Древняя

Пролог

— Шу-шу, расскажи сказку?

— Я занят.

— Ну расскажи, ну пожалуйста!

— Нет! Спи, я сказал!

…

— Шу-шу, а зачем человеку глаза?

— Чтобы видеть.

— А почему у фагоцита нет глаз?

— Потому что он не человек.

— А как он видит без глаз?

— Он не видит. Он чует. По запаху. По теплу.

— А почему он тогда не чует, когда мы прячемся?

— Потому что, когда прячемся, мы пахнем как Шэнь-Мо.

— А почему тогда…

— Опять «почему», сяо няо? Ладно, хочешь сказку? Слушай. Давным-давно, когда звёзды были молодыми и глупыми, жили два великих духа: Люмэнь и Хэй. Люмэнь был светлым и мудрым, он создавал миры из пустоты. Хэй же был тёмным и вечно голодным, он пожирал творения брата. Однажды Люмэнь вылепил из звёздной пыли прекрасный сад с хрустальными деревьями. Но Хэй почуял запах творения, пришёл и поглотил его целиком. Тогда разгневанный Люмэнь создал огромную медузу Шэнь-Мо, чтобы та охраняла новые миры.

— Нет же, шу-шу, ты всё перепутал! Это же Шэнь-Мо поедает миры?

— Да, малыш, это верно. Но видишь ли, Хэй так обозлился на брата, что стал говорить, как он хочет помочь ему и тоже что-то ценное дать для Шэнь-Мо. Когда Люмэнь согласился, Хэй из вредности подсунул ему свой голод. С тех пор медуза стала пожирать все миры, какие попадутся ей на пути, и даже сама не понимает, почему.

— А что Люмэнь? Почему не остановит её?

— Люмэнь… Увидев, что случилось, Люмэнь испугался, что Шэнь-Мо и его съест. Тогда он в отчаянии спрятался в самом её сердце, где Шэнь-Мо не сможет его найти. Но если ты будешь хорошо себя вести, Люмэнь однажды проснётся и сделает так, чтобы Шэнь-Мо перестала быть голодной.

— Хорошо бы! Я бы тогда…

— Сяо няо! Спать! Иначе фагоциты придут и спросят, почему у тебя рот открыт!

— А у них есть рот, чтобы спрашивать?

— …Спокойной ночи, Лучик!

Глава 1

Никто за ними не гнался, впереди поджидать тоже было некому, поэтому на ночёвку остановились прямо на дороге, у необычного люма, огромного и старого, заскорузлого, сплошь покрытого седой окалиной, да ещё и выпученного с одного бока — словно торчал из земли оголённый мосол древнего гиганта. Но, несмотря на внешний вид, горел люм не хуже других, и никаких тревожных примет или причин пройти мимо Авгур не нашёл.

Как всегда, живое тянулось к этому месту. Пологие склоны по обе стороны лощины густо обросли самой разнообразной растительностью. В сумерках ещё пока оставались различимы широкие лапы кактусов, тонкие длинные пики камыша, круглые шляпки грибов между ними и густые бороды фиолетового мха, свисающего с нижних веток к самой земле. Чем ближе к камню — тем гуще и выше поднимались заросли, вскоре по обе стороны дороги стало невозможно отыскать ни клочка голой земли.

Буйство природы резко прерывалось шагах в десяти от люма, словно не жаждало, а боялось его света, теперь уже слабого, вечернего. Здесь, в почти правильном круге сухой горячей почвы попадались лишь редкие чахлые стебельки, посмевшие пустить корни в запретном месте. Все они, не выдержав соседства с горячим камнем, скоро погибнут, за несколько жарких дней иссохнут и распадутся в серый пепел, который только ночью насыщается влагой и может стать убежищем для новых принесённых ветром семян, чтобы всё повторилось.

Хотя люм к их приходу уже начал остывать, Авгур, не торопясь объявить привал, тщательно оглядел окружающие заросли. В просветах между стволами, у самых корней, иногда мелькали едва уловимые тени — живность тоже обитала здесь, и в присутствии чужаков не таилась, а значит, не чуяла опасности.

Он поискал признаки более развитой жизни, но не заметил. Похоже, люди тут не селились. Это понятно, стены лощины с обеих сторон от дороги резко забирали кверху, оставляя слишком мало места. Даже небольшому посёлку на такой круче не развернуться, а ставить жильё прямо в проходе — дураков нет.

Авгур помнил, что людское поселение поблизости есть. Причём, не деревенька в пять дворов, а целый город, но стоит он дальше по тракту, на широкой возвышенности. Старый люм, возможно, даже виден оттуда и служит местным жителям путеводным камнем.

Мужчина сошёл с дороги в пепельный круг и провёл по земле босой ступнёй. Почва плотно утрамбована многими парами ног, что год за годом проходили мимо или останавливались здесь ненадолго, не более чем на одну ночь, для отдыха. В благодарность за дневной свет и ночное тепло путники превратили старый люм в перекрёсток, сведя к нему три широких дороги и хорошенько утоптав почву у подножия.

Хотя, пожалуй, в этом моменте Авгур мог ошибаться. Ведь дороги часто сплетались у люмов просто из-за удобства, по той причине, что людям на горячие камни и днём, и ночью ориентироваться легче. А благодарны ли местные жители Хозяйке за огненный дар, растущий прямо на тропе? Трудно сказать: нигде поблизости не видно табличек со священными символами во славу Шень-Мо.

Стоило Авгуру остановиться и скинуть с натёртого плеча котомку, Лучик проворно выудил из неё коврик и постелил вблизи люма, прямо поверх серого пепла, на два пальца не доходя границы пепла чёрного. Затем извлёк из складок одежды свой крохотный нож, с завидной сноровкой отрезал от куска сыровяленого мяса пару тонких, полупрозрачных полосок и прилепил на выступ у каменного основания.

