Два меча Э&Э

Глава 1

1.

Мальчика привели к обеду.

Поварихи раздавали похлёбку тем, кто собирался в вечернюю смену. Жена егеря, важная женщина в летах, и веселая пышная молодуха спорили о своем, плюхая в протянутые плошки варёную зайчатину с брюквой. Добытой в деревне брюквы оставалось два мешка. Вот бабы и спорили, как растянуть запасы. Людей с каждым днём становилось всё большее, а еды все меньше.

— Гляди-ка, Заринка, командир зайцев тебе несёт, — незло поддела молодуху старшая повариха. — Не забудь отблагодарить!

— Будто у меня залежиться? — фыркнула пышногрудая. — Не дрожите нервами за командира, тётя Хева. Будет добренький, обещаю... — и тут же ойкнула, уронив в котел ложку: — Матушки родные! Заставные-то мальчишку ведут. Ох и будет им нагоняй!

Жена егеря прищурилась, оглядывая появившиеся в просвете между деревьями фигуры. То были свои, они шли, толкая перед собой мальчонку.

— И впрямь чужой пацанчик, — покачала головой жена егеря. — Вот беда-то. Рассердится наш, как пить дать...

Заринка притихла, напряглась, ожидая командирского гнева, от которого даже куры в загоне имели обыкновение падать наземь, прикидываясь мертвыми.

Отряды вернулись с дозора одновременно. Пряжские, с которыми ходил командир, скинули у кухни тушки подстреленных зайцев, а заставные оставили мальчонку у сосны и подошли докладывать.

Командир оглядел ребенка и нахмурился.

— Накормить и ко мне! — приказал он. — Где вы его взяли?

— Так на краю обережни. С нашей стороны. Постреленок все три защиты прошел. Мы решили: один раз перешёл, перейдет снова. А нам это к чему, чтоб туда-сюда бегали? Вот и забрали. Так спокойнее.

— Кому спокойнее? Его родителям?

— Вечной Горой клянется, что нет у него никого. У кузнеца жил. Тот его бил, вестимо.

— Вестимо... — повторил командир и вместо всеми ожидаемого гнева устало сел на завалинку, скинул перчатки, затем, нашуровав в кармане кожаной куртки кисет, принялся скручивать самокрутку. — Заринка! Положи мальцу мяса побольше. Слышишь?

— А тебе? — пышная повариха обрадовалась, что гроза миновала и игриво сверкнула улыбкой в сторону командира.

— А мне потом, — Не глянув на девицу, командир жадно прикурил от старого кресала, затянулся на долгий миг и снова обратился к начальнику заставного дозора — Кречу Седому, получившему кличку за яркую проседь в черных кудрявых волосах, собранных на затылке в толстый хвост. Креч был с южного юга, а потому его смуглая кожа и огромные как пятаки черные глаза казались невидалью даже в южном королевстве. В бою он был точен, головой светел, а то, что в свободное время замирал на своей циновке на час или два без движения, глядя в одну точку, так люди с южного юга, они другие, да, тут не поспоришь.

Чужак Креч командовал четырьмя местными мужиками, знающими каждую кочку на много миль вокруг, именно потому, что имел юркий и светлый ум. Поэтому командир не рассердился за пацаненка, а попросил Креча доложить новости.

— Дорога пуста, — начал южанин. — В деревне напряженная тишина. Заглянули к Едичу. Тот говорит, давеча наемники рыскали по амбарам. Пытали, где партизаны столуются. Ну, не допытались, девку какую-то с собой забрали и свалили по утреннему.

— Не какую-то, а Свыгину, старшую, — буркнул один из местных.

— Следы волколачьи приметили еще, — продолжал Креч, — но так, курам на смех. До Тихого хутора они дошли, потоптались и назад повернули. Трухают, видать, с того раза. Крепко мы их прижали. — Креч бросил довольный взгляд на бусы из волколачьих ушей, развешанные между соснами на просушку. — И то сказать, двадцать девять ушей — знатное украшение для партизанского убежища. А, командир?

