Двенадцать ножей (экстры)

Экстра 2. Каменные Смотрители

Летним утром я вышел на крыльцо сторожки, и привычный холод Погоста встретил меня, пробежавшись мурашками по коже даже в эту теплую пору. Я читал его, как книгу, различая мельчайшие нюансы: прохлада, струящаяся от каменных плит, — лишь утренняя свежесть; а вот леденящая стужа старых могил — уже энергия усопших; а тот ровный, безразличный холод, сжимавший мои легкие и сердце, — плата по Договору, моя личная дань за это новое, обостренное чувствование.

Направился к сараю, чтобы принести дров — хоть и лето, а печь в сторожке все равно нужна и для еды, и для поминальных обрядов. Эта работа, прежде лежавшая на деде Сене, теперь стала моей обязанностью. Никогда не думал, что рубка и укладка поленьев могут так упорядочивать мысли, отсекая ненужный шум. Василиса затемно ушла в лес — проверяла, все ли в порядке в ее владениях. Дед Сеня, по обыкновению, ворчал у колодца. Как мы с Василисой ни настаивали, чтобы он берег силы, старый хранитель не умел сидеть без дела: то завалинку подправит, то воды принесет. А по вечерам взял за правило беседовать с Даней. Того хоть и похоронили как положено, но он так и не упокоился окончательно — видно, привык к сторожке и к живым. Да и дед Сеня к нему привязался: то и дело говаривал, что, мол, умный парень, со временем выйдет хороший страж погостный, не хуже Кости. Но я-то знал, что деду просто нравились рассказы Даньки по всемирной истории, особенно про кладбища, похоронные обряды и раскопки курганов...

Тишину, звенящую, как натянутая струна, пронзил тревожный крик Филимона. Огромный филин сорвался с колокольни, но полетел не на север, к пепелищу дома Тихомира, а на юг, к самой древней части Погоста, где кресты давно срослись с землей, а холмы угадывались под ковром мха и папоротника.

Я бросил дрова, взглядом поймав внезапно напрягшегося деда Сеню. Старик замер, его выцветшие глаза сузились, наполняясь немой тревогой.

— Как думаешь, дед, что с ним? — крикнул я, уже бегом направляясь к нему.

— Не пойму... — просипел он. — Чует что-то. Не вражье... но и не доброе. Иди, глянь. Я пока за Василисой пошлю.

Он свистнул, призывая сороку — дневного связного, с утра до вечера околачивающегося среди надгробий и сводящего нас с ума своей трескотней. Ночные часовые-совы куда спокойнее! А вот поди ж, и сорока пригодилась...

Я рванул в указанном направлении. Ноги, натренированные бесчисленными кругами по стадиону, легко несли меня по тропам, но с каждым шагом тревога сжимала горло комом. Не было знакомого злого шепота, искривления пространства, но в южной части кладбища явно творилось что-то не то. Ощущение было как при встрече с неупокоенным, но те по ночам колобродят, а не с утра. К тому же день стоял ясный, а здесь воздух словно сырым туманом затянуло, пахло болотной гнилой сыростью, совсем не по-летнему.

Филимон сидел на низко склонившейся березе, беспокойно перебирая лапами и ухая в одну точку — туда, где под корнями полузасохшего дерева зияла черная яма. Точно помню, раньше ее тут не было. Земля ушла вглубь, обнажив под пластами дерна нечто серое и слишком правильное, чтобы быть простым валуном.

Я подошел ближе, ступая по мягкой траве. Провал был неглубок, но обширен. В нем, словно кости исполинского зверя, лежали плиты. Не бесформенные обломки, а обработанные, сложенные в четкий, почти математический круг. Их поверхность покрывали странные линии, не похожие на знакомые обережные символы: какие-то абстрактные спирали, зигзаги и точки, от которых слезились глаза и накатывало легкое головокружение.

Я присел на корточки, рука сама потянулась к плитам, но я не решился коснуться их шершавой поверхности. От круга исходила вибрация — низкая, мощная, безразличная. Она не была злой — просто чужой — и врывалась в мерный гул Погоста, как басовитый монотонный гонг.

— Не тронь!