Люм постепенно гас — Шень-Мо перестала подпитывать его внутренний жар, отчего из белого камень быстро стал жёлтым, затем красным, а вскоре только тонкая оранжевая нить тлела вдоль края, у самой земли, отсчитывая последние минуты до темноты. Но и этого оставалось достаточно, чтобы в воздухе быстро разлился аромат, способный свести с ума любого, кто с утра ничего не ел, только шагал без остановки.

Мальчишка сглотнул слюну и поскорее пристроил поверх мяса два куска лепёшки, умышленно разломив не поровну: меньшую часть себе, большую — для спутника. Авгур в очередной раз задумался, откуда в этом карапузе столько сил, какой ценой ребёнок впитал терпеливость и послушание, не каждому взрослому посильное?

— Шу-шу, я же циновку постелил, ты зачем сел на землю? — укорил мальчик, когда заставил себя отвернуться от шкворчащего ужина. — Вот погаснет люм, застудишься!

Авгур только хмыкнул, но малыш продолжал сверлить его взглядом, ожидая реакции, ещё и солидно подбоченился, словно придумывал наказание за оплошность.

— Не переживай, сяо няо, я ненадолго, не простужусь. Моей коже нужно чаще касаться земли.

— Ты босиком ходишь, куда ещё чаще? — не согласился ребёнок.

— На моих ступнях кожа слишком грубая, чтобы через неё чувствовать Хозяйку.

Аргумент был веским, но Лучик сегодня так просто сдаваться не желал.

— Она грубая потому, что ходишь босиком! В земле острые камни и кусачие песчаные блохи! Завтра я нарву травы и сплету тебе цаосе!

Он приподнял ногу и покрасовался травяной сандалией, наверное ожидая похвалы за качество этой примитивной поделки, которая однако выдержала уже второй дневной переход. Но Авгуру не нравился этот не новый и бессмысленный спор, продолжать его не хотелось, поэтому вместо благодарности за щедрое предложение он буркнул:

— Я не ношу траву на ногах, мальчик! Следи за мясом!

Лучик обиженно насупился. Мужчина сразу пожалел о грубости, но старательно сохранял суровое выражение лица, когда склонялся к люму и поглубже вжимал в обугленную почву полукруглую флягу-подтыкайку с острым донышком, в которую ещё по дороге набросал кусочков сушеного мицелия. Гриб горец, здешними называемый ку-ча, давал при кипячении в воде горький, но хорошо снимающий усталость отвар.

Лучик некоторое время исподлобья следил за манипуляциями Авгура, затем поднялся на ноги и мышью метнулся к краю выжженной площадки. Через минуту вернулся, приволок из зарослей целую охапку сухих толстых грибных шляпок.

— А если хорь? Или фагоцит? — припугнул Авгур.

— Рано же для хоря, — спокойно, рассудительно ответил мальчик. — Фагоциты по ночам не ходят, ты сам говорил! А чай сам уже не вскипит, остыл люм!

Авгур отметил в уме слово «чай», которым пользовались жители столицы, но не фермеры и не кочевники. Мальчишка и впрямь был — загадка на загадке!

Тем временем Лучик встал у камня на колени, лезвием ножа оттянул флягу и втиснул за неё одну шляпку. Склонился ниже, подул в основание. От тлеющих в глубине искр гриб вспыхнул и жарко прогорел за несколько секунд, а Лучик тут же сунул на его место другой. К тому времени, как запас топлива иссяк, фляга уже весело посвистывала и поплëвывалась кипятком.

Ужин исчез в голодных ртах быстрее, чем раскрываются моргнувшие глаза. Авгур только и успел, как бы случайно, взять себе порцию с меньшим куском лепёшки. Ребёнок если и заметил подмену, ничего не сказал, и через минуту, уже не скрывая смертельной усталости, лёг на циновку и закутался в шерстяное покрывало.

Авгур ещё некоторое время сидел на корточках, вороша палкой тлеющие споры, и хмуро смотрел на две тропы, что расходились в стороны от стоянки. Когда решил, что мальчишка уснул, с циновки вдруг раздался голосок:

— Почему ты сегодня так сердишься, шу-шу?

— Не на тебя, сяо няо. Просто… Не могу решить, по какой дороге нам завтра идти.

— А какая разница?

— Левая ведет к городским воротам, — Авгур решил, что ничего страшного не случится, если обсудить планы с попутчиком. — А правая идёт в обход, через Паучьи щели. Дольше на два дня и опаснее.

— Всё просто. Почему долго выбираешь?

— Потому что не хочу идти через город.

— А в городе что?

— В городе люди.

Мальчик задумался.

— Это же хорошо? Можно спать под крышей и выпросить нормальной еды.

— Да, тут ты прав, — задумчиво кивнул Авгур. — Если люди окажутся из тех, что захотят с нами разговаривать.

— Почему нет? Пока что все, кого мы встретили, говорили с тобой, шу-шу, с уважением.

— Это потому, что в краю фермеров авгуров понимают и чтут. Другое дело — город. Иногда, малыш, даже знакомые люди ведут себя хуже диких фагоцитов. Особенно если видят что-то страшное или необычное.

— Вроде тебя?

— Вот именно, сяо няо, вот именно. Может быть, в этом городе никогда не встречали таких, как я.

— Тогда они испугаются?

— Может быть. Очень может быть. — Он покрутил в голове еще какую-то мысль, открыл рот, чтобы её высказать, но тут услышал, что с циновки уже доносится размеренное сопение.

Глава 2

Утром он встал первым, когда люм только посветлел, но ещё не начал наливаться молочной дневной белизной. Мрак потихоньку, но с каждой минутой всё быстрее отползал глубже в заросли, отодвигая заодно и звериное рыканье, шорохи, хруст сухих веток и другие неприятные ночные звуки. Лучик вчера был прав, дикие звери даже в темноте стоянку не потревожили: сами сторонились слишком нахоженной тропы.

