Два Дара.

Глава 1

Оды поем мы героям,

легко забывая, кем они были,

разве для нас это важно?

Лишь бы стезю не забыли!

Спину обожгло. Рубаха, и кожа под ней, расступились, выпуская боль наружу. Двач почувствовал, как потекло по спине. К его лицу приблизилась красная маска, глухо прозвучало:

- Моё время дорого, будешь упираться — разберем, как порося к празднику, только заживо! Отвечай, коли жить хочешь, где он?

- Кто? - спросил Двач.

Маска кивнула.

Спину вновь обожгло.

- Не дури, лесовик, мы ведь даже не начали дело!

У распятого на верёвках меж двух яблонь тела собрались четверо: инквизитор, заплечных дел мастер с помощником и писарь. Инквизитор в красном плаще, легком доспехе, поверх кольчужной рубашки, в инкрустированных серебром поножах, и в маске, вёл дознание; писарь, в серой холщовой робе, сидел на пеньке и записывал; палач, щуплый и лысый, в грязном кожаном фартуке, разжигал костерок у развернутой на траве кожаной скатки с инструментом; а его упитанный помощник стоял за спиной у Двача с плетью в руке и, по кивку головы инквизитора, расписывал спину охотника кровавыми узорами. Десяток солдат производили досмотр лесной хижины. В домишке трещало, грохало, наружу, через окна и дверь, летела сломанная утварь. Солдаты не церемонились — они искали.

- Не понимаю, о чем ты толкуешь? - сказал Двач.

- О мальчишке. - ласково сказал дознатчик. - Которого ты укрываешь. Где черноокий, где его прячешь?

Спину вновь обожгло, ещё одним ручейком на спине стало больше.

- Здесь нет никакого мальчишки. - сказал Двач, глядя прямо в глаза красной маске. - Да и откуда взяться? Я давно тут один живу.

- Врёшь, лесовик! - заявил инквизитор. - Вас видели вместе!

Конечно он врал! Паренёк сидел на крыше избушки, глядел, как его истязают. Двач его видел, но старался туда не смотреть. Остальные бродили вокруг, как слепые. Не замечали, даже если поднимали взгляд и осматривались. Дар истинного зрения — редкость великая, однако же, в городе много людей, у кого-то нашелся и он. Иначе, Двач не висел бы сейчас здесь распятый. Зря он послушал мальчишку и взял с собой в город, понадеялся, старый дурень, на Дар.

- А ну-ка, Феор, подсыпь ему соли на раны!

Палач оторвался от своего занятия, скривил рожу и взглянул на пытуемого.

За спиной зашуршали шаги по смятой траве. Помощник приблизился, завозился, разрывая рубаху. Двач стиснул зубы, понимая, что сейчас произойдёт...

Спину как огнём окатило! В глазах потемнело, но лишь ненадолго: мягкой волной накатившей прохлады боль смыло. Ему нужно держаться, дождаться!

- Постой-ка дружок, что-то воплей не слышу! Хорошо ли ты сёк? - спросил инквизитор. - Я проку не вижу!

- Абизаете, маштер! - прошепелявил помощник. - У меня Дар! Комару зало на лету отшеку!

- Стойкий? - вопросила маска. - Ну ладно! Есть у нас время — заговоришь. У нас все говорят: стойкие, лекари, даже дворяне, благословлённые Светом Прелаты…

Губы охотника дрогнули - занесло инквизитора: Прелатов Пресветлого Синода по месяцам называли - посмертно. Хорош, видать, у них гадюшник.

Дознатчик оборвал себя, поняв, что ляпнул. Оправдался:

- Да, все равны, когда нужен ответ.

Провёл ладонью по глазам, сказал:

- Снизойди Свет!

Провел по животу сверху вниз:

- Изыди Скот!

Осмотрелся, пытаясь разглядеть на лицах своих подчиненных тени эмоций. Ничего не обнаружил, спросил:

- Есть среди вас, кто доложит в Синод? Отвечать! - выкрикнул зло и властно.

- Нет. - последовало три разноголосых ответа - не нашлось дураков на начальство докладывать.

Писарь прищурился, глядя на маску.

- Хорошо! - сказал инквизитор и продолжил:

- Лучше начинай говорить, поверь, на таких как ты, мы управу знаем, ты у нас и обоссышься, и обгадишься, и плакать будешь, и все равно, все расскажешь, просто на вас, стойких, времени надобно больше — дождаться, когда иссякнет Дар…

Двач улыбнулся красной маске, схлопотав по спине кнутом, ему было отчего улыбаться. Инквизитор имел Дар чуять ложь, но как ни старайся, нет Дара знать правду! А если и есть, то только от Скота!

Чудесная сила — Дары. Один есть у каждого! Справедливый Свет всех осиял, всех одарил, сделал жизнь доброй и лёгкой, но вмешался Скот и светлое испортил — принес свои Дары и дал людям Скотское: жадность, зависть, злобу и похоть… И увидели люди, что подарки все разные: у кого-то ценнее, у кого-то попроще, один избран, другой обделён, а у кого-то есть Дар управлять другими людьми. Таких истребляла Пресветлая Инквизиция, ибо всем известно: власть дана Светом избранным, тем, кто правит, а не тем, кто управляет. Управлять — ума не надо: приказал человеку через Дар, и человек что хочешь сделает — горло себе вскроет, дитя изнасилует и убьёт, над Светом глумиться будет, а править… Править — разум нужен и воля Света, чтоб на пользу шло правление, чтоб крепли города, чтоб тучнели стада…

Святоши всем это в голову вбили. Вдолбили, что дар управлять — от Скота. Им верили, да и как же не верить, коль у таких в глазах чернота? Чернее ночи — как у самого Скота. Только не было в Лике ничего Скотского — уж кому знать, как не Двачу? Обычный парнишка, глаза жутковаты, а так: не хуже, не лучше других, и управлять он совсем не умеет — чувства коверкает, боль унимает, ну что-же поделать, сжигать что-ль за это? Дурак инквизитор — им бы такой Дар, кого угодно сломали бы вмиг. Но для Инквизиции парень проклят и подлежит изничтожению, как скотское семя, а Двачу в самый раз — боль как вспышки. Неопытен парень, да и где ему Дар отточить? Не в лесу же!

