Друг из тьмы

Мир глазами Сюэ Лэна

Мир, в котором он выживал, звался Поднебесной. Красивое имя для грязной свалки.

Люди здесь делились на две породы. Первая — обычные: крестьяне, торговцы, ремесленники. Они пахали, торговали, плодились и дохли от болезней, голода или чужой жестокости. Вторая — заклинатели. Те, кому повезло родиться с даром управлять духовной энергией, ци.

Эти счастливчики летали на мечах, изгоняли демонов и мнили себя хозяевами жизни. Их объединяли в ордена и кланы — могучие организации, делившие земли, ресурсы и власть.

Дар бывал разным.

Светлая ци текла в тех, кто от природы склонен к исцелению, защите, очищению. Их учили в праведных орденах: подавлять тёмные импульсы, следовать уставам, служить людям. Красивые слова. Сюэ Лэн знал, чего они стоят.

Тёмная ци доставалась другим. Она не делала человека злодеем, но требовала контроля. Без обучения вырывалась наружу — болезнью, порчей, смертью. Демонические секты учили потакать этой силе, использовать её для власти и разрушения.

А были те, кто стоял посередине. Ордена, которые на словах боролись со злом, а на деле использовали тёмные техники, прикрываясь «высшей целью». Заклинателей, отказавшихся подчиняться, объявляли изгоями и травили. Одиночек, осмелившихся действовать вне системы, карали без суда.

Сюэ Лэн знал этот мир с изнанки. Знал, что светлые ордена ничем не лучше тёмных — просто у них лучше получалось врать. Знал, что правят здесь не истина и не справедливость, а сила и связи. И давно перестал ждать от этого мира чего-то, кроме удара в спину.

Пролог. Танхулу

До того, как его схватили, он стоял у прилавка с танхулу и смотрел на леденцы. Он не собирался воровать открыто — знал, что за это бьют. Просто смотрел и глотал слюну.

— Эй, малец, хочешь заработать? — раздался голос сбоку.

Он обернулся. Мужчина в тёмном ханьфу смотрел на него серьезно и по-деловому.

— Тут за углом лавка, хозяин просил перетащить мешки с мукой. Поможешь, получишь танхулу. Идёт?

Уличное чутье царапнуло: почему работу предлагают ему, уличному оборвышу, а не кому-то из своих? Но под ложечкой сосало, а перед глазами вставали леденцы — кисло-сладкие, хрустящие, недостижимые. «Я заработаю сам», — подумал он, цепляясь за эту мысль.

Он кивнул. Мужчина махнул рукой: «Тут недалеко. Пойдём», — и свернул в узкий переулок. Он свернул следом. Сделал шаг, другой. Остановился. Что-то было не так. Слишком тихо, слишком пусто в переулке. Он уже хотел развернуться и бежать, но чужая тяжёлая рука легла на плечо.

— Попался, воришка, — хохотнул грубый голос. — Глазел на сладости. Небось, украсть хотел.

— Тащите его в подвал, — равнодушно бросил другой. — Я научу его не зариться на чужое.

Он вырывался, извивался, вцепился зубами в чьё-то запястье. Кто-то охнул, но хватку не ослабил. Он дёрнулся, извернулся и что было сил врезал локтем в бок тому, кто держал его за плечо. В ответ послышалась сдавленная ругань. Кто-то зашипел:

— Да усмирите вы этого мелкого гадёныша!

Он плюнул в сторону голоса — не важно, попал или нет, — и замер, тяжело дыша. Руки и ноги болели от того, как его скручивали, но он не заплакал. Он знал: слёзы не помогут. Поможет только злость. Острая, как щепка, которой он когда-то отбивался на свалке.

Он помнил пять или шесть зим — выходит, ему было лет восемь, может десять. Он давно сбился со счёта. И он уже усвоил несколько вещей. Сильные всегда делают больно слабым. Если ты слабее — беги. Не можешь убежать — дерись до конца. Бей первым, бей туда, где больнее, и никогда не показывай страх. Станешь сильнее других — тебе не посмеют причинить боль.

Он не помнил матери. Только тёплые руки — или это приснилось когда-то, в первую голодную зиму? Но где-то жила надежда, что мир может быть другим.

В подвале это чувство умерло.

Его швырнули на каменную плиту, четверо взрослых прижали руки и ноги. Кто-то провёл над ним амулетом — старым, потемневшим, с тусклой искрой внутри. Искра вспыхнула ярко, на мгновение осветив лица.

— Сильный, — произнёс тот, что держал амулет. — Очень сильный. Господин Су Мин захочет на него взглянуть. Но сначала — проверим, как поведут себя меридианы. Если перегорят — туда и дорога. Если нет...

Он не договорил. Но Сюэ Лэн, даже сквозь боль, запомнил это имя.

Потом — шипение. Запах палёной плоти. И боль, какой он не знал никогда.

Он кричал. Бился, но четверо держали крепко, а пятый методично прижигал точки на его руке — одну за другой. Боль не утихала, она нарастала, растекалась по телу, выжигала что-то внутри, о чём он даже не подозревал.

— Записывай: реакция на перекрытие — ярко выраженная, — бросил тот, с железом, кому-то в сторону. — Меридианы деградируют, но не полностью. Остаточная проводимость сохраняется.

Он не понимал слов «меридианы» и «проводимость». Знал только: сейчас в нём меняют что-то. Нечто должно было течь, как вода по руслу, а теперь русло перекрыто навсегда.

Они ушли. Оставили его на камне, в холодной комнате, с обугленной рукой и пустотой внутри. Он не плакал. Слёзы кончились ещё в середине пытки. Он просто лежал и запоминал. Лица. Голоса. И делал выводы.

«Никто не придёт. Никогда».

Он ошибся. Через несколько часов дверь отворилась, и кто-то сунул ему в ладонь тёплую лепёшку.

— Ешь, — сказал незнакомый голос. — И уходи. Пока они не вернулись.

Он не запомнил лица. Только тепло лепёшки и скрип закрывающейся двери.

«Это ничего не значит. Это для того, что почувствовать себя благодетелем. Или не хотели, чтоб я тут сдох».

Он съел лепёшку, с трудом поднялся и вышел в ночь. Рука болела, но он заставил себя не обращать внимания. Шёл, пока не упал. Полз. Снова шёл.

С этой ночи он перестал верить людям. Что если тебе пообещали работу, то ты получишь работу, а потом плату. А не раскалённое железо. Он выжил — и поклялся: никто больше не сделает ему больно. Никто. А если кто-то попытается — он сам выжжет им меридианы. Будет смотреть, как они корчатся. И получит удовольствие.

Глава 1. Опустошённый

Сюэ Лэн попал в Орден Сияющего Огня через несколько дней после того, как ему выжгли руку. Его нашли, схватили и приволокли. Даже не спросили — просто взяли. Он брыкался, кусался, плевался — бесполезно.

В Ордене его сунули в чистую комнату, дали горячей похлёбки, новую одежду. Человек с пустыми глазами — Су Мин — сказал:

— Будешь делать, что скажут, — будешь жить. И учиться. Хочешь стать сильным?

Су Мин. Он запомнил это имя ещё в подвале. Теперь этот человек стоял перед ним и обещал силу. «Ты думаешь, я твой инструмент, — подумал Сюэ Лэн, глядя в его пустые глаза. — Ничего. Я выжму из вас всё. А потом уничтожу. Всех».

Сюэ Лэн промолчал. Но похлёбку съел — жадно, с вызовом, не стесняясь хлюпать. И одежду надел: пусть думают, что он остаётся.

Через неделю, когда ему впервые показали, как управлять ци, он усмехнулся. Это было легко. Проще, чем воровать на рынке. Проще, чем драться за объедки.

«Я буду сильнее всех. А потом посмотрим, кто кому будет приказывать».

Годы шли. Он учился жадно, впитывая всё, что давали, и многое из того, что не давали. Запретные техники, тёмные ритуалы, способы подчинения воли — он находил их сам: в старых свитках, в разговорах с теми, кто готов был делиться за страх или за выгоду. Но и как выживать в трущобах не забывал. Когда стены начинали давить — уходил в нижний город, чтобы не терять форму.

Он быстро усвоил главное: ци не бывает светлой или тёмной от рождения. Она становится такой от того, что с ней делают. Ордена называли «тьмой» всё, что не вписывалось в их уставы, но сами использовали те же техники, прикрываясь «высшей целью». Лицемерие. Впрочем, Сюэ Лэна это устраивало: пока они притворяются, он может делать что хочет.

Но одна вещь оставалась неизменной. Его правая рука. Та самая, которую выжгли в детстве. Меридианы на ней так и не восстановились до конца. Пальцы не сжимались в кулак. Всегда оставался зазор — слабость, которую он ненавидел лютой ненавистью. Чертить печати и держать нож он научился левой.

Иногда, оставаясь один, он пытался сжать кулак. Пальцы дрожали, но не слушались. Он смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается знакомая холодная злоба. Та самая — из подвала. Из детства. Из всех моментов, когда он был слабее, а мир это использовал.

Он был не единственным, кого взяли с улицы. В Ордене хватало таких, как он: бывших беспризорников с искалеченными меридианами. Их было около дюжины — всех взяли примерно в одно время. Наставники не скрывали: выживут сильнейшие. Слабых уводили — никто из них не возвращался.

Сюэ Лэн понял правила быстро. Не просто быть лучшим — стать незаменимым. Он дрался, когда требовалось; уничтожал соперников словом, если хватало слов; а если не хватало — ждал, пока они ошибутся сами, а когда нужно — подталкивал. Его боялись. Уважали? Вряд ли. Но с уважением он готов был и подождать.

Друзей он не искал. Он видел, как «друзья» предают, когда на кону лишняя порция или место в тренировочной группе. Да и сам не подпускал никого близко: того раза в подвале было достаточно, чтобы усвоить — доверие убивает. Остальные были не лучше. Те, кто пытался к нему подлизаться, делали это из страха или расчёта. А те, кто ненавидел, — ненавидели молча, потому что открытая вражда с ним была опасна.

Он видел, как наставники сталкивали учеников лбами, чтобы проверить, кто выживет. Видел, как поощряли доносы, предательство, подставы. Это называлось «адаптацией к реальному миру». Сюэ Лэн впитывал эти уроки, как губка.

Воспитанники редко говорили о прошлом, как и он сам, но Сюэ Лэн умел слушать. Он ловил обрывки фраз в столовой, случайные оговорки на тренировках.

«…говорят, они сами калечат, чтобы потом подобрать».

«Заткнись. Хочешь, чтобы с тобой случилось то же, что и с Чжанем?»

Сюэ Лэн помнил лица тех, кто прижигал ему руку, и помнил, как быстро его нашли и приволокли сюда.

Однажды Су Мин вызвал его в подземный зал, где хранились старые, почти забытые дела. Он стоял у стеллажа, перебирал свитки и, не глядя на вошедшего, бросил:

— Разбери архив за прошлое десятилетие. Всё, что касается «подавления одарённых беспризорников». Старые дела, которые требуют… особой аккуратности. Составь отчёт.

Сюэ Лэн насторожился. Такие задания обычно давали младшим писарям, не ему. Но Су Мин уже вышел, оставив его одного в пыльном полумраке.

Он взялся за работу. Перебирал свиток за свитком — скучные отчёты, списки. И вдруг замер. Дело о «подавлении» в таком-то квартале такого-то города. К свитку были подколоты портреты — грубые, но узнаваемые. С них смотрели лица, которые он не забыл. Тот, с амулетом. Тот, что держал его за плечи. Тот, что прижигал раскалённым железом. И кто заманил в переулок. Имена палачей. Все из них имели фамилию Чжу.

Внизу под списком имён стояла печать. Золотой символ огня в круге — печать Ордена.

Пальцы сжали свиток. Вот они. Те, кто держал его на каменной плите и прижигал меридианы раскалённым железом. Пыльный воздух архива словно стал гуще. Су Мин дал ему это задание не просто так. Знал, что Сюэ Лэн найдёт свиток.

Он отложил свиток. Су Мин специально подсунул ему это задание, как кость голодному псу, чтобы тот сделал за них грязную работу. Он сжал левую руку так, что ногти впились в ладони. Хотелось перевернуть стол, разбить что-нибудь, пойти и высказать Су Мину всё в лицо. Но он сдержался. Не сейчас. Не так.

Заставил себя дышать ровно.

«Пусть. Они думают, что я просто орудие. Но и я получу то, что хочу. А они мне ещё заплатят. Не сейчас. Потом. Когда я стану сильнее».

