедший в амбар хозяин постоялого двора.

- Это у тебя не мантикора ли там в клетке, парень?

Рутгер в этот момент снимал тушу оленя с повозки, чтобы освежевать. Охотник повернул голову в сторону хозяина, после чего коротко бросил:

– Нет, хотя должна быть.

– Это как это?

Рутгер устало вздохнул. У него не было никакого желания что-то рассказывать, поэтому он, ничего не ответив, взвалил тушу на плечи и вышел из амбара.

Хозяин осторожно подошел к клетке, разглядывая существо. Действительно, его можно было принять за мантикору, однако сразу же в глаза бросалось то, что вместо кожаных крыльев и змеиного хвоста с жалом на конце у существа были птичьи крылья и почти кошачий хвост. Кира, почувствовав на себе чей-то взгляд, потянулась, насколько это было возможно в клетке, демонстрируя человеку медного цвета шерсть, длинный хвост и аккуратную, вытянутую морду, очень похожую на морду тигрицы. Хозяин знал, как выглядят тигрицы – в свое время он бывал за морем, где они водились в изобилии, – и решил для себя, что это тигрица с птичьими крыльями. Кира некоторое время перекатывалась на спине, точно кошка, красуясь перед человеком своей роскошной шерстью, после чего свернулась калачиком и начала тихонько урчать.

Ее изумрудные глаза привлекли внимание человека. Они были поразительно яркие и притягивающие, и человек не мог отвести от них взгляда. Хозяин почувствовал жгучее желание погладить существо. Медленно приблизившись к клетке, он протянул руку, намереваясь просунуть ее между прутьев. Кира сложила крылья по бокам, продолжая смотреть в глаза человеку и негромко мурлыкать.

– Я бы на твоем месте не стал этого делать, – услышал за своей спиной хозяин, и резко обернулся. То ли из-за поворота, то ли еще из-за чего он почувствовал сильное головокружение.

Рутгер приблизился к нему, посмотрел ему в глаза, после чего пнул ногой клетку и проревел:

– Сколько раз тебе повторять, тупая ты тварь, что так делать нельзя? Тоже захотела ему руку оттяпать, как тогда, в Киртоне?

– Оттяпать руку? – воскликнул хозяин, который наконец осознал, как с него спало оцепенение.

– Она тебя, дурня такого, гипнотизировала. Вообще она должна была порвать прутья и перегрызть глотки всем в округе, но эта тварь трусливая и способна только на такие фокусы. Я отнес мясо внутрь, утром заберу деньги.

Хозяин посмотрел на Киру, прикинул длину ее клыков и в ужасе сглотнул.

– Да-да-да, конечно, утром рассчитаюсь. И все-таки, это же не мантикора?

– Нет. А должна быть. По крайней мере, мне так обещали. А теперь я бы выпил эля.

Рутгер уже двадцать лет занимался разведением ручных существ. Самых разных – от лисиц и зимних пум до карликовых драконов и ледяных пауков. Тамхель был наводнен разнообразными искателями приключений, торговцами, учеными, охотниками, золотодобытчиками, авантюристами, алхимиками и прочими подозрительными личностями, и спрос на ручных животных был огромен. Кто-то просто заводил домашних животных, кто-то полноценных компаньонов в бою, кто-то просто хотел похвалиться перед друзьями своим питомцем, – а такие люди, как Рутгер, делали на этом неплохие деньги.

Кира должна была стать выгодным инвестиционным вложением. Мода на мантикор появилась совсем недавно, однако сулила очень неплохие барыши. Мантикоры были редки и очень трудно поддавались дрессировке, однако в бою были просто незаменимы – летающая тварь с острыми как бритва когтями, хвостом с ядовитым жалом, очень прочной шкурой могла и доставляла очень много хлопот. Рутгер получил заказ на мантикору от Баффена, своего давнего партнера, который поставлял Рутгеру заказы на тех или иных животных.

Чтобы купить детеныша мантикоры, Рутгеру пришлось по своим старым знакомствам выйти на одного северного некроманта, который за немалую сумму продал ему детеныша. Правда, покупать пришлось вслепую – в условленном месте Рутгер оставил деньги и на следующий день забрал мешок с купленным существом. Брать вслепую пришлось потому, что Рутгер не слишком доверял своему партнеру – лучше потерять деньги из-за обмана, чем лишиться и денег, и головы.

И правильно, что не доверял. Вместо льва со змеиным хвостом и кожаными перепончатыми крыльями некромант подсунул ему детеныша тигрицы с птичьими крыльями. Разумеется, ни о каком змеином хвосте с жалом не могло быть и речи. С десяток раз упомянув всех родственников и самого некроманта в не самых лицеприятных выражениях, Рутгер взялся за дело. В конце концов, крупная летающая тигрица точно также представляет собой неплохой товар, особенно если ее правильно преподнести. Заморские правители любили держать при себе диких кошек, и Рутгер не сомневался, что их местная знать откажется от чего-то подобного.

Засветло Рутгер двинулся в путь. Шкура оленя была аккуратно уложена в повозку. Кира мирно дремала в своей клетке. Охотник решил выпустить ее, чтобы та могла немного размяться. Однако животное не хотело вылезать, поэтому Рутгеру пришлось приложить некоторые усилия. Постояльцы наблюдали интереснейшую картину того, как невооруженный человек таскает за шкирку здоровенного крылатого тигра и отчитывает его, как нашкодившего кота. Таверну никто благоразумно не покидал.

Наконец, недовольно шипя, Кира взяла разбег и устремилась в воздух. Рутгер утер пот со лба, сел в повозку и натянул поводья. Лошадь, бодро цокая копытами, двинулась в путь. Кира кружила над повозкой, время от времени пролетая над головой Рутгера, привлекая его внимание. Охотник ее игнорировал.

С самого начала дрессировка не задалась. Кира вела себя как настоящая кошка. Рутгер упорно пытался научить ее охотиться, подкрадываться, пикировать – все было тщетно. Для животного не было большего счастья, чем валяться в траве, гоняться за полевыми мышами и ластиться к человеку, на что тот всегда отвечал пинками и проклятиями. Тщетно он пытался озлобить животное – Кира все равно лезла к нему на колени, обхватывала сзади лапами, облизывала, с каждым днем уменьшая свою ценность как машины для убийства. Спустя три месяца она вымахала до трех метров в длину и почти метра в холке, однако это двухсоткилограммовое чудовище ни в какую не хотело подчиняться командам.

Единственное, на что она была способна, так это на затуманивание мозгов зевакам, которые постоянно шныряли возле ее клетки на всех постоялых дворах, с целью попробовать их на вкус, что иногда оканчивалось откушенным пальцами, а одному особо тупому трактирщику она откусила руку аж до локтя. Поэтому Рутгер наконец решил от нее избавиться, продав ее как домашнее животное, которое стоило значительно дешевле охотничьего. К тому же его ждал весьма неприятный разговор с Баффеном, который изначально заказывал именно мантикору-убийцу, а не здоровенного ленивого кота.