- Не хочешь? Ну ладно, могли бы обойтись и без этого. - сказал инквизитор и кивнул палачу:

- Готов? Приступай, выбери что-то подольше, этот в хорошей защите. - он кивнул на Двача.

- Это мы мигом! - ответил палач и взял в руки какую-то штуку.

- Знаешь, что это? - ухмыльнулся палач Двачу прямо в лицо и повертел своей штукой. - Это тиски! Для твоих нежных пальцев. Да, да, пальцев много! Мы с ножек начнём, и пойдём по порядку, во всём есть порядок, а где нет — должен быть: будет до-о-олго, будет бо-о-ольно!

Палач корчил рожи и ухмылялся, похоже его забавляла такая работа.

Двач отвернулся.

- Не, не! Ты смотри! - испугался палач. - Это же… интересно!

С Двача стянули сапоги, подтащили колоду и поставили на неё одну ногу. Он не хотел смотреть, но глаза сами опускались вниз, будто его действительно интересовало: что там делает с его ногой этот ублюдок?

Когда захрустели кости, Двач, наконец, зажмурился. Только бы Лик не психанул — пусть сидит на крыше, прикрытый Даром Двача. Сидит и помогает ему своим… Ногу прострелило так, что слёзы брызнули ручьём. Так бывает, когда бежишь босиком, и нога влетает в невидимый в траве камень… Только раз в десять больнее…

Ублюдок-палач точно головой скорбен, каждый раз причитал:

- Ах ты бедный! Ты смотри как тебя! Сейчас, сейчас! - и продолжал, и продолжал, и продолжал...

Это действительно было и долго, и больно, Двач потерял счёт времени. Оно превратилось в однообразную серую муть, перемежаемую вспышками нестерпимой боли, мальчишка старался, унимал её как мог, поэтому самое страшное не длилось долго, но успеть вовремя и всё погасить он не в силах. Что-же и на том спасибо!

Когда Пресветлые братья превратили в кровавое месиво обе его ступни, дознатчик приказал палачу прерваться. Подступил к Двачу и стал увещевать:

- Отдай нам эту тварь, лесовик. Ужели не знаешь, кого защищаешь? Скотово семя погибели людям желает. Младенцев в жертву приносят на своих алтарях, чтобы Дары запретные получить! Люди к Свету стремятся, а Скот их во тьму обращает…

Двач посмотрел на красную маску, ответил:

- Это вы-то к Свету стремитесь? - усмехнулся искусанными губами.

Он прожил длинную жизнь, до того, как уединился в лесу. Много успел повидать, в егерях, на службе у лорда: насмотрелся на Свет человечий — на три жизни довольно…

Видел, как с хрустом расходятся звенья кольчуги, впускающей в тело оголовье копья; как влетает клинок в раззявленный рот, заставляя врага захлебнуться от крови; как вываливаются кишки из брюха, вспоротого молодецким ударом; как острая сталь отсекает конечность, и хозяин не вдруг понимает, что потерял; как стонут и молят тела под ногами у плотного строя...

Нравится лордам такое: стоит две сотни оружных собрать - вот и повод. Бывало за мельницу или мутный ручей полсотни душ отлетало. Двач и считать перестал - каждый год, почитай, в походы ходили. Двадцать лет он лорду служил, наслужился - аж с души воротило. И не осталось-то никого, из тех, с кем он в первый поход уходил, даже старого лорда.

Не вынес - ушел, хоть и чуть оставалось. Обещали надел, да на кой он Двачу? Видел он, как жили крестьяне.

Изрядно ещё по свету бродил, и повсюду одно и тоже...

Да уж — Свет! Да такое-то ладно — забава! Случалась, вообще, для взгляда отрада!

Кто не был в захваченном городе — считай и Света не видел. Во всём его чистом сиянии. Было на что любоваться!

Как гвозди входят в морщинистые руки старика, распятого на собственной двери; как кровь ручейком бежит со ступеней, там где грабителю кто-то сказал слово против; как девчонка безучастно мотает в такт головой с навалившимся, похотливым, немытым неделями телом, как кружится в пыли, пнутая сапогом голова, и мешается с кровью дорожная грязь, оседая коростой на детское личико, превращаются в паклю тонкие рыжие косы…

А ведь с обеих сторон перед битвой кричат: «С нами Свет!» и «Во имя его!» А может быть ТАМ и нет никого?

- Зачем вам Скот? Вам скотами быть и Света довольно. - выплюнул Двач в проклятую маску. - Видел я вашу братию, после взятия Фло — пьяные свиньи, из-за двух мер серебра и отреза парчи вырезали семь человек и морды друг другу набили. Алые плащи и опухшие хари, и руки по плечи в крови! Не трахай мне мозг, инквизитор — лучше пытай!

Он вспомнил объятый огнём, умирающий город, скривился и отвернулся.

- Свет не в ответе, за отступивших с пути. - тихо сказал инквизитор, одёрнув свой плащ. - Каждый сам за себя отвечает! Подумай и ты о бессмертной душе, спасай то, что можно.

Двач подобрался и плюнул маске под ноги.

- Как хочешь. - сказал инквизитор. - Значит ты ещё не готов.

Маска кивнула и мучитель продолжил.

*

Пока занимались руками, Двач вспоминал. Тошнотворная боль с бормотанием палача почти не мешали — Лик наловчился его прикрывать. Славный мальчишка.

Он встретил его на поляне. Был на охоте. Послышался шум. «Дай, - думает, - гляну! Не будет вреда» А там, он увидел, случилась беда! Двое взрослых лежат, истыканы стрелами. Мальчонка лет десяти, лысый, щуплый, в одних холщовых штанишках, перемазанных кровью, сидит и принимает последний вздох своих родителей. Положил ручонки им на головы, а те уже дергаться начали — отходят души. А мальчик сидит, смотрит перед собой, и не знает, что делать.

Родичи его отошли, мальчик повернулся лицом к Двачу...