Он аккуратно переписал имена, вернул свиток на место и составил отчёт — сухой, без единого лишнего слова. Внешне — идеальный исполнитель. Внутри — клубок из мести, обиды и холодной, расчётливой злобы.

Су Мин, принимая бумаги, даже не взглянул на него. Только бросил:

— Свободен.

«Он знал, кого я ищу. Знал, кто были те люди. И решил использовать именно сейчас».

Сюэ Лэн вышел. Теперь у него был список. И план. Он не будет торопиться. Выждет, изучит их маршруты, привычки, слабости. А когда придёт время — ударит так, чтобы никто не связал это с Орденом.

Месяцы подготовки пролетели как один напряжённый день. Он выучил поместье до последнего камня: когда меняется охрана, где спят слуги, в каком часу глава рода пьёт вечерний чай. И когда всё было готово, он просто вошёл в ночь.

Талисман тишины лёг на ворота мягкой, душной ватой — ни крика, ни звона металла. Ещё один, морок, укутал сторожевую вышку туманом: часовой смотрел вниз и видел пустой двор. Талисманы забвения активированы.

Первым умер стражник у ворот — даже не вскрикнул. Вторым — старший сын, захлебнувшийся кровью в собственной постели. Сюэ Лэн методично двигался от комнаты к комнате. Он выполнял работу. А внутри, под холодной коркой расчёта, клокотало торжество. Глухое, тёмное, почти детское: «Я дождался. Я сильнее. Я пришёл».

В коридоре он столкнулся с женщиной. Она вышла на шум — заспанная, в одной ночной рубахе, — и замерла, увидев его. Прижав ладонь ко рту, словно не могла поверить, что это происходит. Потом ноги подломились, она рухнула на колени и вцепилась в его сапог — не чтобы остановить, а от бессилия, от невозможности принять происходящее.

— Пощади... — выдохнула она. — Прошу...

Сюэ Лэн брезгливо, почти лениво пнул её, как досадную помеху, — и пошёл дальше по коридору, к следующей двери.

Женщин он не трогал. Не из жалости — просто не видел смысла.

Он активировал последний талисман забвения. Дешёвый, одноразовый, из тех, что стирают последние полчаса, не больше. Если проснулись остальные — им хватит. Они забудут его лицо. Забудут, как он шёл по двору. Останутся только трупы и кровь.

Стоя посреди двора, весь в чужой крови, он ликовал. Орден устранил неугодный род его руками. Он получил месть. Все в выигрыше.

И тут из тьмы вышли двое.

Первый — в белом. Молодой, с мечом, который он даже не обнажил. Второй — в тёмно-синем, с рукой на рукояти, готовый рвать глотку. Сюэ Лэн не знал, откуда они взялись — вероятно, были недалеко и почувствовали колебание ци от множества смертей.

Тот, в тёмно-синем, дёрнул первого за рукав и что-то резко, но тихо сказал. На его рукаве Сюэ Лэн заметил вышитый серебряный узор — знак праведного ордена. «Монастырь Белых Снегов», — мелькнула мысль. — Пригодится».

Сюэ Лэн перехватил взгляд заклинателя в белом. Слишком знакомый. Так глядели на него в детстве, когда он рылся в отбросах. От таких взглядов всегда хотелось ударить первым.

— Все эти люди убиты, — сказал заклинатель в белом. — Ты должен понести ответственность.

«Праведник, — понял Сюэ Лэн. — С такими лучше не спорить — просто держаться подальше».

Сюэ Лэн был вымотан. Этих двоих ему не одолеть даже в нечестном бою, а честный бой он никогда не любил. Он метнул дымовую шашку, активировал заготовленный талисман и исчез в ночи, оставив их с пустыми руками и залитой кровью усадьбой за спиной.

Кто-то из них — кажется, тот, что в тёмно-синем, — бросился следом, но не успел.

Орден, конечно, узнал. Су Мин вызвал его на следующий же день. Сюэ Лэн вошёл в кабинет, ожидая чего угодно — обвинений, наказания, может, даже казни. Но Су Мин просто сидел за столом и перебирал бумаги. Когда он поднял глаза, в них было удовлетворение.

— Орден ценит твою инициативу, — сказал он.

Сюэ Лэн молчал.

— Правда, есть нюанс, — Су Мин развернул свиток, лежавший перед ним. — Кое-кто заметил тебя на месте. Двое заклинателей — Линь Юй из Школы Белого Лотоса и Хань Фэн из Монастыря Белых Снегов. Они дали показания. Описали твою внешность. Твои... методы. Мы это уладили.

— Я вам должен?

Су Мин чуть улыбнулся.

— Нет. Пока мы в расчёте. Но… — Су Мин сделал паузу, — мы видели твои наработки. То, чем ты занимался по ночам, когда думал, что никто не смотрит. Контроль сознания — ты ведь этого добиваешься, верно?

Сюэ Лэн промолчал, но пальцы невольно сжались в кулак. За ним следили.

— У нас есть закрытая секция библиотеки. Трактаты, которые не показывают даже старшим адептам. И полигон для испытаний. Взамен — ты создашь то, что нам нужно.

— Солдат, — медленно произнёс Сюэ Лэн, уже понимая.

— Солдат, которые не чувствуют боли. Не боятся. Не предают.

Сюэ Лэн смотрел на Су Мина и думал: «Они хотят меня использовать. Пусть. Я использую их первым — их библиотеку, их ресурсы, их полигон. А там посмотрим, кто кого».

Так он получил лабораторию.

Работа поглотила его целиком. Он зарылся в запретные труды с головой. Дни и ночи слились в один бесконечный поток иероглифов, схем, расчётов. Ему приносили еду — забывал есть. Напоминали о сне — отмахивался. Формула Метки Подчинения рождалась в муках, но когда сложилась — он почувствовал торжество. Технически это было гениально. Оставалось проверить на живых.

Первый эксперимент — приговорённый убийца — едва не провалился. Сюэ Лэн злился, менял формулы, усиливал печати. Беглый крестьянин, пленный солдат, охотник, пойманный за браконьерство… Один за другим они ложились на алтарь и умирали, так и не став идеальным оружием.

А потом был семнадцатый. Или двадцать седьмой — он сбился со счёта. Тело замерло, повинуясь каждому слову. Боль, страх, голод — никакой реакции. Только подчинение.

— Улыбнись, — сказал Сюэ Лэн.

Опустошённый растянул губы в неестественной улыбке. Сюэ Лэн смотрел на это лицо и чувствовал удовлетворение. «Я создал идеальное оружие».

Он не заметил, что его собственная улыбка выглядит такой же пустой. Впрочем, времени замечать такие мелочи у него не было. Орден время от времени давал ему «полевые задания» — для удовольствия или чтобы напомнить, кто здесь хозяин.

Однажды ему поручили Монастырь Белых Снегов. Сюэ Лэн помнил тех двоих, что пытались задержать его после резни рода Чжу. Один из них, Хань Фэн, учился там. «Хорошо. Пусть знают». Сюэ Лэн, обещая Су Мину, что дело будет сделано, чувствовал, что всё идет, так как нужно.

Операция была просчитана заранее. Ему дали карты. Ослабили внешнюю защиту. Остальное он сделал сам.

В Монастырь он вошёл как паломник, один из десятков, что приходили к святыням каждый день. Иллюзия на глаза и «сломанная» рука, и никто не заподозрил. Три дня он жил среди них, изучал распорядок. На четвёртую ночь спустился к общему колодцу и вылил в воду три флакона. Даже не яда. Всего лишь снотворное без запаха. К утру половина Монастыря не проснулась. Вторую половину он добил печатями — расставил талисманы разрушения с отсрочкой: в трапезной и общих залах. И ушёл.

Когда стены рухнули, он был на холме, в стороне, и видел, как Монастырь перестает существовать. И вдруг понял, что не чувствует удовлетворения. Попытался вызвать в себе хоть искру — вспомнил лица тех двоих, их отвращение. Ничего. Попытался разозлиться. Не получилось.

— Ладно, — сказал он вслух, но голос прозвучал как чужой. — Не важно.

Развернулся, спустился с холма и прошёл мимо руин Монастыря к выходу из долины. Он не стал добивать тех, кто мог выжить — не видел смысла. Без Монастыря они были никем.

Он не думал, что уцелевшие бросятся в погоню. Но один бросился. Сюэ Лэн услышал его на тропе: в тёмно-синем ханьфу, он шёл быстро, почти бежал — догонял. Одежда обгорела, лицо в саже и крови, но шаг твёрдый, дыхание ровное. Воин. Не сломленный — взбешённый.

У выхода из долины Сюэ Лэн остановился и развернулся. Тот уже стоял перед ним, перегораживая путь. Глаза горели ненавистью. Сюэ Лэн узнал его. Тот самый, в тёмно-синем. Который не сводил с него глаз, пока его напарник читал мораль. Хань Фэн из Монастыря Белых Снегов.

— Ты заплатишь за это, — с ненавистью выдохнул тот.

Сюэ Лэн окинул его взглядом — оценивающе, потом усмехнулся — холодно и почти лениво:

— Я обещал, что уничтожу твой монастырь.

Он сделал шаг в сторону, обходя праведника по кругу, и добавил:

— А свои обещания я всегда выполняю.

Сюэ Лэн увидел, как дрогнули пальцы того на рукояти, и понял: сейчас ударит. Слепо и яростно. Тогда Сюэ Лэн шагнул вперёд — и швырнул в лицо противнику горсть песка, подхваченного с тропы. Грязно? Конечно. Работает? Всегда.

Тот на мгновение ослеп, заморгал — и этого мгновения хватило. Нож вылетел из левого рукава, метя в бедро. Не смертельно — но больно, и нога подломится. Хань Фэн отбил клинок мечом — предсказуемо, как и любой праведник. И открылся.

Сюэ Лэн ударил ногой, в пах. Грязно. Надёжно.

Хань Фэн согнулся, хватая ртом воздух, но меч не выпустил.

Сюэ Лэн активировал талисман — дешёвый, одноразовый, из тех, что валялись в каждом подвале Ордена. Едкий дым ударил в лицо Хань Фэну, выжигая глаза хуже песка. Тот закашлялся, взмахнул мечом вслепую — Сюэ Лэн легко ушёл в сторону.

— Твой Монастырь, — произнёс он вкрадчиво, и Хань Фэн дёрнулся на голос, — учил тебя честному бою. А меня жизнь учила побеждать. Чувствуешь разницу?

Меч рассёк воздух там, где Сюэ Лэна уже не было. Он оказался сбоку, прижал ладонь к виску противника — тот попытался вырваться, но мышцы ещё не слушались после удара в пах.

— Посмотрим, насколько ты крепок внутри, — прошептал Сюэ Лэн.

И наложил Метку.

Он ждал привычного — пустого взгляда, полной покорности. Но праведник дёргался. Его воля, искалеченная, но не сломленная, билась о стальные нити печати, как птица о прутья клетки. Он слышал приказы, но выполнял их с отвращением, иногда замирая на половине движения. Сюэ Лэн нахмурился. Обычные люди ломались сразу — уличные бродяги, крестьяне, даже солдаты. А этот держался. Воля, выкованная годами монастырской дисциплины, сидела в нём, как железный каркас. Метка легла, но не проникла глубоко — скользнула по поверхности, не сумев пробить эту броню.

Сюэ Лэн провозился с ним несколько дней. Они ушли подальше от руин монастыря, в глухую лощину, — он не хотел, чтобы ему мешали. Удерживал пленника простыми путами, проверял узлы Метки, менял формулу, усиливал печати. Метка держалась, но не подчиняла до конца. Тот оставался собой — только с провалами в памяти и с приступами ярости. Сюэ Лэн злился.

А потом злость ушла. Он сидел на камне, смотрел на пленника и чувствовал пустоту. Даже раздражение растаяло, оставив вязкое, тяжёлое безразличие. «Надоело. Не хочет подчиняться — не надо. Зачем тратить время?»

Встал, развеял путы и, не оглядываясь, пошёл прочь. За спиной послышался шорох — праведник, хромая, побрёл в другую сторону. Сюэ Лэн не обернулся. «Какая разница. Всё равно никто не сможет снять мою Метку. А этот — всё равно не жилец».

Вернувшись в лабораторию, он продолжил эксперименты. Ритуалы становились легче. Раньше Метка требовала его крови и жизненной силы — после каждого он чувствовал слабость и головокружение. Теперь не чувствовал ничего. Ни усталости, ни боли.

После десятого ритуала он поймал себя на мысли, что больше нет прежнего подъёма. Всё хорошо, но внутри — странная пустота. Он нахмурился, не придал значения.