Авгур сел, поднял руку над головой. Слабый ветер коснулся тыльной стороны ладони. День вдоха — это хорошо, при попутном идти будет легче. Шень-Мо вдыхала уже двадцать семь дней подряд, отчего погода стояла сухая и теплая, подниматься к ущелью в такое время не трудно и даже, можно сказать, почти комфортно.

А если назавтра ветер переменится, то ещё лучше: при выдохе, хоть и холодно, зато гораздо безопаснее будет проходить Паучьи щели. Запах уйдёт с ветром назад и не выдаст путников раньше времени.

Он встал и оглядел стоянку. Пожалуй, нужно поторопиться, собрать все вещи, пока люм не разгорелся в полную силу. Авгур вынул из земли уже успевшую разогреться фляжку, затянул потуже пробку и убрал в котомку. Подобрал нож — Лучик вчера так устал, что забыл на земле любимое оружие, с которым практически не расставался.

Авгур улыбнулся, разглядывая крохотное лезвие, похожее на клюв костяной вороны. Сделал шаг в сторону циновки, намереваясь вернуть нож владельцу, и вдруг замер.

Что-то было не так. Звуки! Обычные утренние звуки: перекрикивание шуршаков под корнями, постукивание камнеедок, зудение синиц-пузычаток в своде лощины над головой — всего этого не было.

Авгур начал медленно поворачиваться спиной к люму, лицом к неизвестной опасности, и воздух свистнул. Что-то тугое, липкое ударило Авгура в плечо и сразу же рвануло вниз, сбивая с ног. Авгур выругался, перекатился на спину, полоснул ножом под ступнями. Верёвка, которая должна была уволочь его в заросли, лопнула, но сразу же сверху упали ещё две липких сети. Одна накрыла лицо, лишив половины обзора, вторая угодила чуть выше колен, и когда стянулась, рука с ножом оказалась плотно прижата к туловищу.

Авгур пальцем другой руки выудил из-под пояса шарик со спорами дым-перца, но как ни озирался по сторонам, не нашёл, в кого запустить. Разглядел только, что шум разбудил Лучика, и тот сидел теперь на циновке, растерянно моргая и пытаясь спросонья понять, что происходит.

— Вовремя успели, господин егерь! — раздалось из-за люма, с той стороны, куда извивающийся Авгур никак не мог повернуть голову.

— Эт точно, в остатний миг! Ещё б чуть, и сожрал бы мальца!

Захрустел пепел, к стоянке вышли трое. Двое несли в руках причудливые копья с парой острых поперечных шипов на одну сторону лезвия и широким крюком на другую. Одеты эти двое были просто, почти как фермеры, разве что обувь на толстой подошве выглядела чего-нибудь стоящей. На третьем незнакомце имелся солидный, удобно подогнанный чёрный кожух, украшенный вдоль швов меховыми полосками, и чёрные же ноговицы с металлическими бляхами в районе колен.

Оружия третий не вынимал, но Авгур оценил шлёпающие по бедру узкие ножны с левого бока и деревянную полированную рукоять в кобуре справа. Стало быть, это есть господин егерь, и споры в случае чего достанутся ему.

Не подходя слишком близко, мужчины остановились, оценили результат своей охоты. Видимо, он им не понравился, поскольку один из копейщиков подцепил крюком свободную руку Авгура, потянул на себя и вниз, придавливая кисть к земле. После этого другой так же ловко распорол сеть и утопил в пепле вторую руку.

— Чего снасть портишь, чучело? — огрызнулся егерь. Копейщик только хмыкнул и вместо ответа пригрозил Авгуру:

— Дыргатся не смей даже, понял? Железок точëный, враз обрубком сделаю!

Тот и сам уже почувствовал, что оружие охотников необычно не только с виду, внутренние поверхности крюков превращены в лезвия, чтобы жертва, будь то животное или человек, любым движением причиняла себе страдания, а при попытке вырваться могла и вовсе остаться без конечностей.

— Молоде-ец, споко-ойный! — ощерился второй копейщик, словно хвалил пса, привязанного к столу коновала для вырезания клеща из-под кожи.

Егерь решил, что распятый в пыли Авгур достаточно безопасен, подошел и принялся разглядывать. Взгляд его не скрывал омерзения, которого было куда больше, чем простого любопытства. Не каждый день встречаешь человека с прозрачной, как у грибной улитки, кожей, под которой видны все потроха, и даже видно, как по жилам бежит голубовато-белёсая кровь. На полный желудок лучше и не смотреть вовсе!

Тем не менее, егерь изучил жуткие зубы, не скрытые щеками, задержался в районе груди, где пульсировал под рёбрами фиолетовый мышечный ком, спустился ниже, где задралась при падении суконная накидка — единственная одежда, которую признавал Авгур, да и то, скорее вынужденно, чтобы проблемы при встрече с незнакомыми людьми не переходили из разряда возможных в почти неизбежные.

Мужчина расплылся в ухмылке и указал пальцем под ткань — наверняка хотел отпустить подобающую ситуации шутку, каких Авгур слышал про свои гениталии уже не одну тысячу, и все — крайне похожие по смыслу. В этот момент под ногами егеря словно проскочил дикий кот. Лучик накрыл Авгура своим тщедушным тельцем и заверещал, умудряясь обращаться ко всем охотникам разом:

— Не трожьте его! Кому сказал? Пустите его, ну!

Мужчины отреагировали на появление мальчишки по-разному. Егерь выглядел удивлённо и немного растерянно. Копейщик, что удерживал правую руку Авгура, расхохотался, приговаривая: «Рысёнок! Ты глянь, чистый рысёнок!» Другой же копейщик, выждав немного, наклонился и резким движением отшвырнул Лучика в сторону, так что он кубарем покатился, поднимая клубы пыли и пепла.