Святый Свет! Глаза как колодцы! А мордашка растерянная, смотрит и не шелохнется, а поодаль уж ветки трещат — погоня близко!

И так Двачу его жалко стало — вестимо дело, найдут его и на костёр отправят. И тогда решил он:«Довольно я боли в миру посмотрел, спасу эту душу — таков мой удел!»

Прикрыл пацана своим отводом глаз, да поманил рукой — иди, мол сюда, несмышлёныш. Ни разу о том не пожалел, и сейчас не жалко.

- Твари-и-и-и-и-и!

Двач взвыл! Боль охватила руку, будто жидким свинцом полили. Палач злобно уставился прямо в глаза. Видать Ликов Дар исчерпался! Ну что же ты малец!

- А-а-а-ай! - орал Двач, чувствуя как трещит, не выдерживает, и с хрустом дробится его большой палец.

Слёзы из глаз, тошнота, муть, боль… Да что же это?..

Птицы захлопали крыльями, не стерпели его ора, да рванули с деревьев, зверьё разбежалось в округе.

Он обмяк…

*

- Скорее, лентяи! Привести его в чувства! Нельзя ему дать отдыхать! - сквозь мороки боли услышал Двач.

- Да тише, Феор, не сверни ему челюсть — он должен нам всё рассказать! - инквизитор подгонял своих подчиненных, восстанавливая прерванный процесс.

Двач почувствовал шлепки по щекам, открыл глаза и с ужасом посмотрел на крышу: Лик присел за коньком — одна голова торчит! Как эти его не заметили, пока он был без сознания? Видимо, испугались, что жертва подохнет — некогда было по сторонам глазеть. Он немедленно накинул на парня отвод глаз и вздохнул с облегчением.

- Что так тяжко вздыхаешь, а лесовик? Твой Дар истощился, похоже?- инквизитор упер руки в бока — Давай, исповедуйся, это не страшно — я слушать такое привык!

Писарь смотрел на своего командира, писчее перо в его руке нервно подрагивало..

- Вижу, мы с тобой просто время теряем. Боль ты уже чувствуешь, а значит боишься. Даю последний шанс, или мы перейдем к акцио перманенс. - инквизитор задумался не надолго, подперев ладонью маску. - Грул, выжги ему глаз!

- Какой, правый или левый? - улыбнулся палач.

- Спроси его сам. - ответила маска.

- Тебе какой не нужен? - обернулся палач к Двачу.

Старый егерь отвел взгляд, вздохнул глубоко. Его потряхивало. Вот теперь — по настоящему страшно. Он молчал.

- Ему всё равно! - сказал Грул.

Феор расхохотался. К инквизитору подошел десятник:

- Всё перевернули, везде смотрели — нигде нет!

- Под полом смотрели? - спросил инквизитор. - В печи, погреб?

- Всё разобрали и выкинули, доски сняли — там стены и земля. Землю копьями тыкали, схронов нет, и я ничего не чую.

- Где же он его прячет? - задумчиво протянул инквизитор. - Есть идеи?

Он обвел взглядом подчиненных. Те лишь мотали головами в ответ.

- Вижу, лесовик, глаз тебе и правда не нужен. - сказала маска, и кивнула палачу. - Давай левый, вдруг передумает.

Помощник тут же крепко схватил Двача за голову — не вырваться! Двач напряг шею — всё равно попытался — куда там! Дюжий Феор его потуг и не заметил. Щуплый Грул, с ехидной улыбочкой вытянул из костра раскалённый железный прут. Медленно пошел к егерю.

Оранжевая раскаленная железка приближалась. Двач тяжело задышал, не в силах оторвать от неё глаз. Он обливался испариной, дрожал, ноги подгибались, но ему не дали повиснуть на веревках или отпрянуть. Только бы выдержать!

Палач не дошел полшага. Двач видел, как толстая оранжевая спица рисует в воздухе замысловатый узор перед его лицом. Он перевёл выпученные глаза на Грула — тот плакал. Его лысая башка тряслась, тряслись и руки, рожа исказилась, а из мутноватых рыбьих глаз текли слёзы.

- Грул, что с тобой? - спросил инквизитор. - Никогда тебя таким не видел. Ты можешь работать?

Писарь обернулся к палачу.

Палач покивал головой, всхлипнул, шмыгнул носом и ответил:

- Да, конечно да, мастер!

- Так работай, паршивец, не устраивай пляски, или думаешь ты, все случится само? - гневно проревел инквизитор.

Писарь вскочил, перо и бумага полетели в траву. Он схватился за голову, переводя искаженное лицо то на инквизитора, то на палача.

- А ты что дергаешься, брат Леов? - уставилась на писаря маска.

Десятник хмуро смотрел на происходящее.

Писарь взмахнул рукой, творя отводящие знаки и быстро заговорил:

- Мастер инквизитор, их тут двое!

- Конечно двое! - инквизитор указал рукой на Двача. - Этот и мальчишка.

- Нет! Я не про то! - писарь вытянул руку и вперил выставленный палец в егеря. - Кроме него! Двое! Ментис Малефикарум! Отродья Скотовы! Менталисты поганые! Прелаты Ковена!

Он обхватил себя руками, затрясся.

- С чего взял? - спросил инквизитор. - В городе видели только этих.

- А-а! Что если один дома остался? - предположил писарь.

- Мы одного отыскать не в силах. - ответила маска. - А ты второго придумал, ну и где они по твоему?

- Я бы проверил, пройдя по поляне с мечом наголо, могу приказать своим людям — прочешут. Вдруг невидимки вокруг творят зло! - заявил десятник, и потащил палаш из ножен.

- Вот! - затряс вытянутым пальцем писарь. - Вот! Я не могу вас всех закрыть, только одного! Эти твари играют с нами! Изыди Скот!

Он яростно замахал рукой по животу. Сверху вниз.

- Меч в ножны, десятник! Живо! - приказал инквизитор.