Задремавшего Рутгера разбудило ржание лошади. Открыв глаза, он увидел, как перед ними на дорогу упало подрубленное дерево, перегородив дорогу. Из лесной чащи упало несколько стрел. Одна из них воткнулась в повозку на ладонь от охотника, две других просвистели над головой. Четвертая полоснула по шее лошади, от чего та рванула вперед.

Из чащи послышался крик:

– Ты лошадь подстрелил, идиот!

Тем временем Рутгер кувырком нырнул в повозку, подхватив колчан и чехол с луком, соскочил на землю, в воздухе разматывая шнуровку чехла. Когда его ноги ступили на землю, он припал на колено, уворачиваясь от еще одной стрелы и наугад послал стрелу в ответ. Из чащи раздался крик боли.

Тем временем лошадь, захлебываясь кровью, споткнулась об упавшее дерево, перевернув повозку набок. В три прыжка Рутгер добрался до нее, чтобы укрыться от разбойничьих стрел. Накладывая стрелу на тетиву, он задрал голову, ища глазами Киру, одновременно прислушиваясь к нападавшим и прикидывая свои шансы. Если их не больше пяти, он вполне может уложить их еще на подходе. Если их с десяток, то его песенка спета. Рутгер был исключительным стрелком, но он был неважнецким мечником, да и обычно его цель не отстреливалась в ответ.

Наконец нападавшие высыпали на дорогу. Рутгер насчитал восемь человек – трое с луками, двое с грубыми копьями, двое с кузнецкими молотами и один – видимо, вожак – с мечом. Вожак знаками приказал своим людям разойтись и окружить охотника. Доспехов на них не было, да и на таком расстоянии ни один доспех бы не помог.

Первым в поле зрения попал детина с молотом, который получил стрелу в подбородок. Пока тот хрипел, хватаясь за челюсть, Рутгер выскочил из-за повозки и выпустил две стрелы – одна прошла нал головой вожака, вторая попала в бок одного из лучников. В Рутгера выпустили три стрелы – одна прошла мимо, вторая чиркнула по щеке, третья воткнулась в бедро. От боли у него потемнело в глазах и лишь нечеловеческим усилием воли он прыгнул обратно за повозку.

Нападавшие начали переругиваться, поскольку не могли определиться со своими дальнейшими действиями. Разумеется, атаковав одновременно, они смяли бы охотника, однако одного или двоих он успел бы подстрелить, и никто из нападавших не хотел становиться мишенью. Однако и Рутгер не мог ничего поделать – на таком расстоянии даже такие неважнецкие стрелки с легкостью его подстрелят, если он еще раз высунется.

И тут на Рутгера сверху свалился второй разбойник с молотом, который подкрался к повозке, пока его товарищи специально погромче кричали. Он обхватил Рутгера, попытавшись ударить его молотом, однако охотник двинул ему локтем в челюсть. Сцепившись, они покатились кубарем. Стрела в бедре сломалась, и обломок вошел еще глубже в ногу, отчего Рутгер взвыл от боли. Разбойник повалил его на спину и замахнулся молотом, намереваясь пробить охотнику череп.

Рутгера накрыла черная тень.

Сквозь пелену в глазх он увидел, как нечто схватило разбойника и утащило его в небо. Округу огласил истошный вопль и через секунду послышался звук падающего на землю тела, сопровождаемый отвратительным хрустом костей. Потом был крик ужаса и яростный рык.

Рутгер перевернулся на бок и ползком начал вылезать из-за телеги. В ушах стучала кровь, ногу словно прижигали каленым железом, глаза заливало потом. Когда он наконец выбрался из-за повозки, все было кончено. Обезглавленное тело вожака лежало под деревом, его голова валялась в нескольких метрах. Двое копейщиков лежали вповалку с вывалившимися кишками, у одного лучника была пробита грудная клетка, второй был практически разорван на части. Посреди всего этого стояла Кира, расправив крылья. С когтей стекала кровь, грудь была испещрена ранами. Грудная клетка вздымалась и опускалась с бешеной скоростью, хвост стоял торчком. Перед охотником был беспощадный убийца, за полминуты разорвавший на части пятерых вооруженных людей.

Рутгер засмеялся, но тут же захрипел от боли в бедре. Кира повернула морду и в мгновение ока наваждение пропало – она молниеносно подбежала к охотнику и застыла перед ним в нерешительности. Постояв несколько секунд, Кира ткнулась в него мордой и жалобно заурчала. Рутгер похлопал ее по спине и взъерошил шерсть на загривке:

– Молодец, девочка. Молодец.

Рутгеру очень сильно повезло, что наконечник попавшей в него стрелы был узким и не обломился в ране. Охотник извлек стрелу, обработал рану специальной настойкой и наложил тугую повязку. Все это время Кира лежала рядом, аккуратно положив голову на здоровую ногу Рутгера, тихонько мурлыча. Когда охотник закончил, уже почти смеркалось.

Пришлось бросить все свои пожитки, взяв с собой лишь самое необходимое. Через пару часов лошадь и трупы начнут смердить так, что мало не покажется. Из ветки он вырезал себе трость и, хромая, пошел дальше по дороге. Второй рукой он держался за холку Киры, которая неспешно шла рядом, служа ему опорой.

Отойдя от места схватки на несколько километров, Рутгер углубился в чащу, чтобы заночевать. Начался дождь, поэтому он выбрал место с наиболее густой листвой. Привалившись спиной к дереву, он вытянул раненую ногу, которая почти онемела от настойки. Краюху хлеба и кусок вяленой телятины он разделил с Кирой. Та свернулась калачиком возле Рутгера, прижавшись к нему лапами и накрыв одним крылом его ногу от дождя. Из ноздрей тихонько вырывался воздух, головой она терлась об охотника, тихонько мурлыкая, пока, наконец, не заснула.

Охотник почесывал животное за ухом, думая о том, что сегодня он усвоил какой-то жизненный урок. Он знал, какой, однако пока не решался сам себе в этом признаться.

Одно он знал точно – Киру он не продаст.

С этой мыслью он и заснул.

[Garsia1]Идет повторение «чувствовала/чувствовала». Лучше так не делать. Во втором случае можно заменить, например, на «ощущала».

Свежий взгляд

Виктор никогда не любил очередей. И неважно, о какой очереди идет речь – очередь в душном магазине, очередь в метро или такая, как сейчас, на мягком кожаном диване в светлой приемной компании «Новый взгляд». Виктор не любил ждать чего бы то ни было где бы то ни было. Не сказать, что он был такой уж занятой человек, что каждая его минута была золотом. Просто он не любил ожидание, и все тут.

Мужчина нетерпеливо стучал пальцами по задней панели своего смартфона, время от времени проверяя входящие сообщения. В одном помещении с ним сидело еще три человека, и от скуки Виктор рассматривал своих соседей по приемной. Рядом с ним сидел тучный парень, с виду лет двадцати пяти. Несмотря на легкую прохладу, тот обливался потом, судорожно колдуя над своим планшетом, смотря какой-то фильм. Виктор украдкой заглянул в экран и безошибочно угадал фильм – «Хороший, плохой, злой» Серджо Леоне. Однако смотрел он его странно, постоянно прыгая от одного момента к другому. Первая встреча с Туко, эпизод в монастыре, штурм моста, финальная дуэль – это было похоже на то, словно он ел любимое блюдо, с которым через несколько минут он навсегда расстанется и хотел напоследок насладиться им как следует.