Падая, мальчик налетел плечом на горячий люм и вскрикнул, когда кожу обожгло жаром.

— Не трожь пацана, — процедил Авгур, сдерживая волну злобы.

— Заткнись, тварь! — охотник в ответ ткнул его в бок острым носом башмака. — Господин егерь, тварь-то говорящая! Но говорить будешь, только когда господин егерь велит, понял? А без дела пасть раскроешь, руку отсеку!

Авгур кивнул, поскольку спорить здесь было не о чем. Но тут же нарушил уговор, потому что Лучик, едва придя в себя, снова кинулся в бой. И на этот раз у него в руке каким-то образом оказался нож, вот только что лежавший у Авгура под боком.

— Замри!

Мальчишка пробежал по инерции ещё два шага и встал как вкопанный, даже одна нога зависла в воздухе. Рефлекс, отработанный с ним ещё на землях кочевников.

— Лучик, успокойся. Посмотри на сети, — велел Авгур.

Воспитанник послушно взглянул, проследил взглядом за натянутыми верёвками и понял то, о чём Авгур уже некоторое время знал. Охотников было не трое, как минимум вдвое больше, а если принять во внимание мычание пары бурдюков где-то недалеко в зарослях, поблизости мог находиться ещё целый отряд.

— Ты знаешь его? — обратился к Лучику егерь.

— Да, — кивнул тот, немного подумав, и добавил: — Да, уважаемый!

— Можешь обращаться ко мне «господин егерь».

— Хорошо, господин егерь.

— Мы застали эту тварь над тобой с ножом. Вот с этим самым. Думаю, он собирался зарезать тебя и сожрать. Что ты на это скажешь?

Лучик отчаянно замотал головой.

— Нет, уважаемый… господин егерь! Этого не могло быть! Это же мой учитель! А это – мой нож, я вчера резал нам мясо для ужина и, наверное, уронил.

— Ты? Резал вам мясо? — Лучик утвердительно закивал. — Так вы путешествуете вдвоём?

— Так, господин егерь. Уверяю вас, Авгур не ест людей! Кочевники дали нам ногу бурдюка, вот она… Тут немного осталось, но вы можете забрать, если хотите, только отпустите Авгура!

Тут он понял, что уже сболтнул много лишнего, и замолк.

— Авгур, — размышляя, проговорил егерь. — У нас в городе уже давно не бывал никто из авгуров. Что ж, тем лучше. Значит, говоришь, вы идёте от кочевников?

Лучик только кивнул, прикусив язык и мысленно проклиная его за излишнюю длину, а себя – за болтливость.

— Что ж, тогда вам повезло. Вообще-то мы хотели привязать людоеда к люму и посмотреть, примет ли Шень-Мо жертву. Всегда принимает! — Егерь оскалился. Лучик сжался в комок от ужаса, представив себе страшную смерть наставника, но мужчина уже продолжал. — Раз ты знаешь его, и вы путешествуете вместе, мы поступим иначе. Доставим твоего друга в город, губернатору Чжану. Как он решит, так и будет.

Егерь поднял руку и щелкнул пальцами. За кустами усилилось недовольное мычание, послышался хруст, и вскоре к стоянке выкатилась телега, запряженная парой бурдюков. В телеге покачивалась грубая стальная клетка. Теперь егерь заговорил с Авгуром.

— Может, ты и не жрёшь по ночам детей, кто знает. Но выглядишь ты… — Он сплюнул под ноги. — Так что поедешь верхом, со всеми почестями. Будешь смирно сидеть?

Авгур утвердительно прикрыл глаза. Егерь, как будто был разочарован таким ответом, пожал плечами и кивнул копейщикам. Те выдернули своё оружие из земли, но тут же заученным движением уложили Авгуру на плечи, два крюка образовали острое кольцо вокруг шеи.

— Полезай!

Когда Авгур втиснулся в клетку, егерь добавил:

— Мальца не забудьте! — и визжащего, брыкающегося Лучика закинули в телегу следом.

Авгур подставил руки, подхватил падающего мальчишку. Телега тут же тронулась, и пока выворачивала, скрипя, на дорогу, они с Лучиком наблюдали, как возле люма, уже белого от внутреннего жара, охотники второпях собирают их тлеющие пожитки.

Глава 3

Город был большой, человек на тысячу. А может, и на целых две!

Раньше всего о его приближении сказал запах. Задолго до того, как перед караваном выросли городские стены, Авгур различил характерный запах человеческого жилья: густой, яркий, многообразный. Он резко контрастировал и с тихими приятными запахами степи, и с пряными сладковатыми ароматами губчатых пещер. Вместо травяной пыльцы, грибов и стоялой лимфы из ближайшего озера, здесь пахло смесью смолы, хитинового клейстера, сырой кожи, жареного мяса, пота массы людей и животных, стока нечистот и гниющей органики.

Лучик, прижав лицо к прутьям решётки, разглядывал полные народа улицы. Деревня фермеров, где последнее время он жил, вмещала от силы душ сто, если считать всех, от младенцев до древних старух, которые уже не вылезали из грибных нор. Здесь же такое количество горожан встретилось каравану всего лишь на одной улице, пока пробирались от ворот к площади.

Дома тут тоже были совсем другие. Узкие высокие здания лепились друг к другу так плотно, что между ними не пролез бы и шуршак. Они громоздились в три, а местами и в четыре яруса, вырубленные прямо в хряще Шэнь-Мо, укреплённые костяными балками и обмазанные затвердевшей смолой. Верхние этажи нависали над нижними, почти смыкаясь над головой, и от этого в улицах царил полумрак, которого даже днём не мог рассеять далёкий свет люмов в вышине.

— Шу-шу, — прошептал Лучик, задирая голову. — Шу-шу, тут темно, как ночью!

