Души святой обмен

Пролог

Интересно, помнит ли месяц Сумерек, что он должен быть последним осенью? Будто нет. По крайней мере, сегодняшний день был совершенно не осенним.

Несмотря на то что Самсон стоял в лёгкой одежде и старых лаптях на деревянной платформе, возвышавшейся над собравшимся народом, холодно ему не было. Солнце в зените грело макушку, а тёплый воздух колыхал длинную седую бороду и простую рубаху, выпущенную поверх штанов.

Было хорошо. Так хорошо, что Самсон неосознанно улыбался, широко вздымая грудь, глубоко дыша. Ему казалось, что сегодня воздух поистине вкусный. Такого он не чувствовал с тех пор, как возложил на себя бремя клятвы. С того времени, когда желание показать себя поглотило настолько, что он намеренно закрывал глаза, чтобы не видеть, заткнул уши, чтобы не слышать, и намеренно не принимал того, о чём следовало бы знать. Сейчас же всё наконец кончится. Он прошёл свой путь. Сделал всё, что мог. И стал тем, кем мог гордиться.

Площадь молчала. Ни гневных криков, ни привычного гомона, ни летящих в него комьев грязи. Сотни глаз смотрели на него без ненависти и злорадства, лишь тихая, тяжёлая грусть. И от этой тишины на душе становилось легче. Видимо, прожил не зря. И пусть путь был не без ошибок, итог вышел достойным.

Да. Этот день прекрасен.

Где-то сбоку раздался всхлип. Чёткий, громкий. Самсон повернул голову. У самого края площади, почти вжавшись в стену, стояла дородная женщина с округлым лицом и плакала, прикрывая рот и нос платком.

Клермора. Вдовушка из Белоудья. Совсем пригорюнилась... Да не сгладить мне сейчас твоего горя. Прости за дурость, голубушка.

С нежностью подумал Самсон. Клермора всегда находила слова для его учеников, сбившихся с пути. А Марианна была её любимицей: рослая, неуклюжая, вечно норовящая доказать всё силой — то дрова наколет, то драку разнимет, то спящего забулдыгу в угол утащит.

Ничего, голубушка. Жива, Манька. И такой же ещё долго будет.

Он снова вдохнул полной грудью. В чистом голубом небе, не сражаясь с ветром, свободно парила белая птица. Чайка. Неведомо как занесённая в эти края, она нежилась в тёплых лучах, кружила над площадью, поднимаясь всё выше.

Самсон усмехнулся в бороду. Теперь Манька, как эта птица, — свободна идти туда, куда пожелает. Путь домой закрыт лишь на время. Не так страшен грех ученицы, чтобы помнить его вечно. Вернётся, дурында. Обязательно вернётся. С её-то бараньей настойчивостью.

Кто-то смачно высморкался. Самсон с удивлением перевёл взгляд на тощего брюнета с усами и острыми чертами лица. Казимир, торговец из Йоланского княжества, украдкой вытирал слёзы и громко сморкался в рукав.

Вот кого уж точно не ожидал здесь увидеть...

Притворства в его движениях Самсон не заметил. Искренней казалась скорбь в покрасневших глазах, дрожащих пальцах. Странно. Да, он пару раз помогал купцу с охраной товаров, но близкими друзьями они не были. С чего же он так горюет? Впрочем, не его дело копаться в чужих страстях. Своих хватало.

Взгляд скользнул дальше. В середине толпы, будто окружённый невидимым кругом почтения, стоял Гореслав. Прямая спина. Аккуратная причёска. Парадная форма. И на груди — медь, сверкнувшая на солнце. Тюльпан и рапира. Знак Погребальных Венков. Почему-то отливающий желтизной.

Свою сигну Самсон отдал Марианне. Пожелал ей жизни без кандалов долга. А Гореслав выбрал путь сам.

Стал-таки Стражем, — пронеслось в голове. Пришло осознание: дети выросли. Выбрали свои дороги. И пусть одна из них вела через боль, Самсон не имел права жалеть. Он дал всё, что мог. Дальше они пойдут одни.