«Устал. Отдохну пару дней».

Взял выходной, съел любимое блюдо, выспался. Наутро пустота не прошла.

Он заметил, что перестал злиться. Раньше любое пренебрежение заставляло сжимать левую руку в кулак и представлять, как другой корчится от боли. Теперь он смотрел пустым взглядом и думал: «Стоит ли тратить на него время? Нет».

Это пугало больше, чем любая опасность. Но он заглушал страх работой.

Однажды, листая старые записи, он наткнулся на пометку: «Ритуал номер двенадцать — удачный. Словно съел танхулу». Тогда ещё чувствовал вкус. И радость. И смеялся с удовольствием. Сейчас он не мог вспомнить, каков танхулу на вкус. Только то, что он был сладким.

«Ничего. Когда закончу, куплю себе целую гору. И съем».

Но не купил. И не съел.

А потом настала ночь, которая всё изменила. Он проходил мимо полированного бронзового зеркала в коридоре — старого, мутного, но достаточно ясного, чтобы разглядеть лицо.

Остановился. Всмотрелся.

Из зеркала на него смотрел кто-то чужой. Черты были его — острые скулы, тонкие губы, холодные глаза. Но выражения — никакого. Ни усталости, ни злости, ни азарта. Только безразличие. Как у его Опустошённых. Сюэ Лэн поднял руку, коснулся своего лица. Отражение повторило жест. Это был он. Но он себя не узнавал.

Он испугался — до холодного пота, до дрожи в пальцах. «Я становлюсь как они».

В ту ночь он понял: если останется здесь ещё хотя бы на месяц, то полностью потеряет себя.

Он начал готовиться к побегу.

Глава 2. Беглец

Он мог бы просто исчезнуть. Замести следы, раствориться в ночи, но это было бы скучно. Хотелось оставить след. Чтобы они знали: он ушёл сам. И пусть хоть что-то — хоть грохот за спиной — пробьёт эту проклятую пустоту. Он не чувствовал ни злорадства, ни сожаления. Орден дал ему силу — и выпил душу. Они были квиты. Он не просил их о спасении, они не просили его о верности. Сделка, из которой каждый выжал что мог. Теперь он разрывал её, уничтожая возможность вернуться.

Сюэ Лэн дождался полуночи. Активировал печати с отсрочкой: они должны были сработать, когда он выйдет за ворота. И зашагал прочь, не торопясь. За спиной грохнуло — он миновал внутренний двор. Взрывная волна прокатилась по каменным плитам. Он даже не обернулся. Где-то взвыли тревожные рога. Крики. Топот. А он шёл — спокойно, вразвалку, будто ничего не случилось.

У ворот дорогу заступил охранник.

— Стоять! Что за...

Договорить Сюэ Лэн ему не дал. Короткое, точное движение — нож вошёл под доспех. Охранник осел, не вскрикнув.

— Извини, — бросил Сюэ Лэн, перешагивая через тело. — Некогда объяснять.

Распахнул ворота и вышел в ночь.

Снаружи активировал заклинание перемещения, вложив в него всю доступную ци. Прочь, как можно дальше. Мир сжался в точку, вывернулся наизнанку — и распался. В ушах зазвенела тишина. Запахло сырой землёй и хвоей.

И тут же он рухнул. Перемещение на большое расстояние выпило силы. Тело не слушалось. Он поднял голову: внизу, под обрывом, ревела ледяная вода, разбиваясь о камни. След от перемещения — как нить, за которую достаточно дернуть. Надо уходить, пока не поздно.

Стиснув зубы, он заставил себя подняться. Ноги дрожали, перед глазами плыло, но он сделал шаг, второй. А потом, собрав остатки воли, бросился вниз по склону, к реке, к обрыву. Высота — пять человеческих ростов. Течение — смертельное даже для здорового заклинателя.

Он присмотрел это место ещё неделю назад — глубокая река, высокий берег, идеально, чтобы инсценировать гибель. Но тогда вода была спокойной, а вероятно после вчерашних дождей превратилась в ревущий поток. «Просчитался. Бывает».

«Шанс выжить есть, — мелькнула холодная, расчётливая мысль. — Река глубокая — не мель. Сразу не разобьюсь. Камни… Течение протащит по ним, а Орден решит, что я сдох, и уйдёт с пустыми руками. А я всегда выживаю».

Ледяная вода ударила, перехватила дыхание. Течение закружило, понесло. Он пытался бороться, но сил не осталось. Сознание угасло. Река несла его — час, может, больше. Он не знал. Просто плыл, цепляясь за жизнь одним инстинктом.

Очнулся он на отмели, куда река выбросила его, как ненужный хлам. Сюэ Лэн лежал на спине, глядя в серое, низкое небо. Дождь — или брызги? — падали на лицо.

Попытался встать — не вышло. Перекатился на живот и пополз, оставляя на мокрой гальке тёмный след. Куда? Не важно. Лишь бы подальше. Даже когда эмоции умерли, тело помнило: жить. Он полз дальше. Он всегда выживал. Сколько он полз — не помнил. В какой-то момент мир снова погас, а когда вернулся — вокруг была темнота. Пахло сырой землёй, прелыми листьями и чем-то горьким — лекарством? Циновка из старой соломы, рваное одеяло, земляные стены, прокопчённый потолок, очаг из трёх камней.

Рядом тихо потрескивал огонь.

— Ты жив? — спросил спокойный голос.

Сюэ Лэн повернул голову. В отсветах очага — силуэт в белом. Слишком чистом для этой глуши. Глаза скрывала повязка.

— Кто ты? — собственный голос прозвучал хрипло.

— Никто, — ответил слепой. — Ты ранен. Я перевязал тебя, чем мог. Лежи.

Сюэ Лэн узнал этот голос. Эту манеру — говорить спокойно, будто вокруг не мир, а тихая заводь. Один из тех двоих. Тот, в белом. Тот, что смотрел на него с брезгливостью чистюли. Линь Юй из Школы Белого Лотоса. И вот теперь он, Сюэ Лэн, лежит у его ног. Переломанный, обессиленный, почти мёртвый.

Судьба любила шутить.

«Никто. Надо же. Я — никто, и он теперь тоже никто. Идеальная пара». Сюэ Лэн хотел усмехнуться, но рёбра пронзила боль. Он только поморщился. «Посмотрим, как долго ты будешь таким добреньким, "никто"».

— Ты знаешь, кто я? — спросил он, глядя в пустоту под повязкой.

— Нет, — слепой покачал головой. — Ты ранен, я помогаю. Как сможешь идти — уйдёшь. Нет — останешься. Всё просто.

Сюэ Лэн хмыкнул и закрыл глаза, позволяя темноте забрать его снова.

Следующее пробуждение встретило его запахом дыма — не того, что разъедает глаза, а тихого, домашнего: дым от очага, где дотлевают сосновые ветки. Он лежал неподвижно, вслушиваясь в треск углей и в собственное тело. Рёбра ныли. Плечо, вывернутое при падении, было туго перетянуто тряпицей и почти не двигалось.

Приоткрыл глаза. На низкой скамье сидел человек в белом. Линь Юй. Теперь, при свете дня, он мог внимательно разглядеть своего спасителя. Тощий. С тонкими запястьями — не боец. Белое ханьфу с вышивкой лотосов. Повязка на глазах. «Прячется в лесу. Интересно, от кого».

Сюэ Лэн обвёл взглядом убогую обстановку. Прокопчённый потолок из грубо тёсаных брёвен. В углу, на камнях очага, кипела вода в глиняном горшке. Грубо сколоченная скамья, пара глиняных плошек, пучки сушёных трав под потолком. В углу — аккуратно сложенные дрова и почти пустой мешок с рисом.

«Отшельник. Но не по своей воле. Слепой заклинатель — обуза для деревни или пугало для дураков. Значит, ушёл сам, чтобы не ждали подачек. Или выгнали. Какая разница».

«Долго он так не протянет, — подумал Сюэ Лэн, глядя на тощий мешок с рисом. — Живёт на остатки. Или собирает в лесу и выменивает у проезжих. Либо найдёт способ, либо скоро подохнет».

— Ты очнулся, — сказал слепой, поворачивая голову. — Есть хочешь?

Хотелось ответить что-то едкое. Язык не слушался. Горло саднило.

— Воды, — выдавил он.

Тот кивнул, нащупал кружку, наполнил из кувшина и протянул. Сюэ Лэн взял.

— Как ты? — спросил слепой тихо.

Сюэ Лэн сделал глоток. Вода была тёплой, с травяным привкусом.

— Всё в порядке, — соврал он.

Слепой ничего не ответил, но пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались. Повисла пауза — не неловкая, а выжидательная. Словно он давал гостю возможность заговорить первым. Сюэ Лэн молчал. Тогда слепой едва заметно кивнул и негромко произнёс:

— Меня зовут Линь Юй. Если понадоблюсь — зови.

— Я запомню, — сказал он ровно.

Линь Юй чуть склонил голову.

— Обычно на этом месте люди называют себя в ответ. Но ты, видимо, необычный.

Сюэ Лэн хмыкнул.

— Угадал. Я исключительный. Запомни это.

— Запомню, — пообещал слепой, и в его голосе послышалась улыбка.

Дни потянулись однообразной чередой. Сюэ Лэн лежал, смотрел в потолок и слушал. Как шуршат пальцы слепого, перебирая травы. Как скрипит дверь, когда тот выходит за водой. Как поют птицы за окном — бессмысленно, радостно.

На третий день попытался встать. Прошёлся по хижине — три шага туда, три обратно. Линь Юй сидел у очага и не оборачивался, но Сюэ Лэн знал: слепой слышит каждый шаг.

— Ты быстро идёшь на поправку, — заметил Линь Юй.

— Я живучий, — ответил он, садясь на скамью.

На следующий день он доковылял до ручья. Опустился на колени, плеснул ледяной водой в лицо — и замер над тёмной водой.

Вид был дрянной. Рёбра торчат, круги под глазами — как у покойника. Правая рука дрожит, пальцы в кулак не сжимаются. Старая травма. Одежда — рваньё в крови, половина тайников пуста. Волосы свалялись, смотреть тошно.

«Ничего. Живучий. Выкарабкаюсь».

***

Однажды вечером, помешивая кашу, Линь Юй сказал:

— Завтра я пойду в деревню за рисом. Хочешь — оставайся. Хочешь — уходи. Ты уже достаточно здоров.

Сюэ Лэн задумался. Орден наверняка считает его мёртвым — искать не будут. Первые дни он каждую ночь прислушивался к шорохам за стеной, каждое утро, превозмогая боль, выползал к ручью — проверить, не появились ли чужие следы. Ничего. Тишина. Лес жил своей жизнью, и в этой жизни не было места погоне.

А потом он понял: они не придут. Ордену выгоднее считать его мёртвым. Чертежи? Наверняка у них есть копии, или они решили, что проект бесперспективен. Его тело? Река унесла, звери обглодали — какая разница. Зачем тратить людей на поиски того, кто уже списан в утиль? Он должен был почувствовать облегчение. Но вместо этого внутри разлилась лишь знакомая пустота. «Даже месть им не нужна. Я был просто инструментом. Сломался — выбросили».

Можно уйти подальше, начать новую жизнь. Он посмотрел на слепого: тот сидел у очага, и свет углей падал на лицо, подсвечивая повязку изнутри.

— Я останусь, — сказал он и сам удивился своим словам.

Линь Юй кивнул, будто ждал этого.

В тот же день, когда Линь Юй вышел за водой, Сюэ Лэн запустил руку в пространственный рукав. Пальцы нащупали свиток.

Чертежи. Не те, что он оставил в лаборатории — с них Орден уже снял копии. Другое. Его настоящее детище, которое он прятал даже от Су Мина. Массовая Метка — не на одного, не на десятерых. На сотню. На тысячу. Одна активация — и целый отряд перестаёт быть людьми, превращаясь в послушных кукол.

Он ни разу не применил её. Даже на полигоне. Боялся — не последствий, а того, что сработает. И тогда Орден поймёт, что он им больше не нужен. Что незаменимых не бывает.

Теперь он держал свиток в руках и не чувствовал ничего. Ни гордости за гениальный расчёт. Ни страха перед тем, что эта штука могла бы сделать.

Убрал обратно.

Линь Юй вернулся, поставил ведро у порога и сел чистить коренья. Сюэ Лэн наблюдал, как слепой уверенно, но всё же наощупь орудует ножом. Лезвие прошло опасно близко к пальцу.