Резкий оклик заставил меня вздрогнуть. Я обернулся. Ко мне бежала Василиса и ковылял дед Сеня. Лицо Василисы было белым, а в глазах стоял тот самый страх, что я видел лишь в логове Тихомира в ночь падения Дома.

— Что это? — спросил я, отступая от края.

Дед Сеня, тяжело дыша, подошел и уставился на каменный круг. Его лицо словно погрузилось в тень.

— Капище, — выдохнул он, и я сразу понял: случилось что-то очень необычное даже для этих мест, видавших разные чудеса. — Старое. Древнее Погоста. Думал, спит навечно... под надежной защитой.

— Чье капище? — не отступал я.

— Не людей. Тех, кто был до нас. Или... иных. Сила тут другая. Не от света, не от тьмы. От земли-матушки, из глубины. Дикая. Без гнева и без милости.

Василиса дрожащей рукой поправила платок.

— Неужто Смотрители? — прошептала она и обхватила щеки руками.

Почва под ногами дрогнула. Не сильно, словно от глухого удара гигантского колокола где-то в глубоком подземье. Воздух зазвенел, напитался статикой. Из провала, из самого центра круга, медленно, словно из густой смолы, стали подниматься фигуры.

Не полупрозрачные призраки и не полуразложившиеся неупокоенные с кусками плоти на желтых костях. Плотные, тяжелые, высеченные из серого гранита, три исполинских силуэта. Черты лиц стерты временем, но в пустых глазницах тлеет тусклый нездешний свет. Они замерли, взирая на нас свысока. От их мощи и абсолютного безразличия кровь стыла в жилах.

— Каменные Стражи... — прошептал дед Сеня. — Они стояли здесь, когда леса были молоды. Их сила... не для живых. Чего ж это мы натворили-то, коли они пробудились?...

Один из Смотрителей, самый высокий, медленно повернул глыбу-голову. Его взгляд скользнул по мне, Василисе, деду... и остановился на старой березе Матрене. Дерево, пережившее бури, вдруг затрещало, будто невидимый великан сжимал его ствол. Ветви склонились с жутким скрипом.

— Они... наводят порядок, — с ужасом поняла Василиса. — По своим законам. Матрена скрипит о любой беде...Может, для них это нарушение тишины святилища?

— Нет! Тут что-то другое... Надо уходить, — резко сказал дед Сеня, хватая меня за рукав. — Пока не обратили на нас внимание. Это не враг. С ним нельзя сражаться. Только договариваться. Или обходить.

Мы отступили. Смотрители не преследовали. Они стояли, безмолвные и незыблемые, как сама земля, но их пробуждение уже рвануло невидимую ткань Погоста. Тихий гул усопших стал сбивчивым, тревожным. Духи кладбища боялись этих древних хозяев земли.

Вернувшись в сторожку, мы пытались составить план. Дед Сеня выволок с пыльных полок и теперь лихорадочно перебирал ветхие фолианты и берестяные грамоты.

— Говорится... карают за ложь устами камня, за алчность — иссушением земли, за нарушение клятвы — вечным сном, — бормотал он. — Сила их абсолютна в пределах капища. Но слепы ко всему, что вне их долга.

— А в чем их долг? — спросил я, с горечью понимая, что моя привычная тактика «ударить или защитить» здесь бессильна.

— Охранять. Блюсти равновесие, каким они его видят. Они — закон. А закон, Иван, бывает слеп.

На следующее утро проблема стала осязаемой. Из Подловки примчался запыхавшийся мальчишка — внук Клавдии.

— Дед Сеня! Беда! У нас на поле... всё погибло!

Мы бросились к деревенскому полю. Картина была пугающей. Вчера еще зеленевшая пшеница лежала почерневшей и сморщенной, словно ее выжгло кислотой. Земля была сухой, растрескавшейся. И это — посреди влажного лета.

— Как так? — растерянно говорили мужики. — Ни засухи, ни мороза!

Василиса, опустившись на колени, прикоснулась к мертвой земле. Ее лицо исказилось от боли.

— Это они. Чуют... жадность. Фермер, что арендует поле... травит землю химикатами. Для них это — грех. Нарушение равновесия.

Вечером случилась вторая беда. К нам на Погост, рыдая, приполз местный мужик по прозвищу Лис. Он был бледен как полотно и тыкал пальцем в свой рот, из которого не доносилось ни звука.