Их взгляды встретились. Упрямый, почти бараний взгляд юнца со шрамом на лице — и спокойный взгляд наставника, которому больше нечему учить.

Иди своей дорогой, парнишка. Пусть Кин-Галла хранит тебя.

Гореслав понял. Порывисто выдохнул, скривив губы. Сжал кулаки и отвернулся, стыдливо пряча глаза. Самсон не собирался жалеть. Тот сам выбрал свой путь. Ему и идти по нему. Об одном наставник молился:

Да раздели их пути, Кин-Галла. Да благослови даром никогда больше не встречаться!

Движение у западного края площади отвлекло его. Сквозь толпу, широким тяжёлым шагом, пробирался рослый мужчина с широкими плечами, чёрными волосами до плеч и такой же бородой. Серые глаза были прикованы к Самсону. В них горела злость и боль.

Явился-таки. А нет... выполнил я обещание, данное тебе пятнадцать лет назад. Защитил её! Нечего на меня злобные взгляды кидать, брат!

Самсон выпрямился. Ладонь легла на грудь, туда, где когда-то носил сигну Стража. Низкий поклон. Для толпы — благодарность и прощание. Для друга — знак. Знак двух юнцов, сына торговца и кузнеца, веривших, что именно так приносят клятву Безмолвные Стражи. Тогда им казалось, что они пойдут рука об руку сквозь любые преграды. Как жаль, что это оказалось не так.

Михей остановился. Густые смольные брови сошлись в одну линию. Он ждал.

Прекрасное было время. А знак Михей, паршивец, не забыл.

Над головой крикнула чайка. Самсон посмотрел на небо, потом на друга. Тот склонил голову, глядя исподлобья, почти с угрозой. В ответ получил лишь медленно прикрытые веки. Подтвердил: Марьяна свободна. Она ушла.

Михей поиграл желваками, резко развернулся и зашагал прочь. Он не останется на казнь. Не станет прощаться. Всё как всегда.

Самсон усмехнулся в бороду. Раньше брат был громким, не знающим компромиссов. Сейчас стал тихим, но не слабым. Марьяна вобрала в себя у него всё лучшее: упрямство, доброту, силу стоять, когда другие падают. И если её путь окажется тернист, она не сломается. Не так, как надломились они тогда.

Грехи прошлого не смоешь. Но совесть можно отчистить. Он старался. Может, и преуспел. А вот от ошибок учеников не убережёшь. Не защитишь. Отцовству не обучен, а жаль, ведь за этими непоседами глаз да глаз нужен. Один без передышки себя накручивает, другая сначала делает, потом думает. Ох и намучился наставник. Благо, теперь они идут своим путём. И он верит: их жизнь не станет поводом для сожалений.

Прощай, брат.

Провожая его взглядом, тихо подумал Самсон.

На помост взошли двое. Коренастый Алик Белов в облачении из начищенных доспехов, на плече — выгравированные лилии. Рядом — долговязый глашатай Оскар. Со спокойными лицами они смотрели на легко одетого Самсона.

— Пора… — произнёс глашатай, отвлекая его от мыслей.

Алик, черноволосый, густобровый, был моложе Самсона, но выслужился ничуть не хуже, а может, и лучше. Было честью — пасть от руки столь почитаемого товарища.

— У тебя, брат мой, есть последнее слово? — голос Оскара звучал ровно, но глаза Алика ждали ответа. — Я не прочь разделить с тобой глашатого, коль есть что сказать.

Самсон добродушно улыбнулся и покачал головой. Ему и так оказали больше чести, чем он заслужил. На этом можно завершить путь и шагнуть в тёплые объятия Кин-Галлы.

— Воля твоя... — кивнул Алик, а уста глашатого произнесли: — Тогда начнём.

Самсон опустился на одно колено, склоняя голову перед замершей толпой. Где-то тихо всхлипнули, где-то высморкались, где-то не сдержали стона. Приятно, что столько людей пришли проводить его. Но думать об этом он не мог.