— Прижали мы их хорошо, — согласился командир, тоже с удовольствием пересчитывая глазами трофеи. — Но не надолго. Ведьмы приведут ещё и в этот раз их будет больше.

— Пусть ведут, мы и их туда же. — Креч хлопнул по широкому эфесу своего меча.

— Допустим. Но обережне доверия больше нет. Всякий уже шляется, кому не лень.

— Если бы обрежни дриад были сильнее армии ведьм, ты бы, командир, пил сейчас эль дома у печки и держал жену на коленях.

От этих слов лицо командира вытянулось, глаза побелели, он резко встал и отшвырнул самокрутку:

— Мальчика ко мне! — от этого тяжёлого баса по всей территории двора наступила испуганная тишина. — Живо! Обережню он видишь ли прошел, щенок! — Начальник встал и быстрым шагом направился в свою землянку: — Заринка. Еду — в дом!

— Не стоит напоминать ему о жене, — проходя с полной тарелкой мимо остолбеневшего Креча, тихо объяснила Заринка.

— Да я уж понял... — хлопнул огромными глазами южанин.

Гелька бежал от кузнеца по двум причинам. Потому что тот его нещадно лупил за любую провинность, и потому что прознал такое, что вполне могло сослужить ему билетом в партизанский отряд, о котором уже полгода говорили по всему Побережью. Скорее всего, партизаны и впрямь были кьяками: появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда, прицельно точно нападая на отряды наемников.

Мальчишки слухи носили быстрее сорок. И про пятнадцать волколаков, при полном снаряжении посланных на отлов партизан и найденных потом на дороге с отрезанными ушами и мошонками, пацаны трещали с упоением уже четверть луны. Спорили, что враки, а что нет, клялись Вечной горой, хотя никто из них не мог выставить под заклад ничего ценнее переднего зуба.

Каждый мечтал увидеть партизан, осмелившихся на невиданное — противостоять серным ведьмам на их же территории. Каждый мечтал, а у Гельки имелся крупный козырь. Парнишка с рождения был совершенно невосприимчив к магии, ровно ни один наговор, приворот или другая какая особая мощность древнего мира на него не действовали. Покойная мать, убитая за то, что укрывала в хлеву беременную самку медвежича, строго-настрого велела сыну тайну свою беречь, да Гелька и сам понимал, что козыри надо держать не в рукаве, а в ботинке или даже в исподнем, в общем, очень далеко и надёжно.

И Гелька держал до самых своих одиннадцати лет, три из которых мучился от побоев кузнеца ради плошки каши и угла в сенях на старых вонючих шкурах. А, как только партизаны появились в лесах, Гелька начал взращивать мысль о побеге. Трусил конечно, не без этого. Но мечтать мечтал.

И вот пару дней назад представился весомый повод решиться. На кузницу пришел управляющий, а с ним двое наемников с ношей. Они внесли метательные стрелы, свалили их перед остолбеневшим кузнецом, получившим грозный приказ — управиться с заточкой за солнечный оборот.

Гелька сразу понял, против кого стрелы, как не понять? Он увязался за управляющим до самого его дома и потом, сидя под окнами в кустах бузины и трясясь от страха, слушал, что готовят в деревне ведьмы. То, что он узнал, было так чудовищно страшно, что он кинулся искать партизан сразу, не вернувшись в кузницу, не взяв ни куртки, ни котомки.

Мотал он по лесу долго. Следы искал два дня и оголодал на подножном корме до обморока. Так бы и блуждал до смерти, потому как назад в деревню ходу ему не было, на счёт этого он, конечно, иллюзий не строил. Но и на след лихих лесных воинов никак напасть не мог. Партизаны на то и партизаны, их так просто не найдешь. Помог случай. Оказалось, что по способности своей Гелька давно прошел все три полосы обрежни. Лешаки его приметили и свистнули заставному дозору. Вот так Гелька нашелся и оказался в партизанском убежище за несколько часов до заката.

