Духогон

Глава 1

По правде сказать, какое-то время Тихон кузнеца почти ненавидел, но изо всех сил давил в себе это гадливое чувство. Злость его обращалась ночным кошмаром, тянулась костлявыми черными пальцами к шее дьячка да хватала так лихо, что он задыхался и просыпался с криком поперек горла. Смотрел минуту-другую на кузнеца, что, захрапев с вечера на голой земле, напоминал гигантский валун, и корил себя за скверные мыслишки.

«Верно Господь меня покинул, – рассуждал Тихон, глядя в изогнутое кошкиной спиной темное небо. – Мне всех прощать причитается, а я вишь – единственного кормильца кляну».

Насчет кормильца не лукавил: кузнец умел и силки на зайца расставить, и тушку освежевать, и зажарить над тлеющими углями. Повстречались они на дороге, у которой скалоподобный человек, весь в плоских ожогах, накормил продрогшего непутевого дьячка, ни словом притом не попрекнув и неудобных вопросов не задав.

– Как величать тебя? – только и спросил у него Тихон, опасливо косясь на вздутую пульсирующую жилу на лбу встречного.

Кузнец долго не отвечал, будто вспоминал, кем его матушка нарекла. Курчавые черные волосы спускались у него от висков по щекам и густо покрывали квадратный подбородок. В ледяных очах колебалось пламя костра.

– Гаврилой, – наконец вымолвил кузнец с явной неохотой.

– И куда путь держишь, Гаврила? – продолжил допытываться дьячок, покуда жар от занявшихся поленьев согревал онемевшие на холоде босые ступни.

– Куда сон укажет, – невнятно буркнул тот, вороша костер сухой веткой.

Тихон покосился на Гаврилу – не всерьез же он? Вестимо, отделаться хочет. Да к тому же он ясно из тех, кто о благах тленных больше души ближнего печётся – говорит, как в голову придет, а что другой подумает, ему и дела нет.

Так они просидели до густых сумерек молча, но зато с горячей похлебкой в мисках. Потом кузнец открепил привязанное к заплечному мешку одеяло, расстелил по земле и каким-то чудом уместился под ним с головой. И минуты не прошло, как раздался раскатистый храп.

А Тихон долго еще смотрел, как розовеют угли в кострище, слушал ночную птаху, тревожно кричавшую над головой, и думал, как ему дальше быть. Неделю он уже скитался без пристанища, ночевал то в поле, то на просеке, голодал и никакого выхода для себя не видел. Прибиться к кому-нибудь, вроде Гаврилы, было бы полезно, да только вряд ли он обрадуется компании.

Однако следующим утром кузнец, собирая пожитки и глядя на золотое колосящееся поле впереди, спросил:

– Со мной пойдешь?

Тихон замялся. Совесть внутри него хороводила: не хотелось быть обузой, но и один он долго на грибах да ягодах не протянет. Тем паче подступающая осень уже подвывала ночами порывистым ветром, а дожди шли все чаще.

И Тихон смиренно кивнул.

***

Мальчик устал. Еле переставлял ноги. Полуденное солнце мягко припекало затылок сквозь сплетенье ветвей вековых сосен, и невыносимо хотелось пить. У ручья остановились передохнуть. Старик в клочковатой бороде и изношенном платье строго смотрел на него исподлобья: почти черные очи буравили мальчика, не переставая.

– Пора идти, – без тени сочувствия сказал провожатый. – Времени мало. Он уже близко.

– Откуда вы знаете? – спросил мальчик, хоть и боялся рассердить старика. От тяжелых башмаков на ногах вздулись пузыри, и он хотел как можно дольше оттянуть момент, когда снова придется продираться сквозь лесную чащу.

– Чую, – старик повел носом по ветру.

Мальчик прислушался.

Ничего, кроме запаха хвои и грибного духа не разобрал.

Они продолжили путь. Мальчик многое бы отдал, чтобы прилечь хоть на минутку. Шли вторые сутки без сна и отдыху, в глаза будто кто-то засыпал горячей золы, и все тело казалось тяжелым, неповоротливым, словно водой насквозь напиталось. Он уже с трудом вспоминал то утро, когда они засветло ушли из деревни, в которой мальчик родился и вырос и которой никогда прежде не покидал. Но страх подтолкнул его к разбитой дороге.

Теперь же, два дня спустя, одуревший от солнца и усталости, смиренно молчать он уже не мог.

– Он ведь отец мне, – заикнулся мальчик, но тут же умолк.

Старик остановился. Положил тяжелую ладонь на плечо и сдавил до хруста. Крючковатый нос, что свечной огарок, оплыл и, казалось, удлинялся на глазах. Под взглядом старика иной раз мальчик чуть не задыхался от тяжести, и все ж упрямо шел следом – не то от страха сгинуть, не то от страха остаться совсем одному. Лучше с таким, чем в одиночку, да с той ношей, что висела на сердце тяжким грузом.

– Забудь, – велел старик, а по губам прошла судорога. – Жить хочешь? Тогда ступай. И не спрашивай. Не гневи духов.

Мальчик понурил голову и, считая коряги, поплелся дальше.

***

На вторую ночь дьячок увидел мальчика в огне.

Но сперва они с Гаврилой пересекли поле, покуда Тихон пытался выведать у кузнеца, откуда тот родом и как оказался на дороге.

– Кузня моя сгорела вместе с хатой, – лишь бы только отвязаться от назойливых вопросов, ответил Гаврила. – Все огонь прибрал.

И замолчал, явно не собираясь продолжать. Тогда Тихону вспомнился странный ответ кузнеца накануне, и, хоть и боялся его разозлить, дьячок добавил:

– А куда сон указал?

– Туда, – кивнул Гаврила на густой сосняк впереди.

– Тебя там ждет кто?

– Не ждет. Но дождется.

Несмотря на ничуть не изменившийся тон, Тихон почувствовал, как повеяло бедой. И куда серьезнее задумался, а не лучше ли в голом поле, но одному – сам себе добытчик, сам себе судья?