— Воровал лес с заповедной делянки, — без эмоций констатировал дед Сеня. — И лгал. Смотрители наказали. Отняли дар речи.

Я сжал кулаки. Бессильная ярость закипала во мне. Эти каменные истуканы вершили суд, не ведая о долгах, болезнях детей и просто человеческой слабости. Их правосудие было ужасающе примитивным, хотя, я признавал это, настигало только действительно виновных.

— Мы не можем позволить им вот так вершить суд! — взорвался я. — Они уничтожат и деревню, и Погост!

— Сражаться бесполезно, — сказала Василиса. — Кулаком гору не разобьешь. Их сила — в самой земле. Обижают ее люди, а Смотрители слушают эти жалобы, молчат-молчат, а потом как ответят...

— Значит, договариваться, — заключил дед Сеня. — Как предки наши когда-то. Доказать, что мы — не угроза. Что наш закон... тоже имеет право быть.

— Как? — в один голос спросили мы с Василисой.

— Пройдя их испытания, — старик посмотрел на нас своими острыми глазами. — Пробудились — значит, хотят убедиться, что новые хозяева земли достойны. Или... что мы просто временные гости.

Вот это поворот! Кто-то должен был спуститься в каменный круг.

— Я пойду, — сказал я. — Я — Хранитель.

— Нет, — тихо, но неоспоримо возразила Василиса. — Твоя сила — в действии. Моя — в чувствовании. Дед Сеня слишком стар. Это должна быть я. Я смогу... понять их.

Спорить было бессмысленно.

На рассвете мы стояли на краю провала. Смотрители были на месте. Василиса, бледная, но собранная, повернулась ко мне.

— Что бы ни случилось, не вмешивайся. Их испытания — в одиночку. Любая помощь — обман.

Она сделала глубокий вдох и шагнула в круг.

Воздух задрожал. Каменные фигуры ожили. Не сдвинувшись, они уставились на девушку вспыхнувшим светом глазниц. Василиса замерла, закрыв глаза, погружаясь в «слушание».

Я, сжимая до боли рукоять ножа, смотрел, как ее лицо искажается от немого напряжения. Шел диалог, полный образов, невыносимых для живого сознания.

Она стояла так долго, что я начал терять счет времени. Вдруг ее тело содрогнулось, и она рухнула на колени, схватившись за голову. Из носа и ушей снова потекла алая кровь.

— Она не выдерживает! — рванулся я, но дед Сеня вцепился в мою руку.

— Стой! Часть испытания пройдена! Должна пройти до конца!

Василиса, дрожа, подняла голову. Ее губы шептали что-то, обращенное к древней силе. Она говорила на их языке.

Вдруг самый высокий Смотритель медленно поднял руку. Он указывал на меня.

— Они... зовут тебя, — с трудом выдохнула Василиса, падая на руки деду. — Хотят видеть... его. Воина. Чуют силу... и хотят испытать.

Ледяной ужас сковал меня. Я понимал магию Погоста, чувствовал зло. Но это... было за гранью. Испытание камня? Как?

Я посмотрел на изможденное лицо Василисы, на суровое лицо деда и шагнул вперед. Пересек границу круга.

Мир перевернулся. Звуки Погоста исчезли, сменившись оглушительной, давящей тишиной. Воздух изменился, будто я попал на высокогорье, дышать стало— трудно. Три исполина стояли передо мной, и я чувствовал всю тяжесть их внимания.

Первый Смотритель сделал шаг. Земля вздрогнула. Передо мной выросла стена из света и тени. А за ней — плачущая Света, зовущая на помощь. Голос в голове прошептал: «Обойди. Она не твоя. Твой долг — здесь».

Искушение было мучительным. Спасти друга, нарушив долг. Я сжал кулаки. Иллюзия. Проверка на верность. Я шагнул вперед, сквозь стену. Образ рассыпался.

Второй Смотритель поднял руку. Передо мной возник отец, с мангалом в руках, улыбающийся. «Сын, хватит игр. Возвращайся домой». Сердце сжалось от тоски. Вот оно, моё прошлое, почти забытое счастье. Простое, человеческое, которое я похоронил. Сделать шаг назад... Я закрыл глаза и снова шагнул вперед. Что-то теплое и живое навсегда ушло из души.

