Дверца для страждущих

Глава 1

Дождь лил третьи сутки. Правда, казалось — все тридцать третьи, так он надоел! И эти низкие тучи, без конца стелющиеся, задевающие шпиль далекого отсюда городского собора, туда же, в бездну! Грин вымок насквозь, не помогали ни плотный тканый плащ длиной до колен, лучшей мещеровой пропитки, ни поддевка из савровой кручёной сетки из самой мягкой кожи с невесомыми узлами, что не давала мокрой одежке липнуть к телу, и заодно — надёжно защищала о длинных жал жестокого болотного гнуса, любившего влагу и в иные дни одолевавшего жителей западной окраины города. Вот прямо как сейчас.

Всё одно — потоки воды текли по плечам и торсу, затекая в подмышки, перемешиваясь с прогорклым многодневным потом, проникая во все поры и складки, сковывая движения. И вдобавок, при этих самых движениях стали предательски скрипеть отсыревшие сапоги. Скрипеть же ему сейчас нельзя было никак. Зря он, что ли, весь день сидел в обнимку со стволом толстого корявого дуба, жестким как самая дешевая кровать в таверне. Проклятый дуб был единственным сохранившим листву из всех чахлых деревьев возле особняка. Логова мерзкого чародея, наводящего ужас на всю округу.

Наконец, стемнело. До ушей Грина, в тысячный раз раздавившего на щеке очередную банду кровопийц, сквозь ненавистный звон полчищ гнуса донеслось бренчание далекого колокола с главной башни собора. Он насчитал девять ударов. Значит, настал его час. И то верно, довольно ему уже кормить проклятых кровососущих тварей с гнилых болот.

В общих чертах план действий у Грина давно созрел, но всё же он, по натуре своей осторожный, еще раз прокрутил в голове, что было известно о деле и жертве. А дело то было странным, и откровенно говоря попахивало тухленьким, и первое что приходило на ум — что весь город дружненько поехал крышей. Если совсем коротко, то в здешнем захудалом городишке (Грину даже название его не запало в память) завелся некий старичок. То ли прикупил, то ли в наследство получил, а то и просто самовольно занял он старинный особняк, подзаброшенный, но вполне еще крепкий, что стоял на Слепой окраине, той еще дыре на закатной стороне.

Старичок как старичок, никто его почти и не видел или не мог вспомнить особых примет, откуда он взялся — никому неведомо. Жил себе, и жил, не бедствовал, по причине наличия золотишка в кармане. Да только однажды в городе начали замечать, что стали пропадать люди, и особенно в путинах бедняцких, что лежали по западную сторону города.

Конечно, люди, бывало, и раньше пропадали. Но вот так, чтоб часто, с концами и без всякого следа? До простого бедняцкого люда, понятно, никому особо дела не было. Те и так частенько мрут как мухи по любому поводу и без. То голод по причине неурожая из-за нескончаемых ливней, то мор напал на скотину, то мор их самих вполовину выкосил, то славному сюзерену опять нужно пополнение в солдаты для затяжной междоусобицы с соседями... Мало ли у простолюдина причин двинуть коней или отбросить копыта?

В городе начали чесаться, лишь когда на днях у одного из самых уважаемых городских старейшин пропал любимый слуга для особых утех. Последний раз его видели в трактире кривого Векена как раз вместе с проклятым стариком за одним столиком. Иными словами, дед этот почти наверняка был причастен к исчезновению любимого слуги заказчика, однако доказательств пока никаких не имеется. Так что с этими исчезновениями явно что-то нечисто! Не могут же люди так просто исчезать, бесследно, один за другим? Даже утопленники и те рано или поздно всплывают, опухшие и посиневшие.

А здесь, куда ни глянь — только загадочные холмики на пустыре вокруг особняка появляются с воткнутыми наспех палками. Не иначе — могилы! Народ уже чего только не навыдумывал. Завелся, мол, в городе некромант, почем зря людей душит для своих черных дел. И после, когда наберет целую армию, поднимет этих всех невинно и безвременно умерщвленных — и поведет в последний бой на святой город. У нас ведь даже свой древний храм есть, тысяча лет ему, ветхая плащаница Пресвятого на стене в нём висит, и службы ведутся денно и нощно...