«А может это Господь нас свел? – озарило Тихона. – Он ведь верно поджигателя разыщет да и убьет. А я, стало быть, могу помешать».

Но на смену озарению пришла догадка иная, куда более мрачная: никто их не сводит, Господь давно его покинул и никогда уж под крылом не пригреет. И до того тошно стало, что захотелось хоть с кузнецом да поладить.

– Я тебя не поблагодарил, – вспомнил Тихон, когда они уже вплотную приблизились к сосняку и увидели лесопильню, молчаливую и безлюдную.

– За что это? – не понял кузнец.

– За ужин. Вряд ли с меня какую пользу сыскать выйдет, но хоть помолюсь за тебя.

Гаврила вдруг с интересом взглянул на дьячка и сощурился.

– Ты, выходит, божий человек?

В вопросе Тихону послышалось ехидство, и он замешкался.

– Был когда-то, – нашелся вскоре, не разобравшись до сих пор, имел ли он право и дальше называть себя христианином после того, как бежал из церкви, дороги не разбирая.

– Разуверился? – с небывалым для него любопытством продолжил расспрашивать кузнец.

– Нет, я… О, глядь-ка!

Тихон отчаянно искал повод не отвечать, и повод нашелся. Сперва правда почудилось совсем иное: будто лесоруб какой прилег вздремнуть после трудного дня, да так и закемарил до вечера. Но подойдя поближе, дьячок шумно сглотнул. Гаврила встал у него за спиной и только языком цокнул негромко.

Лесоруб и впрямь прилег, правда, не по своей воле. Поваленным деревом его придавило к земле поперек туловища. На подступах Тихон разглядел только ноги в сапогах с налипшей стружкой, но перешагнув через толстенный сосновый ствол увидел и вторую половину, а с ней и мертвенно-белое лицо. Сглотнув вдруг подступившую к горлу кислую муть, дьячок опустился на колени рядом с лесорубом и опасливо потрогал шею несчастного.

– Живой! – воскликнул он, нащупав ток крови под кожей. – Господи помилуй, живой! Ну-ка подсоби, скорей! Эй, слышишь меня? – он обернулся к кузнецу. – Постой, ты куда?

Гаврила отдалился уже шагов на десять и только на возглас дьячка соизволил обернуться.

– Не поможешь? – укоризненно спросил Тихон.

– Некогда, – буркнул кузнец.

– Что некогда? Тут дел-то, да с твоей силищей…

– Хоронить некогда.

Плюнув на несговорчивого помощника, дьячок сам вцепился в край поваленного дерева, напрягся так, что жилы затрещали, отчаянно замычал, проклиная свое слабое тело, но сосна не поддалась.

Гаврила неохотно возвратился и бросил безразличный взгляд на умирающего. Потом вздохнул и одной рукой откинул сосну в сторону. Лесоруб вздрогнул, дернулся, и изо рта у него хлынула кровь. Очи распахнулись, уставились на Тихона в немой мольбе и тут же застыли.

Дьячок отшатнулся. Хоть и не впервой было мертвого видеть, а все равно живот скрутило. Кузнец снова цокнул языком и вернулся на извилистую тропу, сбегавшую по пригорку в лес.

– Подожди! – снова попытался остановить его Тихон. – Нельзя ведь так бросить…

– Ты – божий человек, – внятно ответил кузнец. – Тебе и закапывать.

Дьячок проводил взглядом его широченную спину. Так и подмывало броситься следом: ночь уже ниспадала на остроконечные верхушки сосен, сползала черной гущей меж деревьев, принося пугающий могильный холод. Тихон представил, как кузнец забредет в чащу, соорудит там костер из валежника, разогреет того зайца, что закоптил накануне, уляжется под своим шерстяным одеялом и уснет сном праведника. А сам Тихон будет замерзать голодным, да и назавтра легче не станет – презрением к бездуховному сыт не будешь…

Ну и пускай.

Среди сваленных в кучу топоров и пил нашлась единственная лопата на обломанном черенке. Дьячок потыкал ей стылую землю – полотно преодолело полвершка и уперлось в камень.

Тихон пропотел, кажется, до самых костей, ковыряя неподатливую почву, но только радовался – хоть не мерзнет. Правда и голод начал одолевать с двойным усилием, но дьячок ему не внемлел. «Так тебе, – повторял он про себя. – Нече было грешить, замаливай теперь. Только молитвы – пустое, а вот дело, да, делами человек полнится, а не молитвами…»

Раз заметил вдалеке две тени: одна – не то ребенок, не то иссушенный старичок, вторая – крепкий мужик в лохмотьях. Тени тоже заметили дьячка, прибавили шагу и скрылись в лесу, не подумав помощи предложить.

К полуночи управился. Стащил окоченевшее уже тело в неглубокую яму, попытался прочитать канон, но позабыл слова и молча засыпал мертвеца влажной землей. Отер руки о рубаху – намозоленные пальцы едва гнулись. Тоскливо взглянул в сторону леса и к своему удивлению заметил, что неподалеку брезжит задорный рыжий огонек.

«А ну как сменю компанию, только лучше будет, – размышлял дьячок, зная, что за истекшее время кузнец, с его-то шагом, далеко бы ушел. – То наверное тени беглые, может им и сгожусь на что?»

Но у костра сидел именно Гаврила, задумчивый и отрешенный. В руках он держал толстую ветвь, из которой ножом выстругал острый кол для новой охоты. Увидев дьячка, он хмыкнул.

– Умаялся? – спросил первым и махнул на котелок, подвешенный над огнем.

Дьячок окончательно смешался, но от предложения отказываться не стал, посчитав, что сегодня вполне его заслужил. Гаврила тем временем встал, зачерпнул кружкой воды из ведра и отпил, поежившись. Тихон же едко поинтересовался:

– Коли в Господа не веруешь, зачем помогаешь мне?

Кузнец недоуменно поскреб щеку и ответил вопросом:

– А коли помочь кому хочешь, уж обязательно веровать надобно?