— Дай сюда, — буркнул он, шагнул вперёд и выхватил нож. — Порежешься. Ты же слепой, в конце концов.

Линь Юй не сопротивлялся. Только улыбнулся краем губ и протянул коренья.

— Точильный камень вон там, — махнул рукой.

Сюэ Лэн сел, провёл лезвием по камню несколько раз — привычно, почти медитативно. Нож зазвенел тонко и остро.

— Умеешь, — заметил Линь Юй.

— Умею, — бросил он, не поднимая глаз. — И не только ножи точить.

Некоторое время сидели молча.

— Хороший день, — сказал слепой.

— Откуда ты знаешь? Ты же не видишь.

— Слышу. И чувствую кожей. Солнце греет — значит, день хороший.

Сюэ Лэн посмотрел на него. Белая повязка, чистое ханьфу, спокойное лицо. Ни тени жалости к себе.

— Ты не злишься? — спросил он.

Линь Юй отложил коренья, помолчал.

— На что?

— На то, что ты слеп.

— Некогда злиться. Надо жить. Пока живёшь — есть надежда.

Сюэ Лэн криво усмехнулся. «Надежда». У него не было надежды. Только инстинкт. И странное, непонятное тепло, когда этот слепой говорил с ним так, будто он — обычный человек.

Глава 3. Раздражение

Утро выдалось сырым и промозглым. Сквозь щели в стенах сочился бледный свет, а снаружи доносился монотонный шум дождя, перемежаемый редким стуком капель о деревянную крышу. Лес пах прелью, мокрой корой и чем-то горьковатым — кажется, полынью.

Он поднялся с циновки не для того, чтобы дойти до очага и обратно, а с намерением выйти наружу. Ноги слушались плохо, но он заставил их двигаться. Три шага до двери. Ещё один — через порог. Споткнулся о корень, которого не заметил. Рухнул вперёд, выставив руки, и в тот же миг услышал быстрые шаги за спиной. Линь Юй бросился к нему, нащупал плечо.

Линь Юй, всё ещё держась за его плечо, вдруг скользнул пальцами ниже, к запястью. Сюэ Лэн дёрнулся, как от ожога, но слепой уже нащупал как неестественно напряжены мышцы, как пальцы правой руки подрагивают, не сжимаясь до конца.

— Твоя правая рука... — тихо сказал Линь Юй. — Старая травма. Меридианы повреждены.

Сюэ Лэн вырвал руку и отшатнулся. Пальцы правой, искалеченной, не сжались, а внутри образовался знакомый липкий комок — злость, не на Линь Юя, на себя. За то, что позволил увидеть слабость.

— Не твоё дело.

— Дай помогу...

— Не трогай! — рявкнул Сюэ Лэн, вырываясь. Собственный голос прозвучал неожиданно громко, зло. — Сам справлюсь.

Линь Юй отступил. Просто отошёл на шаг и замер. Стоял рядом, но больше не тянулся.

Сюэ Лэн, стиснув зубы, упёрся ладонями в землю и заставил себя подняться. Колени дрожали, в висках стучало. Он выпрямился, тяжело дыша, и только тогда позволил себе взглянуть на слепого. Тот стоял неподвижно, чуть склонив голову. Лицо под повязкой было спокойным. Ждал.

Сюэ Лэн ничего не сказал. Отвернулся и, хромая, побрёл обратно в хижину. «Беспомощный калека», — мелькнуло в голове. И тут же он понял, что эта фраза не про Линь Юя.

Досада заставила его подняться на ноги быстрее, чем хотело тело. Через несколько дней он уже увереннее держался на ногах и начал присматриваться к тому, как живёт слепой.

Тот всё делал сам: носил воду, колол дрова, чистил овощи. Медленно, наощупь, но упрямо. Сюэ Лэн наблюдал за ним с каким-то болезненным, раздражающим интересом. Как за муравьём, который тащит ветку втрое больше себя. Он смотрел, как Линь Юй перебирает травы — пальцы двигались уверенно, почти безошибочно, находя нужные стебли среди вороха сухих листьев. Рядом на грубо сколоченной полке стояли глиняные горшки с какими-то снадобьями, пучки сушёных кореньев свисали с потолочной балки. В хижине пахло дымом, лекарственными травами и сырой глиной.

Линь Юй не обиделся на тот случай с рукой, просто кивнул и больше не касался этой темы. Но с того дня, когда он ставил перед Сюэ Лэном чашку, то всегда — всегда — ставил её слева.

Однажды вечером Линь Юй взялся за топор. Полено стояло криво, удар вышел слабым, топор соскользнул и ушёл в сторону, едва не задев ногу. Линь Юй вздохнул, поправил полено, замахнулся снова.

Сюэ Лэн смотрел. В нём постепенно растекалось глухое, тянущее раздражение. Наконец он не выдержал, подошёл и вырвал топор из рук слепого.

— Отойди.

Линь Юй замер, будто обдумывая услышанное. А Сюэ Лэн уже занёс топор и с силой опустил на полено. Удар вышел кривым, плечо отозвалось болью, полено треснуло. Он ударил снова. И снова. С остервенением, с одышкой, с дрожью в руках. В какой-то момент, не отдавая себе отчёта, он попытался усилить удар ци. Топор лишь глухо стукнул по дереву, а по телу прокатилась волна слабости. Он стиснул зубы и продолжил — голой силой, без всякой магии. Колол, пока не кончились дрова.

Когда он закончил, Линь Юй всё так же стоял рядом. И улыбался. Краем губ, едва заметно. Сюэ Лэн замер с топором в руке. Улыбка слепого взбесила его.

— Что? — выдохнул он.

— Ничего, — ответил Линь Юй спокойно. — Спасибо.

— Я не для тебя это делал! — рявкнул Сюэ Лэн, швыряя топор на землю. — Просто смотреть тошно, как ты возишься!

— Ты всегда так говоришь, — тихо сказал Линь Юй. — Словно боишься признать, что тебе не всё равно.

Сюэ Лэн скривился.

— Мне всё равно.

— Нет, — Линь Юй покачал головой. — Тебе не всё равно. И это пугает тебя больше, чем любая опасность.

Сюэ Лэн дёрнулся, но промолчал.

Линь Юй наклонился, нащупал топор, аккуратно поставил его к стене. Потом собрал наколотые дрова и, больше не говоря ни слова, унёс в хижину.

Сюэ Лэн остался стоять во дворе, тяжело дыша. Злость пульсировала под рёбрами — горячая, почти живая. И от этого было ещё хуже, потому что вместе с ней пришло что-то липкое и незнакомое. Оно маячило на границе сознания и не уходило ни на следующий день, ни через день.

Через несколько дней он достаточно окреп, чтобы помогать по хозяйству. Когда они пошли к ручью, Линь Юй протянул ему посудину со словами:

— Ведро возьми. Если уж идёшь со мной, хоть польза будет.

Сюэ Лэн молча вырвал ведро из его рук, и теперь Линь Юй шагал впереди, легко касаясь посохом земли, Сюэ Лэн плёлся сзади, неся ведро. Он всё ещё злился каждый раз, когда Линь Юй спотыкался. Вот и сейчас: корень, которого слепой не заметил, попался под ногу. Линь Юй покачнулся, взмахнул рукой, но устоял.

— Ты что, не видишь, куда идёшь?! — вырвалось у Сюэ Лэна. И тут же осёкся.

Линь Юй остановился. Медленно повернулся. Лицо под повязкой оставалось спокойным, а голос, когда он заговорил, прозвучал с какой-то непоколебимой твёрдостью.

— Ты можешь злиться, но не на меня. И не смей использовать мою слепоту как оскорбление.

Сюэ Лэн замер. Слова ударили сильнее, чем он ожидал. Они были слишком спокойными, слишком точными. Линь Юй не кричал, не обвинял. Просто поставил границу. И от этого стало... неловко? Нет. Скорее, непривычно. Как будто его ткнули носом в то, что он сам о себе знал, но никогда не хотел признавать. Он ничего не ответил. Сжал зубы, шагнул вперёд и, не глядя на Линь Юя, схватил его за руку. Пальцы сомкнулись сами. Не от жалости или симпатии, просто если эта опора пропадет, рухнет и он.

Сюэ Лэн вёл слепого за запястье, грубо, но крепко, и злился уже на то, что злился. Линь Юй не сопротивлялся. Шёл рядом, и его шаги стали увереннее. Они прошли несколько шагов, и Линь Юй вдруг негромко сказал:

— Если будешь так сильно сжимать, у меня рука отвалится. И тогда тебе придётся тащить ещё и её.

Сюэ Лэн ослабил хватку, но руки не отпустил.

— Ты невозможен, — буркнул он.

— Я знаю, — согласился слепой. — Мне говорили.

Ручей журчал тихо, почти неслышно, прячась в густых зарослях папоротника. Вода была ледяной. Он набрал воды и так же молча двинулся обратно. Линь Юй шёл следом, и в его молчании не было упрёка. Словно ничего не произошло.

Вечером, когда они сидели у очага, Линь Юй вдруг сказал:

— Ты злишься не на меня. Ты злишься на себя. На то, что не можешь всё сделать сам.

Сюэ Лэн дёрнулся, как от удара. Хотел огрызнуться — и не смог. Слова застряли в горле.

— Заткнись, — выдавил он наконец.

Линь Юй кивнул — и замолчал. А Сюэ Лэн ещё долго сидел, глядя в огонь, и чувствовал, как внутри что-то медленно, болезненно переворачивается.

Это «что-то» не давало ему покоя. Оно заставляло его просыпаться раньше, прислушиваться к шагам Линь Юя, замечать то, на что раньше он не обратил бы внимания. И, сам того не желая, он начал делать то, что ещё недавно счёл бы унизительным.

Однажды утром Линь Юй задержался у очага дольше обычного — сидел, ссутулившись, и вяло перебирал травы. Сюэ Лэн наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. «Он без меня точно загнётся». Потом Линь Юй вздохнул, отложил травы и потянулся к горшку с рисом — медленно, наощупь. Сюэ Лэн закатил глаза, поднялся, подошёл и молча забрал горшок из его рук.

— Я сам, — бросил он. — А то ты до вечера провозишься.

Линь Юй не стал спорить. Только чуть склонил голову и отодвинулся, освобождая место. На губах мелькнула тень улыбки.

Готовить Сюэ Лэн не умел. Вода выкипела, рис пригорел, сверху остался клейким. Добавил ещё воды — получилось нечто среднее между клейстером и углями. Поставил миску перед Линь Юем. Досадно.

— Ешь. Не сдохнешь — и ладно.

Линь Юй взял палочки, зачерпнул, прожевал. Лицо осталось спокойным.

— Нормально, — сказал он. — Для первого раза.

Сюэ Лэн отвернулся. В груди кольнуло что-то странное, похожее на удовлетворение.

Днём, когда Линь Юй вышел развесить травы, Сюэ Лэн заметил дыру на его рукаве. Ткань разошлась по шву, обнажая край нижней рубахи. Он смотрел на эту дыру, и внутри закипало раздражение. «Ходит как оборванец. А я должен на это смотреть? Ну уж нет. Я тут живу, и всё вокруг должно быть в порядке. В конце концов, это мой дом, а он — его часть».

Порылся в углу, нашёл деревянную иглу и моток грубой нити. Сел на порог и принялся зашивать. Игла была тупой, нить путалась, пальцы правой руки не держали иглу — шил левой, сквозь зубы матеря про себя этот убогий скарб.

— Что ты там делаешь? — спросил Линь Юй, не оборачиваясь.

— Молюсь твоему терпению, — огрызнулся Сюэ Лэн, вдевая нитку с третьего раза и чуть не воткнув иглу в палец.

— Осторожнее, а то расшибёшь лоб и будешь дуться до вечера.

Сюэ Лэн замер с иголкой в руке. «Он что, правда это сказал?». И сам не заметил, как уголки губ поползли вверх. «Зараза слепая. Ещё и шутит».

Когда Линь Юй вернулся и сел рядом, он уже заканчивал. Слепой провёл пальцами по рукаву, нащупал свежий шов и замер.

— Ты зашил? — в голосе прозвучало искреннее удивление.

— Дыра была, — буркнул Сюэ Лэн, не поднимая глаз. — Ходишь как пугало. Мне рядом с тобой стоять стыдно.

— Ты умеешь шить?

— Я много чего умею. Приходилось выживать.

Линь Юй провёл пальцами по шву ещё раз, будто запоминая. И улыбнулся с каким-то тёплым пониманием, от которого Сюэ Лэну стало неуютно. «Думаешь, я ради тебя стараюсь? Просто твоя дырявая одежда меня бесит. Но пусть думает, что я такой заботливый. Привяжется крепче».