И всю эту пургу на полном серьёзе ему битый час втолковывал человек в чёрном облачении, поверенный, мать его, особо влиятельного заказчика! Нагнал, напустил жути про некроманта, а всего-то суть дела, что надо помочь богатеям, не желающим марать чистенькие ручки, тайно изобличить и без долгого суда прикончить старого маньяка-душителя, заманивающего к себе молоденьких юношей на содержании богатеньких ведьмож и прочую недалекую бедняцкую босоту. Девочками, поговаривали, старая шельма не то чтобы брезговал, да только ссыкухи в этом гнусненьком городке, небось, давно и шибко ученые, так просто их нынче не подманишь, румяным калачом, дешевой выпивкой да игрушкой из рваных цветных тряпок с бусами.

И ведь как незамысловато приманивает, проклятый! Грудастая девка-разносчица в трактире, принеся дрянное кислое пиво с плесневелой закусью, нашептала Грину в обмен на улыбку и два медяка сверх положенного, что, мол, придет, бывало, тот странный дедуля, чистенький, весь в светло-сером облачении, будто монах в длинный пост, присядет в уголку, сам не ест, не пьет, а всё выглядывает кого-то, кто совсем один-одинешенек сидит. Очень любит, говорила, бедолаг всяких да сироток, подсядет, угощать начнет, кого едой, кого сладким, кого — выпивкой. Сам весь седой, как переспелый одуванчик, весь такой благостный, ну прямо мед источает, так бы и съела.

Подкормит, подпоит, значится, бедолагу — и давай рассказывать про то, какая жизнь поганая у простого народа нынче, нигде, мол, ни просвету, ни рассвету, ни проблеска. И, мол, есть, однако, места на свете, где совсем по-другому всё — нет ни бедных, ни богатых, ни голодных, ни жестоких сердцем. Все, говорит, там равны, и небо всегда синее, а солнышко тёплое и ласковое. Еды и крова довольно на всех, и никто лишнего к себе не тянет за край полной тарелки...

Ну такие сказки поет да песни рассказывает, — продолжала свой задушевный рассказ владелица плохо прикрытых дынь, — что уши сами в трубочку закручиваются и последние мозги начинают из них капать, размягченные и готовые, хоть ложкой ешь. И главное — никому еще не удавалось старика этого ни подловить, ни нароком встретить, ни подвергнуть допросу пристрастному. Никто никогда не замечал, как он появляется, как уходит. Всегда он возникает и исчезает с «добычей» под шумок, когда особенно многолюдно и оживленно в пивном заведении. И вот ведь что ещё заметили люди: когда старый появляется, будто морок какой на всех находит, и словно забывают все, что хотели уже прямо спросить его, схватив за грудки, что, мол, за дела твои тёмные, седая ты сволочь?..

Одно проведали наверняка только, что уводит седобородая шельма тех бедолаг, поверивших сладким россказням его, в свой ветхий особняк на Слепой окраине. Дворовые мальчишки разок сумели отследить, как он до самого дому приятеля их постарше безропотного за ручку довел. Туда и идти-то от ближайшего трактира всего ничего — дом тот стоит на отшибе, на самом краю городских кварталов, как идти через Грязный ручей и три репейных оврага...

«И что же?», — спросил тогда Грин посланника в черном, — «никто не пытался проследить за ними, кроме тех мальцов, с которых спрос — пол медяка ржавого? Или некому в целом городе в тот дом проникнуть и там пошерстить хорошенько?» В том и дело, отвечал чёрный лакей, что пытались! Троих уж отослали, и бывалых, и крепких, и смекалистых. Ни один, кто в дом тот залез, досель не воротился... Однако же, чтобы заключить мерзавца в кандалы и для прочих суровых действий законников нужно что-то повесомее глупых слухов и анонимных доносов. Кто их знает — быть может, потеряшки эти такое увидали там, в том доме проклятом, что умчались каждый своей дорожкой прочь из города — и след их навек простыл!

Только вот жуткие слухи ползут по городу, что завелся в городе страшный маньяк, и не простой, а не иначе как чародей-некромант. И творит в том жутком доме свою подлую черную магию. Нашелся в городе один смельчак, прокрался ночью — в дом, правда, не ходил, и без того, говорит, страха натерпелся, когда подраскопал одну из могилок этих... А там пусто! Другую — и там нет никого! Куда же он трупы девает невинно убиенных? Не сжигает же — дыму из трубы особняка отродясь никто не видал...