Ходили слухи, мол партизанами командует беглый пленный, взятый в самом Северном королевстве перед началом второй войны. Гелька слухам не верил, хотя, конечно, хотел бы верить. Виданное ли дело? Северянин. Да ещё беглый. Наверняка какой маг или оборотень. Наверняка страшный.

Пока Гельку кормили, и пока он во все глаза разглядывал партизан, их землянки, хозяйство, оружее и, что самое впечатляющее, гирлянду нанизанных на рыбацкую леску волколачьих ушей: страшных мохнатых, каждое величиной с его ладонь, мальчик стал понимать, что слухи о беглом северянине скорее всего не пустая брехня.

А когда его, сытого и слегка покачивающегося от усталости и страха, привели в дальнюю землянку и поставили перед командиром партизанского отряда, Гелька осознал, не только то, что слухи правдивы, но и то, что ему пришел конец.

Начальник был выше любого южанина раза в полтора, худ и жилист. Длинное лицо густо заросло рыжей щетиной, но голова была обрита так гладко, как брили своих пленных ведьмы, чтобы их можно было сразу отличить от свободных граждан. Никто в Южном королевстве не стал бы брить голову по доброй воле. Впрочем, никто в Южном королевстве и не командовал партизанами.

Командир оглядел Гельку острым тяжелым взглядом. Все приметил, и портки, и обувку, и синяки на руках. Потом сделал шаг вперед. Ему приходилось сутулиться, потому что бритая голова почти упиралась в потолок землянки.

— Поглазать захотелось? Думаешь весело тут у нас? Садись, рассказывай, как обержню прошел.

Гелька стоял и таращился. Командир был одет в черную рубашку и кожаную куртку, на широком поясе висел кинжал и множество стальных колец неизвестного назначения, высокие сапоги были явно самодельные, такой размер не каждый обувщих сварганит...

— Язык проглотил что ли? — широкие брови командира нахмурились, а длинная ладонь легла на пояс. — Я ждать не привык. Садись!

— Я.. это... — заговорил Гелька, — можно я постою? Господин начальник, я если сяду, усну сразу.

— Ясно. Ну стой. Только говори все четко, не тряси гузкой. Будь мужчиной.

— Я у кузнеца служу, - Гельке стало стыдно и он сразу взял себя в руки. — И вот, стало быть, три дня назад пришли к нему управляющий и наемники, заказали стрелы точить. А стрел метательных немало так, штук тридцать. Ну, я смекнул, что да как, и за ними последил, подслушал. Там такое дело выходит, что они хотят всех баб из деревни на дорогу вывести и убивать по одной, пока вы, господин начальник, не явитесь.

— А на что мне их бабы?

— Не знаю. Только они сказали, что убивать будут так, что вы непременно придёте их спасать. И тогда они устроят облаву.

— Ублюдки! - желваки на впалых скулах командира вздулись от злости. — Так. Допустим, я проверю твою информацию и ты окажешься молодец, а не наоборот! Тогда будем думать, что с тобой делать. Мне другое интересно. Обережню ты как прошел?

— Случайно вышло.

— Как тебя зовут? — начальник присел перед Гелькой так, что их глаза оказались вровень: Гелькины - серые, в темную крапинку, и командира — карие в золотую.

— Гельдор, — проговорил Гелька.

— Слушай и запоминай, Гельдор. Ты мне соврал в первый и в последний раз. И никогда больше этого не будет. А если вдруг случится, что ты забудешь мне о чем-то доложить сразу и начистоту, то найдут тебя на дороге падальщики, потому как людьми своими я из-за тебя, мальца, рисковать не могу. Внимаешь?

— Я... я... я понял.