Следующее утро выдалось ясным, но холодным. Сюэ Лэн проснулся оттого, что на лицо упала ледяная капля. Он дёрнулся, открыл глаза и увидел, как по грубой балке под потолком медленно расползается тёмное влажное пятно. Ещё одна капля сорвалась и упала на циновку рядом с его рукой.

Он перевёл взгляд на Линь Юя. Тот сидел у очага, помешивая завтрак, и, кажется, не замечал течи — или давно привык. Сюэ Лэн некоторое время смотрел на мокрое пятно, чувствуя, как внутри снова поднимается раздражение. Но не на слепого. Просто… крыша течёт. Дурацкая крыша. Надо починить.

Он поднялся, не сказав ни слова, вышел во двор и нашёл охапку сухой соломы, которую Линь Юй, видимо, заготовил заранее. Приставил к стене грубо сколоченную лестницу — шаткую, скрипучую, — и полез наверх.

Плечо сразу отозвалось болью. Он стиснул зубы, но не остановился. Забираться на крышу было трудно, укладывать солому — ещё труднее. Каждое движение отдавалось в треснутых рёбрах, пальцы на правой руке слушались плохо, и он злился — тихо и упрямо, и просто делал.

Снизу донёсся голос Линь Юя:

— Осторожнее. Там лестница шатается.

— Заткнись, — бросил Сюэ Лэн, но в голосе не было злобы. Так, по привычке.

Линь Юй замолчал. Сюэ Лэн слышал, как тот стоит внизу, не уходит. Не мешает, не лезет с помощью, но — рядом.

Когда он наконец слез, рубашка прилипла к спине от пота, плечо ныло, а правая ладонь саднила — солома оставила несколько мелких порезов.

Линь Юй всё так же стоял у лестницы. Его лицо под повязкой было спокойным, но уголки губ чуть приподнялись.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Сюэ Лэн отряхнул руки.

— Я просто не хочу, чтобы в кашу капало, — буркнул он и, не оглядываясь, пошёл в хижину.

Линь Юй ничего не ответил, но улыбка не погасла.

Вечером они снова сидели у очага. Крыша не текла, и в хижине было сухо и тепло.

Сюэ Лэн смотрел на огонь и чувствовал странную, непривычную усталость. Тягучую, почти приятную. И ощущение, как будто он сделал что-то… правильное? Он отогнал эту мысль. Глупость. Он всего лишь починил крышу. Ничего больше.

Линь Юй перебирал коренья, ощупывая каждый корешок — где задержатся, где скользнут дальше. Один, с тёмным пятном на срезе, он отложил в сторону.

— Этот не годится, — пояснил, не оборачиваясь. — Понюхал. Горький.

Сюэ Лэн забрал корень, повертел в пальцах. Понюхал. Пахло землёй и чем-то кислым.

— А этот? — он взял другой, помельче, с гладкой кожурой.

— Должен быть ничего.

Сюэ Лэн надкусил — и тут же сплюнул. Горечь обожгла язык, во рту остался мерзкий, вяжущий привкус.

— Ты сказал, «ничего»!

Линь Юй замер, потом виновато улыбнулся:

— Кажется, я их перепутал.

Сюэ Лэн вытер губы рукавом и зло уставился на коренья. «Он без меня точно не выживет, — подумал он. — Коренья и те отличить не может».

Линь Юй вдруг сказал:

— Сегодня был хороший день.

— Дождь перестал, — хмыкнул Сюэ Лэн. — Уже хорошо.

— Не поэтому, — слепой покачал головой. — Просто хороший.

Сюэ Лэн хотел ответить что-то едкое, но не стал. Вместо этого откинулся к стене и закрыл глаза. Внутри было тихо. Как будто что-то, сжатое годами в тугой ком, чуть-чуть ослабило хватку.

Это было… почти хорошо.

— Как ты ослеп? — спросил он вдруг.

Вопрос вырвался сам собой из странного, зудевшего любопытства. «Ты такой правильный, такой чистенький. Как ты докатился до жизни в этой дыре? И, главное, как я могу это использовать?»

Линь Юй вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Повисла пауза.

— Это долгая история, — сказал он наконец.

— А я никуда не спешу, — Сюэ Лэн растянул губы в усмешке. — Всё равно делать нечего. Рассказывай, раз уж начал.

Линь Юй вздохнул, провёл ладонью по повязке. Потом заговорил — тихо, просто:

— У меня был друг. На него наложили тёмную Метку. Как я узнал уже позже — это был Мастер Подавления воли — Сюэ Лэн. Метка — его изобретение, она выжигает волю, лишает памяти, заставляет подчиняться. Я не мог смотреть, как мой друг мучается. И нашёл способ её снять. Способ был… дорогим. Нужно было отдать самое ценное. Часть себя. Я отдал зрение. Я оставил друга у наставницы и ушёл, пока он не проснулся. Не хотел, чтобы он чувствовал себя обязанным.

Сюэ Лэн замер. В висках застучало. Та самая Метка, которую он наложил на праведника в тёмно-синем. Значит, тот был другом Линь Юя, и Линь Юй ослеп из-за него.

— Но одной жертвы было мало, — тихо продолжил Линь Юй. — Тёмная Метка — это не просто печать, это сгусток чужой, искажённой ци. Её нельзя просто «развеять». Она должна куда-то деться. Я принял часть этой тьмы в себя.

— …Она осела… здесь. — Линь Юй коснулся пальцами повязки. — Поэтому мой мир не просто тьма. В этой тьме я вижу пятна — одни чёрные, как дыры в пустоте. Это нечисть. Другие светлые, как разлитая ци — живые люди, деревья, трава. А недавно я увидел… — он запнулся, будто подбирая слово, — что-то среднее. Тёмное, но не как дыра. Густое, живое. Я до сих пор не понял, что это.

Сюэ Лэн, который слушал его молча, вдруг осознал: он сам излучал тёмную ци так, что любой дух обзавидуется. И Линь Юй только что описал его. «Значит, он видит тьму. Его тьму. И не отшатнулся».

Потом пришла другая, липкая мысль: «Он отдал зрение за друга. А если бы он узнал, кто я? Он бы простил?». Эта мысль была неприятной, царапающей, и он быстро её отогнал. «Не важно. Он не узнает. Я не позволю».

— Он знал, чего тебе это будет стоить? — спросил Сюэ Лэн, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Нет. Я не сказал. Он бы не позволил. А я не мог иначе.

— И ты не жалеешь? — «Скажи, что жалеешь. Скажи, что зря отдал глаза ради какого-то неудачника. Скажи, что лучше бы оставил зрение себе. Тогда я буду знать, что ты тоже умеешь быть эгоистом. Что ты не святой. Что ты такой же, как я».

— Некогда жалеть, — ответил Линь Юй. — Надо жить. А ты что притих? Думаешь, мне нужна жалость?

— Жалость? — Сюэ Лэн криво усмехнулся. — Я вообще не умею жалеть. Это бесполезный навык. Я просто прикидываю, как бы ты справился, если бы я не свалился тебе на голову.

— Справился бы, — спокойно ответил Линь Юй. — Но с тобой веселее.

Сюэ Лэн хотел ответить что-то едкое, но осёкся. «Веселее? Ему со мной весело?». Эта мысль была настолько чуждой, настолько не вязалась со всем, что он о себе знал, что он просто замолчал.

Линь Юй помолчал, потом вдруг улыбнулся.

— Знаешь, как я тебя нашёл? У меня на мече нефритовая подвеска от Наставницы. Ты наверное видел. В один из дней она потеплела. Совсем чуть-чуть — и потянула меня за собой. Я пошёл за ней. Она привела меня к реке. А там, на отмели, лежал ты.

Позже, когда Линь Юй уснул, Сюэ Лэн ещё долго сидел, глядя на тлеющие угли. Его взгляд упал на нефритовую подвеску, на рукояти меча, стоявшего возле входа. Ту самую, о которой Линь Юй говорил сегодня. Сюэ Лэн положил её на ладонь. Подвеска лежала на ладони и казалась тяжёлой, не по размеру. Простой нефрит, шёлковый шнур потёрт, узел на концах — наспех, по-монастырски.

Сюэ Лэн прикрыл глаза и позволил ци скользнуть вниз, по пальцам, к камню. Ожидал навязанный ритуальный заряд. Нашёл иное. Внутри камня ци застыла. Тёмные и светлые нити переплелись в жёсткий, почти механический узел. Ни одна не доминировала. Ни одна не уступала. Равновесие, доведённое до предела.

Он открыл глаза. Поднёс подвеску к свету очага — дешёвая безделушка.

«Инструмент, — подумал он. — Не оберег. Якорь».

Взгляд скользнул к циновке. Линь Юй спал, завернувшись в одеяло, повязка на глазах чуть съехала. Сквозь тонкую ткань, у самого уголка, проступало фиолетовое сияние — та самая тёмная ци, что Сюэ Лэн оставил в нём, когда Линь Юй принял его Метку.

В груди Сюэ Лэна разлилось странное, тёмное удовлетворение. «Он носит в себе часть меня. Мою тьму».

А потом усмехнулся в темноту. «Линь Юй не знает, кто я. И не должен узнать. Но теперь я буду рядом. Всегда. Пусть привыкает. Пусть не сможет без меня».

Внутри зрело что-то тёмное, собственническое — и абсолютно живое.

С этой мыслью он уснул — наконец с ощущением, что всё идёт как надо. Что он контролирует свою жизнь. И жизнь того, кто спал рядом.

Глава 4. Ночная охота

Они сидели у очага и молча жевали пресную кашу, Линь Юй вдруг заговорил, вспоминая.

— Раньше я помогал людям. Изгонял нечисть, лечил, снимал порчу. Меня звали из разных деревень. Я чувствовал, что нужен.

Сюэ Лэн хмыкнул, не отрываясь от еды. «Нужен? Они просто использовали твою доброту за гроши». Но вслух сказал другое:

— И что, хорошо платили?

Линь Юй покачал головой, и в его голосе прозвучала лёгкая, грустная усмешка.

— Я брал только едой. Или снадобьями. Деньги мне ни к чему.

— А теперь? — Сюэ Лэн отставил миску и уставился на него с холодным любопытством. — Теперь ты живёшь в дыре, жрёшь кашу и никому не нужен. Не скучно?

Линь Юй помолчал, потом повернул лицо к огню.

— Скучно. Но что я могу? Я слеп.

— Ты же видишь нечисть, — Сюэ Лэн прищурился. — Как именно? Ты можешь с ней справиться?

— Я чувствую, — Линь Юй пожал плечами. — Как ты чувствуешь, что вода мокрая. Я знаю, где тварь, куда она движется, насколько сильна. А дальше — дело техники. Но хоть я и могу видеть нечисть, коряги-то никто не отменял.

Сюэ Лэн медленно кивнул. В голове уже зародилась идея.

«Он может видеть тварей, убивать их. И скучает по этому. Так и сказал. А ещё на этом можно заработать. Идеально».

Той же ночью, когда Линь Юй уснул, Сюэ Лэн сидел у очага и смотрел на тлеющие угли. План уже сложился — простой и изящный, как всё, что он делал. В деревнях крестьяне вечно страдают от мелкой нечисти: духи путают следы, портят урожай, пугают скот. И обычно нанимают заклинателей за еду или медяки.

«Если привести сюда такого крестьянина, Линь Юй с радостью поможет. А плату можно взять. И никто не узнает, что заказчик — я».

Он поднял руку и сосредоточился. Тёмная ци потекла по меридианам — ещё слабо, но уже послушно. Из земли выползла струйка дыма, заколебалась, приняла очертания мелкой твари — что-то вроде крысы с непропорционально большой головой. Тварь пискнула и тут же растаяла, не выдержав напряжения.

Сюэ Лэн опустил руку и усмехнулся. «На первое время хватит и такой мелочи. Главное — чтобы он поверил, что это его заслуга».

Он уже представлял, как Линь Юй будет светиться от радости после победы, как будет благодарить его за то, что он «привёл» его к этой возможности.

На следующую ночь Сюэ Лэн поднялся, когда Линь Юй уснул. Сделал вид, что выходит по нужде, а сам направился к рисовому полю на окраине деревни — туда, где днём работали крестьяне. Сосредоточился, собрал остатки ци и призвал мелкого духа. Тварь материализовалась — нечто вроде злобного ёкая с горящими глазами и когтистыми лапами. Не смертельно опасная, но способная напугать и поранить. Он оставил духа на краю поля, прямо среди всходов, наложив простейшую удерживающую печать, и вернулся в хижину.