К месту вспомнилось суеверие чернокостцев: мол, если жил по совести, перед тем как отправиться к Кин-Галле, увидишь то прошлое, которым гордишься больше всего и что бережно хранил в глубине сердца.

Оказалось, суеверие верное...

Лезвие свистнуло. Холод коснулся шеи.

И перед тем, как тьма сомкнула веки, к нему пришло воспоминание.

1 глава

Воздух стоял неподвижный, тяжелый, как болотная трясина. Река Святого Дивна лениво несла свои воды, но даже её прохлада не спасала от зноя. Разгул — последний месяц лета — выдался жестоким: солнце пекло макушку, превращая кольчугу в раскаленную сковороду.

Хорошо, что они шли вдоль реки, а не пошли напрямик сквозь болота, при такой жаре сгинули бы. Как пить дать сгинули.

Самсон шёл первым. Тяжёлый шаг, привычка вслушиваться в окружающие звуки и не расслабляться. На груди прижигала нагревшаяся под прямыми лучами солнца железная пластина с гравировкой: клинок и три бутона ромашки. Знак Погребального Венка. У каждого стража была своя сигна, свой символ клятвы, и на памяти Самсона он ещё не видел похожих выгравированных цветов.

В этот день знак клятвы особенно сильно привлекал к себе внимание Самсона. В такую духоту кольчуга с сигной была не самым лучшим решением, да только таков был путь Безмолвного Стража, и даже если сигна на его груди оставит ожог, мужчина примет это, ибо он сам выбрал этот путь.

Рядом, стараясь не отставать, семенил Гореслав. Тринадцать лет. Худой, долговязый, с каштановой короткой шевелюрой на голове и глазами, в которых горело слишком много амбиций для такого возраста. Парнишка был смышлён, но ещё не обучен.

Шутка ли, всего каких-то пара месяцев как он стал глашатаем Самсона. Тем, чьим голосом теперь говорит Безмолвный страж. Именно потому что глошатый был так похож на наставника характером и амбициями, связь между ними была легко установлена, но это не меняло того факта, что теперь мужчина нёс за ребёнка ответственность.

Самсон скосил глаза на ученика. В другой жизни он бы не взял юнца на задание. Обучал бы годами, пока тот не научится уверенно держать свой клинок в руках. Но судьба распорядилась иначе.

Комрат.

Имя вспыхнуло в сознании, как удар хлыста. Бывший товарищ по Ордену. Тот, с кем Самсон и его первый глашатай Михей поступали на службу одновременно. Тот, кто теперь называл себя последователем Хикара. Двуликий.

Предатель — одним словом.

И ведь хорошо притворялся, столько лет почти никто и помыслить не смел, что ярый последователь догм Безмолвных стражей в одночасье окажется предателем. Он ради своей цели убил своего собственного господина, которому приносил клятву, и сбежал, оставляя за собой путь, покрытый кровью.

Самсон поморщился, не от жары, а от старой ноющей боли в груди. Не в его случае разбрасываться такими громкими словами о предательстве. Ох, не в его. Он совершенно не вовремя вспомнил своего бывшего глашатая, и мысли о миссии отошли на второй план.

Шестнадцать лет прошло с тех пор, как Михей ушёл. Шестнадцать лет тишины. Самсон ждал, надеялся, что названный брат простит ему ту ошибку, ту слепоту, которая разъединила их. Но Михей исчез. И ничего с этим уже не поделаешь, разошлись их дорожки и никогда больше не сойдутся. Возможно, оно и к лучшему.

Самсон не был так привязан к своей семье, как его названный брат Михей. Именно поэтому, выбирая между заданием и спасением семьи, он, не раздумывая, выбрал тогда задание. И даже своему брату не сказал об этом. Только спустя десять долгих лет Самсон понял, какую непростительную ошибку совершил тогда.

Но это было тогда, а теперь у него задание. Комрат… Его нужно было найти и заодно помешать ему.