— А раз понял, тогда говори.

— Дар у меня. Магия меня не берет, никакая. Вечной горой клянусь!

— Вот как?! — командир задумался, наклонил голову и Гелька отпрянул. На затылке грубым рваным шрамом красовалась татуировка, изображающая розу ветров — самый презираемый ведьмами знак, самый для них опасный. Гелька выпучил глаза, но командир уже обдумал сказанное мальчишкой и поднял голову. — Ну, раз ты больше не врешь и теперь всегда говоришь мне правду, значит, по всему выходит, ты полезный для войны человек, Гельдор. Понимаешь?

— Я очень постараюсь быть полезным! — горячо закивал Гелька. — Все сделаю.

— Вот и хорошо. Поселю тебя пока у Заринки. Она добрая, не обидит. А мне надо проверить, что там по бабам ублюдки ведьмовы придумали.

— Господин начальник... — начал Гелька.

— Ко мне все обращаются: командир. Коротко и ясно.

— Командир, а правда, что вы из... северного королевства?

— Правда.

— И правда, что из плена бежали?

— Гляди-ка! Слава впереди меня идет, как в старые недобрые... Слушай, а если ты такой любопытный, может тебе всю жизнь мою рассказать? С самого начала? Не желаешь? Нет?

Гелька понял, что сейчас его погонят, затрясся, ноги его подкосились.

— Ладно, — глаза командира потеплели, словно он вдруг вспомнил что-то хорошее из своей той, далекой жизни. — Ступай, скажи, что я велел тебя у Заринки спать положить. И спи, не глазей зря.

Гелька проснулся под вечер от громкого женского шёпота.

— Зачем тебе столько соли?

— Много будешь знать, сиськи сдуются. — Гелька узнал низкий голос командира.

— Не сдуются, — хихикнула девушка. — Можешь проверить.

— Некогда сейчас. Вернусь, проверю. Давай соль.

Голоса замерли, Гелька услышал недолгую возню и неразличимый шепот, а потом удаляющиеся шаги и тишину. Он поднялся и потихоньку выбрался из землянки. Поначалу Гелька просто собирался облегчиться у дерева и спать дальше. Но увидел в свете луны силуэты двоих партизан. Того смуглого, с хвостом, который нашел Гельку в лесу, и высоченного лысого командира. У обоих были мечи на поясах, луки за спинами и, главное, большие мешки в руках. Силуэты двигались далеко за соснами, прочь от лагеря. Гелька добросовестно помочился на куст малины, и сам не заметил, как потихоньку пошел следом за партизанами.

2.

Его тащили волоком вверх. Он не мог видеть лестницу, просто считал ступени голенями, и без того уже разбитыми в мясо.

Глаза его были завязаны так давно, что он потерял счет не только часам, но и дням. Он уже не чувствовал боль, не реагировал на холод и вонь, но внимательно слушал морриганскую речь, сначала мужские голоса, говорящие с акцентом, потом грубые женские.

Порой ко рту ему подносили мокрую тряпку, чтобы он не умер от жажды. От тряпки несло собачьей мочой, его выворачивало, рвало желчью, и тогда он получал удары сапогами по почкам и по лицу. Затем ему снова совали тряпку в рот, так глубоко, что наступало удушье.

Он больше ни за что ни отвечал и ничего не контролировал, ничего, кроме собственных мыслей. В моменты слабости он принимался повторять про себя уравнение для вычисления музыкальных гармоний. Это приводило голову в порядок, и прочие мысли текли по принципу чистого анализа, без лишних чувств. Он планировал держаться долго. Столько, сколько потребуется.

Теперь его приволокли наверх, кинули на теплый пол, который, по сравнению с ледяным полом темницы, не остужал горячие раны.

Он лежал и ждал, то и дело проваливаясь в бессознательное плавание по воспоминаниям, а когда воля давала ему оплеуху, мысли Эмиля тотчас возвращались к Ив и их сыну.