Днём он зашёл в деревню — ту самую, что лежала ближе всего к рисовому полю. У колодца толпились женщины с вёдрами, старик плёл корзину на завалинке. Сюэ Лэн подошёл к старику, изобразил усталого путника.

— Почтенный, я шёл мимо вашего поля на рассвете, — сказал он негромко. — Слышал странный вой из зарослей у воды. Следы на земле... будто зверь, но когтистый. У вас тут нечисть не заводилась?

Старик переменился в лице, переглянулся с женщинами. К вечеру вся деревня гудела: на восточном поле завелась тварь.

Линь Юй проснулся от его шагов и сидел на циновке, прислушиваясь.

— Я в деревню ходил, — бросил Сюэ Лэн, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Крестьяне боятся: на рисовом поле какая-то нечисть завелась. Может, тебе размяться полезно? Заодно проверим, не врёшь ли ты про своё духовное зрение.

Линь Юй поднял голову, и Сюэ Лэн готов был поклясться, что на его лице мелькнула искра интереса.

— Нечисть? Где?

— У реки, говорят. Пойдём, покажу.

Линь Юй встал, взял посох. На губах играла лёгкая, почти радостная улыбка. «То, что нужно», — подумал Сюэ Лэн.

Они вышли в ночь.

Линь Юй шагал уверенно, ориентируясь на звук шагов Сюэ Лэна и свой посох. Когда они добрались до поляны, Линь Юй замер, чуть склонив голову, вслушиваясь в невидимое.

— Там, — сказал он тихо, указывая посохом в сторону кустов. — Небольшой дух. Злобный, но слабый.

Сюэ Лэн отступил в тень, скрестив руки на груди. «Давай, покажи, на что способен. Я посмотрю».

Линь Юй двинулся вперёд — медленно, осторожно, но уверенно. Дух выскочил из кустов с визгом, бросился вперёд. Линь Юй отшатнулся, но устоял, выставил посох, блокируя удар. Движения его были точными — он чувствовал тварь, предугадывал её броски. В темноте под повязкой, когда Линь Юй сосредотачивался на духе, Сюэ Лэн замечал переливающееся, как тлеющие угли, фиолетовое свечение.

Линь Юй изловчился, ударил духа посохом, усиленном ци, и тот с визгом рассыпался чёрным дымом. Линь Юй тяжело дышал, но на лице сияла яркая улыбка, какой Сюэ Лэн у него ещё не видел.

— Я справился! — выдохнул он.

Сюэ Лэн наблюдал за боем, и внутри зрело холодное удовлетворение. Линь Юй победил. Значит, план работает. Значит, он, Сюэ Лэн, — нужный.

Он подошёл и изобразил ленивое одобрение.

— Неплохо. Но мог бы и быстрее. Он чуть тебе руку не расцарапал.

Линь Юй рассмеялся — легко, почти счастливо. И этот смех ударил Сюэ Лэна куда-то под рёбра.

«Смеётся. Из-за меня. Я дал ему это. Я».

— Надо бы в деревню зайти, — сказал Сюэ Лэн, отворачиваясь. — Сказать, что с рисовым полем теперь порядок. Может, отблагодарят.

Линь Юй кивнул. Сюэ Лэн оставил его на окраине, а сам направился к ближайшим домам. Нашёл старосту, изобразил скромного заклинателя, рассказал, что его «напарник» изгнал злого духа с поля.

— Так вы того духа изгнали? — староста всплеснул руками. — А мы уж думали, придётся заклинателей из города звать. Он парнишку младшего до полусмерти напугал. Хорошо, что вы подоспели.

Крестьяне, собравшиеся на шум, благодарно закивали. Вынесли мешочек риса, вяленую рыбу и горсть медяков.

— Скромно, конечно, — развёл руками староста, — но чем богаты.

— Сойдёт, — кивнул Сюэ Лэн, забирая плату.

Уходя из деревни, Сюэ Лэн бросил старосте:

— Если ещё какая тварь объявится — дайте знать. Мой напарник разберётся.

Староста закивал. Сюэ Лэн знал: теперь они будут видеть нечисть в каждом шорохе. Значит, когда он призовёт следующего духа, деревня уже будет готова поверить.

Сюэ Лэн вернулся к Линь Юю, потряс мешочком.

— Вот. Заплатили. Теперь я хоть не даром твой хлеб ем.

Линь Юй покачал головой.

— Ты не в тягость. Я рад, что ты здесь.

— Ну нет, — Сюэ Лэн усмехнулся. — Теперь мы в расчёте. И вообще, если будешь хорошо работать, я, так и быть, составлю тебе компанию. Вдруг ещё какая тварь заведётся.

Линь Юй улыбнулся и кивнул. А Сюэ Лэн, глядя на его улыбку, уже прикидывал, какую нечисть подослать в следующий раз. Чуть сильнее, но всё ещё безопасную. Чтобы Линь Юй рос. Чтобы чувствовал, что становится сильнее. И чтобы знал — это благодаря ему, Сюэ Лэну.

Вечером у очага Линь Юй, оживлённый, рассказывал о бое, смеялся над своей неуклюжестью. Сюэ Лэн слушал и чувствовал странное удовлетворение. Не только от удавшейся манипуляции, но и от того, что Линь Юй счастлив.

«Я сделал его счастливым. Я. Без меня он бы так и кис в этой хижине. Я ему нужен».

Линь Юй вдруг замолчал, повернул голову в его сторону и тихо сказал:

— Спасибо, что пошёл со мной. Без тебя я бы не справился.

Сюэ Лэн фыркнул, отвёл взгляд.

— Я просто не хотел, чтобы ты там помер и оставил меня без ужина.

Линь Юй улыбнулся и ничего не ответил. А Сюэ Лэн ещё долго сидел, глядя на спящего слепого, и в его голове зрел план следующей ночной вылазки. Чуть сложнее. Чуть опаснее. Чтобы Линь Юй снова победил. Чтобы снова улыбался. Он улыбается — значит, я всё делаю правильно. Значит, он не уйдёт.

Прошло несколько дней. Та первая вылазка не выходила у Сюэ Лэна из головы — всё прошло слишком гладко. Линь Юй всё ещё ходил довольный, вспоминая бой, а Сюэ Лэн слушал и чувствовал, как внутри зреет нечто среднее между раздражением и азартом.

«Он легко справился. Значит, может больше. Значит, я могу дать ему больше».

Если Линь Юй побеждает слабых духов, он чувствует себя полезным. Если он победит более сильного — он почувствует себя героем. А люди привязываются к тем, кто даёт им возможность быть героями.

«Я вызову для него сильного духа. Он победит. Всё просто».

На подготовку ушло три дня. Сюэ Лэн уходил в лес под предлогом охоты, находил укромные поляны и тренировался. Ци возвращалась. Он уже мог призвать духа размером с собаку, с горящими глазами и когтями, способными вспороть кожу.

«Идеально, — думал он. — Он справится. А я буду рядом. Если что — вмешаюсь».

На второй день он зашёл в деревню — якобы проведать. Старуха у околицы рассказала, что кто-то слышал вой у дальнего поля. Сюэ Лэн понимающе покивал: «Похоже, опять нечисть. Пришлю напарника».

Этого хватило. К вечеру деревня уже знала: духи вернулись.

В назначенную ночь он привёл Линь Юя к дальнему полю — туда, где, по слухам, видели новую тварь.

— Крестьяне говорят, опять нечисть, — бросил он. — На этот раз крупнее. Справишься?

Линь Юй сжал посох и кивнул.

Сюэ Лэн отступил в тень, снял печать. Дух вырвался с воем — злобный, быстрый. Линь Юй едва успел блокировать. Когти проскрежетали по дереву. Дух зашёл сбоку и внезапно полоснул по плечу.

Линь Юй вскрикнул.

Когти вспороли белую ткань. Кровь брызнула на траву. Сюэ Лэн перестал дышать. Мир сузился до точки: до алых капель на рукаве. Он не помнил, как рванулся вперёд. Не помнил, как выхватил нож. Бил. Пока тварь не рассыпалась дымом. Пока пальцы не онемели.

Линь Юй стоял, привалившись к дереву, прижимая руку к ране. И тихо сказал:

— Ты назвал меня по имени. Я думал, ты не запомнил.

Сюэ Лэн помнил только ярость и страх.

— Заткнись, — выдавил он. — Дай посмотрю.

Он осмотрел порез. Глубокий, но не смертельный.

— Садись. Снимай одежду.

— Но я же замёрзну, — в шутку заметил слепой, но послушно стянул ткань с плеча.

Сюэ Лэн промыл рану, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. Линь Юй молчал.

— Больно? — спросил Сюэ Лэн.

— Терпимо. Как ты? У тебя руки дрожат.

— Замёрз, — буркнул Сюэ Лэн.

— В такую-то тёплую ночь? — хмыкнул Линь Юй. — Ну-ну.

Сюэ Лэн закончил перевязку. Линь Юй пошевелил плечом.

— Сойдёт. Спасибо.

— Я не для того это делал, чтобы ты меня благодарил.

— А для чего? Чтобы я восхищался? Восхищаюсь. Особенно тем, как ты отвлекал духа, пока я истекал кровью.

Сюэ Лэн дёрнулся. «Он думает, что я отвлекал? А не сорвался?»

— Ты справился, — сказал Линь Юй серьёзно. — Мы справились. В следующий раз будет лучше.

— Ты чуть не лишился руки!

— Я жив. И теперь знаю: ты не бросишь меня в бою. Это важно.

Сюэ Лэн хотел возразить, но слова застряли. Он просто пошёл к хижине, замедлив шаг, чтобы Линь Юй успевал.

— Эй! А как же помощь раненому?

— У тебя ноги целы. Догоняй.

— Ты очень обходителен, — вздохнул слепой. — Неудивительно, что ты живёшь один в лесу.

Сюэ Лэн споткнулся. «Я живу не один, а с тобой». А вслух произнёс:

— В следующий раз предупреждай. Если не справляешься.

Линь Юй кивнул.

— Хорошо. А ты предупреждай, если решишь устроить мне экзамен на выживание.

Сюэ Лэн замер.

— Я слепой, а не глупый, — мягко сказал Линь Юй. — Ты же хотел, чтобы я почувствовал себя заклинателем, да? Спасибо.

Сюэ Лэн молчал. «Он думает, что я заботился. Но я сделал это для себя».

Когда они сидели у очага, а Линь Юй, всё ещё бледный после потери крови, но с довольной улыбкой, помешивал угли, Сюэ Лэн, сам не зная зачем, вдруг сказал:

— А знаешь историю о помощнике лекаря?

Линь Юй, уже привыкший к его внезапным рассказам, повернул голову, готовясь слушать.

— Один лекарь, — продолжил Сюэ Лэн, растягивая слова с явным удовольствием, — взял себе нового помощника. А помощник тот был дурак дураком, да вдобавок ещё право и лево путал. Ну, привели к ним первого же больного — мужика по имени Ван У, а у него правая рука загнила, хотели спасти, да поздно — надо рубить, пока зараза дальше не пошла.

— Помощник, значит, стоит с топором наготове, глаза пустые, как у той рыбины, что ты вчера чистил. Лекарь ему и командует: «Отрубай правую руку Ван У».

Сюэ Лэн сделал паузу, наслаждаясь предвкушением.

— Ученик замахивается. Тюк...

— «Я сказал — правую», — лекарь аж поперхнулся.

— Тюк...

— «Я сказал — руку!!!»

— Тюк...

— «Я сказал — ВАН У!!!»

Сюэ Лэн замолчал, глядя в огонь с довольной ухмылкой.

Линь Юй на мгновение замер, переваривая услышанное. Фыркнул, прикрывая рот ладонью. А потом негромко рассмеялся. Смех этот был лёгким и почти детским.

Сюэ Лэн ждал укола, осуждения. Но Линь Юй просто рассмеялся, Сюэ Лэн вздрогнул, хотел отстраниться, но придвинулся ближе.

— Это ужасно, — выдохнул Линь Юй, всё ещё улыбаясь. — И смешно. Где ты такого наслушался?

— Жизнь научила, — буркнул Сюэ Лэн, отводя взгляд. Но в груди разлилось странное, почти забытое тепло. Ему понравилось. Понравилось, что Линь Юй смеялся. Из-за него.

Линь Юй уже ставил на огонь кашу. А Сюэ Лэн смотрел на его перевязанное плечо и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Страх, липкий и невыносимый. «Больше никогда», — подумал он.