Авгур не ответил. Он сидел неподвижно, прикрыв глаза, и только изредка поводил головой, провожая взглядом прохожих. Много их сбежалось полюбопытствовать, но практически все, заметив, что пленник разглядывает их прямо сквозь сомкнутые прозрачные веки, немедленно шарахались от телеги подальше.

— Тварь везут! — крикнул кто-то из мальчишек. — Егерь Лапса ещё одну тварь поймал!

Бабка, проходившая рядом, отвесила крикуну звонкую затрещину. Но так просто новость было уже не остановить.

— Ещё одну поймали! — слышалось по другую сторону улицы. — Егеря поймали тварь! Кишками наружу!

Вереница зевак уплотнилась, некоторые пытались обогнать, чтобы поглазеть ещё раз, или шли рядом с охотниками, а когда не могли протиснуться — пристраивались каравану вслед. На узкой улице не требуется много народа, чтобы создать толпу, и вскоре Лучику стало казаться, что уже весь город выстроился вдоль дороги. Люди охали, обводили сердца охранительным кругом, поминали недобрым словом демона Хэя и тут же, опомнившись, трижды сплëвывали на мостовую.

С каждым поворотом тележных колёс настроение зрителей менялось. Вскоре послышались первые гневные окрики.

— Лапса, ты зачем всю дрянь с пещер в город тащишь?

— Молчи, господин егерь услышит…

— Пусть слышит! Пусть в другой раз где поймал, там их и кончает!

Егерь слышал, но даже взглядом не удостоил смутьяна, только поводья бурдюка передал ближайшему охотнику и положил руку на оголовок меча.

— Гля-ка, и правда! Кишками наружу! — повторялось на следующем перекрёстке.

— Да где ж наружу, ты слепой что ли? Внутри, как у стеклянницы!

— Точно! Медузь! Как есть, медузь!

— А малец вроде обычный? На что он в клетке?

— На что — на что, на прокорм! Чтоб клетку не порвал и не сбёг!

Охали бабы, переругивались мужики. Впереди между домами показался просвет, улица стала шире, но и толпа — плотнее.

— Куда ж их теперь?

— Ясно, куда. Жечь!

— Ну, как вырвется?

— Ничего, поймаем. Он к тебе в дом побежит, там и словим!

— Чего это ко мне?

— Как чего? У твоей-то, поди, только такого и не было!

Грохнул и оборвался заряд смеха, не весёлого — нервного. И уже в следующей группе зевак, почти полностью состоявшей из подростков самого оборванного вида, несколько голов исчезли и вновь появились — подбирали что-то с земли.

— Лучик, от края! — велел Авгур тем жёстким голосом, каким обычно говорил только два слова: «замри» или «беги». Мальчик без промедления юркнул к нему под руку, а миг спустя о железные прутья ударил брошенный из толпы камень.

Лапса зло дёрнул подбородком. Охотники закинули поводья на спины бурдюков, сошлись, взяли телегу с клеткой в живое кольцо. Слабая защита, если толпа озвереет, но пока достаточная. Не у всякого буйного поднимется рука — из опасения задеть камнем егеря, всё же знакомого, может быть даже соседа.

— Шу-шу, я боюсь! — признался Лучик.

— Неужто они страшнее живорезов? — притворно удивился Авгур, но прикрыл голову мальчишки своим плечом.

Телега дёрнулась, почти встав, но погонщик привстал и дважды оглушительно щёлкнул бичом в воздухе. Люди невольно вжали головы в плечи, подались в стороны. Однако, стоило процессии двинуться дальше, гневные крики стали ещё сильнее.

Авгур взглянул поверх потной спины ближайшего бурдюка — попытался оценить, далеко ли ещё ехать, есть ли шанс успеть. До залитой белым светом площади оставалось всего домов пять или шесть, если нервных, явно чем-то обозлённых горожан не провоцировать…

Он заметил, что впереди навстречу каравану продирается группа из примерно десятка рослых мужчин в однотипной яркой одежде. Тычками и окриками они разгоняли горожан на своём пути, явно чувствовали за собой такое право, и толпа пусть неохотно, но расступалась.

В отличие от большинства встречающих, эти мужчины были вооружены — Авгур видел, что у каждого есть как минимум короткая пика. Но при всей бесцеремонности, ни один не перехватил оружие двумя руками, не направил остриё в сторону людей. То ли солдаты, спешащие на выручку каравану, то ли бандиты, желающие возглавить расправу — поди угадай.

Лучик вцепился в руку, но не плакал — молчал. Авгур легонько сжал его плечо.

— Какой ты молодец. Храбрый!

— Не очень, шу-шу. Мне так страшно!

— Отчего же?

— Ну… — мальчик одним только взглядом указал на толпу. — Они так кричат!

— Вот именно, сяо няо! Это в них страх кричит, страх всегда заставляет кричать. Поэтому что? Не бойся их, ведь это они сейчас боятся тебя.

Улыбаясь мальчику, Авгур всё же прикрыл его голову своим плечом.

Телега снова замедлилась, дёрнула раз, другой и встала окончательно. Отряд растянулся цепью, перекрыл улицу поперёк, и егерь, ругаясь себе в бороду, натянул поводья, не рискуя переть напролом. Но с бурдюка и теперь не слез, а дождался, когда к телеге приблизится один из встречающих — крупный, широкоплечий мужик, мускулы которого выпирали из-под одежды буграми, как у пещерного свистуна во время гона.

О чëм он говорил с Лапсой, Авгуру расслышать не удалось, поскольку толпа немедленно принялась подбадривать вооружённых людей криками.

— Смотрите, чэнвэй их сейчас развернёт! — уверенно кричал мальчишка, забравшийся на карниз.

— Гоните их, господин десятский! — поддерживал пузатый мужичок с порожка того же дома.