Напротив сидела молодая девушка, читающая книгу. Виктор удовлетворенно хмыкнул, отметив, что она читает бумажную книгу. Около десяти минут он пытался разглядеть название книги и, наконец, ему это удалось – «Над пропастью во ржи». Книга была старая, с истрепанным корешком, вся в закладках. Ими ее хозяйка, скорее всего, помечала свои избранные моменты. «Бывает же», – подумал Виктор. Сам он был не большой любитель литературы, но к читающим людям испытывал уважение.

Рядом с девушкой дремала пожилая женщина уже далеко не бальзаковского возраста, сжимая морщинистыми руками сборник стихов Ахматовой. Виктор всегда был холоден к поэзии – ничто из прочитанного им не привлекало его внимания и не доставляло ему сколько бы то ни было удовольствия. Он считал ее вычурным нагромождением слов, не несущим какой-либо внятной смысловой нагрузки.

И, как вы уже заметили, у нашего героя было мнение обо всем и обо всех на свете.

Из кабинета выглянул врач, седой мужчина в крупных роговых очках. На часах было уже пять и по нему было видно, как ему не терпится поскорее закончить со своими пациентами и отправиться домой. Он нетерпеливо спросил:

– Кто следующий?

Присутствующие переглянулись. Очередь была за пожилой женщиной, мирно дремавшей в кресле, с книгой стихов в руках и легкой улыбкой на лице. Врач нетерпеливо постукивал каблуком своих туфель, глядя на собравшихся. Девушка наклонилась и легонько толкнула женщину. Та встрепенулась, сначала не поняв, что происходит, однако быстро оправилась и неуверенно поднялась на ноги, прижимая книгу к груди, почти как родную дочь.

– Наверно, я следующая… Я у вас первый раз, скажите, это не опасно? А то я читала в газете…

- Нет-нет-нет, ничего опасного в этом нет, обычная процедура. Ваш сын по телефону настоял на том, чтобы вы обязательно прошли ее. Все будет хорошо, – врач попытался ободряюще улыбнуться, но получилось это настолько неестественно, что он быстро убрал эту улыбку с лица и пошире открыл дверь в кабинет, жестом приглашая женщину войти. Та неуверенно прошла внутрь, дверь за ней захлопнулась.

Девушка вновь углубилась в чтение, толстяк продолжил пялиться в экран смартфона, запуская новый фильм. Им оказался «Пролетая над гнездом кукушки». И все вновь повторилось – те же судорожные движения, перемотка от одной сцены к другой. Виктор быстро потерял к этому интерес. У него возникло жгучее желание послушать музыку.

Он достал из кармана наушники, вставил штекер в разъем. Начал листать специально заготовленный плейлист. Спустя несколько минут поисков он остановился на одном альбоме – «Led Zeppelin III». Третий акустический альбом британских рокеров всегда нравился ему больше, чем все остальные, выделяясь своими спокойными, размеренными композициями.

И тут Виктор наконец заметил плакат, висевший на стене приемной, который до этого он упорно не замечал. Это был стандартный рекламный плакат стандартной тупорылой предновогодней комедии. Мужчину воротило от набивших оскомину лиц с телевидения, раз за разом разыгрывавших один и тот же фарс в одних и тех же образах: стереотипный алкоголик, деревенская баба, парень-девственник, не менее стереотипный кавказец и так далее и так далее. Неестественные, натянутые улыбки, перекошенные лица от вымученного смеха, нет, гогота, яркие костюмы, совершенно чудовищный задний фон. Такую рекламу делают словно с расчетом на дикаря, который обомлеет при виде подобного буйства красок. Плакат был ярким и обещал «новую чумовую комедию». Виктор устало вздохнул. Сколько раз он видел подобное и сколько раз еще увидит? Ответ был очевиден.

Он отвернулся от плаката и, прикрыв глаза, погрузился в музыку. Погрузился настолько, что не заметил, как вышла женщина, зашла и вышла девушка – очнулся он только после того как толстяк, засуетившись при наступлении своей очереди, пихнул его локтем. Недовольно поморщившись, Виктор потянулся и похрустел затекшей шеей. Время приближалось к шести.

Забавно. Виктор готов был поклясться, что здесь он первый раз, однако обстановка и сама ситуация казалась пугающе знакомой. И чем ближе была процедура, тем все сильнее было чувство дежавю. Он был уверен, что уже сидел в этом же самом кресле, слушая ту же самую песню – «Tangerine». Говорят, что иногда, находясь в правильном настроении, можно при прослушивании музыки испытать те же самые эмоции, что ты испытывал, слушая ее прежде, вплоть до того, что можно почувствовать даже запах, который особенно сильно врезался тебе в память. Виктор никогда не считал это сколько-нибудь возможным, но сейчас он испытывал именно это. Слабый запах препаратов, скрип кожаных подлокотников под потеющими ладонями, мерное щелканье механических часов над столом секретарши – все это казалось уже виденным.

Из оцепенения его вырвал толстяк, выходящий из кабинета. Виктор впился взглядом в его лицо, гадая, не покажется ли он ему знакомым. Но лицо толстяка не было знакомо Виктору. Оно казалось серым, безжизненным, лишенных каких-либо эмоций. Глаза не выражали абсолютно ничего, в них не теплилась ни мысль, ни жизнь. Толстяк шаркающей походкой шел по приемной, водя головой из стороны в сторону, как сомнамбула, пока его взгляд не остановился на злосчастном плакате.

В парня словно вдохнули жизнь. Он стоял как зачарованный, не мигая, рассматривая эту глупую рекламу глупого фильма, и словно наливался жизненной силой. Спустя десять секунд он уже чуть ли не вприпрыжку направился к выходу, бормоча под нос название фильма и глуповато хихикая.

– Вы последний? Отлично, не будем задерживаться, – врач нетерпеливо махнул рукой, приглашая Виктора.

…

Яркий свет ослеплял. Виктор знал, что это временные последствия и что это быстро пройдет. Голова была ясной и свежей, словно мужчина впервые наконец-то выспался. Он хотел было вспомнить подходящую цитату, но не мог вспомнить ничего. Совсем ничего. Виктор был удивлен – такого с ним раньше не бывало. И навязчивые отрывки песен не лезли в голову, что было еще более удивительно. Нетвердой походкой он шел по приемной, пока его взгляд не упал на рекламный плакат «новой чумовой комедии». Виктор был изумлен – яркие краски, счастливые, ясные лица, искренние улыбки и смех – буквально все с плаката говорило о том, что просмотр подарит своему зрителю море удовольствия.

Мужчина достал из кармана свой смартфон. Проигрывалась незнакомая песня. Он из любопытства вставил в ухо наушник, но, поморщившись, тут же вынул его. Слишком перегружено и мудрено. Он снова взглянул на плакат. Симпатичная девушка в центре с впечатляющим декольте смотрела прямо на него, словно призывая его.

Открыв браузер на телефоне, Виктор начал набирать запрос: «Купить билеты на…».