Глава 5. Волчок и переезд

После ранения Линь Юя что-то неуловимо изменилось. Сюэ Лэн стал реже уходить в лес, больше сидел в хижине, слушал, как слепой перебирает травы, и ловил себя на том, что постоянно косится на его перевязанное плечо. Рана заживала быстро — Линь Юй оказался живучим, — но каждый раз, когда тот морщился, неловко повернувшись, внутри у Сюэ Лэна что-то сжималось. Меньше всего он хотел, чтобы Линь Юй оказался ранен из-за него.

Ночи стали длиннее, осень подбиралась всё ближе. Однажды вечером, когда дождь барабанил по крыше, а в очаге потрескивали дрова, Линь Юй вдруг сказал:

— Ты никогда не рассказываешь о себе.

Сюэ Лэн, лежавший на циновке и глядевший в потолок, не пошевелился.

— А что рассказывать? Родился, выжил, сдохну когда-нибудь.

— У тебя ничего нет с собой? Из прошлого? Вещь какая-нибудь?

Вопрос застал врасплох. Сюэ Лэн хотел отшутиться, сказать, что всё его прошлое — это пепел и кровь, но рука сама потянулась к потайному карману в рукаве. Пальцы нащупали гладкое дерево, истёртое годами. Он достал волчок. Маленький, потемневший от времени, с едва заметными царапинами на боках. Поставил на пол и крутанул. Волчок завертелся, выписывая неровные круги.

Линь Юй повернул голову на звук.

— Что это?

— Игрушка, — глухо ответил Сюэ Лэн. — Старая.

— Можно посмотреть?

Он хотел отказать. Это было его. Единственное, что осталось от того мальчишки, которым он когда-то был. Единственное, что не отняли, не сломали, не выжгли. Но вместо этого сказал:

— Нет. Просто слушай.

Волчок замедлялся, постукивая по неровному полу. Линь Юй слушал, чуть склонив голову. Когда игрушка наконец остановилась и упала на бок, он тихо произнёс:

— Красивый звук. Как будто что-то живое кружится.

Сюэ Лэн промолчал. Подобрал волчок, сжал в кулаке. Хотел убрать обратно, но не стал. Просто держал, чувствуя, как нагревается дерево от тепла ладони.

— Ты не обязан ничего рассказывать, — сказал Линь Юй. — Но если захочешь… я послушаю.

— Зачем тебе? — вырвалось у Сюэ Лэна резче, чем он хотел.

— Потому что ты мой Друг, — просто ответил слепой.

Слово ударило сильнее, чем любое заклинание. Друг. Он назвал его так впервые — не «ты», не по имени, а вот так, с большой буквы, как называют только тех, кто стал по-настоящему близок.

Сюэ Лэн замер. Внутри всё смешалось: недоверие, злость, странное, почти забытое тепло. «Друг. Я — его друг. Он даже не знает, кто я на самом деле. А если узнает?»

— Ты глупый, — сказал он наконец. — Доверяешь первому встречному.

— Не первому, — спокойно возразил Линь Юй. — Ты спас мне жизнь. Ты чинишь крышу. Ты варишь отвратительную кашу и злишься, когда я благодарю. Ты зашил мою одежду. Ты рядом. Этого достаточно.

Сюэ Лэн хотел сказать, что каша действительно была отвратительной, что крышу он чинил, потому что капли бесили, что жизнь он спасал не из благородства, а инстинктивно. Но слова застряли. Он просто смотрел на волчок в своей руке и молчал.

Пальцы сжались вокруг дерева так, что ногти впились в ладонь. «Он мой. Даже эта боль — моя. И я не отдам». Мысль была тёмной, собственнической — и отчего-то тёплой.

Он прикрыл глаза. Ладонь, державшая волчок, сама собой прижалась к груди.

— Ладно, — выдавил он наконец. — Друг так друг. Но если передумаешь — пеняй на себя.

Линь Юй улыбнулся — тепло, открыто.

— Не передумаю.

Сюэ Лэн ничего не ответил. Убрал волчок в рукав, откинулся на циновку и закрыл глаза. Но сон не шёл — внутри всё бурлило: недоверие, страх, странное, почти забытое тепло.

«Друг. Я — его друг. Он даже не знает, кто я на самом деле».

Это случилось через несколько дней. Они снова сидели у очага, и тишина была не тягостной, а почти уютной. Линь Юй перебирал травы, Сюэ Лэн точил нож. И вдруг, сам не зная зачем, он заговорил:

— Был у меня... знакомый один. Давно.

Линь Юй замер, но не повернул головы, словно боясь спугнуть.

— Он мелким был, беспризорным. Голодал. Однажды ему пообещали сладкое, если поможет мешки перетащить. Ну, он и пошёл. — Сюэ Лэн усмехнулся, и усмешка вышла кривой, неживой. — А в переулке его скрутили. Потом прижали к камню. И пытали. Раскалённым железом. Просто так. Для опыта.

Он замолчал. Линь Юй сидел неподвижно.

— И что стало с тем... знакомым? — тихо спросил он.

— А что с ним станется? — Сюэ Лэн пожал плечами, глядя в огонь. — Выжил. Потом, говорят, он до тех, кто его изувечил, добрался. Всех мужчин их семейки. До последнего.

Повисла пауза. Потом Линь Юй тихо произнёс:

— Это неправильно. Месть не возвращает отнятое. Она только множит зло.

Что-то внутри Сюэ Лэна оборвалось и рухнуло в ледяную пустоту. Он сам не знал, чего ждал. Может, того, что слепой скажет: «Он правильно сделал»? Или просто промолчит? Но не этого — не этого тихого, спокойного осуждения от человека, который даже не видел его лица.

— Ты не понимаешь, — процедил он, и голос его стал чужим. — Ты не был там. Ты не знаешь, каково это — когда тебя ломают просто так, для забавы.

— Не знаю, — согласился Линь Юй. — И я не могу судить твоего знакомого. Просто... мне жаль, что ему пришлось через это пройти. И жаль, что ответом стала новая кровь.

Сюэ Лэн медленно встал, будто тело стало свинцовым, в горле стоял ком. Вышел, оставив Линь Юя в полной растерянности. Ночной воздух ударил в лицо ледяной ясностью. «Он не понял. И не поймёт. Значит, буду строить ему мир, где не придётся понимать. Где будет тепло, сытно и безопасно. И где я решу, что ему можно знать, а что — нет».

Сюэ Лэн не любил, когда что-то шло не по его плану. Та ночь пошла не по плану. Он сказал лишнее. Линь Юй сказал то, от чего до сих пор саднило где-то под рёбрами. Но Сюэ Лэн не был бы Сюэ Лэном, если бы не превратил неудачу в новый расчёт. Линь Юю нужен дом. Ему самому нужен Линь Юй — сытый, целый и при деле. Значит, пора действовать.

Он начал готовиться загодя. После той первой ночной охоты, когда они получили рис и медяки, он понял: на этом можно жить. Не роскошно, но стабильно. А стабильность означала контроль. Контроль над их жизнью, над их будущим, над Линь Юем.

Лесная хижина была хороша для затворника, но не для охотника на нечисть. Слишком далеко от деревень, слишком неудобно. Линь Юй спотыкался о корни, пачкал подол в грязи, мёрз по ночам. И хотя он никогда не жаловался, Сюэ Лэн видел: слепой устаёт. А уставший Линь Юй — это плохой Линь Юй. Меньше улыбается и шутит, больше молчит, хуже сражается.

«Ему нужен город. Или хотя бы крупная деревня. Место, где есть заказы, где можно нормально есть, где крыша не течёт каждую осень».

Он не спрашивал мнения Линь Юя. Зачем? Тот всё равно согласится. Сюэ Лэн знал это так же твёрдо, как то, что солнце встаёт на востоке.

В течение нескольких недель он уходил «на охоту» всё дальше и дальше. На самом деле он разведывал. Изучал окрестные поселения, приценивался, прислушивался к разговорам. Ему нужен был не просто дом, а место, где их не найдут, где можно затеряться, где есть спрос на изгнание нечисти и где никто не задаёт лишних вопросов.

И он нашёл его. Город Туманов. Идеальное место, чтобы затеряться. Дыра, если честно. Забытый богами и заклинателями городишко на отшибе, куда ссылали неудачников, отставников и тех, кто по глупости перешёл дорогу кому-то из больших Орденов. Идеально. Никто не будет искать беглого создателя Опустошённых в этой глуши. А если и будут — здесь легко затеряться.

Сюэ Лэн нашёл дом на окраине — старый, покосившийся, но с целой крышей и добротным очагом. Проверил балки на гниль, запас дров в погребе, расстояние до колодца. Линь Юй спотыкался, мёрз по ночам. Значит, нужны ровные половицы. И сухая крыша. Хозяин, спившийся бывший заклинатель, был рад сбыть дом за бесценок. Сюэ Лэн отсчитал медяки, накопленные с ночных охот, добавил пару серебряных, добытых не совсем честным путём (но кого это волнует?), и ударил по рукам.

Когда всё было готово, он вернулся в хижину, сел напротив Линь Юя и сказал:

— Мы переезжаем.

Линь Юй, помешивавший кашу, замер.

— Куда?

— В Город Туманов. Я нашёл дом. Завтра выдвигаемся.

Повисла пауза. Сюэ Лэн ждал возражений, вопросов, может, даже обиды, что его не спросили. Но Линь Юй лишь чуть склонил голову и спокойно произнёс:

— Ты всё уже решил, да?

— Да.

— И когда ты начал готовиться?

— Месяц назад.

— И не сказал мне.

— А зачем? Ты бы только волновался. А так — всё готово, осталось только ноги переставить.

Линь Юй вздохнул, но в этом вздохе не было злости. Скорее, усталая покорность судьбе, которая подсунула ему самого наглого и самоуверенного соседа во всей Поднебесной.

— Ты понимаешь, что ты пытаешься управлять мной?

— Понимаю, — легко согласился Сюэ Лэн. — И что?

— И то, что я это заметил, — повторил Линь Юй, и в его голосе больше не было улыбки. — Я не глуп и не наивен. Я знаю, что ты что-то скрываешь. Но запомни, Друг: ложь причиняет боль. Возможно, ты этого не боишься. А я — боюсь.

Сюэ Лэн промолчал. В горле пересохло. Линь Юй не давил, а просто ждал ответа.

— Я не сделаю тебе больно, — выдавил Сюэ Лэн наконец, и сам удивился, что это прозвучало почти как клятва.

— Постарайся, — тихо ответил Линь Юй. — Это всё, о чём я прошу.

А потом вдруг улыбнулся — тепло, как ни в чём не бывало:

— Знаешь, зачем я соглашаюсь на переезд? Не потому, что ты меня перехитрил. А потому, что я сам хочу уехать отсюда. Мне тесно в этом лесу. Я хочу снова чувствовать себя нужным. Хочу слышать голоса людей, а не только вой ветра. Так что твоё предложение — это просто… ускорение неизбежного.

Сюэ Лэн моргнул. «Он хотел уехать? И молчал?» Эта мысль была неприятной — как будто Линь Юй снова оказался на шаг впереди, хотя и притворялся ведомым. Но тут же пришла другая, более тёплая: «Он хотел уехать, но ждал, пока я сам это предложу. Ждал, пока я буду готов. Он… заботился обо мне?»

— Тогда чего ты ломаешься? — буркнул он, чтобы скрыть замешательство. — Собирай вещи.

— А ты уже собрал?

— Я всегда готов.

— Конечно, — Линь Юй усмехнулся. — Ты у нас гений стратегии. А кашу сварить не можешь.

— Заткнись.

Линь Юй помолчал, а потом подчёркнуто серьёзно спросил:

— Ты ведь не бросишь меня там одного?

Сюэ Лэн фыркнул:

— Я же сказал: остаюсь. А свои обещания я всегда выполняю.

Это прозвучало легко, почти небрежно. Линь Юй улыбнулся.

Они вышли на рассвете. Сюэ Лэн нёс котомку с вещами, Ледяной Вздох за спиной и пространственный мешочек на поясе. Линь Юй шагал рядом, опираясь на посох. Хижина осталась позади — маленькая, покосившаяся, но почему-то теперь, когда они уходили, Сюэ Лэн почувствовал странный укол. Не сожаление, нет. Скорее, смутное осознание: здесь он впервые за долгое время почувствовал себя… не одиноким.

«Глупости. Это просто стены и крыша. Дом там, где я».