– Ну в кого-то же ты веруешь? – не сдавался дьячок. – В других каких богов, может?

– Нет их.

– А кто есть тогда?

– Духи.

Дьячок покосился на кузнеца, внутренне уже почти закипая, как варево в котелке. Он до сих пор не смог примириться с мыслью, что Гаврила его бросил, мол некогда ему пустыми хлопотами заниматься, а сам все то время, пока Тихон корячился над могилой, сидел у костерка и ждал, когда глупый божий человек обессилит. Зачем? Ясное дело – проучить.

– И как? – все с той же издевкой продолжил допытываться дьячок. – Помогают тебе твои духи?

– Нет, – кузнец посмотрел на него с укором. – Они сами по себе.

Тут Тихон понял, что хоть смолой залей, а разговор у них не склеится. И втолковывать неверующему про единого Господа нашего Тихон не станет – и не из лени или бесчувствия, а потому что яснее Божьего дня, что такие, как Гаврила от Господа далеки, что блудница от стыда. Такие только жалости и заслуживают, а уговаривать бестолку. Да и мог ли Тихон? Имел ли право? По всему выходило, что ему первому помалкивать надобно.

Ночевать в поле – на примятой пшенице, под алтыном луны и гигантской дугой небосклона – было намного приятней, чем в чаще. На вздыбленных корнях уснуть оказалось вовсе невозможно, сосновые иголки кололи сквозь одежду, через спутанные космы веток звезд было не видать. Гаврила продолжал подбрасывать сухие палки в костер, будто ждал чего-то. Тихон лежал на спине и искоса поглядывал на кузнеца.

«Что я за человек? – корил себя дьячок, и становилось так тошно, что хоть вой. – Он ведь меня ждал, кого ж еще? И по совести сказал, что помогать не станет. Разве не имел права такого? Разве правда, что всяк праведный человек должен веровать? А коли не верует, то что же – благодетель его не в счет? А сам я? Верую еще или просто боюсь? Выходит, я даже и хуже него, коли вру, а он – просто по чести живет и порицать его не за что».

Пламя неожиданно взметнулось так высоко, что его жаром дьячку обожгло лицо. Сперва он подумал, что Гаврила что-то такое сыпанул в кострище, но кузнец сидел недвижим и смирён. Пламя вдруг выгнулось ему навстречу, опалив ресницы, брови и курчавую бороду. Гаврила не пошевелился, а дьячок уже бросился к нему, в обход взбесившегося огня, и попытался опрокинуть кузнеца на спину. Но что толку, если того, кажется, самого на кузне ковали?

– Сгоришь! – возопил дьячок и принялся рукавом тушить затлевшую на груди кузнеца льняную рубаху. – Одичал совсем, поди-поди!

А Гаврила ухватил худое дьячковское запястье и так дернул вниз, что Тихон приземлился точно плечом к плечу с кузнецом. Дрожащее пламя теперь колебалось в вершке от его носа.

– Смотри, – обронил Гаврила.

И тогда в пляшущих рыжих языках дьячок увидел мальчика.

***

Мальчик спал впервые за трое суток, и не было слаще сна на всей земле. Ему виделись несуществующие дали, где облака парили над самой землей, их можно было потрогать руками, и на ощупь они походили на тёплый студень. Мальчику страшно хотелось забраться сверху, чтобы потонуть в их мякоти, да подсадить было некому. Он тщетно искал отца, сердце полнилось тревогой…

Кто-то потряс его за плечо, насильно вырвав из сна. В черных очах старика четко отражался лунный сребреник.

– Что снилось? – строго спросил провожатый. В руке у него подрагивала обглоданная кость, и в ту минуту он больше походил на зверя, чем на человеческое существо.

«Куда он ведет меня? – спросил мальчик уже не впервые, но все так же бесплодно. – На спасение иль на погибель? А если и на погибель, то что с того? Так мне и надо…»

– Ерунда, – вяло ответил он.

– Он не снился?

– Нет.

– Ладно, спи дальше.

Но мальчик уже наполовину пробудился и встревожился. Всего однажды ему приснился отец, который по словам старика шел по их следу, чтобы убить. И вопреки всем надеждам мальчика он не был добр и ласков, как прежде, а надвигался жуткой тенью со сжатыми кулаками и перекошенным ненавистью лицом.

«Прости меня, – пролепетал тогда мальчик. – Прости, я не ведал…»

И пробудился в агонии, а после об всем рассказал старику.

– Теперь веришь мне? – провожатый даже смягчился. – Ну так идем, пока он взаправду по твою душу не явился.

С тех пор мальчик боялся уснуть, но вскорости понял, что наваждение отступило. Веки потяжелели, расслабленное теплом костра тело обмякло. Но прежде, чем снова провалиться в сон, мальчик вдруг ясно понял, что ничем хорошим эта ночь для него не кончится.

***

Дьячок не поверил обожженным очам: мальчик лежал в кострище, свернувшись на боку и поджав колени к груди. Пламя облизывало его макушку и плечи, но лицо оставалось таким же бескровным, как у сброшенного в яму лесоруба. Тихон, сражённый увиденным, стал истово креститься и приговаривать:

– Боже, спаси, сохрани!

Горячей ладонью кузнец грубо заткнул дьячку рот. Он вглядывался в огонь. Лицо его окаменело, глаза остановились, свободная рука сжалась в кулак. Тихон обречённо замычал, чувствуя, что вот-вот лишится рассудка.

– Отец, – зашипел мальчик на языке сгорающих поленьев, не открыв очей. – Отец, прости меня!

Кузнец едва слышно прошептал что-то на незнакомом дьячку наречии. Потом резким движением очертил двумя пальцами в воздухе круг. Мальчик заметно задрожал, крепче обхватив себя руками за колени. Тогда Гаврила, остановившись пальцами в верхней точке круга, рубанул воздух сверху-вниз, бросив внятное:

– Оставь его.

Криком мальчика дьячку насквозь пронзило грудь. Тихон бросился на кузнеца, движимый не умом – сердцем, но Гаврила с размаху откинул его в сторону и распрямился.