Проблемы белых людей

Последние пару недель Макс стал одержим одной навязчивой идеей – как до этого был одержим игрой на гитаре (которая сейчас пылится в углу рядом с гантелями), написанием романа, который перевернет представление человечества о литературе (который сохранен где-то в самой дальней папке вместе с картинками котов и старыми альбомами рок-групп, которые он начал слушать, чтобы поднять свой культурный уровень), и размышлениями о роли религии в процессе становления современного общества (одержимость прошла еще быстрее, чем попытки делать по утрам зарядку). Однако в этот раз одержимость была действительно… одержимой?

Ничего не предвещало беды. Сны для нашего героя по своей важности занимали промежуточное место между ростом ВВП Камбоджии и мнением его матери о сельскохозяйственной реформе, которое она, не способная отличить овес от пшена, озвучивала при каждом удобном случае. Сны и сны, что в них такого? Набор бессвязных картинок, которые по пробуждении дарят несколько мгновений странной дезориентации и чувство «Где я и что вообще происходит?». Однако человеческий мозг такая подлая штука, что время от времени подбрасывает нечто такое, от чего очень трудно избавиться – например, дерьмовую попсовую песню, которую ты мурлыкаешь себе под нос неделями и от которой никак не можешь избавиться.

Во время очередной полуночной переписки со своей давней подругой из города N та мимоходом упомянула о своем последнем сне. Она вообще была жуткой любительницей подобной псевдонаучной ереси, забивая себе голову всякими приемами психоанализа, бессознательного контроля своей жизни и жизни окружающих, бесконечным копанием в себе и прочим и прочим. Максим невзначай спросил – а что, собственно, было-то? То, что отверзлось, перевернуло всю его жизнь – как, собственно, любое событие, выходящее за рамки привычной рутины 16-летнего подростка:

«Я обнаружила себя в некоем месте, наполненном странными существами. Они были похожи на смесь лисицы и медведя. Я сразу поняла, что это сон, я ведь читала книгу…» (дальше опустим поток бессвязного хвастовства). «И так вот, я ощущала себя так, как ощущаю сейчас! Я могла двигать руками и ногами, перемещаться и все такое! Я заговорила с существами, и они начали мне отвечать! Это было так круто, ты не представляешь!»

– И о чем же вы говорили? – спросил Максим, увлеченно листающий ее фотографии и представляя ее обнаженной.

– Обо всем, ты понимаешь? О моей жизни, о моих проблемах, обо всем! Они так меня понимали, словно я разговаривала сама с собой!

– Ну, чисто технически, ты и разговаривала сама с собой 00)0)) – ответил Максим, мысленно вложив весь возможный сарказм в это предложение. Или иронию, он плохо в этом разбирался. Ему так понравился его остроумный и находчивый ответ, что он несколько раз перечитал его, пока собеседница возмущенно печатала сообщение.

Автор не имеет ни малейшего понятия, как можно возмущенно печатать сообщение, однако оставит размышления об этом феномене за рамками данной истории.

– Да ты просто не шаришь!! Я разговаривала со своим ПОДСОЗНАНИЕМ, а оно находится за пределами нашего понимания! И оно отвечало мне!

– Да, да прости пожалуйста, продолжай.

«Этот купальник ей чертовски идет», – думал Максим, однако зерно сомнения в его мозгу уже было посеяно и начало выкристаллизовываться в его нынешнюю одержимость.

– И они отвечали мне, и мы говорили, и это было очень долго, несколько часов, не меньше. Когда я проснулась, я поняла, что я плачу, ведь еще никто и никогда не понимал меня так, как они! Они рассказали мне о том, что в своих снах я могу быть кем угодно и делать что угодно, и что на это способны лишь единицы, уникальные люди!

– Ну, я тоже уникальный, но что-то у меня такого никогда не было, – Максим был глубоко оскорблен сомнениями в его неповторимости. Да как так-то вообще, что она там о себе думает! Тоже мне, с кем-то вроде как поговорила и все теперь, избранная! И вообще она все это выдумала.

Эта мысль успокоила нашего героя и сохранила его гордость. Еще немного пообщавшись, парень убрал телефон под подушку и решил, наконец, лечь спать. Как вы могли догадаться, думал он о том, что собирается перекинуться парой слов со своим подсознанием и проснуться просветленным и окрыленным.

Проснулся он, как обычно, разбитым и не выспавшимся. Гадкий будильник настойчиво поднимал его с постели и швырял в объятия понедельника, который как всегда подкрался незаметно. Никаких снов, разумеется, не было. Осознание данного факта пришло лишь к обеду, когда мозг соизволил наконец проснуться и ошарашить своего хозяина данным фактом. Максим был в недоумении – да как так-то? Почему я не вижу снов? Со мной что, что-то не так? Почему эта дура видит и управляет, а мне даже котики присниться не могут? Юношеский максимализм заработал на полную катушку. Но Максим был башковитый парень и сразу же приступил к глубокому самоанализу и поиску решения данной проблемы. Это заняло оставшуюся половину дня, и в жертву этому было принесено все, от учебы до компьютерных игр.

«Прежде чем научится контролировать свои сны, надо сперва их увидеть. Ведь нельзя научиться читать, не зная букв!». Данная хлесткая аналогия увлекала нашего героя, подарив ему несколько приятных минут самолюбования. Был разработан последовательный план действий, очерчены временные рамки на освоение всех этапов. План был следующий:

Начать видеть сны – 5 дней. Сначала было три дня, но наш герой был скромен и отдавал себе отчет в собственном несовершенстве.Запоминать сновидения – 3 дня, с пометкой «со способностью осознанно их воспроизвести».Получить полный контроль над своими снами и пообщаться со своим подсознанием тет-а-тет – неделя. В теории все выглядело весьма просто и стройно. Осталось перейти к практике. Максим решил пойти с козырей – всего-то и нужно, что проштудировать Фрейда (кого же еще), собрать выписки, проанализировать и стать повелителем всея бессознательного. Однако данная идея была отброшена как несостоятельная – «У меня ж учебы столько, да и вообще времени мало, да и Фрейд этот слишком распиаренный, а я не иду на поводу у моды».

Кстати, в тот момент то самое подсознание начало гаденько нашептывать о том, что просто кто-то ленив и глуповат для такого. Замечание было отмечено, и была принесена страшная клятва отомстить и через две недели поговорить с этим засранцем (наш герой моментально придал своему подсознанию форму гадкого, тщедушного старичка) по душам, когда ему будет некуда деться.

Был выбран более практичный путь – обратиться к тематическим статьям. Ведь это собранная в одном месте информация, «квинтэссенция всего собранного человечеством опыта в данной области». После еще одного сеанса самолюбования, наш герой бросился в пучину знаний.

«Как научиться видеть сны». Результатов: примерно 470 000 тысяч. Уже неплохо. Что же подскажет первая ссылка?

«Самое главное в любом деле – сформировать намерение. Иначе ничего не получится. А значит, необходимо принять за аксиому, что ты сны видишь каждую ночь, только еще не научился их запоминать. Поставь четкую цель – запомнить, и полпути пройдено».