Дорога петляла между холмов. Утренний туман ещё не рассеялся, и мир казался призрачным, ненастоящим. Линь Юй шёл молча, но Сюэ Лэн видел: его лицо под повязкой было спокойным, почти умиротворённым. Он не боялся. Он доверял.

«Доверяет мне. Слепой дурак».

— Слева овраг, — вдруг сказал Сюэ Лэн, не оборачиваясь. — Через три шага корень, перешагни.

Линь Юй кивнул и послушно перешагнул. И Сюэ Лэн, сам того не замечая, стал описывать дорогу — где поворот, где яма, где скользкие камни. Линь Юй слушал и шёл, и его шаги становились всё увереннее.

— Ты прямо как поводырь, — заметил он с лёгкой улыбкой.

— Я просто не хочу, чтобы ты свалился в канаву и задержал нас.

— Конечно. Исключительно из практических соображений.

— Именно.

Они шли, и туман постепенно рассеивался, открывая впереди серые очертания Города Туманов. Сюэ Лэн смотрел на приближающиеся стены и чувствовал азарт. У него есть цель, есть план, есть человек, которого нужно защищать. И это — самое яркое, что с ним случалось за всю жизнь.

«Город Туманов. Новый дом. Новая жизнь. Посмотрим, что из этого выйдет».

Глава 6. Новый дом

Дорога до Города Туманов заняла пару дней. Сюэ Лэн шёл впереди, вполголоса описывая путь: где овраг, где корень, где скользкие камни. Линь Юй шагал следом, опираясь на посох, и слушал. Иногда переспрашивал, иногда просто кивал. В его молчании было сосредоточенное спокойствие человека, который давно привык полагаться на слух, память и того, кто идёт рядом.

Сюэ Лэн хотел, чтобы у Линь Юя был тёплый дом, нормальная еда, работа, которая приносит радость. Чтобы он улыбался. «Я слишком долго сидел в той норе, — думал он, вдыхая влажный, пропахший дымом воздух предместий. — Пора вспомнить, кто я».

Город Туманов встретил их серой моросью и запахом угольного дыма. Узкие улочки, покосившиеся заборы, редкие прохожие, которые скользили взглядами по чужакам и тут же отворачивались. Никому нет дела. Идеально.

Дом стоял на самой окраине — старый, с просевшей крышей, но с крепкими стенами и целым очагом. Сюэ Лэн толкнул скрипучую дверь и шагнул внутрь, пропуская Линь Юя.

— Не дворец, но крыша не течёт, — сообщил он, оглядывая пустое пространство. — И мыши, кажется, сдохли.

Линь Юй прошёл вперёд, вытянул руку и коснулся стены. Провёл ладонью по шершавому дереву, нащупал выступ печи, угол стола.

— Здесь тепло, — сказал он негромко. — И пахнет деревом. Мне нравится.

Сюэ Лэн хмыкнул, но внутри что-то дрогнуло. «Нравится. Дом, который я выбрал. Я сделал его довольным».

— Располагайся, Юй-гэгэ(1), — бросил он, не глядя на слепого. — Вещи разберём позже.

Линь Юй замер. Повернул голову в его сторону, и тепло и почти благодарно улыбнулся.

— Юй-гэгэ? — переспросил он.

— А что такого? — Сюэ Лэн пожал плечами, хотя Линь Юй не мог этого видеть. — Ты уважаемый человек. Охотник на нечисть. Надо же как-то к тебе обращаться.

— Раньше ты обходился без обращений.

— Раньше ты был просто слепым, который варит кашу. Теперь ты — мой деловой партнёр. Разница есть.

Линь Юй тихо рассмеялся.

— Хорошо. Тогда и я буду звать тебя не просто другом — для меня «Друг» будет твоим именем. Ты заслужил.

Сюэ Лэн отвернулся, сделав вид, что изучает трещину в стене. «Заслужил. Я — заслужил. Быть его Другом». В горле встал ком, но он проглотил его вместе с привычным раздражением.

Вечером, когда вещи были разобраны, а в очаге весело потрескивал огонь, Сюэ Лэн вдруг сказал:

— Подожди. Не двигайся.

Линь Юй замер, сидя на циновке. Сюэ Лэн подошёл ближе, опустился рядом и сосредоточился. Ци потекла по меридианам — уже увереннее, послушнее, чем месяц назад. Он поднял руку и осторожно наложил тончайшую иллюзию на глаза Линь Юя. Не для зрения — для маскировки.

Фиолетовое сияние, которое выдавало в слепом заклинателе принятую им тёмную энергию, погасло, сменившись обычной, ничем не примечательной темнотой под повязкой.

Линь Юй вздрогнул, но не отстранился.

— Что ты сделал?

— Спрятал твои глаза, — ответил Сюэ Лэн. — Они… светились. Привлекали внимание. А нам в этом городе внимание ни к чему.

— Спасибо, Друг, — сказал он тихо.

Сюэ Лэн отвёл руку и почувствовал странное удовлетворение. Не от того, что обманул или спрятал, а от того, что сделал что-то полезное. Что защитил. «Я защитил его от чужих глаз. И заодно спрятал частицу себя, которая живёт в нём. Он мой. Даже его тьма — моя».

Ужинали молча.

— Спасибо, — сказал Линь Юй, отставляя миску. — За дом. За всё.

— Не благодари, — отрезал Сюэ Лэн. — Я просто хочу, чтобы ты не сдох с голоду. Кто тогда будет меня развлекать?

Линь Юй улыбнулся, и Сюэ Лэн в очередной раз подумал: «Неужели именно это и значит быть Другом?».

Ночью, когда Линь Юй уснул, Сюэ Лэн вышел на порог. Город спал, укрытый сырым, промозглым туманом. Где-то далеко лаяла собака. В соседнем доме плакал ребёнок. Обычные звуки обычной жизни, — он слушал их с непонятным, щемящим чувством.

Он сидел на пороге, смотрел на звёзды, едва пробивающиеся сквозь дымку, и думал. О том, как они шли сюда. Как Линь Юй назвал его Другом. Как сам он впервые за долгие годы назвал кого-то иначе, чем «эй» или «ты». Юй-гэгэ. Это слово всё ещё непривычно лежало на языке, но было в нём что-то… правильное. Что-то, что делало их связь реальной, осязаемой, почти родственной.

«Он мой. Я его Друг. Никто это не отнимет. Я убью любого, кто попытается».

Он усмехнулся — холодно, опасно, — и эта усмешка была единственным честным ответом на собственные мысли. Да, он убьёт. Он уже убивал. И будет убивать снова, если кто-то встанет между ним и этим слепым, который спит сейчас в их общем доме и даже не подозревает, какой монстр сидит на пороге. Он перевёл взгляд на свои руки. Правая, искалеченная, так и не сжалась в кулак до конца. Левая — цепкая, сильная, готовая нанести удар.

Сюэ Лэн поднялся, прошёл в дом. Линь Юй спал, завернувшись в одеяло. Сюэ Лэн постоял над ним, вслушиваясь в ровное дыхание, потом опустился на колени у дальней стены. Пальцы нащупали половицу, которая отходила чуть сильнее других. Он поддел её ножом, сунул руку в темноту под полом.

Из рукава он достал старый свиток. Чертежи Метки Опустошённых. «В городе опасно. Если обыщут — конец. Но бросить?» Он развернул его в последний раз, вгляделся в знакомые линии. Когда-то они были смыслом его жизни. Теперь — просто бумага. Он свернул свиток, перевязал шнурком и спрятал в тайник. Не уничтожил. Но и не оставил при себе. Пусть лежит здесь, под половицей, в доме, где он впервые за долгие годы почувствовал себя не одиноким.

«На всякий случай», — сказал он себе. И вдруг по спине пробежал холодок от смутного, далёкого предчувствия. Словно кто-то в этот самый миг произнёс его имя с ненавистью.

Сюэ Лэн сидел на пороге и смотрел в туман. Он не знал, что буря уже близко. Но у него было, что защищать. И он не собирался это отдавать. Он поднялся, бросил последний взгляд на спящий город и закрыл за собой дверь.

Утро встретило его запахом каши. Линь Юй уже готовил завтрак, и в новом доме было тепло и почти уютно. Сюэ Лэн сел на циновку, потянулся и поймал себя на том, что на губах сама собой появляется усмешка.

— Доброе утро, Друг, — сказал Линь Юй, не оборачиваясь.

— Доброе, Юй-гэгэ, — ответил Сюэ Лэн. И сам удивился, как легко это вышло.

Днём Сюэ Лэн вышел на рынок один. Он взял горсть медяков из тех, что они скопили с ночных вылазок. Немного, но на первое время хватит. Линь Юй остался обживать дом, а ему нужно было пополнить запасы и осмотреться. Город Туманов жил своей жизнью: крикливые торговцы, сонные стражники, редкие заклинатели в потёртых одеждах. Никто не смотрел на него дважды. Идеально.

Он купил рис, овощи, немного вяленого мяса. Приценился к лекарским травам — Линь Юю пригодится. На обратном пути заметил старуху, которая торговала амулетами от сглаза, и чуть не рассмеялся ей в лицо. От сглаза. В этом городе.

Дома Линь Юй ощупал покупки и одобрительно кивнул.

— Хорошо. Значит, не пропадём.

— Я не пропаду, — поправил Сюэ Лэн. — И тебе не дам.

А сам подумал: «Он смотрел на меня как на падаль, а теперь называет другом. Я не могу это потерять».

***

Всё только началось.

-----------------------

(1) - Гэгэ (哥哥, gēgē) — китайское слово, которое переводится как «старший брат»

Тизер к «Погружению во тьму»

Где-то далеко, за горами, за сотнями ли отсюда, человек в тёмно-синем ханьфу шёл по ночному тракту. В руке он сжимал меч — Пылающего Судью. Он знал, что должен найти того, кого потерял. И того, кто отнял у него всё. Ветер трепал его волосы, в глазах горела холодная, незатухающая ненависть. Он шёл, и каждый шаг приближал его к Городу Туманов.

Вместо эпилога. Письмо Линь Юя

Друг ушёл по делам, и Линь Юй остался в доме один. «Рассказать бы Хань Фэну» — эта мысль не давала покоя уже давно. Но если сделать вид, будто Хань Фэн сможет прочитать письмо, начертанное в воздухе ци, то точно станет легче.

Он поднял руку и вывел в воздухе первый иероглиф. Ци потекла из пальцев тонкой светящейся нитью, на мгновение задержалась в темноте и растаяла. Линь Юй видел написанное духовным зрением. И чувствовал.

«Хань Фэн, давай сделаем вид, что ты читаешь то, что я тебе пишу. Я так сожалею, что нам пришлось расстаться. Надеюсь, я хоть немного смог искупить свою вину. Прости меня. Живи свободным от чужой воли. И от меня.

Я хочу рассказать тебе, что у меня всё хорошо. Нет, не в полном порядке — но хорошо. Почти год я жил в хижине у горной реки. Собирал травы и продавал их в деревне. Ах да, я не рассказывал тебе... В моих глазах поселилась тьма. Мне пришлось жить отдельно, чтобы не пугать людей.

Так вот, на отмели той реки, где она делает поворот, я нашёл израненного человека. Он, вероятно, упал в воду. Но тут большой вопрос: кто на самом деле кого спас. Когда этот человек пришёл в мою жизнь, несмотря на тьму, в которой я теперь живу, я увидел свет. С ним мне не нужно угадывать, что он чувствует. Он сразу показывает. Иногда это страшно. Чаще — удивительно. И это так легко.

Я чувствую его ци — она вздрагивает каждый раз, когда я оказываюсь рядом. Как будто он не верит, что рядом с ним кто-то может быть просто так.

Мне кажется, он носит в себе тьму, чёрную и глубокую. Но я вижу в нём свет. Он чувствует это — и сам тянется ко мне. Вчера он молча забрал у меня нож и дочистил коренья. Я слышал, как он ругается сквозь зубы. И улыбался.

Он даже нашёл нам дом. Да, мы переехали в Город Туманов, и тьма в моих глазах — не проблема. Друг накладывает на них иллюзию, и я наконец могу жить среди людей. Я не уверен, что тебе понравятся его шутки. Они на первый взгляд злые, как и он сам, а на самом деле абсурдные — и поэтому смешные.

Иногда мне кажется, что тьма, которая живёт во мне, — это часть его тьмы. Будто он поделился со мной тем, что носил в себе. Я не спрашивал. Боюсь, что если спрошу, он уйдет. Может быть, спрошу потом. Когда-нибудь.

О, Друг возвращается. Остальное я расскажу тебе позже...»