Двач смотрел на их суету и на душе теплело. Так их, Лик! Так их, сволочей! Своди с ума, пугай, в слёзы их, в ужас, куда только можешь! Твари Скотовы, Светом прикрываются! Ненавижу! Зубами бы грыз! Ай да мальчонка, ай да молодец! Как же славно придумал, свой слабый Дар использовать. Не победить их так… Ну хоть пусть подергаются, гады!

Маска уставилась на вояку. Рука в кожаной перчатке подрагивала на рукояти короткого меча. Десятник, нехотя, вогнал свой палаш в ножны, насупился.

- Отлично! - воскликнула красная маска. - Всё не так страшно! Не так и сильна тварь — только голову морочит. Брат Леов, прикрывай меня! Только меня, понял?

Писарь кивнул.

- Десятник, скажи своим, пусть притащат дров — я видел поленницу возле хижины, заодно проверите, нет ли там лаза. Огонь быстро развязывает язык, а я кучу времени угрохал на этого... - маска повернулась к охотнику, кивнула.

- Лесовик, не передумал? Слёзы твои мы уже видели! Поверь, увидим и остальное. И признание услышим, не сомневайся! Только теперь мое время дороже тебе выйдет, заплатишь самым дорогим. Ну?

Маска смотрела на Двача, а он на маску. Так прошло несколько секунд.

- Ладно. - сказал инквизитор. - Грул, что застыл? Инструмент остынет, работай!

Палач всхлипнул, посмотрел на едва красный прут в своей руке и ткнул им Двачу в глаз.

Левую сторону залило красным светом, вначале ослепительно ярким, потом всё более тёмным, тусклым,будто шкворчащая железка в глазнице, остывая, забирала с собой свет, крала его у Двача насовсем. Глазница взорвалась болью!

Он бился, орал, из целого глаза текло, а потом боль утихла, прохлада окутала раненую глазницу. Лик, видать, последние силы отдавал — не унял совсем, сделал терпимой, и Двач приутих, сознание поплыло:

- А скажи, дядька Двач, этот гриб можно есть? - вприпрыжку летящий пострелёнок, притормозил на секунду у дерева.

- Можно, малыш, только долго вари, лучше чего-то другого найди. - улыбается Двач, впервые взявший мальчонку с собой в лес.

- А скажи, дядька Двач, ты много человеков убил? - чистящий корнеплодку паренёк, отрывается от своей ответственной работы и серьёзно смотрит ему в глаза.

- Много ли, мало ли, это не важно, не ищи драки, но будь отважным! - поучает его Двач, нечего задиру растить, но и слюнтяю в этой жизни не место.

- А всё-же? - не унимается Лик.

- Ну, я то тут! - ухмыляется Двач. - А побродил по свету изрядно. Те, кому это не нравилось, уж никому своё недовольство не предъявят.

- Хорошо. - парень смотрит не мигая, черные глазищи уже не страшные, Двач научился различать в них эмоции: сейчас Лику очень важен его ответ. - Значит, если за нами придут, ты всех убьёшь?

- Не придут, Лик, не волнуйся, кому нужен отшельник-лесовик?

- Ну а вдруг?

- Лучше им не приходить… - криво усмехается Двач и мотает головой.

Столько пережито вместе за четыре года — пацан бегал за ним как хвостик, во всём угодить старался, не ленился, лесную науку перенимал, а ежели не получалось чего — никогда не злился, только смеялся и просил ещё показать: как родной стал, как сын, которого никогда не было… ну разве что… Да как про такое узнаешь, и где тех шлюх искать, спустя столько лет, да и зачем?

Да, за Лика он всех убьет! Вот только…

Грудь обожгло. Вырвало из воспоминаний очередной вспышкой боли. Палач не унимался, работал — теперь вот решил ему калёным железом по телу поводить.

Двач трепыхнулся, открыл свой единственный глаз, осмотрелся.

Палач отвернулся, пошёл прут греть; инквизитор наблюдал за ним; писец уже успокоился, вновь взялся за свою писанину; а помощник стоял рядом и ухмылялся, глядя на Двача.

Ну да, смешно ему, не соврал инквизитор — старый егерь обмочился. Только сейчас почуял, что порты мокрые — не до того было.

Солдаты тащили дрова, сваливали их поблизости и отходили. Палач подошел к куче, взял несколько штук, и кинул Двачу под ноги…

- Куда столько прёте? - раздраженно прокомментировал солдатское рвение. - Всю поленницу решили притащить? Мы не жечь его собираемся, а поджаривать!

- Верно, ребята, тащите назад! - кивнул десятник. - Кидайте у дома, пусть тама лежат!

- Э-нет, Скотово отродье! - выкрикнул инквизитор. - Теперь нас не проведёшь! Всё сюда тащите, до последней палки!

Ну вот и всё, самое интересное начинается, Двач закрыл глаз.

- Ну что, лесовик? - устало спросила красная маска. - Ты плакал, и ссался, осталось последнее дело! Я знаю, что выродок здесь, я чую ложь, а ты молчишь - значит он близко. Подумай! Дар твой иссяк. Теперь всё всерьёз. Мы подвесим тебя над огнём за рёбра, и ты будешь выть, гадить в огонь, и дёргаться, и от этого будет только больнее. Сколько так провисишь, пока не подохнешь — не знаю, но боли тебе хватит с лихвой. Говорить ты не сможешь, только сипеть. Я буду слушать, конечно, но вдруг не услышу признание. Решай! Я могу это всё прекратить, обработаем раны, глаз твой уже не вернём, и на каторгу отправим — не сомневайся, но ведь жизнь — это жизнь! Вдруг ещё выйдешь на волю? Бывает! А сдохнуть? Ради чего? Ради Скотского семени? Ну? Где он?

Двач разлепил губы, задвигал непослушным ртом, а из глотки лишь сипы и свист.

- Не слышу. - тихо и ласково проговорил инквизитор, и громко:

- Дайте ему воды!

Помощник достал с пояса деревянную флягу, подошел, прижал ко рту. Вода полилась Двачу прямо в глотку. Он поперхнулся, закашлялся, от тряски скрутило болью, вода попала на грудь, смыла пот, понесла его в свежие раны. Двача заколотило.