Следующие пятнадцать минут юноша провел в глубокой медитации – ноги в лотосе (ладно, в подобии лотоса), глаза закрыты, дыхание ровное (прерываемое кашлем, чай, не май месяц на улице), мозг очищен от посторонних мыслей (которых, к слову сказать, не так и много-то и без медитации), – повторяя, как мантру: «Я ХОЧУ ЗАПОМНИТЬ СВОЙ СОН». Правда, каждые пару минут он как бы незаметно приоткрывал один глаз, проверяя, сколько там осталось времени, потому что ноги затекают и вообще скучно так просто сидеть… Но вот пятнадцать минут прошли и первый шаг сделан. Макс ощущал себя примерно как олимпиец на старте беговой трассы или как Моцарт, севший писать свою знаменитую Пятую симфонию. Или Бетховен. Что там дальше?

«Теперь следующий шаг. Попробуем разобраться с ментальными препятствиями. Что происходит с увиденным сновидением? По какому-то недоразумению мозг не воспринимает его как нечто, заслуживающее внимания и кусочка памяти. И причиной тому являешься ты. А значит, нужно сесть и прислушаться к себе. Подумай, почему ты не принимаешь эту информацию. Считаешь ее ненужной? Или недоступной? Что-то другое? Напиши на листе все пришедшие в голову ответы. А потом последовательно уничтожай препятствия позитивным настроем. Возьмем, к примеру, недоступность. Откуда такие мысли? Что привело тебя к такому выводу? Информация заключена в каждой частичке Вселенной, надо лишь впустить ее в себя. Ты можешь взять от мира столько, сколько захочешь. И так по каждому пункту. Если в первый день не удалось себя переубедить, повтори на следующий. И так до победного конца».

Тут Макс призадумался. Взял ручку и какую-то пыльную тетрадь. Крупными буквами вывел заголовок «ЧТО МЕШАЕТ МНЕ ВИДЕТЬ СНЫ?». В голову ничего не шло. «Наверное, из-за медитации, не иначе. Что за шарлатаны писали статью? Еще и несколько дней переубеждать себя, пф.» Поэтому второй шаг был смело пропущен, ведь ничего не мешает! Едем дальше:

«Взгляни на себя сейчас, когда ты читаешь эти строки. Тебе удобно в той позе, в которой ты находишься? Ты расслаблен? В твоем теле нет органов, чувствующих себя некомфортно? Немногие ответят утвердительно на все вопросы. Вывод: обучаемся релаксации. Только вместе с физическим расслаблением наступит ментальное. По-другому никак.

Каждый раз записывай сон в журнал сновидений. Это поможет в дальнейшем запоминании, а также в расшифровке».

Ну, вообще сидеть было не очень удобно, удобнее было бы лежать. Насчет органов юноша бы тоже поспорил – после физкультуры нестерпимо покалывало в левом боку, да и вообще отдышка вещь премерзкая. Однако, здраво рассудив, что в современном ритме жизни тело не успевает отдыхать и расслабляться, а важнее в первую очередь именно ментальная релаксация, этот пункт он также смело посчитал выполненным. Последнее предложение он и вовсе отмел, потому что это уже было составляющей следующего пункта его плана, а «впереди паровоза бежать нельзя», как известно. С чувством выполненного долга наш герой лег наконец в кровать, никому даже не написав перед сном, дабы не потерять чувство внутреннего равновесия.

Следующие две недели прошли в отчаянных попытках увидеть хоть что-нибудь. В своих попытках расслабиться Максим прибег к самым изощренным приемам – не объедаться на ночь, принимать контрастный душ, ложиться в 11 часов, даже – о ужас! – совершать прогулку перед сном. Слова матери о том, что он «посвежел лицом и синяки под глазами куда-то пропали» он воспринимал как издевательство над личностью. И еще гадкое подсознание стало все активнее нашептывать ему о том, что он может наслаждаться этими локальными победами, но цели своей достичь у него не получится. Это доводило нашего героя до исступления, а читателя могло навести на мысли о зарождающейся шизофрении.

В конце концов, старания Максима – чуть ли не впервые в его жизни – были вознаграждены. Одним утром, проснувшись, он осознал – это было ОНО. Сновидение наконец свершилось. Оно было очень расплывчатым и нечетким, и при попытках сложить кусочки паззла в один воспоминания беспощадно стирались гадким подсознанием, однако Максим был уверен – сон был. Сказать, что это его приободрило, значит не сказать ничего. Это приободрило его настолько, что он даже устроил себе выходной, вместо стандартной медитации побренчав немного на гитаре перед сном, которую не брал в руки в течение полутора лет. Аккорды были препаршивые, и сам инструмент был расстроен, однако юноша что-то вдохновенно мурлыкал себе под нос, а его пальцы бегали по струнам, выдавая сбивчивую, но местами приятную мелодию.

Оставим же нашего героя в этот приятный для него момент. Несомненно, чувство достижения какой-либо цели, пусть даже и такой, на первый взгляд, бессмысленной, дарит ни с чем не сравнимые мгновения глубокого удовлетворения. Дадим юноше насладиться успехом, ведь не забывайте – впереди его ждет еще множество испытаний на пути к его духовному Олимпу.

Наконец поставив галочку напротив злосчастного первого пункта, Макс приступил к выполнению второго этапа своего плана – запомнить и воспроизвести свой сон. Очень быстро он понял, что фрагменты снов – штука очень нестабильная. Они похожи на кошку в доме, в который ты пришел в гости. Чтобы совладать с ней, нужно быть очень осторожным и с виду даже непринужденным, иначе она умчится, только ты ее и видел. Каждое утро Максим начинал с осторожных раздумий об увиденном ночью, беспрестанно записывая все, что удалось сохранить в своей памяти. Приведем этот список читателю, дабы помочь ему осознать весь масштаб происходящего:

- прогулка по зимней улице, закутанным в одеяло;

- штурм уходящего в небо бульвара в составе войсковой колонны, с беспрестанными взрывами и мольбами о пощаде;

- хаотичная смена собеседников за карточным столом, расположенном в подвале Гонконгской забегаловки;

- ковка огнестрельного оружия путем составления высокотехнологичного паззла;

- свежевание только что убитого вепря (не спрашивайте, тем более не спрашивайте, откуда Максим знает, как выглядит вепрь);

- урегулирование дипломатического конфликта ящериц и разумных камней;

- прогулка под дождем из лягушек во время одной из Египетских казней;

- диалог с Творцом (на самом деле этого не было, просто наш герой решил добавить его, дабы придать списку значимости);

- бег наперегонки с другой парой молодоженов в попытках купить «то самое, идеальное платье»;

- почти получасовой эпизод перебирания коробки передач винтажной «Победы» (тут даже сам Макс не был уверен в том, не придумал ли он это, хотя этот эпизод и был одним из самых ярких за всю историю наблюдений. Дело в том, что в устройстве машины юноша знал лишь руль и четыре колеса, делая робкие догадки на тему предназначения сцепления);

И так далее и так далее.