Третий, главный Смотритель, двинулся навстречу. Без иллюзий. Просто стоял на пути. Испытание силой. Доказать, что моя воля, мое право защищать — сильнее бездушной мощи камня.

Драться было бессмысленно. Я вспомнил слова Василисы: «Твоя сила в собранности». Я собрал все — свою боль, верность, жертву, любовь — в один сконцентрированный комок воли и... выпустил. Не ударом, а лучом. Утверждающим.

Я мысленно крикнул исполину: «Я — Хранитель! Эта земля — мой дом! Я не уйду!»

Наши воли столкнулись. Я чувствовал, как разум трещит под давлением этой невиданной силы. Я падал на колени, но не отступал.

Давление исчезло.

Главный Смотритель медленно склонил голову. Не поклон. Признание. Мне показалось, что в его каменных глазницах свет на мгновение потеплел, это было некое подобие уважения.

Безмолвный голос прорвался в сознание, тяжелый, как обвал: «Сила твоя... не для захвата. Для защиты. Закон твой... иной. Но тверд. Капище будет спать. Храни свой порядок, страж».

Фигуры начали медленно опускаться, растворяться в земле. Вибрация стихла.

Я, весь дрожа, выбрался из круга и рухнул на траву. Ко мне подбежали Василиса и дед Сеня.

— Ты... сделал это, — прошептала Василиса, обнимая меня.

— Нет, — хрипло выдохнул я. — Мы. Ты показала, что мы не враги. А я... что мы не жертва.

Через несколько дней поле в Подловке, политое прошедшим дождем, стало потихоньку оживать. Фермер, который его арендовал, приходил к Погосту, и они о чем-то долго разговаривали с дедом Сеней. Вернее, говорил дед, сердито и нарочито громко, а мужик внимательно слушал и почтительно кивал. Стало понятно, что порядок обработки почвы на будущий сезон будет серьезно пересмотрен. К Лису вернулся дар речи, и первое, что он сделал — пошел каяться, от греха подальше, в лесничество.

Погост вернулся к своему привычному ритму. Но что-то изменилось. Проходя по южной границе, я чувствовал под ногами слабый ровный гул — не тревожный, а напоминающий. Это напоминание о том, что под святостью этого кладбища дремлет сила куда более древняя. И мой долг — хранить не только покой усопших, но и сон этих каменных исполинов.

Я посмотрел на Василису, взял ее за руку. Наша духовная связь, прошедшая через огонь, лед, а теперь и камень, стала нерушимой. И я решил действовать.

— А знаешь, — сказал я ей как-то на закате. — Мы могли бы стать хорошей парой, как говорится, "ни в сказке сказать — ни пером описать": лесная царевна и спортсмен. Пойдешь за меня?

Василиса минуту смотрела на меня строго, а потом закрылась шелковым рукавом да как захохочет. Не знаю, что и думать теперь...

Экстра 3. Навья Краса

Если вы думаете, что с победой над Домом колдуна у нас на Васильчиковом Погосте началась спокойная жизнь, то сильно ошибаетесь. Помните шутку про кладбище, что, дескать, соседи спокойные? Ага! Как говорится, держи карман... Расскажу вам сейчас историю, отголоски которой до сих пор заставляют меня иногда просыпаться среди ночи и выходить на крыльцо подышать свежим воздухом. А дело было так.

В одно не особо жаркое летнее утро я отправился к колодцу, чтобы наполнить кадушку для поминальной каши — дед Сеня настаивал, что сегодня особый день, канун поминок по какому-то старому усопшему, так что ритуал нужно соблюсти строго. Ведро, заскрипев, ушло в темноту шахты и с неожиданно глухим всплеском коснулось воды. Я вытащил его — и сердце мое екнуло. Вода, всегда кристально чистая, до самого дна, была мутной, желтовато-бурой, словно размешанной с глиной. И запах... Не свежий прохладный аромат глубины, а тяжелый, сладковато-гнилостный дух тины и чего-то протухшего, как будто старую могилу вскрыли.

— Дед! — крикнул я, и голос мой прозвучал неестественно громко в утренней тишине. — Иди-ка скорей сюда!

Дед Сеня, копошившийся у поленницы, поспешил ко мне. Он заглянул в ведро, и его морщинистое лицо, обычно невозмутимое, исказилось гримасой тревоги и омерзения.