Мальчик умолк, а потом вдруг растворился, и на его месте в полный рост взметнувшегося пламени возник густо заросший бородой патлатый старик, в котором Тихон неожиданно узнал тень, скользнувшую по краю опушки.

– Смотри, – прошептал патлатый насмешливо. – Ты заслужил.

Отставленные от кулака указательный и средний пальцы кузнеца прочертили тьму снизу-вверх. С его сухих белых губ сорвалось:

– От меня не скроешься.

И тогда старик разразился зловещим хохотом.

И Тихон понял: перед ним сатана, принявший человечье обличье. Языки пламени так и не тронули ни его волосы, ни крестьянскую одежу. Этому существу, кем бы оно ни было, сам огонь приходился отцом.

Молитва всплыла у дьячка в голове, и он нараспев, с закрытыми глазами, одно за другим начал ронять тягучие слова в полумрак. Голос его креп, онемевшее сердце встрепенулось и забилось так истово, будто он остался единственным воином, закрывшим собой всех мирян.

– А это кто с тобой? – спросил Сатана вполне отчетливо, будто склонился над ухом дьячка. – Ужель за спиной праведника грех свой прячешь?

Тихон чуть не завопил, чтобы только заглушить бесовской голос, но удержался, продолжив читать молитву и раскачиваться в такт.

Сатана изверг поток брани, и Тихон возрадовался действию молитвы. Минуту спустя угли разгневанно зашипели, голос постепенно утих, пока совсем не смолк.

Дьячок распахнул плотно сжатые веки, ожидая увидеть на лице Гаврилы растерянность и – хоть отчасти – благодарность. Но его очам неожиданно предстала совсем иная картина: кузнец стоял над кострищем в ослабленных на поясе и приспущенных до бедер штанах. Упругая струя шипела, попадая на раскаленные угли.

– Не вопи, – велел кузнец, не взглянув на дьячка.

Тихон чуть не задохнулся от гнева. В голову уже закралась пакостливая мысль, что молитва его никак делу не помогла.

– Что за бесовщина? – спросил он хрипло.

– Дух, – ответил Гаврила и уселся обратно на корягу.

– Какой еще дух? – голос у дьячка жалобного задрожал. – Нет никаких духов!

– Ну значит, почудилось тебе, – равнодушно пожал плечами кузнец. – Привиделось.

Тихон продолжал изумленно разглядывать кузнеца, будто надеялся найти какие-то явные признаки колдовства, прогнавшего дьявольское отродье.

«Нет никаких колдунов, – одернул он себя поспешно. – Это сатана меня искушает, чтоб я разуверился. Но ему меня не достать и души моей не изведать».

Вот только мальчик был совсем как настоящий.

– У тебя есть сын? – спросил дьячок.

– Да.

– Это его ты ищешь? – не унимался Тихон, чуя, что нашел ту самую важную нить, за которую нужно было тянуть медленно и осторожно. – А тот, второй, что с ним – он кто?

– Говорю же, дух.

Тихон только головой покачал. Кузнец говорил от сердца, тут и спора не было. Но сколько б тверд он ни был, дьячок в духов не верил.

– И чего ему нужно?

– Ясно дело, меня извести. Уж десятый день жилы тянет, да не отпустит, покуда не доберусь до него.

– Ты его знаешь?

– Нет, – ответил Гаврила таким тоном, что дьячок понял.

Кузнец много чего умел: охотиться, разводить костры, бороться с духами.

Но он совсем не умел лгать.

***

Мальчик очнулся в холодном поту и кромешной тьме. Ему было так жутко, что с минуту он не мог толком вдохнуть: грудь сдавило и воздух по горлу шел, как по трубе, со свистом. Мальчик хотел закричать, но вышло только жалкое мычание. Будто откликнувшись, ему снился отец, такой же окутанный гневом и ненавистью, как тогда, в деревне. Прав старик, во всем прав – чудище это только по облику его отец, а на деле – нечто иное, враждебное, смертельно опасное.

Выходит, старик, каким бы ни был мрачным и жестоким, ведет его прочь от гибели. Знать бы только, сколько еще идти?

Мальчик приподнялся на локтях, отыскивая взглядом провожатого, но впотьмах все тени сливались. Он прочистил горло и позвал старика. Никто не откликнулся. Мальчика бросило в дрожь. Он едва устоял перед слезами, подкатившими соленым комом к горлу.

Провожатый не отзывался. Он исчез.

«Нет-нет, – уговаривал себя мальчик, обхватив руками колени и спрятав в них лицо. – Он здесь, просто отошел по нужде, недалеко, за дерево».

И в самом деле услышал шипение, с которым шелестит листва под дождем.

Потом тяжелые руки легли ему на плечи, и сразу стало так спокойно, что слезы сами потекли сквозь сжатые веки.

– Он тебя не тронет, – голос старика зазвучал до того властно, что эхом застрял в голове. – Не бойся.

Провожатый был прав. Он всегда оказывался прав.

И мальчик успокоился.

***

Тихон боялся уснуть. Кузнец молча обернулся в одеяло, как обычно, то бишь с головой, но храпа слышно не было. Дьячок очей не сводил с серого валуна, в которого обратился его попутчик, и бормотал под нос молитву.

Но сон все равно сморил его.

И снилось дикое: вроде бы он под сводом храма, один-одинешенек в гулкой тишине. А в окнах – языки пламени, что бьется снаружи, но внутрь не забирается. И тень у алтаря, знакомая, в длинном белом платье. Аж в дрожь бросило, до того настоящей она казалась. Только вот и во сне дьячок знал – нет уж ее на земле. Но тень обернулась и уставилась на Тихона пустыми глазницами – из одной сбежал по костяной щеке паук и скрылся за пазухой.

«Тихон, – позвала тень тихим эхом. – За что ты так со мной, Тихон? За что покинул меня, любовь моя?»

«А за что ты покинула меня?» – откликнулся Тихон.

«Да что же ещё мне оставалось, как не взять на душу самый тяжкий из грехов?»