Когда их скопилось с полсотни, юноша решил, что и второй этап он успешно прошел. Он без особых усилий ухватывал воспоминания о своих снах, и помнил почти все в них происходящее. Хотя иногда он хотел бы не помнить этого, ибо порой подсознание подкидывало ему либо чудовищно глупые, либо невероятно постыдные вещи, в отчаянной попытке сломить нашего героя.

Последний этап, ожидаемо, оказался самым сложным. С грехом пополам Макс овладел навыком отделения зерен от плевел – то есть осознанием во сне того факта, что он, собственно спит. Однако дальше процесс застопорился, поскольку лишь один раз из десяти ему удавалось добиться нечто вроде состояния астральной проекции, когда он словно со стороны наблюдал за происходящим. Получить же полный контроль над своими действиями во сне не удавалось никак.

Прошло уже почти полгода с начала этого эксперимента. Незаметно подтянулась учеба, пять километров трусцой перед сном стало настолько обыденным, что даже скучным, ноутбук покрылся пылью, а стопка купленных книг росла с пугающей скоростью. Но это все было не то, что нужно, хотя смутная мысль о том, что как-то жить стало совсем по-другому, время от времени посещала нашего героя.

Как-то раз Максим прогуливался по парку в центре города в ожидании своей кареты. Ничего не предвещало беды в этот теплый солнечный январский день. Люди изнывали от жары и не могли найти от нее спасения. Макс мимоходом отметил, что в январе вообще-то не бывает 32 градусов жары, но быстро выкинул это из головы. Странное ощущение, едва возникнув, тут же покинуло его. Определенно, не происходило ничего необычного, только вот радуга была из двух цветов, а не из семи.

Карета задерживалась, и Макс решил присесть на лавочку. Ближайшая лавка находилась в пятидесяти метрах от него, и стоило ему только сделать шаг (точнее, он его не делал, но нога шагнула), как он оказался на скамье. Странное ощущение нахлынуло вновь, Максим уцепился и за него – и стряхнул оцепенение. Да, это был сон. Пора было брать ситуацию в свои руки.

Максим огляделся, встал и сделал пару шагов. Он чувствовал себя уверенным, как никогда. Сегодня этот день настанет – сегодня подсознание будет отвечать за базар. И, словно чтобы подразнить, над головой возникла огромная красная стрелка, указывающая строго на север. Наш герой пошел навстречу своей судьбе.

Все вокруг скукоживалось, съеживалось и растворялось. Все иллюзии сновидений исчезали, оставляя лишь тропинку из желтого кирпича и путеводную стрелу над головой. Макс шел уверенными шагами вперед, намереваясь раз и навсегда покончить со всем этим. Внутри было ощущение, словно он падает с сумасшедшей скоростью.

И вдруг все пропало. Не было ни дороги, ни стрелки, ничего. Посреди космической пустоты был клочок асфальта, из которого торчал уличный фонарь. Прислонившись к фонарю спиной, сидел человек, сложив ноги по-турецки. Этим человеком был сам Макс. Точнее, его зеркальная копия.

Копия усмехнулась и хлопнула в ладоши. У Максима в голове был миллион вопросов, но копия жестом остановила его и сказала:

– А вот теперь точно так же, но с игрой на гитаре.

Максим проснулся. До будильника оставалось двадцать минут. Спать не хотелось.

Взгляд упал на стоявшую в углу гитару. Максим машинально произнес про себя: «Выучить основные аккорды – одна неделя…».

Чучело

Джек листал новостную ленту на своем планшете, сидя на тесной кухне не менее тесной квартиры на 45 этаже. Нат, его жена, хлопотала возле плиты, жаря бекон. У них не было денег на автоматическую печь, поэтому Нат выбивалась из сил, пользуясь этой древней варочной поверхностью. Это была лишь одна из многих причин ее недовольства.

Еще одной была утренняя отрешенность Джека. Каждое утро каждого дня, вот уже 20 лет, он пил кофе и читал новости, и добиться его внимания или заинтересованности было очень и очень трудно. Почти каждое утро супруги из-за этого ссорились. И не только из-за этого. Да и вообще им был не нужен особый повод.

– Джек, может быть, ты обратишь на меня свое внимание? – раздраженно спросила Нат, пытаясь сделать так, чтобы чертов бекон опять не сгорел.

– Да, дорогая.

– Ты опять решил меня побесить?

– Нет, дорогая, – на самом деле еще как хотел. – Что такое, дорогая?

– Твою дочь опять дразнят в школе, вот что такое!

Джек не в первый раз замечал, что Нат говорит «твоя», а не «наша». Также он замечал, как с годами Нат становится все более холодной по отношению к Рози, все чаще кричит на нее и наказывает по пустякам. Джек редко видел свою дочь, поскольку работал шесть дней в неделю, однако все свое свободное время он уделял ей. Он хотел сына, но, в отличие от многих отцов в его положении, не стал лепить из дочери парня. Он играл с ней в куклы, пил несуществующий чай из маленьких чашечек, а когда той надоели куклы и чай, он сделал рогатку и воздушного змея, учил ее шить, читать, писать, прыгать с качелей так, чтобы не расшибить коленку и так далее и так далее. Джек был другом для своей дочери, а не только отцом. Единственным другом.

– Мальчишки дразнят ее гнойником, а девочки чучелом! – не унималась Нат. – Это все из-за ее прыщавого лица и пакли вместо волос!

Джек повернулся в сторону жены. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Не смей ТАК говорить о нашей дочери.

– ТВОЯ дочь уродина, и ты это знаешь! – визжала Нат, от злости швырнув сковороду с беконом в стену. Сгоревший бекон сползал по кафельной стенке, оставляя след из жира и гари. – Почему ты такой упертый баран? Почему ты не дал тогда своего согласия? Все дети в ее классе чистые, все, кроме нее! Или ты решил, что твоя дочь должна пойти по стопам отца и тоже быть уродиной?

Джек взглянул на свою жену. Два года назад она, после долгих споров и ссор, пошла на новомодную косметическую операцию. Джек плохо понимал, в чем весь сыр-бор, но знал, что все завязано на генах, выработке ферментов и прочей ерунде. Клиент заказывает себе желаемый облик, врачи потрошат его генетический код, и вуаля – ни прыщей, ни кривых зубов, ни ломких волос. У взрослых выбор ограничен – многое можно изменить только хирургически. Но недавно стало возможным проводить данную процедуру на этапе зародыша. Джек так и видел тупорылых родителей, которые, захлебываясь слюной, рисовали будущий облик своего ребенка. Идеального. Без малейших физических изъянов. Чистого.

Детские сады и школы заполонили живые куклы. С глазами самых безумных расцветок, мертвенно-бледной или бронзовой кожей, без единого прыщика, веснушки или родинки. Живые куклы. Идеальные, по мнению их родителей. Мир заполонили выхолощенные, неживые лица. Одинаково идеальные.

Раньше Джек считал Нат красивой. Он любил ее родинку на щеке, щель между передними зубами, любил запускать руки в ее вечно запутывающиеся волосы, любил обнимать так крепко, что у нее хрустела спина, потому что у Нат был небольшой сколиоз, и она постоянно сутулилась. Теперь он спал в одной кровати с обладательницей молочно-бледной кожи, идеальных, волосинка к волосинке волос, ровных до миллиметра зубов, без единого дефекта или пигмента на коже. И почему-то новую Нат он считал уродливой. Неестественной. Искусственной.