Одно точно было известно — добром всё это не кончится, и если не остановить седовласого чародейника, то однажды восстанут те души невинно убиенные и пойдут войной на святой храм, чародей тот украдет все до единой звезды с неба, а луна потеряв свой извечный ход по небу, налетит на небесную ось, обрушится на священный город и поглотит всех без разбору...

Дело, конечно, выходило совсем уж со странным душком, и жутко не хотелось Грину с ним связываться. Верно, стоило поскорее сделать ноги из этого города чокнутых и трусов, не способных совладать с одним-единственным дряхлым стариком, якобы наводящим морок на пьяные толпы в трактирах и ворующим у городка его недорослей и никчемных бедняков.

Однако, полторы сотни новеньких золотых монет с профилем сюзерена ему, Грину, авантюристу без страха и упрека, не раз пускавшему чужую кровь и за гораздо меньшие деньги, нужны были позарез. Промотался он в конец и уже прилично задолжал за постой, а ехать ему еще ох как далеко и надолго от прежних своих темных дел! В чернорабочих он отродясь не ходил. Вот и согласился на в общем-то простую грязную работенку иного свойства, за которую разве что слишком уж щедро платили. Зато, глядишь, он сможет вдобавок ко всему хорошенько поживиться в доме проклятого некроманта перед скорым отъездом...

Так что теперь придется Грину, злому, промокшему насквозь и продрогшему до костей, брать верный острый нож в зубы (хотя в зубы, пожалуй, не стоит — лезвие отравлено), слезать с проклятого дуба аккурат на край крыши и лезть по скользкой мокрой черепице к чердачному окну, которое зияло недружелюбно чернотой локтях в тридцати от места его засады.

Как назло, хоть и просидел Грин в засаде весь день, старик этот, будто учуяв неладное, на улицу не показывался, и тем более по трактирам за добычей своей не ходил. Поначалу Грин даже полагал себя в роли живца применить — а что? Одинок, молод, мрачен и без денег в дырявом кармане. Просидел в трактире того самого прижимистого толстяка Векена два дня и две ночи, а все без толку — так и не появился проклятый седой в чистых серых одеждах до пят...

Грин аккуратно перебрался на край толстой ветки, затем опустился вниз и свесился, прикидывая расстояние от подошв сапог до ската крыши. Он отпустил ветку, медленно разжав пальцы, и мягко приземлился на скользкую крышу. Не теряя времени, он переметнулся к слуховому окну и одним движением рукоятки ножа высадил ветхую подгнившую раму. Проникнув на чердак, он быстро нашел спуск вниз, на второй этаж. Прежде чем спуститься, он снял с пояса небольшой мешочек, и развязав его, высыпал светящееся содержимое в рот. Два дня мучительной изжоги ему обеспечены, зато до утра он будет видеть в темноте как кошка.

Огромный чёрный дом выглядел совсем нежилым и нагонял тоску. Везде, во всех многочисленных комнатах, на покосившейся мебели и некогда истертом полу лежал чуть не вековой слой пыли, а из паутины, свисающей с потолка и шкафов, пожалуй, можно было сплести пару теплых одеял.

Быть может, старик занимал лишь пару обжитых комнат внизу? Много ли ему, старому, надо? Грин, бесшумно ступая, миновал весь этаж, оставляя на толстом слое пыли отчетливые влажные следы от сапогов, пока не нашел, наконец, лестницу вниз. Но и на первом этаже здания царила та же картина — сырой мрак, мертвецкий покой и запустение. Грин обошел весь этаж, и везде следы его насквозь промокших сапогов были первыми и единственными за долгое время.

Он подошел к парадной входной двери и удивлённо хмыкнул. Её не открывали лет сто. И вряд ли эти разбухшие створы можно было открыть без крепкого топора и тяжёлого молота. Тогда он прошел через кухню к людской, оттуда — в кладовую, и там, осмотрев неприметную дверь, ведущую на задний двор, наконец, заметил, что её, в отличие от парадной, недавно открывали и вдоль стены тянулись едва заметные пыльные следы от многочисленных ног. Грин догадался, что именно здесь старый мерзавец заводил своих беспечных жертв в дом.