- Эй! - маска кивнула палачу, боль слегка отпустила.

- Хочешь мне рассказать? - инквизитор приблизил ухо. - Говори, не бойся. Он ничего тебе не сделает, а вот я — могу.

Двач сглотнул, облизнул губы и прошептал в подставленное ухо:

- Твоя мамаша сказала, что трахаешь ты плохо, но лучше, чем пытаешь! Разжигай огонь, я уже замерз тут с вами лясы точить…

Кулак в шипованной перчатке выбил дух из Двачёва живота. Он уронил голову, закачался на растянутых верёвках. Маска приблизилась к скорченному лицу егеря, голубые глаза зыркнули из провалов:

- Не жди пощады, Скотов холуй! О быстрой смерти молить будешь! А я подумаю…

Он махнул рукой палачу с подручным. Те подскочили, принялись Двача готовить: помощник держал, а палач острым ножом надрезал кожу на груди и спине, загнал в каждую дырку по небольшому крюку, зацепив их за рёбра. Веревки от крюков перебросили через ветви яблонь. Когда всё было готово, дюжий помощник вздернул Двача за веревки вверх, те разошлись, разнимая ему грудину в стороны.

Двач засипел, поднимаемый в воздух. Хотелось орать, да дышалось с трудом, его будто рвали на части. Это не возможно терпеть.

Только совсем уж недолго.

Если замереть.

Не шевелиться.

Боль из агонии превращается в нестерпимую, и...

Босые ступни ощутили жар пламени. Костерок палача разобрали, кинули ему под ноги, сухие дрова быстро занялись. Потянуло палёным. Двач инстинктивно дёрнулся, пытаясь избежать новой напасти. Грудину прострелило белым огнём. Он раззявил рот, засипел беззвучно, одним долгим выдохом. Собрал все свои силы и бросил взгляд на солдат: все тут, на полянке. С интересом наблюдают за зрелищем. Не часто воякам выпадает такая честь — посмотреть на работу Пресветлой Инквизиции. Каждому любопытно…

Сейчас будет вам ещё интересней забава! Скоты Пресветлые!

Двач потянулся к пламени, дал ему облизать свои ноги, наплевав на боль. Как доброму псу, не знающему удержу в играх. И сделал то, чего всё это время ждал и боялся. Выпустил свой Второй Дар!

Все деревянное вокруг за мгновение ока превратилось в пепел. Сила собралась в тугой комок вокруг падающего с небольшой высоты тела. Двач едва успел пожалеть о своих яблонях. Хороши были…

ПОЛЫХНУЛО!!!

Огненной лавой ударило кольцо от хозяина Дара. Охватило стоящих. Добежало до самой избушки, сделав на время поляну бушующим Светом. Взвыл жаркий воздух, устремляясь от поверхности ввысь. С ревом покинул раскалённую землю. Трава превратилась в огненный ковёр. Свистели, пылая люди — как мокрые дрова, попавшие в жаркую печь. Плавились и чернели их силуэты...

Пламя опало.

Исчезло.

Двач лежал на земле головою к избушке.

Воздух со свистом покидал его ноздри и вздувал облачка сизого пепла.

Пепел повсюду, до самого дома.

Трава, оба дерева, поленья, принесенные стражей, обратились во прах, отдав себя в жертву.

Хорошо получилось! Двач был доволен.

Тело крутило от боли, Дар Лика иссяк. Но это не страшно — всё кончилось. Изнутри поднималась истома - нет больше врагов. Сгорели, и Двач это видел; видел как охватило пламя солдат; видел, как рвался белый пар из сочленений доспехов; видел, как факелами вспыхнули четверо, что так долго над ним измывались.

Огня хватило на всех! С лихвой! Ветер носил запах дыма и палёного мяса, сдувал с лежащих фигур сизую перхоть. Кто-то ещё стонал недалече — ах, хорошо! Двач не хотел этим тварям быструю смерть. Пусть мучаются напоследок! Пусть…

От домика шел силуэт: маленький, хрупкий и слегка размытый от слёз. Двач моргнул единственным глазом. Лик! Жив сорванец! Не зацепило! Единственное, за что Двач боялся, — уж больно много дров натащила охрана. Да, чем сильней и опаснее Дар, тем суровей условия и труднее контроль. Дар не работал без контакта с огнём, и требовал пищи. Вытягивал силу из всего, что умело гореть, и чем больше той пищи, тем сильнее и дальше полыхало жадное пламя.

Двач не знал, за что ему выпал второй Дар, никогда и не слыхивал о таком, чтобы два было. Может быть Свет постарался, избрал его? Иначе, как бы он спас сегодня мальчишку? Двач никому не рассказывал о своём Пламени, и применял то всего пару раз, от того и боялся не совладать. И глаза у Двача нормальные, не смотря на два Дара.

Инквизитор дурак — всё зло от людей, и нет никакого Скота, а может и Света нет, быть может Дары просто есть. И нет никакой надмирной борьбы, и если темнеют глаза, то может быть просто от ноши? Которая так тяжела, ибо сила и власть над людскими помыслами не может быть лёгкой. Да кто-ж то признает? Любой благородный удавит полмира за власть — пусть остальные боятся. И если есть кто-то, кто власть ту оспорит — не жить ему более. От того и ищут черноглазых по свету. И истребляют из страха власть потерять. А люди… Люди сами скоты - не надобен им никто, чтобы мерзость творить, уж он это знает.

Путались мысли, боль коверкала разум, то за одно ухватится, то за другое, Двач лежал и смотрел. Лик не спешил. Медленно подошел, опустился у горелого тела поодаль. Возложил на чело ему правую длань. Тело дернулось, застонало громче — так вот кто здесь выл! Но почему не к нему, почему к подручному палача? Двач ведь здесь! Его можно узнать, не такой он горелый как эти!

Лик сидел ровно так, как у тел своих близких, так-же смотрел в никуда. Тело под ним содрогнулось, выгнуло спину дугой, задрожали колени, руки пошли ходуном. Было страшно! Огонь обработал Феора как надо, напрочь спалил ему перед. Из дрожащей утробы вырвался дым, шибануло горячее пламя — жир запылал на трясущемся брюхе. Лик отпрянул, но руку свою не убрал. Тело выло, скребло по пеплу руками, било о землю ногами. Затихло.