Естественно, Джек на предложение провести такую операцию с Рози ответил сухим будничным голосом, что сначала он убьет монстра, который займет место его дочери, а затем убьет монстра, который сотворил подобное с собственной дочерью.

Но сегодня Нат разозлилась не на шутку, и ее было не остановить:

– Да-да, я так и сказала! Ты урод, и твоя дочь тоже! Чертов ретроград. Да ты посмотри на себя – морщины, проплешины, какие-то волдыри на спине. Ты чертов фрик! Мне стыдно идти с тобой рядом по улице!

– И что ты предлагаешь, радость моя? – ледяным голосом спросил Джек.

– Давай отведем нашу дочь в клинику, умоляю. Мы можем попасть в сезон скидок…

Джек встал, дав понять, что разговор окончен. Нат заскрежетала зубами, но ничего не стала говорить.

Еще одна утренняя ссора.

В пять часов вечера, под самый конец рабочего дня, у Джека зазвонил телефон. Это была Нат. Поразмыслив над тем, брать или не брать трубку, он все-таки ответил на звонок.

– Да, что ты хотела?

– Я задержусь на работе, ты должен будешь сходить на родительское собрание. Сегодня в 8 часов вечера.

– Давно ты вообще задерживалась на работе? Ты там вообще работаешь? – поинтересовался Джек. Он готов был поклясться, что на заднем фоне слышал мужской голос.

Лживая тварь.

– Ты же знаешь, как я ненавижу эти чертовы собрания.

– Это же ТВОЯ дочь, – хихикнула Нат. Она точно была пьяна.

– Пошла ты к черту. Я буду там.

Джек бросил трубку. Возможно, это был последний гвоздь в крышку гроба их брака. Вот только суд, скорее всего, оставит Рози с матерью, которая окончательно поломает ей всю жизнь. У Джека горело лицо. Он пошел в уборную.

Умывшись, он внимательно посмотрел на себя в зеркало. В свои 47 лет он выглядел неплохо, по меркам двадцатилетней давности. Сейчас же он был натуральным уродом – мешки под глазами, морщины, тонкий шрам от левого уха до подбородка, сальные волосы и множество других мелких деталей, к которым он привык и которые он ни за что не стал бы менять тем способом, который ему предлагали.

Джек вытер лицо бумажным полотенцем. До конца рабочего дня было еще 40 минут.

Джек зашел в класс в 20:05 – как обычно, задержавшись на работе, – прервав на полуслове пламенную речь классной руководительницы о том, какие замечательные, умные и (что самое главное) красивые детки всех собравшихся живых кукол. Сорок голов повернулись в сторону вошедшего. Почти на всех появилось презрительное выражение лица.

Джек старался выглядеть максимально невозмутимым, однако сердце бешено колотилось и спина под рубашкой была мокрой. Он наугад сел за ближайшую парту, рядом с какой-то женщиной, которая демонстративно отодвинулась максимально далеко от него. Собрание обещало быть интересным.

– Раз уж мистер Конрой присутствует сейчас с нами, полагаю, что мы можем немного изменить регламент нашего собрания и обсудить один весьма очень важный вопрос, – отвратительно визгливым голосом сказала классная руководительница, обводя взглядом присутствующих и остановив его на Джеке. – Хотите знать какой?

– Полагаю, что речь идет о Рози? – едва сдерживая себя, ответил Джек.

– Все верно, – прощебетала Мария (так звали классную руководительницу). – Никто не станет спорить с тем, что ваша дочь делает исключительные успехи в учебе, это безусловно. Она схватывает все на лету, задает каверзные вопросы, у нее живой и пытливый ум. Но дело в том…

– Дело в том, что она прыщавая уродина, и она портит облик класса, в котором учится мой сын, – пробасил кто-то с последнего ряда. – Нам с женой стыдно, что наш ребенок учится с… подобным. И мы настаиваем на том, чтобы вы, как отец, исправили это. В противном случае мы будем хлопотать о лишении вас родительских прав.

Джек встал из-за парты и повернулся в ту сторону, откуда разносился звук. В глазах собравшихся он видел неприкрытое презрение. Кто-то согласно кивал головой, поддерживая оратора.

– Какой тупой идиот это сказал? – медленно и четко произнес Джек, чувствуя, как внутри начинает закипать ярость.

Тут же к нему бросилась Мария, хватая его за руку и быстро что-то тараторя. Джек не слышал и не слушал ее, лишь краем уха ловя фразы в духе «не это имел в виду», «слишком резкая реакция», «благо дочери». Джек повторил свой вопрос. В заднем ряду встал мужчина и направился в его сторону, продолжая по дороге сыпать оскорблениями:

– Да как ты смеешь так меня называть? Посмотри на себя, ты, урод! Все люди пользуются благами науки, все мы подарили лучшую жизнь себе и нашим детям, жизнь без изъянов и дефектов. А ты и твоя уродка только и можете, что…

Он не успел договорить, поскольку кулак Джека вмял его нос. Неудавшийся оратор рухнул, как подкошенный. Тут же со всех сторон на Джека набросились люди, облепив его как муравьи. Кто-то звонил в полицию.

Джек стоял неподвижно и думал о своей дочери. Сейчас она сидела дома, совсем одна, пока ее мать скакала на каком-то жеребце, а ее отца заковывали в наручники.

Джека осудили на два года за предумышленное нанесение тяжких телесных повреждений. Также его лишили родительских прав. Спустя две недели Нат через адвоката подала на развод. Адвокат передал Джеку снимки Рози, которая подверглась генному улучшению. Джек пустым взглядом смотрел на фотографии чего-то, что когда-то было его дочерью.

Спустя еще неделю Джек узнал, что Рози выпрыгнула из окна.

Создаем сюжетную линию

Паша задумчиво наблюдал за стрелкой часов. Вот уже полчаса он лежал на кровати, то рассматривая трещины на потолке, то наблюдая за стрелкой часов, то лениво обновляя новостную ленту в социальных сетях. Павел искал вдохновение, но оно все как-то не приходило. Наш герой был писателем – точнее, намеревался им стать. Вот уже несколько месяцев он с разной степенью интенсивности писал небольшие рассказы на разные темы – некоторые ему удалось завершить, некоторые оставались недописанными, а некоторые так и витали в воздухе на уровне идей. Работа не спорилась.

Паша встал с кровати и решил налить себе чаю. Он жил в небольшой однушке с низкими потолками, старыми обоями в цветочек, грязным линолеумом, которому не помогло бы ни одно моющее средство, и шумными соседями. Кухонька была крохотной, с небольшим столиком в углу, на котором помещалась микроволновка, кружки, ноутбук, пепельница, пара ручек, полупустая пачка чипсов, скрепка, упаковка салфеток, зажигалка, пара листов бумаги, чайная ложка и электрический чайник. Свободного места оставалось ровно для одной тарелки. Гора грязной посуды громоздилась в раковине.

Задумчиво размешивая сахар в кружке, Паша раз за разом перечитывал свой небольшой список творческих идей для будущих литературных шедевров.