«Твой грех на мне двойным грузом», – молча ответил ей Тихон, готовый разрыдаться от страха и бессилия.

Тень, не касаясь пола, подплыла к дьячку и протянула костлявые руки в струпьях. Тихон отшатнулся, живот у него скрутило, а тень вдруг вцепилась ему в горло и так сдавила, что воздуха в миг не осталось. Дьячок попытался высвободиться, но только хуже сделал.

«Прости, – захрипел он из последних сил. – Я один во всем виноват».

Дьячок почти распрощался с жизнью, когда чья-то лапа сгребла его в охапку за плечи. Потом другая лапа, не менее огромная, закрыла ему глаза, а над ухом раздался напев, грубый, рубленый на короткие фразы.

Мгновением позже ладонь, лишившая его зрения, исчезла, и дьячок наконец очнулся.

Гаврила склонился над ним, похлопывая по щекам. Заметив, что старания его не небезуспешны, кузнец перестал трясти дьячка и насильно усадил, чтобы больше не уснул. Потом дотянулся до кружки и заставил отпить ледяной солоноватой водицы.

– Ты зла на меня не держи, – будто бы даже смутившись, попросил кузнец. – Не подумал я.

– О чем? – выдавил Тихон и тут же захлопнул рот, поскольку тошнота вдруг подкатила к самому горлу, и чудом он прогнал ее обратно в живот.

– Не привык ты еще, – покачал головой Гаврила.

– К чему? – чувствуя себя с каждым мгновением все глупее и беззащитнее, буркнул дьячок.

Его лихорадило, зуб на зуб не попадал и спина так взмокла, будто по ней ливень прошёлся.

– Худо? – с участием спросил Гаврила, оглядев плачевный вид дьячка. – Впервые с тобой такое?

– Какое – такое? – почти даже безразлично переспросил Тихон.

– Чтобы дух на тебя морок навел.

– Как это – морок?

– Вот так, – кузнец махнул рукой, будто хотел стереть перед собой все начисто, но лес устоял. – Во сны, гадина такая, пробирается и настоящее на выдумку меняет. Так и с мальчиком.

– Отчего он на тебя взъелся? Дух… – добавил Тихон и прикусил язык – нет, ни в какое колдовство он не поверит, хоть этот мальчик или старик собственноручно попробует его удавить.

– За дело, – Гаврила потер нос, впервые смутившись. – Это я его… Туда…

Дьячок сидел недвижимо, только очи перебегали с кострища на заплечный мешок кузнеца-душегуба. Слово это, страшное и отвратительное, засело у Тихона между висками и стучало вместе с кровью. И вместе с тем ни страха, ни отвращения он не испытывал – только жалость, да и то – с отголоском сочувствия.

– Ты покайся, – предложил дьячок неуверенно. – Ежели хочешь, конечно.

– А поможет? – с сомнением покосился на него кузнец.

– Попробуй, да там видно будет.

– Душегуб я, – проговорил Гаврила отчетливо, будто из головы Тихона достал неприглядное словечко. – В кузне у него пахал, как проклятый, а только гроши и видел. Он все себе прибирал, хату отстроил, супружницу чуть не в шелка вырядил, а я как с хлеба на воду перебивался, так ничего и не менялось. Вот я как-то в сердцах и… – он осекся и взглянул на дьячка. – Ненароком зашибил, силищи-то во мне, ты сам сказал, немерено.

Тихон кивнул. Чем ответить не знал, а сердцем понимал: молчание сейчас полезней любого слова будет.

– А уж как схоронили, – продолжил Гаврила со вздохом, – так он впервые и явился. Сперва ко мне, а потом уже и к мальчику. Уж не знаю, что наплел, да только ушел тот на рассвете, а я как хватился, поздно было. Теперь вот и ищу, а он, стало быть, намеками потчует, извести хочет.

«И по делу, – подумал Тихон, но тут же себя одернул. – Не суди да не судим будешь. Не твое дело, виноват ли, нет ли, Господь все видит».

– Ну а ты? – Гаврила встряхнул косматой головой. – Что с тобой за история приключилась?

– Нет никакой истории, – слишком спешно для правды ответил дьячок и прикусил язык.

– Да неужто? Тебе, божий человек, врать не положено. Не хочешь говорить – не надо, только я-то знаю, что не будь истории, ты бы ни мальчика, ни духа не увидел.

– Почему?

– А потому что духов не всем видать. Вот если раз проведешь первую ночь после смерти с усопшим, его духу от тебя уже не скрыться и других видеть начинаешь. Скажи, божий человек, бывало с тобой такое?

Тихон слепо смотрел на танец язычков пламени по краю щепы. Многое он отдал бы теперь, чтобы никогда не встречать кузнеца и не видеть мальчика, спящего в огне. Чтобы никогда не воскрешать воспоминания, что гнали его прочь из церкви по дороге, без устали и пощады.

– Бывало, – признал дьячок, но тем и ограничился.

Гаврила уперся локтями в собственные колени и уставился на клочок травы, погребенной под слоем сухих иголок. Долго молчал, отчего Тихон уверился: и слова от него больше не услышит. Но кузнец неожиданно продолжил, тоном уже по-настоящему участливым:

– Чую, потому ты на дороге и оказался?

Тихон кивнул, пребывая в состоянии уже знакомом: все члены онемели, грудь сдавило, и поползла горячая волна снизу-вверх, покуда не добралась до лица.

– Может тоже покаешься? – спросил Гаврила. – Вижу же – сам над собой не властвуешь. То худо может обернуться.

Дьячок, не взглянув на него, закивал. И хоть ни единой живой душе не говорил прежде, слова сами полетели, одно на другое наскакивая:

– Службу нашу одна прихожанка посещала. Она как войдет – я очи в пол, пальцы пересчитываю. А у самого так дурно на душе, так совестливо. И вот как-то раз подходит, говорит, мол, не могу на исповеди покаяться, а у вас лицо такое хорошее, выслушайте меня. Со мной тогда что-то странное сделалось, бес, видно, одолел. Говорил ей, что нельзя мне, не положено, да только оказалось потом, ни слова я и не проронил...