— Правильно! Пусть катятся! Чэнвэи, вы чего встали? Гоните их! К паукам пусть проваливают! Охотники должны мясо возить, а не заразу всякую! — неслось со всех сторон.

Просвистел ещё камень, за ним второй. Тот, кого в толпе назвали десятским, делал вид, что не замечает настроения в толпе. Спокойно выслушал егеря, скосил глаза на телегу. Пожал плечами, вернулся к своему отряду и отдал какое-то распоряжение.

Чэнвэи вскинули пики, уложив их остриями кверху на сгиб локтя. Чётким заученным манёвром перестроились в две шеренги и двинулись на охотников. А десятский развернулся к толпе и неожиданно заорал хриплым басом, перекрывая все прочие звуки:

— А ну ушли с дороги, мрази! Бегом! Кто позволил рот открывать на самого господина губернаторского егеря, а? Давно вас на площади не секли?

Злые крики горожан сменились изумленным ропотом. И смолкли окончательно, когда чэнвэи, поравнявшись с охотниками, развернулись и выставили пики, но не в сторону каравана, как все ожидали, а наоборот, к домам.

— Господин Лапса по приказу губернатора везёт в крепость авгура! — продолжал орать десятский в наступившей тишине. — Кто посмеет стоять на пути, лично выпотрошу! Кто бросит камень — отрежу пальцы! А кто вякнет против слова губернатора — язык вырву! Ну, есть желающие?

Народ боязливо попятился. Видимо, и вправду, знали.

Десятский выждал несколько секунд, затем махнул рукой егерю. Тот встряхнул поводья, бурдюки медленно потащили телегу вперёд.

— Авгур? — выдохнул кто-то в жмущейся к сточным канавам толпе. — Настоящий что ли?

— Ну сам смотри.

— Вот ведь! Такая страхоюдла, и вдруг авгур!

— И не говори! Мало тут было шепчущей, теперь ещё и этот!

На последней фразе Авгур вздрогнул и обернулся, стараясь разглядеть говорившего, услышать, не скажет ли чего ещё. Но за скрипом колёс, топотом множества ног и короткими резкими окриками чэнвэев ничего больше не расслышал.

Глава 4

Как это чаще всего и бывает, центром поселения служил большой нижний люм. Пока караван продирался по узким улицам, Авгур насчитал около десятка верхних, дающих городу дневной свет, но таких маленьких и торчащих так высоко в сводах, что в дни выдоха они не дали бы людям достаточно тепла. Город должен был иметь другой источник, и Авгур не удивился, когда в центре площади увидел еще один камень: огромный, раскалённый добела, обнесённый по кругу чем-то вроде ажурной кованой решётки.

Мостовая огибала камень широким кольцом. Пока телега скрипела, двигаясь по дуге к дальнему концу площади, Авгур разглядел у подножия люма следы недвусмысленных приготовлений: широкий настил с лесенкой в три ступени, а рядом — трёхногий шадуф с крюком на одном конце и стопкой плоских камней-противовесов на другой. С такого настила очень удобно обращаться к толпе, оглашая указ губернатора или, например, зачитывая приговор. А таким шадуфом можно без больших усилий подцепить железную клетку и установить на люм сверху.

Не сейчас, конечно. Сейчас слишком жарко, на площади почти никого, даже выносливые торговцы опустили пологи на прилавках, позакрывали ставни, зашторили окна и попрятались в домах. Шадуф обычно приводят в действие ранним утром, пока камень ещё не разогрелся и у тех, кто сидит в клетке, достаточно времени на осознание, что с ними вскоре произойдёт.

Площадь закончилась. Телега свернула к воротам, перегороженным тяжёлой решёткой из костяных прутьев. Процессию здесь уже ждали — решетка загодя поползла вверх, открыла проезд ровно такой вышины, чтобы спокойно прошёл пеший. Егерю, который со спины бурдюка так и не слез, пришлось наклоняться, да так, что он почти ткнулся лицом в потную шкуру животного. Авгуру стало интересно, это Лапсу настолько не ценят при дворе, или обстановка в городе настолько напряжена, что охрана не рискует лишний раз открывать ворота?

Дом губернатора по всем параметрам соответствовал статусу. Самый большой, самый высокий в городе, он глубоко врезался в складки тела Шень-Мо, а верхними этажами кое-где упирался в свод. Толстые серые стены украшали белые пластины резной кости, крыльцо и широкие двери были выкрашены в красный, а массивные ставни на окнах — в ярко-жёлтый цвет.

Охотники разделили караван, загнали телеги под навесы и занялись разгрузкой. Только одну бросили посреди двора — ту, в которой привезли пленников. Выпустить их никто и не подумал: уже и бурдюков распрягли, и охрану на воротах сменил новый отряд, и Лапса с парой своих людей ушёл в город, а судьбой Авгура и Лучина никто не озаботился. Можно было подумать, что про них вообще забыли, если бы по обе стороны от клетки не стояло по охотнику, и у каждого — кривой железок на плече.

Прошло немало времени, прежде чем в окно второго этажа кто-то подал знак, и защёлку на клетке открыли, позволяя пленникам выбраться наружу. Но, не дав даже размяться, их потащили на крыльцо и втолкнули в прихожую, где уже ждали двое новых стражников. Одеты они были так же, как и чэнвэи, встреченные в городе, только в дополнение к пикам имели короткие мечи в ножнах.

Местный правитель либо сам знал толк в военном ремесле, либо содержал очень приличного воеводу в заместителях. Авгуру приходилось видеть в куда больших городах куда меньше стражи, да ещё и вооружённой так, словно кухню грабили и каждый схватил из утвари, до чего рука дотянулась. Слуги губернатора Чжана могли пожаловаться разве что на духоту: в этом крохотном помещении даже под тонким кожаным доспехом они исходили потом, как бурдюки на пахоте.