Их разлучили сразу, как вытащили из корабельного трюма. Сначала наемники увели Ив и унесли ребенка.

За Эмилем явились только через час-другой. Ему завязали глаза и потащили куда-то, толкая эфесом меча в спину. Эмиль примечал путь по звукам. Его свели по качающемся трапу и долго трясли на скрипучей повозке, запряженной тройкой лошадей (столько он насчитал по чавканью копыт по грязи и громкому лошаиному дыханию). Потом дорога изменилась, он услышал стук колес по мостовой, шумы большого города: другие телеги, разговоры, крики и хлопанье дверей, звон стекол, торговые перепалки. Фрагментами, отголосками, вырванными нотами, музыка города рассказала Эмилю многое, совершенно его не касающейся.

Вскоре город миновал, эхо сказало Эмилю, что телега въехала в лес, дальше в поля, и потом начала нескончаемый подъем. Лошади шли медленно, тяжело дышали, а когда, наконец, встали, и пленника выволокли из телеги, воздух вокруг был так свеж и легок, как бывает только в горах.

Эмиля повели по лестнице, втолкали в помещение и потащили по кривым, стертым ступеня вниз. Акустика объяснила ему, что своды лестниц и коридоров высоки, а сырость и холод подтвердили, что пленника привели в огромный замок, построенный из каменных плит.

Затхлая камера, в которую его бросили, тоже была сырая и холодная. Трое приставленных к нему людей били его, не смертельно, но беспрерывно. Эмиль терпел молча. Он знал, за что терпит. Его волновало только одно - судьба его сына.

Он ждал допросов, ждал любых мук, лишь бы улучить возможность узнать хоть что-то, хитростью вытянуть хоть намек, выкупить жизнь ребенка за любую цену... Он знал, что нужен ведьмам.

Эмиль очнулся от того, что услышал, как распахивают двери, а ледяной сквозняк скользит по полу, иглами врезаясь в него. Потом он услышал мерный стук двух каблуков. Кто-то подошел к нему и приподнял повязку. Неяркий свет резанул и ослепил привыкшие к темноте глаза. Из глаз брызнули позорные слезы, а когда Эмиль проморгался, то увидел, что перед ним склонилась, опустившись на одно колено, Нарида. Она была в полном обмундировании. Смоляные кудри собраны под шлем. Лицо строгое, скулы блестят. Огромные как сливы глаза, нос уточкой, совсем не свойственный чернокожим.

- Соглашайся на все, что предложат, - она едва шевелила большим, словно шоколадные пирожные, губами, но он без труда читал по ним каждое, произнесенное на светише, слово. - Белая дева и мальчик в порядке. Но если ты будешь упрямо упражняться в сарказме, мальчика мне не спасти. Сам знаешь, как у нас поступают с младенцами мужского пола. Тем более низшей расы.

Вместе с последним словом послышался стук множества каблуков и повязка снова отгородила его от зала. Внезапный сильный град шагов, рассыпался и прекратился.

В почтительной тишине грубый женский голос, лающий на морриганском, совсем близко произнес:

- Красивое блюдо. Хвалю. Повязку и кляп - прочь. Он будет отвечать на вопросы.

Голова Эмиля дернулась от резко содранной с лица повязки. Его схватили, подняли, поставили на ноги, но едва отпустили, он упал снова.

- Пусть валяется… - приказал тот же властный голос.

Когда его глаза окончательно привыкли к свету, и окружающие его силуэты стали отчетливыми, Эмиль увидел, что находится в просторном, круглом помещении с высоким потолком, свет равномерно льется из полуприкрытых окон, у которых по стойке смирно замерло семеро морриганок. А перед ним стоит Нарида и ещё одна ведьма - белая, в богатой военной одежде высшего командования. Она выглядела как очень высокопоставленная особа. Ее татуировки на лбу и на висках были красного цвета, ранговые стрелы складывались в шипастый венок. Лицо оказалось довольно молодым и усталым. В жадно смотрящих, утопленных под мощные надбровные дуги, глазах он прочитал упрямое терпение. Пепельные волосы были острижены до плеч, мощная, голая шея казалась длиннее, чем у всех ведьм, которых когда либо видел Эмиль. Длинная шея означала породу, избранный клан. Эмиль понял, что перед ним стоит сама Афара.