Следы вели к небольшой узкой лестнице и дальше по ней вниз, в подвал особняка. Грин перехватил нож покрепче и бесшумно спустился по лестнице. Тяжёлая тисовая дверь с округлым верхом оказалась не заперта. Грин тихонько толкнул её — старая дверца даже не скрипнула! — и быстро проскочил внутрь. И опять он, проникнув в подвал, едва сдержал изумленный возглас. Подвал казался огромным, едва не большим, чем весь особняк над ним. Грин увидел просторный зал, стены и высокий потолок которого, уходящий вверх аркой, были целиком сложены из потрескавшегося от времени кроваво-красного кирпича. Каменный пол, сложенный из огромных плит, выглядел удивительно чистым, контрастируя с запустением самого дома наверху.

Огромный зал был совершенно пуст. Лишь в самом центре его виднелось возвышение из мощных каменных плит, а на нем — подобие колоссальной арки или прохода, сложенное из здоровенных необтесанных валунов. Грин оглянулся и посмотрел на дверь, ведущую наверх. Однозначно, через неё нельзя было протащить эти огромные камни.

Но больше всего Грина изумило даже не это. Перед совершенно бессмысленным для этого подвала старого особняка нагромождением камней на плитах кто-то сидел, подогнув под себя ноги, маленький, светловолосый, в светло-серых одеждах, и без конца кланялся. Грин, держа оружие наизготове, стал осторожно и быстро подкрадываться, готовый нанести смертельный удар старому маньяку, державшему в страхе весь город.

Когда он находился локтях в десяти от цели, глаза его вдруг на секунду поволокло будто слезами. Грин замер на месте, помотал головой и даже потер веки пальцами. Наконец, пелена спала и он продолжил красться. Но снова замер на месте. Как он мог не разглядеть своим кошачьим зрением? Перед ним сидел, поджав ноги, не грузный седой старикан! Это была... стройная девушка («бог мой — какие изумительные формы!»), почти голая. Полоски чего-то белого прикрывали лишь самое необходимое. А то, что он принял за светло-серые одежды — оказалось прекрасными золотыми волосами, что спадали до самых каменных плит, покрывая спину и маленькие изящные босые ступни.

Девушка медленно встала и развернулась к нему. Грин обомлел. На лицо она была даже еще прекраснее, чем сзади... Огромные голубые глаза, нежный овал лица... И высокие груди её были совсем не чета дыням трактирной девки...

— Прошу, убери свой отравленный нож, странник! — произнесла красавица мягким как весенние травы голосом, — Я не причиню тебе вреда. Меня зовут Мия.

— Откуда ты знаешь?.. — спросил Грин, медленно опуская оружие. — Где... Где седой старик? Он мне нужен.

— Ты о моем престарелом отце? — переспросила девица и виновато улыбнулась. — Он ушёл. Ему больше нечего делать здесь. Избранные этой гиблой земли собраны, портал закрывается.

— Какой еще портал? Ты о чём говоришь? — удивлённо поднял брови Грин.

— Портал в лучший мир, где нет места всей грязи, что погубила этот.

Прекрасное лицо девушки помрачнело.

«Боги правые, что здесь происходит?» — пронеслось в голове Грина. — «Эти горожане, похоже, совсем сошли с ума, раз не увидели чуда у себя под носом!» Девушка вдруг слегка повернулась и указала рукой на нелепую каменную арку за своей спиной, заодно еще выгоднее демонстрируя прелести своей идеальной фигуры.

— Торопись, Грин! Портал ещё не закрылся окончательно! Ты ещё можешь успеть...

— Откуда ты знаешь моё имя?! — выкрикнул Грин. — И что это за сказки про лучшие земли, где течет молоко и вино?

— Это не сказки, Грин, — кротко произнесла Мия и указала рукой на камни. — Посмотри сам, если не веришь. Подойди ближе.

Грин сделал пару шагов вперёд. Внезапно огромные безжизненные камни будто ожили — приподнялись над полом и начали вращаться каждый вокруг своей оси. В центре арки вдруг появилось свечение, которое быстро расширилось до самых камней, а потом проступила яркая красочная картина...

Грин вгляделся — и обомлел. Проклятье, всё как рассказывала грудастая девка из трактира толстяка Векена — вечно голубое небо, мягкое солнце, зелёные холмы! Множество дичи и молочные реки, и даже, кажется, сахарные берега...

— Постой, откуда всё это? И почему здесь ничего этого нет?