В городе вообще было как-то слишком уж душно. Авгур давно это почувствовал, но поначалу счёл, что слишком привык к вольной жизни на свежем воздухе. Сомнения закрались в районе площади, когда он ощутил от люма только жар, а не теплое дуновение вдоха Шень-Мо. Сейчас, при виде изнурённых жарой стражников, подозрения, что в городе творится неладное, усилились.

Повязку Авгура бегло ощупали — нашли пару костяных игл да мешочек сушёной травы. Шарики со спорами, ещё по дороге сунутые меж двух слоёв ткани, у самого шва, заметить не смогли бы даже опытные охранники в столице.

— Это всё? — удивился стражник.

— А ты хотел, чтоб он арбалет за пазухой нёс? — огрызнулся другой. — Веди наверх, господин Чжан ожидает.

Лучика хотели оставить в прихожей, но мальчишка вцепился в руку Авгура так, что пришлось тащить их вместе.

— Пусть идёт, — махнул рукой второй стражник, наверное — старший. Похлопал для порядка по одежде мальчишки, ничего не нашёл и повторил с нажимом: — Господин Чжан ожидает!

Губернатор Чжан сидел в кресле, вырезанном из цельного куска синего хряща. Это был крупный мужчина лет пятидесяти, с тяжёлой челюстью и тусклыми глазами, которые смотрели словно бы сквозь Авгура. И не только Авгура, но и сквозь стену за его спиной, и сквозь всё, на чём мог бы остановиться взгляд в городе и даже за его пределами.

Обстановка в помещении не поражала роскошью, даже наоборот, казалась бы невзрачной и аскетичной, если бы не кресло губернатора. Авгур нисколько не удивился бы, узнав, что это произведение косторезного искусства является самым ценным предметом в городе. И помещение, и точное место для установки… нет, не кресла — настоящего трона! — наверняка подбиралось очень тщательно, с привлечением очень грамотного специалиста.

Свет городских люмов проникал в комнату через пару круглых ростовых окон и падал с двух сторон на синюю спинку трона, распадаясь на тысячи разноцветных искр. При каждом движении губернатора искры мерцали и перемещались, так что казалось, комната объята холодным голубым пламенем. Эффект выходил завораживающим, Лучик даже остановился на несколько секунд, не веря, что видит такую красоту на самом деле.

— Авгур, — сказал губернатор без приветствия. — Водянистое чудище, монстр дышащих пещер, говорящий с Хозяйкой. Давно таких не видали в наших краях. Садись!

Он указал на табурет против себя. Авгур, которому после долгой поездки больше всего хотелось остаться на ногах, спорить всё же не рискнул. Лучик, от звука громкого голоса сразу придя в себя, бегом догнал Авгура и пристроился у его ног, стараясь стать как можно меньше и незаметнее.

— Егеря говорят, ты собирался зарезать этого мальца и сожрать, — продолжил Чжан. — А ты говоришь, что нет. Кому верить?

— Себе, — ответил Авгур. — Самое главное, всегда верить себе. Если решишь к тому же верить и мне, хорошо. Если егерям — тоже хорошо. Я не стану спорить с тобой, уважаемый господин Чжан.

Мужчина усмехнулся.

— Смелый. Или глупый? Почему бы не поспорить, ведь речь идёт о твоей жизни?

— Наши жизни даёт Шень-Мо и забирает Шень-Мо, на всё воля великой Хозяйки. А решение о моей жизни ты наверняка принял ещё до того, как позвал сюда. В противном случае, не стал бы зря тратить время.

Губернатор не пошевелился, изменился только его взгляд. Теперь он был направлен не мимо Авгура и не сквозь него, Чжан смотрел внимательно, словно только сейчас действительно заинтересовался собеседником.

— Я слышал о таких, как ты. В народе поговаривают, что авгуры знают всё на свете. Или что они видят будущее, или что умеют читать чужие мысли. Есть ли среди этих слухов хоть слово правды?

Авгур помедлил с ответом.

— Только одна великая Хозяйка знает всё и видит будущее. А среди людей я не встречал ни одного, кто славился бы подобным даром.

— Среди людей? Неужто ты себя относишь к людям?

— Как тебе сказать… Конечно, у людей есть косы и бороды, а у меня волосы совсем не растут, — Авгур ухмыльнулся и почесал лысый череп, сквозь который под паутиной голубых вен проглядывали кое-где складки мозга, — Но всё же, скажу честно, я позволяю себе считать, что не очень отличаюсь от других людей. Я мог бы попытаться утаить это, но вы очень проницательны, господин Чжан.

— Я проницательный… — повторил губернатор, словно сомневаясь.

Потом он вдруг ткнул в сторону Авгура пальцем, воскликнув:

— Да я тебя насквозь вижу! — и расхохотался, трясясь всем телом.

Авгур ответил лёгкой улыбкой, которую на прозрачных губах Чжан, скорее всего, даже не заметил. Оба они прекрасно понимали, что шутка прозвучала не случайно, Авгур с умыслом подвёл к ней собеседника, как уже сотни раз делал это во время сложных переговоров, и всегда она срабатывала одинаково — человек смеялся. А когда человек смеётся, ему становится гораздо проще говорить откровенно и гораздо сложнее — утаить важное или причинить зло.

— М-да, насквозь, — Чжан запустил пятерню в свою густую бороду. Отсмеявшись, он очень быстро пришёл к прежнему отстранённо-тоскливому состоянию. — Но ты ответил на мой вопрос не полно!

— Конечно, господин губернатор. — Авгур согласно кивнул. — Что касается чтения мыслей… Да, я способен услышать, например, о чем думает Шень-Мо. И почти всё авгуры могут, если вас интересует именно это. Мне потребуется нервный узел, кое-какие снадобья…

— Нет, я имел ввиду мысли других людей. Можешь ты прочитать мои, например?