- Выглядишь ты жалко, - довольным тоном произнесла ведьма. - Но тот, кто пристрастился лезть в мои дела, обязан так выглядеть. Все справедливо. Ты мне должен арбалеты Отуила и сбежавшую эферку. Так что расплатишься информацией. Говорят, ты чересчур много знаешь. Но сначала я хочу понять, к какой расе ты принадлежишь? Ты метис? Ты слишком высокий для обычного человека.

- В детстве… я хорошо кушал, - еле ворочая сухим языком, проговорил Эмиль.

- Не смей шутить с королевой! - Нарида резко ударила его по лицу, даже не стараясь смягчить удар. Она знала свою работу.

- Я - человек, - рот Эмиля наполнился кровью из разбитой об зубы щеки, он закашлялся.

- Другое дело! Ты будешь говорить обо всем, что тебя спросят, вонючий ты пес! - Нарида схватила Эмиля железной рукой за шею.

- Не бесплатно! - прошипел он, подавился кровью, сплюнул красную слюну на полированный пол зала, и, оттолкнув Нариду, из последних сил выпрямил спину. - Пока я его не увижу своего сына, я не скажу ничего, что могло бы вам пригодиться. Терпеть боль я умею и смерти не боюсь. Мне обещали интересные сны после жизни, так что я готов умереть хоть сейчас.

- Ты ставишь условие мне, Афаре, связанный, стоя на коленях?! - расхохоталась белая ведьма.

- Да! - Эмиль сделал усилие подняться. Получилось лишь опереться на разбитые колени, отчего боль накрыла его новой волной. Он сжал зубы. - Просто я… действительно... очень много знаю.

- Твое счастье. В ином случае ты давно уже кормил бы червей, - Афара оттеснила Нариду и подошла ближе. - Разделил бы участь своего брата.

- Вы блефуете, - Эмиль почувствовал, что рот его сам собой расплывается в кривой и страшной улыбке. - Или это глупая проверка моих интеллектуальных способностей? Одно из двух. Я отлично понимаю, что если бы мой брат был мертв, вы бы мне этого не сказали. И не сказали бы, если бы он был у вас в плену. Он жив, и возможно, вы даже не знаете, где он. Ну тут есть варианты. К примеру, вы знаете где он, но достать его не в силах. В таком случае, вы думаете, что я могу сболтнуть что-нибудь полезное. Напрасно. О нем я сам знаю немного.

Афара выслушала Эмиля с вниманием. Легкое движение бровей выдало ее изумление.

- Ты и впрямь не дурак.

- Отнюдь.

- В таком случае ты понимаешь, что у меня есть тысяча и один способ сделать из тебя дурака. Например, лишить причиналов и отправить в колонию для мальчиков, негодных для спаривания. В этой колонии никто не умеет читать. Все работают на плантациях и выращивают для нашей армии бобы.

- Весьма неразумное распределение человеческих ресурсов, генерал, - равнодушно заметил стоящий на коленях пленник - Особенно касаемо меня. Я жду серьезных предложений.

Нарида выступил вперед и уже занесла для удара кулак, но Афара ее остановила.

- Ну надо же, какое позерство! Даже смешно! Допустим, я скажу, что мы сохраним тебе жизнь и достоинство, если расскажешь все, что знаешь об эферах? В эту чушь ты поверишь?