— Беда, — коротко бросил он, отодвигая ведро ногой. — Колодец-то наш не просто так стоит. Он с озером лесным, Серым Оком, жилой связан. Как вены у человека. Значит, исток наш болен. И болезнь эта непростая.

Из-за угла сторожки вышла Василиса. Она уже была одета, и по ее бледному напряженному лицу я понял — она тоже чувствовала что-то неладное.

— Я третью ночь подряд просыпаюсь в холодном поту, — сказала она, глядя куда-то в сторону леса. — Мне снится наше озеро... но не такое, как прежде. Оно черное, бездонное, и с того берега на меня смотрит... женщина. Бледная. А вокруг нее в воде шевелятся тени.

Решено было идти к озеру немедленно. Дорога, обычно радующая глаз сочной зеленью и пением птиц, сегодня казалась унылой и безжизненной. Предчувивие беды охватило каждлго из нас. Лес молчал — ни щебета, ни стрекота, ни шороха листьев. Словно все живое попряталось в глубокие норы и затаило дыхание в ожидании чего-то жуткого.

Серое Око — так испокон веков звалось озеро — открылось нашему взору, и картина, представшая перед нами, была пугающей. Вода, всегда прозрачная и темная от глубины, теперь была мутной, цвета гниющей плоти. Над ее поверхностью струилось марево, хотя день был прохладным. Берега, обычно усыпанные песком и галькой, сейчас были полны дохлой рыбы — мелкой, с побелевшими раздутыми брюшками. От воды исходил тот же трупный сладковатый запах, что и из колодца.

— Чую... болезнь, — прошептала Василиса, опускаясь на колени у самой кромки. Она провела ладонью по поверхности, и я видел, как ее пальцы задрожали от отвращения. — Земля здесь болеет. Вода стала ядовитой. Она высасывает жизнь.

Внезапно Василиса резко вскрикнула и отпрянула, схватившись за руку, будто ее ошпарили кипятком.

— Она здесь! Смотри!

Я присмотрелся к воде. В метре от берега, чуть ниже поверхности, колыхалось бледное, расплывчатое пятно. Оно медленно пульсировало, и на мгновение в его очертаниях проступило лицо — бездушное, с впалыми глазницами и развевающимися, как тина, волосами. Потом форма снова расплылась, превращаясь в серое мутное облако. От него тянулись тонкие, едва видимые нити холода, заставляющие воду вокруг покрываться рябью.

— Навья Краса, — мрачно заключил дед Сеня и широко перекрестился. — Дух утопленницы, заблудшей души... Ее нарочно призвали. Сделали якорем. Фильтром, что тянет скверну из самых глубин и отравляет все вокруг.

Вернувшись, мы начали расследование. Через Клавдию, нашего информатора в Подловке, выяснилось, что озеро и прилегающие земли недавно купил некий столичный бизнесмен, Сергей Владимирович Голованов. Оказалось, он — прямой потомок дворян Головановых, что когда-то владели этими землями. Он уже анонсировал строительство возле озера элитного «эко-курорта». А так как Серое Око в народе считалось мистическим и местные без нужды к нему не ходили, выбирая для отдыха лесные карьеры или речку Сороть, он нанял какого-то «специалиста по биоэнергетике» для «очистки пространства от негативных вибраций».

Знаем мы этих "специалистов! Мнят себя настоящими экстрасенсами, а в этой самой "биоэнергетике" ничего не понимают! Ну, тот, видимо, и "очистил": пробудил и разгневал древнюю сущность этого места — дух крепостной девушки Арины, которую прапрадед Голованова, взбешенный ее любовью к конюху, приказал утопить в озере, привязав к ногам камни. Чтобы скрыть следы, тело так и не подняли, а слухи замяли.

Предшественник деда Сени много усилий приложил, чтобы утихомирить неупокоенный дух Арины, который в народе прозвали Навьей Красой. Немалую роль в этом сыграл и тот факт, что род Головановых поплатился за смерть невинной девушки очень жестоко: в каждом поколении прямых наследников выживал только один ребенок, прочие умирали. Да и сами Головановы давно покинули эти места. Пока этот Сергей Владимирович, будь он неладен, не вздумал в родные места податься!