«Белобрысый всегда был скользким», — вспомнились слова Михея. Тогда Самсон не послушал. Назвал параноиком. А ведь его названный брат всегда был прав. Эта его прозорливость долгие годы подкармливала неуверенность в себе Самсона и разгорала его жадные амбиции…

Нет, итог всего этого не вина Михея. Если бы я был умнее, менее завистливым, всё могло сложиться куда лучше. Но что есть, то есть. Пора отбросить эти мысли и разорвать наконец связь между мной и Михеем. Отпустить его и понадеяться, что Кинн-Галла защитит его путь.

— Наставник... — голос Гореслава прозвучал тихо, но чётко, выбивая Самсона из горестных дум и сбивая намерения.

Самсон не обернулся. Только чуть повёл плечом, давая знак: слушаю.

— Наставник, почему вы так уверены, что Комрат направляется именно в «Чёрные топи»? — голос Гореслава дрогнул. Юнец задыхался не только от жары, но и от долгого пути по сложной местности.

Самсон сбавил шаг. Идти вдоль реки было легче, чем месить топкую грязь болот, но для необученного тела даже этот путь казался непроходимым. Мужчина посмотрел на ученика. Терпение, воспитанное годами молчания, не позволяло раздражаться из-за медлительности паренька. Он сам выбрал этого мальчишку. Сам взял на себя ответственность за его жизнь. Значит, должен и объяснить.

Но слова были излишни. Слова могли исказить суть. Самсон также понимал: лучшее обучение — это не лекция, а пережитый опыт.

Он остановился. Сейчас ему стоило показать ученику изнанку их задания. Пусть парень сам найдёт ответ, пусть больно, пусть страшно. Зато этот урок врежется в память глубже любых слов.

Самсон положил тяжёлую ладонь на худое плечо Гореслава. Кожа под пальцами была горячей, влажной от пота. Малец напрягся. Прошло всего два месяца, как он стал глашатаем. Для наставника срок ничтожный, для юнца — пропасть. Доверие между ними ещё не окрепло, канал связи был тонким и рваным. Будет больно. Но итог того стоит.

Смотри.

Мысленный приказ прозвучал не как звук, а как тяжёлый толчок в основание черепа.

Гореслав вздрогнул. Его карие глаза расширились, зрачки сузились в точку.

Самсон не стал щадить. Он открыл шлюзы памяти и пустил поток образов в сознание ученика. Это было сравнимо с ударом бревна по голове. В разум Гореслава хлынули не мягкие картинки, а сырые, кровавые фрагменты реальности.

Столица. Виадград. Ночь. Запах озона, старого железа и разлагающихся тел. Тёмный переулок близ храма Кин-Галлы. Окровавленные тела в неестественных позах. Обломанные доски, железные прутья, торчащие из груди. Четверо чернокостцев из цитадели Атент. Десяток случайных прохожих, оказавшихся не в том месте. И они. Четыре Безмолвных Стража и два мага Некромантии посреди этого месива. Никаких споров. Только карта, разложенная на окровавленном камне. Четыре точки. И один всплеск божественной энергии в землях Йолянского княжества, зафиксированный в выкраденном документе. Территория большая, но чернокостцы сумели свести поиски к четырём местам. Север: Норы Ремку. Запад: Дивнозаводье у Микреадского залива. Юг: Белоудье. И здесь: Чёрные топи. Деревня, которой всего пятнадцать лет.

Гореслав пошатнулся. Лицо парня побледнело, затем приобрело землистый, болезненный оттенок. Желудок скрутило спазмом, но он устоял. Его не вырвало. Самсон отметил это про себя с холодным удовлетворением. Не каждый юнец выдержит такой ментальный удар.

Связь разорвалась резко, как отсекают натянутый канат.

Юнец судорожно вдохнул воздух, хватая ртом пыль и раскалённую жару. Вытер рот рукавом, глядя на наставника исподлобья. В глазах уже не было детского любопытства. Только страх. И понимание цены вопроса.