- Это не чушь. В это я поверю. Но моя жизнь мне ни к чему. Теперь она стоит столько же, сколько стоит за жизнь моего сына. Все мои знания - за полную его безопасность и содержание возле меня.

- Развяжите, - приказала Афара. - Дайте ему воды. И откройте жалюзи. Пусть воин ветра увидит, на кого теперь будет работать.

Охранницы принялись крутить лебедки на окнах: закрытые вполовину жалюзи поползли наверх, и Эмиль увидел владения серных ведьм с высоты птичьего полета - с самой высокой башни королевского замка, стоящего на самой высокой горе.

Во все стороны света простирались серо-коричневые земли, темно-зеленые и черные зимние леса, горы, деревни и города. На востоке поблескивало далекое море. Южное королевство было велико. Больше Северного раза в четыре.

Но Эмиля поразила не широта обзора. Он увидел армию. И понял, что восемь лет не прошли даром. И что в новой войне ведьмы готовы выставить не только флот. Они готовы вытоптать Северное подчистую ради Запретной Земли, разумеется, ради доступа к артефактам… ради захвата оружия Древнего мира и, как следствия - мирового господства...

У подножья горы на многие километры расположились бесчисленные площадки для тренировки войск. Эмиль увидел столько лошадей в доспехах, сколько не видел за всю свою жизнь. Сотни волколаков в кольчугах, собранные в отряды, увидел метательные установки на колесах, и ещё он увидел дирижабли.

Настоящие дирижабли, о которых они с Эриком мечтали всю жизнь, пытались даже построить по добытым Эмилем чертежам! Здесь их были десятки.

- Нравится? - спросила Афрара. - Вижу, что нравится. Когда мы завоюем ваше отсталое королевство, в нем тоже наступит порядок и прогресс.

Эмиль промолчал.

- Итак, - Афара подошла к нему, но не наклонилась, а внимательно вгляделась в опухшее, разбитое в сплошную синюю кашу лицо врага. Он понимал, что она его боится. Поэтому так избила перед допросом. Теперь он увидел в глазах правительницы Южного королевства уважение. Эмиль мысленно ухмыльнулся.

- Я хочу знать пророчества об эферах, - произнесла Афара. - От и до. Начиная с древних времен и кончая условиями, при которых они передают другим расам способность летать.

- Я уже сказал. Я расскажу все, что знаю при одном условии. Вы не просто сохраните жизнь моему сыну, вы отдадите его мне и будете содержать неподалеку. Вместе с его матерью. Только так. И тогда вы узнаете даже больше, чем ожидали. Не только эферы, но и многое, что вам полезно будет узнать про Древний мир.

- Ты все напишешь! - Эмиль прочитал чуть заметный гордый кивок, которым Афара его удостоила, и счел, что для начала этого достаточно. - Умеешь писать на нашем языке?

- Я все умею.

Ведьма снова кивнула и гордо отступила назад, словно пленник перестал ей быть интересен.

- Уведите его! - приказала она Нариде и охране. - Дайте ему еды и бумагу с пером. Пусть пишет. Когда напишет, отмойте дочиста и приведите снова. Вонь от него хуже, чем от бассейна с дохлыми репертами…

-Да, госпожа, - козырнула Нарида. Ни мускул не дернулся на ее лице. - Я все организую.

Двое морриганок подхватили Эмиля под руки и потащили вон из зала допросов. Им было легко. Эмиль так исхудал, что ничего не весил. Два метра кожи и костей. И столько же воли и гордости.

***

Афара поверила Эмилю не потому, что была глупа. О, нет. Для существа, фанатично преданного цели, она имела на редкость холодный ум. Она понимала, что Эмиль блефует. Но даже если был ничтожно малый шанс сломать хоть одного из воинов ветра, и не просто сломать под пытками, а красиво заполучить в союзники, взять его семя на размножение, а потом убить лично, то такая месть была бы как раз по кодексу чести и принесла бы королеве Афаре истинное удовлетворение.