Теперь Навья Краса была не просто призраком. Ее горе и обида, усиленные и направленные черной магией «специалиста», превратились в насос, выкачивающий жизненную силу из озера и всего живого вокруг. Она стала источником духовной заразы, отравляющей окружающий мир.

Наш совет в сторожке был коротким и напряженным.

— Я нырну, — заявил я, чувствуя, как сжимаются кулаки. — Найду ее останки. Если мы предадим их земле по-христиански, у ограды, дух, может, успокоится. Заклятье рухнет.

— Безумие! — всплеснула руками Василиса, ее глаза заполыхали. — Иван, в этой воде сейчас не то что плавать — зайти по колено смертельно! Она вытянет из тебя все силы за секунды! Да и она сама тебя не подпустит! Ты видел ее?

— Видел! — кивнул я.

Ох и мерзкое создание! По доброй воле даже стоять бы рядом не стал, не то что прямо в лапы чудищу идти!

— Я не буду плавать — я пробегу! — я уже доставал из сундука старые, прорезиненные кроссовки. Хорошо, что весь спортинвентарь у меня был с собой в машине, на которой я приехал в Подловку.

Дед Сеня и Василиса уставились на меня, как на сумасшедшего. Но я вспомнил старый, почти цирковой трюк, которому нас учили на спецподготовке в спортивной школе — бег по воде. Для этого нужна была бешеная скорость, идеальная координация и умение создавать мощное, кратковременное давление на стопу. На соревнованиях это был просто эффектный фокус, чтобы поразить зрителей. Здесь же могло стать единственным шансом. ну, разумеется, если мне удастся к своим спортивным навыкам добавить то, чему я научился на Погосте.

Как всегда бывало со мной в безвыходных ситуациях, я постарался договориться с собственным телом, постаравшись убедить его, что физика физикой, а у магии свои законы, так что попробуем представить состояние птицы в полете и отталкиваться от воды, как от тверди. На всякий случай даже пару простых обережных заклинаний вспомнил, которые в дедовых книжках однажды прочитал.

Мы вернулись к озеру. Вода казалась еще чернее, еще враждебнее. Я сделал несколько глубоких вдохов, сосредоточился, отбросил страх и рванул с места.

Первый шаг... второй... Ноги с хлюпающим звуком погружались в липкую холодную жижу по щиколотку, но не уходили глубже. Брызги, темные и маслянистые, летели веером. Холод пронзал ноги, словно тысячи иголок, и сквозь тонкую подошву я чувствовал, как ко мне тянется что-то отвратительное, липкое и злое, жаждущее жизни и тепла.

Навья Краса встревожилась мгновенно. Ее бледный лик всплыл прямо передо мной, заполнив все поле зрения. Пустые глазницы смотрели прямо в душу. Из воды, с шипением, будто раскаленное железо опускают в воду, вырвались тонкие студенистые щупальца сгустившейся тьмы. Они тянулись к моим ногам, пытаясь обвить лодыжки, свалить, утянуть в темноту. Я петлял, как на беговой дорожке, отрабатывая самый сложный маршрут, уворачиваясь от этих леденящих прикосновений, каждое из которых сулило не боль, а вечный, безвозвратный сон.

Василиса, стоя на берегу, раскинула руки. От нее потянулись серебристые, похожие на паутину нити света. Они впивались в темную воду, опутывали призрака, оттягивая его внимание, ослабляя хватку. Дед Сеня тем временем, не теряя ни секунды, развел на берегу небольшой, но яркий костер из сухих веток и бересты. Он что-то нашептывал, бросая в огонь щепотки черной четверговой соли и пучки сухих трав, насылая на Навью Красу древние заклятья усмирения. Воздух вокруг костра трепетал.

Я бежал, сердце колотилось где-то в горле, легкие горели. Я ориентировался на слабый, чумной, но настойчивый импульс, исходивший со дна, — зов костей, зов неупокоенных останков. И нашел. Под нависшей, полуистлевшей корягой, в самом глубоком месте, там, где вода была почти черной, лежал небольшой, обитый почерневшим железом ларец. Он был старинным, с замысловатой резьбой, теперь почти съеденной водой и временем. Кости. Ее кости. Их так и не предали земле, а заперли в этот ящик и утопили, пытаясь скрыть следы преступления навсегда.