Он заслонил лицо ладонями, покуда неслись в пустой голове воспоминания о карих очах, о тонких запястьях, о теплых каштановых волосах, скользивших сквозь пальцы. И лицо полыхнуло стыдом, и захотелось выйти из своего тела, устремиться к небесам, да только кто его теперь там примет?

– И чего? – не понял кузнец. – Исповедал ее и выдворили тебя за это?

Дьячок сокрушенно покачал головой, но не ответил. Только спустя минуту Гаврила догадался.

– Приголубил ее что ли? – спросил он недоуменно. – Ну дела. Странный у вас, божьих людей, порядок. То ж плоть твоя просит, как ей отказать? Раз уж ваш этот, сверху, так задумал, то чего теперь казнить?

– Замужняя она была, – пояснил Тихон тихо. – Венчаная.

– Все равно не пойму, – заупрямился кузнец. – Чего ты так сокрушаешься? Ну выгнали, так верить ты ж не перестал?

– Не выгнали, – уже едва слышно, давясь слезами, прошептал дьячок. – Сам я сбежал. Как трус распоследний. А она... – он прервался, но сумел докончить: – ...руки на себя наложила.

Гаврила примолк, качая головой. Видно было, что сказать ему нечего, да и боязно. Вместо этого приобнял дьячка одной рукой за плечи, а второй подкинул веток в костер.

Тихон нескоро еще проглотил ком в горле и досуха вытер забородевшие щеки. Рука у Гаврилы была тяжелая, горячая, но какая-то примиряющая с болью. И прав оказался кузнец – вроде и сказал всего ничего, а полегчало.

– Спасибо, – угомонив дрожь в голосе, сказал дьячок. – Стану в тягость тебе, скажи. Навязываться не хочу.

Гаврила задумался на минуту-другую, подергивая себя за бороду.

– Оставайся, божий человек, – серьезно кивнул кузнец. – Обоим нам компания пригодится.

***

Мальчик чувствовал, что конец близок. Поднялся на рассвете, разбуженный стариковской твердой рукой. Тело одеревенело, не слушалось. Всю ночь он чувствовал жар, припекающий в груди. Сердце то и дело хватало и сдавливало в кулаке. Но он ни словом не обмолвился, поскольку провожатый выглядел еще мрачнее обычного.

Чаща стала совсем непроходимой: бурелом скалился поломанными стволами, ветками наотмашь, как хлыстом, бил по лицу. Шли медленно, покуда мальчик не расцарапал ладони в кровь и не ослаб до той степени, что и шагу дальше сделать не мог.

– Вставай, – приказал старик. – Иль волоком тебя волочь?

«Да хоть волоком», – устало подумал мальчик, но провожатого это не устроило.

Он резко дернул мальчика за руку так, что хрустнуло и полыхнуло болью плечо. Затем широкая, с лопату, ладонь ударила по лицу до крови на губах.

– Я сказал – вставай, – процедил старик. – А то может ты хочешь, чтобы он тебе шею свернул? Думаешь, так легко отделаешься? Ну нет. Он сперва очи тебе выколет и рот надорвет, чтобы углей горящих туда засыпать.

Мальчик представил, каково ему будет с горящими углями во рту, и поднялся. Ног он не чувствовал.

Но шаг за шагом продолжил продираться сквозь деревянные спицы лесного колеса.

***

В золотых рассветных лучах дьячку удалось ненадолго задремать, уложив голову на корягу, где они с Гаврилой сидели. Мальчика в огне он теперь боялся куда меньше собственной памяти. Все дни с его греха он только и делал, что гнал прочь чувства, переломившие жизнь надвое. Теперь же, когда их всколыхнули, будто ил со дна, в темноте он снова видел полные горького безутешного одиночества очи, дрожавший, как идущая рябью вода, подбородок и чувствовал тепло на ладонях, словно бы впитавшееся в них навечно.

– Вставай, – вдруг громыхнуло над ухом, и кто-то жестко потряс его за плечо. – Вставай, божий человек, пора нам.

Тихон едва очи продрал, как уже плелся за Гаврилой глубже в чащу. Странное дело, но со вчерашнего дня что-то переменилось в его отношении к кузнецу. Появилось чувство необычного толка: будто бы Гавриле помощь его нужна. Просить такой гордец, как он, конечно, не станет, но по всему выходило, что компанией он был доволен.

До самых сумерек пробирались они сквозь кущи дикой малины, да так рьяно, что дьячок в лоскуты разодрал и без того заношенный подрясник. Но Гаврила не знал пощады, хоть за ним, как за тараном, идти было все-таки проще, чем одному. Дьячку хотелось пусть и ненадолго, но присесть, перевести дух, однако ж спорить с кузнецом он не решался.

Потом они замерли, прислушиваясь. В шелесте кроны выпукло проступил новый звук: кто-то ломился сквозь бурелом. Тихон подумал на дикого зверя, но Гаврила крепко придержал его за плечо и осторожно, почти стыдливо закрыл дьячку рот ладонью. Зверь хрустел и скрипел валежником, вздыхал, рычал, но продолжал пробираться сквозь чащу.

Тогда Гаврила опустился на колени и дьячка с собой прибрал. Двумя руками он развел заросли, освободив оконце, сквозь которое дьячок второй раз увидал мальчика.

И его объял такой ужас, какого он в жизни не испытывал.

Мальчик полз на коленях, весь израненный ветками и шипами, в гнезде свалявшихся волос застряла сухая листва, лицо почернело от грязи. Но куда сильнее дьячка поразило другое: мальчик будто волочил за собой ношу, такую огромную, что она невидимым якорем взрывала землю и цеплялась за корни.