Лик поднялся, схватил свежий труп за плечо. Перевернул с натугой. Вынул из-за пояса плётку, засунул себе. Видимо та была цела, Феор за спиной её прятал, а пламя ударило в лоб. Двинулся дальше. Рядом лежал инквизитор. Плащ и одежды сгорели. Черные ноги блестели под солнцем, как уголь.

Лик наклонился к нему, скинул с лица обгорелую маску. Снова присел, возложив на чело его правую руку. Инквизитор завыл. Дернулись ноги в закопчённых поножах. Хрустнули кости, обрубки взлетели, замолотили по воздуху быстро. Руки в кольчужной рубашке шипели, брызгали жиром между колец, Черные кисти скребли по земле, ломая горелые пальцы. Пар выходил из щелей у доспехов. Как этот гад уцелел? Ничего, скоро отдергается, отверещится!

Двач улыбался: славно их Лик добивает, так этим тварям и надо! Странное дело, неужто, у парня тоже два Дара?

Инквизитор затих.

Лик поднялся и пошел, наконец-то к нему…

- Славно ты их! - улыбнулся парнишке Двач. - А я приболел, мне бы к лекарю.

- Дядька Двач, это ты их — славно! Только к лекарю не получится. - Лик присел рядом. - Без твоего Дара мне в город нельзя.

- Ладно, Лик, ничего. Вот отлежусь — вместе сходим.

- Нету у нас времени, дядька Двач, этих… - Лик осмотрелся. - Их искать будут.

- Что-же нам делать? - спросил Двач, улыбаясь.

- Тебе — ничего. Просто лежи. - Лик положил ему левую руку на лоб. - А я сделаю то, что должен.

Лик посмотрел своими черными, бездонными глазами в единственный глаз Двача, прошептал:

- Ты прости меня, дядька Двач, привязался я к тебе. Ты хороший, но без Дара твоего я не выживу — так что... прости… будет больно!

Лик схватился рукою за крюк, что был вдет под ребрами справа, подтолкнул его, повернул и рванул, расширяя, запекшуюся было рану и разрывая печень. Двач вздрогнул, затрясся, и в тот же миг всё его тело пронзило невероятное, сокрушительное! Всё, что было до этого — не в счёт! Казалось, каждый нерв превратился в раскаленную проволоку. Это дергалось, перемещалось вверх, к голове, и там уходило, поглощалось ладонью черноокой твари.

Тело Двача агонизировало, он не соображал, какие движения совершает, его просто колотило, а руки скребли землю, болтались, бились, спина выгибалась и ходила ходуном, ноги взбрыкивали. Всего несколько секунд. Потом всё кончилось.

*

Жнец встал. Криво усмехнулся. Ему правда было жаль Двача. Всегда жаль то, во что вложено много труда. Кукла его любила, это дорого стоило. И сама кукла была первой - трудно расстаться с детством. С самой первой игрушкой. Но он вырос, пора продолжить путь!

Его путь начался в городе, четыре года тому назад, в Чумном квартале, в Храме Поверженных - храмом побрезговал Свет, а Скоту пригодился. В квартале не бродит посторонний народ - смешно - будто Чума соблюдает границы. Просто всё меньше остаётся живых, город вымер уже на четверть, и здесь никто не желает селиться. Потому и вырос здесь Скотов Ковен и тайно мощь набирает.

Жнец не помнил свою прежнюю жизнь — только имя. Ковен посвятил Лика Скоту, окропил в кровавой купели. Ритуал смыл его память, но подарил значительно больше: новую сущность и знания. Черные Прелаты не поскупились: дюжиной младенцев напитали купель. С чего бы так щедро? Обычно хватало двоих. Жнец это знал. Числа Скота: Два и Шесть, числа Света: Три и Семь. Третий и Седьмой ребёнок в семье рождаются с сильным Даром, Двое или Шестеро должны умереть, чтобы Договор работал. Поэтому светлых всегда больше, но это скоро изменится, потому, что он — здесь.

Скот не дает бесплатных Даров — это байки. Никто не рождается с чёрными глазами. И цена велика — их меняют на кровь, и Дар, с которым родился. Может быть тогда — в прежней жизни, у мальчика Лика тоже было два Дара? Может быть поэтому Скот его сделал Жнецом? Да, он щедрее Света, хоть и требует плату. У Скота нет слабых Даров. Он предлагает сделку и любит своих посвященных. Так любит оружие воин, и не тратит ценную сталь на заведомо слабую вещь.

Жнец очнулся в купели, Шестёрка Прелатов вела ритуал. У Скота всё просто — меняй кровь на силу. Прелатом может стать каждый — жертвуй, убивай, и станешь сильнее. Жнец открыл глаза, встал и увидел их суть: Власть, Смерть, Ужас и Боль, Кукольник и Эмоция. Стояли во тьме. Читали Договор. Гулко разносились голоса под сводами оскверненного храма.

Пустые сосуды лежали вокруг, отдав Жнецу свою силу. На сморщенных личиках замер испуг, в воздухе - запах крови.

Сила звенела, гудел тёмный Храм - наверное так их нашли. Ищеек у Света хватает. Бродят, вынюхивают, ищут повсюду, а если находят — собирают толпу.

Так было в тот раз. Подкрались, обложили. Эмоция почуяла — слишком поздно. Ударили арбалеты. Ужас сбил им прицел, обратил первый ряд в трусливое бегство. В храм вбежала толпа: копейщики, мечники - сброд. Эмоция ударила и подхватила Жнеца, Кукольник закрыл её телом. Словил пару болтов - не смертельно, и Трое рванули на выход.