Я наклонился, протянул руку, чтобы схватить проклятый ларец. И в этот миг из темноты метнулась ледяная рука. Она была не из плоти, а из воды, сгустившейся и принявшей форму прозрачной конечности. Ее пальцы, обжигающие холодом, впились мне в запястье с силой утопающего. Боль была такая, что мне показалось, будто заболела душа, а не тело — такой был пронзительный холод отчаяния и вековой обиды. Левая рука онемела мгновенно. Температура вокруг упала на десятки градусов. В глазах поплыли кровавые круги, в ушах зазвенело. Я увидел ее лицо вблизи. Оно было искажено нечеловеческой мукой, с бездонной, тянущей в себя пустотой вместо глаз.

«Оставь... мое...» — прошелестел в моем сознании голос, похожий на скрип льда. — «Это... мое...»

— Нет! — прохрипел я, собрав всю свою волю, всю ярость, всю любовь к этому месту и к людям, которых я должен был защищать. Рывком, от которого чуть не вывихнул плечо, я вырвал руку. Ледяные пальцы, отрываясь, оставили на коже синеватые, как у трупа, полосы, будто от жуткого ожога. Я сконцентрировался, нырнул в воду с головой, схватил ларец, оттолкнулся от илистого дна и из последних сил рванул назад, к берегу.

Я вывалился на песок, весь синий от холода, дрожа так, что зубы выстукивали дробь. Ларец, тяжелый и мокрый, был зажат в моих побелевших пальцах.

Мы совершили обряд на закате. Похоронили останки Арины на освященной земле, у самой ограды старой церкви Васильчикова Погоста. Дед Сеня пригласил знакомого священника из села неподалеку, и тот отслужил на могиле несчастной крестьянки заупокойный молебен. В тот же вечер вода в озере начала светлеть. А на следующее утро дед, зачерпнув из нашего колодца, с удовлетворением хмыкнул и отпил прямо из ковша:

— Чистая. Как слеза. И холодная... по-настоящему.

Навья Краса исчезла. Но дед Сеня и Василиса соорудили вокруг Серого Ока неприступный барьер. С этих пор любая техника в радиусе пары сотен метров от него начинала глохнуть, ломаться и вести себя странно: например, дорогущий экскаватор подрядчика при попытке копать землю угрожающе заскрежетал и едва не развалился на куски. Водитель с воплем носился вокруг, утирал кепкой пот и мамой клялся, что ничего с машиной не делал.

Сергей Владимирович Голованов осерчал, решив, что это побочка "экстрасенсорного воздействия" нанятого им специалиста, но тот, получив гонорар, благоразумно скрылся. Уж не знаю, кто ему нашептал про нас, но ровно через неделю он явился на Погост на дорогом внедорожнике, в сопровождении двух дюжих охранников в темных очках. Он требовал «вернуть имущество», угрожал прокуратурой, Росприроднадзором и «вынесением мозга» всему деревенскому сходу. Он был уверен в своей безнаказанности и не понимал, с кем имеет дело.

Дед Сеня вышел к нему навстречу один, опираясь на свой посох. Он выглядел хрупким и беззащитным перед этими качками.

— Уходи, чадо, — сказал старик тихо, но так, что его голос, казалось, прозвучал у самого уха у каждого. — Уходи, пока цел. А не то косточки твои тут же, рядом, в сырую землю лягут. И закопаем мы их... не по-христиански. Без креста, без имени. Как пса бешеного.

Охранники сделали шаг вперед, но Голованов резко остановил их жестом. Его лицо, сначала красное от злости, стало бледным, как воск. Он что-то пробормотал, развернулся и, не сказав больше ни слова, уехал. С тех пор мы его не видели.

А я потом долго чувствовал на запястье ледяные следы пальцев утопленницы. Они проходили медленно, оставив после себя странную повышенную чувствительность к физическому холоду. Когда выпал первый настоящий снег и мы с Василисой в Подловке попали под обстрел снежками от местной детворы, еле отбились! Причем отбивалась в основном Василиса. Я же, слепив несколько снежков, перестал ощущать левую руку — пришлось с позором отступить. Ну ничего! На будущий год, говорят, я должен исцелиться — вот тогда и поквитаемся!