– А ну вставай, – велел ему человек в лохмотьях, который накануне одержимо смеялся над Гаврилой, а теперь шел на шаг впереди мальчика. – Поднимайся, не то сам придушу…

Гаврила рванул прямо сквозь колючие заросли, на которых остался след из клочков его одежды, бороды и волос. Дьячок, с трудом поборов желание зажмуриться и воззвать к богу, бросился следом. Едва оба оказались на расчищенной полянке в пятнах солнечного света, мальчик остановился.

Старик осклабился, показав желтые длинные зубы.

– Явился! – воскликнул он. – Вот и смотри, раз пришел!

Дьячок очам своим не доверял: старик был совершенно настоящий, плоти и крови, и ни на какого духа не походил. Неужто наврал Гаврила? Да если так, то как объяснить мальчика в огне? Опоил? Но откуда ж дьячку было знать, как старик выглядит?

Гаврила тем временем глядел на мальчика с тоской.

– Не тронь его, – приказал он старику. – Довольно. То наше с тобой дело.

– Не тебе решать! – старик дернул мальчика за шкирку и подтащил к себе. – Ты, паскуда такая, семью мою считай целиком на тот свет отправил, а сам думаешь собственной смертью отделаешься? Всех заберу, всех! И тебя, и сына твоего!

– Семья твоя жива-здорова, – продолжил Гаврила. – Я им все, что было у меня, отдал. Сыну своему ничего не оставил.

Дьячок оцепенел. Он смотрел только на мальчика, обмякшего, бессознательного.

– Да подавись ты своей благодетелью! – завопил в лицо Гавриле старик и обернулся обратно к мальчику. – Думаешь, не сдюжу?

– Нет, – печально покачал головой Гаврила. – Да только то грех страшный – ребенка умертвить. До конца дней своих будешь вину на себе волочить, так, что хребет и надломится, как у меня…

– Путаешь ты, – отрывисто пролаял старик. – На тебе бремя кровопийцы, а на мне – расплаты.

Он неожиданно резко воздел пустой кулак к небу, и мальчик к ужасу Тихона взлетел следом, повиснув над вздыбленной землей тряпичной куклой. Ничто его не держало, однако ж ноги его в тяжелых башмаках сучили, взбивая стылый воздух.

– Кайся! – взвизгнул старик и крепче сдавил пальцы в кулаке. Мальчик тихо всхлипнул. Очи его, незакрытые, закатились и подёргивались, белёсые губы хватали воздух, но он не шёл по сдавленному невидимой рукой горлу.

Тихон вдруг почувствовал, как ноги его сначала задрожали, а потом вдруг налились такой силой, что сомнений не осталось – сейчас или никогда.

И прыгнул он на старика, опрокинув на спину. Мальчик рухнул следом, страшно захрипев. Тихон молотил старика как мог, руки, ноги, зубы – все пустил в ход, и не думая, почему Гаврила столбом стоит и не колышется, аки дуб в безветрие. Старик изловчился и ужом выскользнул из объятий дьячка так неожиданно, что тот рухнул вниз, рассадив лоб о сучковатую ветвь.

– Читай! – вдруг крикнул Гаврила, так и стоявший в стороне, словно его драка совсем и не касалась. – Читай молитву свою, божий человек!

Тихон хотел было внять его приказу, но тут старик распрямился и его пылающие неукротимой злобой очи уставились на дьячка. Рот съехал на бок в гримасе ехидства, на лице ни царапины не осталось, хотя Тихон побожился бы, что бил того в голову.

– Ишь, удумал! – рявкнул старик. – Ох и гад ты, Гаврила, ох и гад. Хитрей всех себя мнишь? Думал, коли он со мной сдюжит, ты мальчонку получишь, а ежели и нет – его жизнь на сыновью сменяешь? Да вот и хрен тебе на гору, смерти он не достанется, а язык я ему вырежу и уши насквозь проткну.

И он выставил вперёд длани, чёрные от грязи, с обломанными птичьими когтями. Тихон ощутил, как взмывает над землей, как ноги его беспомощно ищут и не находят опоры, как страх заволакивает очи туманной завесой. Он все ждал, что Гаврила поможет или хоть мальчика за шиворот сгребёт и даст деру, но кузнец не шевелился.

Сведенные костяшками друг к другу кулаки повернулись к Тихону. Старик захохотал и раздвинул их резким движением, будто полотно рвал.

И Тихон почувствовал, что полотном тем была его грудь.

С треском разъехался подрясник до пупа, обнажив белую безволосую кожу, туго обтянувшую рёбра. Тихон завопил от боли, но на горло ему будто набросили бечеву и крик застрял в груди, вгрызаясь, казалось, в самое сердце. А вслед за ним из глубины живота поднялся холодок и Тихон с ужасом понял, что это душа его просится наружу. Он весь пылал снаружи, будто оказался нанизан на вертел над костром, а изнутри его схватил крещенский мороз, от которого пошевелиться было невыносимо.

Старик одержимо хохотал, Гаврила сделался продолжением сосны, на чьих корнях стоял, недвижимо и беспомощно глядя на дьячка, которого привёл как бычка на заклание. И только мальчик, неподвижно замерший меж корней, смотрел на Тихона с мольбой и отчаянием.

Этим же взглядом каждую ночь из темени кошмаров на Тихона взирали баженые карие очи.

Откуда силы взялись, он и сам не упомнил, только в голове вдруг запел благовест и, вторя ему, запел и сам Тихон. Ничего, кроме «Отче наш» вспомнить не смог, да и ту наполовину позабыл. Но что еще оставалось?

Хохот оборвался. Старик отпрянул, будто его в грудь толкнули, разинул перекошенный рот, но ни звука не вырвалось из дрожащего горла. Вместо крика из него вдруг повалил густой чёрный дым. Тихон уж начал молитву сызнова, когда старик зашелся в кашле и очи полезли у него на лоб. Он взмахнул руками, отчего у дьячка рёбра затрещали, будто сломанный хворост.

Тихон задохнулся, слезы хлынули из-под закрытых век, но молебен его продолжался. Старик обхватил себя руками, отчего дьячок кулем свалился на землю. От удара в голове загудело, но из груди будто клешнями вынули раскалённые гвозди и воздух хлынул сквозь дыры, оставшиеся после них.