– С чего начинается рассказ? Очевидно, что с идеи, – Паша любил разговаривать сам с собой. – Появляется идея, вокруг которой все будет крутиться. Образ, ситуация, противоречие – все это рождает новое произведение.

– Но ведь на одной идее выехать нельзя. Да, интересная или необычная ситуация – это здорово, но нельзя ведь все основывать на этом.

– Верно, идея должна быть вплетена в нить сюжета. Должен быть конфликт, развитие персонажа либо мира, в котором он обитает.

– Но есть множество примеров того, когда в основе повествования нет оригинальной идеи, но произведение, тем не менее, отличное. Вспомни почти все военные фильмы или любовные истории.

– Да, интерпретация тоже имеет немаловажную роль. Не счесть книг и фильмов, которые несли в себе что-то новое, но провалились из-за неумения это новое подать.

Паша нарезал круги по кухне (очень маленькие круги по очень маленькой кухне), пока мысль несла его дальше.

– Вот, например, появилась у тебя идея – рассказ о группе ученых в космосе, которые отправились в экспедицию и по возвращении обнаружили, что их родная планета за время их отсутствия деградировала и откатилась к первобытному строю. Как вот ты будешь ее подавать? В чем будет конфликт?

– Хм. Ну смотри: можно сразу раскрыть, почему так получилось, можно оставить это за кадром. Как будет лучше? Если раскрыть сразу, то это событие или явление не должно висеть в воздухе, оно должно к чему-то привести или на что-то повлиять, или должен быть сделан какой-то вывод.

– Ага, например – был использован экспериментальный способ перемещения, скажем, прокол пространства и времени. Эксперимент пошел не так, и их швырнуло на пару тысяч лет вперед. Вывод – игры с наукой могут быть опасны и непредсказуемы.

Паша сосредоточенно играл двумя магнитами на холодильнике в автогонки. Лондон с большим отрывом опережал Сыктывкар.

– Окей, допустим. Но тогда надо будет вовлечь в это героев, показать то, как на них это повлияло. Они могут отреагировать как интеллектуалы-ученые, сетуя на то, что долгий эксперимент пошел насмарку и все усилия впустую. Тогда нужно обозначить долгую подготовку, проблемы, с ней связанные, либо показать трудности во время самого полета, чтобы вызвать чувство фрустрации.

– А можно сделать упор на личные переживания – потерянные родственники, друзья, любимые и так далее. Но это тривиально.

– Согласен, коллега.

Павел закуривал уже третью сигарету. Чай давно остыл, он к нему даже не притронулся. В пустом холодильнике стояла одинокая кастрюлька с макаронами. Нужно было что-то придумать на ужин, но было некогда – дискуссия с самим собой набирала обороты.

– А если не раскрывать подробностей? Если так и не сказать, почему произошло то, что произошло?

– Тогда снова развилка, товарищ. Либо они сразу принимают свершившийся факт и как-то взаимодействуют с последствиями, либо ломают голову над тем, как это произошло.

– А какие могут быть последствия? Этак мы снова возвращаемся к тому, что уже было – реакция на перемещение во времени.

Паша безуспешно пытался удержать бутылку моющего средства на тыльной стороне ладони.

– Значит, данный вариант лучше, поскольку он дополнительно дает загадку, над которой читатель может поломать голову и начать строить теории. Еще Жюль Верн что-то писал на тему загадок и тайн – читатель должен чего-то не знать и надеяться на то, что все в конце концов ему откроется.

– Окей, а как насчет варианта, когда они будут расследовать происходящее?

Паша сидел на полу прихожей, вертя в руках обувную ложку. Зеленый цвет ложки успокаивал его и настраивал на нужный лад.

– Будут строить теории, выдвигать гипотезы. Это можно очень интересно расписать, с отсылками на классику научной фантастики и всего в таком духе.

– Допустим, а к чему они придут в итоге? Ну поймут они, почему так случилось, и что тогда?

Павел задумался. Он подкинул сам себе весьма нетривиальную задачку. Осознание того, что случилось, не может быть хорошей концовкой. Заделом на продолжение – да, но не более.

– Не знаешь? А вот я знаю. Тебе нужен конфликт, на фоне которого и будет параллельно происходить расследование.

– Конфликт между кем и кем?

– Тут два варианта – либо внутренний, либо внешний. Если мы говорим о конфликте внутри команды, то нужно показать его источники и какое-то развитие. Если команда просто начнет грызться на пустом месте… что ж, нынешняя фантастика этим переполнена, это не наш метод. Поэтому нужна какая-никакая ретроспектива.

– А если внешний?

– Ну, либо вводить силы, которые повлияли на ситуацию, либо устроить конфликт с деградировавшими людьми. До поры до времени даже можно не раскрывать то, что это та же самая планета, с которой они улетели.

– Погоди, они же не совсем кретины. Как можно перепутать планету, если вы обладаете техникой, способной прорываться сквозь пространство и время?

Паша задумался. Стоять на голове в ванной было не очень удобно, и от притока крови к голове в глазах начинало темнеть. Павел встал на ноги, слегка пошатываясь, и вернулся на кухню. Остывший чай был отвратителен на вкус.

– Хорошо, к черту путаницу в планетах. Они знают, что это та же самая планета. Им нужно будет как-то выживать, а местные реагируют агрессивно. Можно даже ввести персонажа или группу персонажей, которые будут против ответной агрессии.

– Почему это?

– Ну, мол, это люди, потомки их любимых и так далее.

Повисла тишина.

– Они же не идиоты, с чего бы им так думать?

Вновь повисла тишина.

– Убедил. Они просто пытаются выжить.

– Это все весело и прекрасно, но как его закончить?

– Ну-у-у-у, тебе нужно определиться, это будет один рассказ или ты запустишь серию связанных общим сюжетом.

– Нам.

– Не понял?

– Нам нужно определиться.

Павел задумчиво повертел в руках пустую пачку сигарет.

– Да, точно, нам.

– Тебе стоит перестать разговаривать с самим собой.

– Кто бы говорил.

– Я и говорю.

Павел перестал жевать окурок. Разговор явно ушел не туда. Как это обычно и бывает, все хитросплетения сюжета, все идеи и наработки уперлись в непрошибаемую стену, именуемую «концовка». Сигареты закончились, чай тоже. Надо было что-то придумывать.

– И какие идеи?

– Я с тобой не разговариваю.

– Почему?

– А смысл? Ты меня не слушаешь.

– Но сейчас-то слушаю. Давай, выкладывай, что у тебя на уме.

– У нас на уме.

– Зануда.

– Сам зануда.

Павел глубоко вдохнул. Выдохнул.

– Я весь внимание.

– Сядь и начни писать. Еще Брэдбери говорил, что он просто начинает писать, а концовка приходит сама собой в процессе.

– У меня есть идея получше.

– Какая?

– Смотри и учись.

Паша открыл ноутбук. Подождав, пока тот, наконец, прогрузится, создал текстовый документ. Хрустнул пальцами. Застучал по клавиатуре:

«Паша задумчиво наблюдал за стрелкой часов. Вот уже полчаса он лежал на кровати…».