Два раза по Два прикрывали отход. Сброд выл и рыдал, но пёр на Прелатов. Боль и Эмоция им сбили запал, но остановить не могли — слишком много светлого мяса. Власть отдал приказ, и первый в ряду обернулся — вонзил свой меч второму в лицо, его тоже пронзили, но обернулся другой. Смерть зашептала — ещё один рухнул, взвыл, расставаясь с жизнью. Ужас рассёк толпу пополам, загремели по полу доспехи.. Будь с ними Раздор, они бы сдержали, но Семь — не их число…

Кукольник и Эмоция тащили Жнеца прочь. Цепь стражей вокруг храма широко растянулась. Светлые отправили всех латных на штурм, а егеря патрулировали улицы. Кукольник бросил нить командиру, тот отдал приказ: «Пропустить!». Егеря возмутились, но Эмоция, превратила их злобу в забавную шутку.

Под гогот Егерей Трое бросились в лес. Три — не их число! Не было в нём удачи. Егеря опомнились быстро, и вслед полетели меткие стрелы.

Им удалось оторваться, запутать следы ненадолго. В Прелатов изрядно натыкали стрел. Жнецу повезло — слишком мелкий, в холщовых штанишках, измазанный кровью — не нужно Эмоции, понятно и так, в пацана не хотели стрелять..

Они рухнули на поляне, не в силах бежать. Слишком много вытекло крови. Черные робы заметны в лесу, утренний свет делал воздух прозрачным. Туман улетал, восходило солнце, с каждой минутой их проще заметить, Эмоция с Кукольником не поднялись, и тогда Жнец решился.

Вытянул жертвенный нож из-за пояса Кукольника и нанёс Прелатам смертельные раны.

Правила Даров едины для всех — для Света и для Скота: чем больше мощь, тем больше препон, тем жестче условия. Жнец отбирает Дары, и нет Дара мощнее! И поэтому нужен контакт, и нужна агония жертвы, иначе никак.

Жнец принял Дары, осознал и почуял — он не один на поляне! Эмоция слаба лишь только на вид — жертв нужно видеть, но не самих, довольно их переживаний. Старый охотник притаился в кустах, смотрел не понимая. Его растерянность, как выпечки запах, разнеслась по поляне. Жнец кинул нить и вызвал в нём сострадание...

Слабы оказались Прелатов дары, не было в них силы хозяев. Оно и понятно — новорожденный Жнец никого не убил, и жертв не принёс. Ему повезло — добр оказался лесовик, насмотрелся в жизни на мерзость и грязь.

Жнец ходил за ним по пятам. Расспрашивал, просил рассказать о былом. Опутывал нитями, приручал как породистую псину. Нить — это мысль, которую жертва считает своей, выдаёт её лишь лёгкая для памяти форма. Власть проще, но гораздо грубей. Приказ, коему нет мочи противиться, но выбитый из под контроля, остается собой, разве лишь помнит всё, что творил.

Кукла лучше, все нити врезаются в память — не вытравишь. Ею трудней управлять, но если есть время…

У Жнеца оно было - долгих четыре года наедине со своей куклой. В проклятом лесу больше нечем заняться, лишь дрессировкой.

Он терпел, понимая, что мелкое тело слишком слабо для жестокого мира. Его могут убить и сожрать ошалевшие с голодухи крестьяне, потехи ради могут замучить разбойники, поиграть и перерезать глотку сластолюбцы. Мир жесток к слабым и маленьким. Нужно стать больше, сильнее. И он ждал.

До поры.

Всегда он дивился, как глуп человек, не в силах понять даже своё — дарёное, Двач до последнего считал свой Дар отводом глаз, хотя владел Маскировкой. Тот Дар, на который кукла грешила, был Скотовым Мороком. Похоже работал, да принцип не тот, иначе торговка в городе, приняла бы толчок за свою неуклюжесть.

Он хотел уйти - покинуть навсегда опостылевшую хижину среди леса. Хотел действия, приключений, могущества, власти и побед. Хотел новых Даров и усиления тех, что есть. И у него был план: за ними должны прийти, согнать Двача с привычного места.

Будь у него сила…

Да. Будь у Жнеца сила, Двач сам бы ушел. Крал у селян младенцев и жертвенный нож подавал. Да слабы Дары у Жнеца.

Кукла его не слуга — союзник. Свято верящий в то, что его маленький Лик — обычный парнишка. Верящий в то, что нет Света и Скота, а есть скот человечий, желающий их разлучить. Жнец мог надавить, но не был уверен в успехе.

А Дарам нужны жертвы — так пусть сами придут. Двач — ветеран, вырежет всех под своей Маскировкой. Да вот незадача — пришли, да не те.

Десятник — Видок, к такому не подкрадёшься, как понял Двач это, так сразу и сдался, даже меч не достал. Погнал Лика на крышу, сказал:

- Сиди тихо, они тебя не найдут!

- А как же ты, дядька Двач? - спросил его Жнец.

- За меня ты не бойся, всё хорошо выйдет, справимся, только боль помоги унимать.

Глупая кукла, не так Эмоция работает — совсем не так!

Подивился Жнец, не сказал ничего — понял, у куклы есть что-то в запасе.

За ними пришли Хлопок, Амулет, Лекарь и Правда. Хлопок бесполезен — о нём Жнец сразу забыл. Амулет очень сильный, оттого ограничен: самого не пробить, да мог прикрыть одного, на которого смотрит. Так они и играли…

Правда по-быстрому хотел куклу сломать, замучить до смерти. Понимал — нечего с охотника взять, он под контролем. Да не знал под каким — глупый Правда.

Приказал Амулету блокировать куклу, принялся за допрос. Был бы умнее — сразу куклу в расход, тут бы Жнец и попался. Хорошо дурачить глупцов - Правда подставился сам, получил в голову нитей, напрочь забыл, что может просто убить, решил до истины допытаться.

Лекарь — палач куклу лечил, хоть людей презирал до блевоты, каких-то зверей наверно жалел: кошек, собак — то не важно. Состраданию всё равно кто перед ним, раз уж есть — сострадай и не вякай. Слабая тварь — человек, в голове дыр полно — что угодно туда можно накапать.

Амулет заподозрил неладное поздно — всё что надо, Жнец уже сотворил. Дальше просто глумился над ними и ждал — когда кукла секрет свой применит. Как речь о дровах зашла, кукла приободрилась, завоняла, засияла надеждой. Жнец подобрался, понял — время пришло!