— Зачем пытаться вылечить неизлечимое? Начни жизнь заново, пока ещё можно, печальный убийца, уставший убегать от своих грехов...

Мия протянула к нему свою руку и взяла его ладонь в свою. Какая у неё нежная кожа, и как же она чудесно пахнет... Что его ждет там, позади? Грязный затасканный мир, пропитанный болью и страхом? Неужто такое возможно — там, впереди, в двух шагах?

Грин сделал шаг, потом другой, третий — пока не пересёк подёргивающуюся пелену. Мия по-прежнему держала его за руку, пропуская вперёд, к новому миру.

— А ты?.. — развернулся он к девушке, пройдя пелену, разделяющую миры, но всё еще держа её нежную руку.

— Я сразу за тобой. Мне нужно лишь запечатать этот портал навсегда.

Что-то смутило вдруг ошеломленного Грина. Он опустил взгляд на ладонь девушки, зашедшую вместе с ним за пелену.

И вскрикнул от ужаса.

Здесь, по эту сторону портала его руку сжимала страшная корявая четырехпалая лапа, покрытая отвратительной зелёной кожей. А там за пеленой по-прежнему ему улыбалась прекрасная златовласка, превосходившая любые мечты...

Внезапно мерзкая лапа, что крепко держала его, разжалась, и Грин, с воплем полетел куда-то вниз. Он падал, беспомощно крутясь, вращаясь в воздухе, который вдруг растерял всю свежесть и стал отчего-то пропитан вонючей гарью. Падая, Грин разглядел, что небо нового мира вовсе не голубое — оно кроваво-красное, по нему размазаны длинные полосы фиолетовых туч, горизонт изрезан грядами чёрных безжизненных скал, а солнце нестерпимо белое и такое жаркое, что бледная кожа Грина уже начала невыносимо гореть...

А ещё он увидел внизу, куда падал, круг площадки, будто срезанной огромным мечом вершины горы. На площадке этой в центре был навалена груда камней и разложены дрова для огромного костра.

Последнее, что он увидел, с хрустом ломающихся костей ударившись об эти камни и поленья и захрипев от боли — как к нему бегут, сверкая здоровенными мечами и топорами, три зелёных клыкастых монстра со звериными мордами, мощными телами, похожими на человеческие, и с криками «Обур! Самшат! Валкхал!..»

* * *

Старый шаман вытер холодный пот с зеленого морщинистого лба. Личина златовласой девки этого мира давалась ему гораздо тяжелее, нежели образ благостного седобородого старца. Однако, надо будет придумать что-то новенькое на случай, если эти трусливые слабаки однажды всё-таки решат взять странный таинственный дом приступом. Ещё не время, но очень скоро. Таких, как этот, последний, дальше будет всё больше. Тем лучше.

Быть может, после пятой сотни... Вот мера обильной жертвы, щедро политой кровью чуждого цвета — алой, живых врагов, и чёрной — мёртвых, принесённой на алтарь нетёсанного Камня Бесславной Вражьей Смерти. Тогда жестокий бог Молах-Ба, наконец, снимет позор поражения от первой войны с хитрыми и слабыми людьми и проклятие с его народа. Орочьи племена вновь расплодятся и размножатся как прежде, не имея более нужды в армии мёртвых, ведомых шаманами, по эту сторону портала.

Старый орк медленно взошел по лестнице ведущей из подвала наверх, и вышел во двор. Ненавистный ливень на время прекратился, и даже чужая луна, огромная, холодная и тяжелая, выглянула из-за туч, нехотя расползшихся по ночному небу. Шаман поднял левую руку и вытянул её вперед. Зеленая кожа ладони в серебристом свете с небес стала почти синей. Из длинного широкого рукава на сырую черную землю посыпался серый песок родной стороны.

Закончив, шаман воткнул в кучку свежесрезанную дубовую ветку. Когда его Господин скажет «довольно!», мёртвые слуги, собранные со всех доступных миров его собратьями и принесенные в жертву, восстанут из этого пепла, чтобы исполнить Его волю здесь и подготовят этот мир для прихода обновлённой орды. И пусть в тот день луна зловонного мокрого мира налетит на небесный луч, бьющий из портала. И тогда откроются все порталы, а не только эта единственная «дверца для страждущих», не одну сотню раз обещанная глупцам, без конца ворочающимся в собственной грязи. Они заслужили это. Обур! Самшат! Валкхал!