Старик сплюнул на землю черную слюну.

– Думаешь, обдурил меня? – прохрипел он, покуда дымок еще сочился из его ноздрей. – Душегуб ты, задавил меня насмерть, семью мою без кормильца оставил...

– Да ведь случайно вышло... И мыслей таких не было!

– Как же, не было! – старик попятился. – Расскажи еще кому, да только я видел, зенки твои как полыхали. Убийство ты давно задумал, только вот не поверил, что мертвые-то отомстить могут.

Старик вдруг покраснел, будто чья-то рука сжала ему горло, и все жилы выступили у него наружу. Тихон тем временем прибрал к себе полубессознательного мальчика и прикрыл его собой, как щитом.

Старик захрипел и в этой предсмертной агонии Тихон ясно услышал:

– Мало тебе одного раз меня загубить было...

– Не тронь ты моего сына, – процедил Гаврила, – и я б тебя не тронул.

– Как был душегубом, так и остался, – голос старика все угасал. – Привёл невинного на гибель... Дорого за это заплатишь, ой, дорого...

Очи его закатились. Кожа почернела. Дьячок закрыл рот ладонью, боясь закричать – поверженный старик вновь обращался в дым и рваными клубами утекал в багровеющие закатом небеса.

Гаврила молча проводил исчезающий дым взглядом и тяжелым вздохом.

***

Мальчик вдруг закашлялся. Дьячок опасливо взглянул в бледное лицо. Распахнутые огромные влажные очи уставились на него недоуменно:

– Отец? – спросил он испуганно.

Тихон взглянул на кузнеца, не понимая, говорить правду или нет. Гаврила нерешительно приблизился и опустился на колени рядом с сыном, дрожащей рукой погладив его по спутанным волосам.

– Тут я. Не тревожься.

Но мальчик напротив – пришел в такое смятение, что оттолкнулся от дьячка и яростно зашептал:

– Прости меня! Я не хотел, не знаю, как вышло… – голос его дрожал от слез. – Проснулся, а дом полыхает и руки у меня в масле…

Он зашелся в рыданиях, и Гаврила прижал его к груди, убаюкивая, как младенца.

– Это все морок, – нашептывал он сыну, покуда дьячок только пытался вникнуть в слова мальчика, но они никак не влезали в голову. – Нет твоей вины. Забудь.

– Не бросай меня, – всхлипнул мальчик, цепляясь за руки отца, когда он разжал объятия. – Ты ведь можешь остаться? Раз он мог, и ты можешь?

Гаврила покачал головой.

– Не должно так. Каждому своя дорога.

– Как же я?.. – мальчик уже не противился, когда Гаврила поднялся. – …один?

– Не один ты, – кузнец кивком указал на дьячка, пока тот все искал слова и ни одного схватить не мог.

Мальчик несколько раз моргнул, сбитый с толку, потерянный в своих страданиях, и смежил веки. Голова его в когда-то золотых кудрях, а нынче напоминавшая перекати поле, опустилась дьячку на подогнутые колени. Он неловко погладил мальчика по спутанным волосам и выбрал из них сухую веточку.

– Ты обо всем, что видел, забудь, – сказал Гаврила, глядя сверху-вниз на дьячка. – Ни к чему тебе.

– Забудь? – переспросил дьячок изумленно. – Да как же забыть?

– Ты уж постарайся. Вряд ли кто еще из них к тебе сунется.

– Не пойму, – встряхнул отяжелевшей головой Тихон. – Тогда ведь, у костра, я тоже молился, но не помогло. А сейчас выходит иначе?

– Кто ж сказал, что не помогло? – Гаврила задумчиво взглянул на сына, вздохнул и сердечно проговорил: – Спасибо тебе, божий человек. Без тебя б не сдюжил.

Он хотел допродолжить, объясниться, но дьячок первым помотал головой, не желая знать ни правды, ни вымысла. В глазах Гаврилы язычком племени по краю полена скользнула благодарность. Он молча подхватил заплечный мешок, и тогда только Тихон понял, что кузнец и в самом деле собирается уйти.

– Ты куда собрался? – встрепенулся дьячок.

– Пора мне. И так я тебе навредил немало.

Во рту у дьячка вдруг пересохло и снова стало так дико, так страшно, что всего затрясло под подрясником.

– Ты что же?.. – прошептал он. – Ты тоже?..

– Не бросай мальчика, – наказал кузнец, все быстрее отдаляясь. – Он вместо сына теперь тебе будет.

– Постой! – взмолился Тихон. – Как же так получается? Сам я его что ли нашел? Или все ж ты меня привел?..

– А зачем тебе знать? – пожал плечами Гаврила на прощание. – Ты благое дело сделал.

– Но если ты… Если я теперь вижу таких, как ты, то как мне их различить?

– Они всегда рядом, – улыбнулся кузнец. – Были и есть. Как Господь твой.

И гигантский человек, который то ли был, а то ли нет, растворился в чаще.

Тихон бережно переложил мальчика на серое одеяло кузнеца и обернул шерстяной тряпицей до самого подбородка. Спал он спокойно, только ресницы подрагивали, да нос морщился изредка. Тихон развел костер и сел напротив, подбрасывая хворост к поленьям. Ни на чем сосредоточиться не мог, только подкидывал стебельки да веточки в пламя, до конца не понимая, что Гаврила теперь уж точно не вернется.

– Батюшка, – вдруг произнес слабый сонный голос за спиной, и Тихон обернулся. Мальчик, завернувшись в серое одеяло, стоял перед ним и тер глаза кулаком. – Мы теперь… одни?

– Одни, – кивнул дьячок и усадил мальчика себе на колени. – Меня Тихоном звать, а тебя?

– Лукой, – представился мальчик смущенно. – А вы меня не бросите?

Тихон непроизвольно вновь обратился к прогалине, по которой ушел Гаврила, и ему привиделось лицо в косматой бороде.

– Нет, – ответил он мальчику честно. – Ни за что не брошу.