— Почему болота? — спросил он тише, но твёрже. — Почему выбор пал именно на это место?

Самсон кивнул вперёд, туда, где над рекой, несмотря на безветрие, начинал подниматься густой, неестественно белый туман.

— Потому что вода уходит, — произнёс он устами Гореслава. Голос ученика прозвучал глухо, чужеродно, словно эхо из колодца. — Господин сообщил: деревня меняет ландшафт. Болото сохнет. Понимаешь, к чему это ведёт?

Гореслав моргнул, обдумывая сказанное. Страх в его глазах сменился напряжённой работой мысли.

— Может появиться то, что долгое время было скрыто водой? — предположил он.

Самсон прикрыл глаза, слегка наклонив голову. Жест означал согласие. И одобрение.

Продолжили путь в тишине. Развилка осталась позади. До деревни было рукой подать, когда Самсона остановило странное, липкое предчувствие.

По карте следовало перейти неглубокий ручей и идти на север по твёрдой тропе. Но разум вдруг отключился. Какое-то слепое наитие, словно шёпот самого Хикара, заставило Самсона свернуть с тропы. Вниз по течению. К самому краю зыбучих топей.

Без проводника туда нельзя, — мелькнула запоздалая мысль. С юнцом, не знающим местных ловушек, это было безумием. Но импульс был сильнее логики. Самсон ускорился, игнорируя тяжёлый вздох Гореслава, плетущегося следом.

Ручей сужался, превращаясь в протоку. Земля под ногами стала вязкой, предательски мягкой. Каждый шаг требовал усилий. Самсон не понимал, что именно его ведёт, но знал: медлить нельзя.

Впереди, в густых зарослях камыша, он не увидел, а почувствовал слабый всплеск света. Следом послышался тихий хрип. Бултыхание.

Самсон замер. Жестом приказал Гореславу остаться на твёрдом берегу. Сам, вооружившись длинным шестом, осторожно двинулся на звук.

В воде, кажущейся мелкой, барахтался ребёнок. Самсон удивлённо вскинул бровь: ручей ему был по колено. Но стоило сделать шаг, как сапог ушёл в ил по щиколотку. Ловушка. Зыбун, замаскированный ряской и тиной. Если бы не шест, он сам мог стать жертвой этой западни.

Девочка тонула. Медленно, неотвратимо.

Самсон вогнал шест в дно, оперся на него и рванул вперёд. Схватил малышку за ворот рубахи, выдергивая из объятий трясины. Она была тяжёлой, неподъёмной для своего размера.

Он перекинул её через плечо, чувствуя, как холодная вода стекает по спине. И тут заметил: от груди девочки исходило тусклое, пульсирующее свечение. Тот самый свет, что он чувствовал ранее.

Малышка закашлялась, судорожно хватая воздух. Её маленькие пальцы вцепились в ткань его рубахи с такой силой, что послышался треск нитей. Плечо саднило. Такой хватки не бывает у пятилетних детей.

Самсон поспешил выбраться на берег, где ждал Гореслав. Они молча, слаженно укутали дрожащую девочку в сухой плащ Стража.

— Что могло завести ребёнка сюда? — голос Гореслава дрожал от возмущения и страха. — Это же верная смерть!

Самсон не стал отвечать, что юнец сам едва старше этой малышки. Вопрос был правильным.

Деревня близко, — коротко пульсировала мысль в сознании ученика. — Там разберёмся. Идём.

Девочка не проронила ни слова. Как только кашель стих, она обмякла и погрузилась в беспокойный сон. Самсон прижал её ближе, проверяя пульс. Ровный. Дыхание — поверхностное, но чистое. Только жар. Лихорадка после стресса.

Но больше всего его тревожило другое. Свет, исходящий от неё. Он впитался в тело девочки. Нутро подсказывало: это связано с «артефактом», что ищет Комрат, но подтверждений не было. Только интуиция.

Самсон стиснул челюсти и ускорил шаг. Он был уверен: Комрат близко. Ребёнок в опасности.