Раз кукле нужны дрова — значит тому и быть! До Правды уже дошло, что с ними играют, хоть и не сам додумался - Амулет подсказал. Такого идиота и дурить не смешно — на простейший трюк попался — даже дети знают. Коли не о жизни речь бы шла — Жнец от хохота с крыши свалился. Перетерпел. Дождался развязки. Впечатлил дядька Двач!

Не бывает людей с двумя Дарами. Уж кому это знать, как не Жнецу, чья суть — Дары собирать. Может быть это паладины Света, приходящие в мир - Скоту противостоять? Маскировка — сильный Дар, полезный, такое далеко не всем выпадает, а уж про второй говорить…

И это совсем уж смешно выходит — Светлый мир такая помойка зловонная, что даже те, кто защищать его призван, бегут в глухомань от всех, навидавшись прелестей светлого бытия. Добрый у света уклад — справедливый!

Жнец осклабился. Осмотрелся.

Ветер носил свежую гарь, сдувал с трупов пепел, округлял черты, делал их похожими на бесформенные кучи…

Плохой у него улов, не такого хотел Жнец. Думал, много Даров соберёт, усилится, а оно вон как вышло: зачем ему Правда? Скота никто не предаст, никто Жнецу из своих врать не будет. К светлым как переметнуться? Чернооких с радостью примут — покажут все чудеса застенков пыточных, с достижениями механики познакомят: дыба, железная дева, тиски, сапожки… Много там интересного, да недолгой забава будет. А понимать, что светлый тебе врёт… Ну может потом, когда самому с пленными говорить придётся.

Хлопок полезнее. В четырнадцать лет мечом да копьём не особо помашешь, а плётка Жнецу по руке.

Он достал её, покрутил, рассмотрел со всех сторон. Отличная штука, видно, что вещицу любили: ручка из кости, с красивым узором, медные кольца и хлыст, свитый их воловьих жил, тонкий и прочный, с грузом на жале.

Жнец прицелился в обгорелую маску. Замахнулся и ударил с Хлопком.

Щёлк! Полетели в стороны искры. Маска рассыпалась гроздью горячих углей.

Хорошо.

Порадовал Двач, хоть не планировал Жнец гибели куклы. Без Маскировки ему просто не выжить. Главное: не шуметь и не бегать, и не толкать под локоть торговок.

И последнее — Пламя. Дар — так уж Дар! Щедро для Света, да и для Скота, чего уж…

С пламенем нужен контакт, и пища огню, но сила — что надо!

Появился соблазн: прямо сейчас отправиться в город и сдаться. Кататься в грязи, стоять на коленях, умолять, щедро подбадривая Эмоцией. Молить о спасении бессмертной души, молить о смерти огненной, быстрой и милосердной. Милосердие во всех есть, Лекарь вот тоже думал, что нет у него…

Жнец зажмурился, представляя: вот исполненная пафосом обезьяна в красной робе вещает толпе; вот собирают огромный костёр, щедро льют масло; вот подносят факел…

- Прах и пепел! - восхищенно прошептали его губы.

Да! Полгорода в дым! Может и весь, целиком.

Нельзя!

Такое беречь надо, на самый крайний случай. Узнают — более не получится обмануть. Хотя.. Кто узнает? Для этого выжить надо.

Нет.

Нужно сначала усилиться, устроиться как-то, основать новый Ковен, или братьев найти и возглавить…

Следовать своему пути, исполнять предначертанное.

Жнец задумался о своём предназначении — невероятное могущество во славу Скота — так он его понимал. Собрать Дары, сокрушить светлых и править, обеспечив щедрого Скота постоянной данью. Кровь и сила к его алтарю! Да, он — наместник бога на этой земле! Всплыла в памяти первая мысль, пришедшая в голову, когда он очнулся в кровавой купели:

Приветствую странник тебя в новом теле

Дар твой могуч, покажи его в деле

Дары сего мира ты должен собрать

Колосья созрели, пора уже жать!

*

В подсознании Жнеца заворочался, связывая в новый узор нейроны, Предвестник. Пресветлая сущность устраивалась в новом теле, так удачно лишенном Тёмным Договором обычных человеческих предрассудков.

Предвестник ненавидел старое вместилище за его слабость — все те забавы, что он явил Двачу, едва не довели егеря до сумасшествия. Ни пытки, ни изнасилования, ни расчленение, не нашли отклика в хилом и ранимом разуме. Даже сожжение Фло, со всеми этими грязными личинками не порадовало сердца охотника.

Чтобы не оказаться запертым в теле безумца и не тратить силы на перерождение, пришлось увести егеря в лес и ждать предначертанного в Скрижалях Судьбы.

Расставленная ловушка сработала. Глупый воришка попался. Поглотил Дар. Эти личинки все одинаковы - тянутся к вещам, сути которых не в силах постичь.

Жнец не чуял мыслей Предвестника, лишь получал мотивацию и цель. Предвестник не собирался делиться осознанием, довольно с марионетки и предчувствия. Тяжело, низко, ниже уровня инфразвука, падали в разум Жнеца слова, оставляя после себя лишь ощущения смутной тревоги.

Жнец поёжился. Рот его кривился в плотоядной ухмылке, причины которой он не понимал...

Этому миру досталось Два Дара:

Яростный Свет и Голодная Тьма.

Глупой личинке властелином не стать,

Схватки надмирной умом не понять.

Щедро разлита здесь высшая сила,

Каждой личинке по капле хватило,

Но плоть разрастется и всё поглотит,

Силу разделит, в себе растворит,

Дело воришки - силу собрать,

А на личинок нам наплевать.

Падшему оду лишь камни услышат.

Мир его мёртв, хоть пока ещё дышит!

- Прах и пепел! - снова сказал Жнец.

Повторил, катая во рту такие сладкие слова:

- Прах и пепел!

С каждым повтором они нравились ему всё больше, он развернулся к городу и уверенно зашагал, разбрасывая ногами остывшую гарь…

КОНЕЦ.