— О, нет! Твои — нет. Только если ты сам захочешь, чтобы я их прочёл. И если ляжешь спать в моём присутствии.

— А если я не сплю и не хочу?

— Тогда, — Авгур развёл руками, — Я увижу только те мысли, которые ты и так всем показываешь.

Чжан подобрался, сёл ровнее.

— Как это? Я показываю свои мысли? И что же я, по-твоему, показываю сейчас?

Авгур задержал дыхание, перехватывая глазами взгляд губернатора.

— Ты устал. Не спал несколько ночей. У тебя болит здесь, — он коснулся своей груди слева, — но это не твоё сердце. Что-то другое. Кто-то из твоих близких болен.

Чжан моргнул несколько раз, сбрасывая зрительный контроль, глубоко вздохнул и медленно поднялся с кресла, отбросив на пол, в гущу голубых сполохов, две густые фиолетовые тени. Подошёл ближе, шевельнул рукой так, словно хотел ухватить Авгура за подбородок, но не решился. Или побрезговал.

— В общем-то, так я и думал. Обычный шарлатан. Тебя за такие фокусы, должно быть, регулярно колотят на ярмарках.

— Разве я в чём-то ошибся, уважаемый? — удивился Авгур.

— Нет, — пожал плечами губернатор. — Угадал ты в целом правильно. О том, как я устал, говорят мои запавшие глаза и тёмные круги под ними. О причине, по которой мужчина может не спать ночами, догадаться тоже не трудно. В общем, ничего действительно стоящего я не услышал. Ты не умеешь читать мысли и видеть будущее. Возможно, ты вообще не настоящий авгур, а простой урод, выдающий себя за слугу Шень-Мо.

— Всё возможно, господин Чжан, — покорно склонил голову Авгур. — Отмечу только, что я не приписывал себе невозможного. Как и говорил, вижу лишь то, что мне хотят показать. Не в моих силах прочесть мысли старухи Шепчущей и узнать причину эпидемии, которая поразила твой город.

Губернатор резко обернулся, лицо его мгновенно стало белым, как люм в полдень.

— Откуда…

— Я авгур, господин Чжан. Слышу, о чëм думает великая Хозяйка. Сейчас она думает, что над этим местом нависла большая беда.

— Это не ответ, — брови губернатора сошлись в одну суровую черту. — Как ты узнал?

— Люди в городе показали мне, о чём думают, — объяснил Авгур, — Они очень напуганы. Настолько, что готовы забить камнями любого, кто покажется опасным. Но твоя стража слишком мягко обошлась с чужаками, значит — дело не в войне с внутренними племенами и не в налёте кочевников. Я посмотрел у ворот, и не заметил пятен слизи, какую оставляют разъяренные фагоциты, ни признаков нападения других блуждающих тварей… Нет, дело не в этом.

Авгур сделал паузу. Губернатор смотрел исподлобья, ожидая продолжения.

— Воздух над вашими улицами очень жарок, господин Чжан, но двух оборванцев, идущих пешком, без пары вьючных бурдюков и телеги с припасами, твои люди сами привезли за стены, а не прогнали куда подальше. Значит — дело не в засухе и не в голоде. Кроме всего названного, я знаю только одну причину для панического страха людей — это мор.

Губернатор обдумал слова гостя и кивнул, соглашаясь.

— Про Шепчущую тебе тоже горожане нашептали?

— Нашептали? Куда там! Они орали на всю улицу, что ты усадишь меня на люм вместе с ведьмой. Болезнь и ведьма: тут даже бурдюк догадался бы, что речь о ком-то из древних! Их не так много осталось, господин Чжан, ты и сам должен знать, что старуха Шепчущая обитала в этих краях не одну сотню лет, задолго до появления города… Вот только в город она добровольно бы ни за что не вошла! По какой-то причине егеря притащили её сюда силком. И похоже, совершенно напрасно, потому что теперь ты вынужден просить помощи у всяких ярмарочных уродов.

Губернатор сложил руки на груди, угрожающе вскинул подбородок, широко раздувая ноздри при каждом выдохе, но по всему было видно, что возразить Авгуру не может. Первоначальное изумление уступило место злости, тому простому раздражению, которое охватывает властного человека при осознании, что он утратил контроль над событиями и никакой силой не способен больше ничего изменить.

— Иди за мной! — велел Чжан. Обойдя трон, приблизился к ближнему из окон и ткнул пальцем вниз. — Смотри, как вы похожи. Случайно, это не твоя бабушка?

Авгур догадывался, что увидит в глубине внутреннего двора, и улыбнулся шутке. Чжана, полагавшего, что произносит оскорбление, передёрнуло: к оскалу зубов под прозрачной кожей Авгура он немного привык, но череп улыбающийся…

Во дворе, в ещё одной железной клетке, сидела Шепчущая. Её скрученное в три погибели тело действительно имело сходство с телом Авгура. Под полупрозрачной тонкой кожей различались внутренние органы, в конечностях при каждом движении явственно были видны напряжения мышц, а истинная форма головы угадывалась с трудом, поскольку верхние ткани и органы напоминали видом куски грязного льда или застывшего на морозе бульона.

Чётко просвечивал под ними только вытянутый череп и жвалы — четыре пары тонких острых иголок, с помощью которых древние при встрече с людьми издавали долгие серии тихих щелчков и перестуков, не отличимых ухом и не поддающихся переводу. От этих звуков только и было толку, что любому человеку, даже не слыхавшему ни разу о Шепчущих, при встрече становилась очевидна разумность существа.

Ничем более старуха не походила ни на Авгура, на на кого-либо из людей вообще. Сегментированное, как у муравья, туловище. Толстые, двухсуставчатые конусообразной формы ноги с единственным пальцем-когтем на конце. Похожие, но тонкие и очень длинные руки. И ещё две пары конечностей между ними, универсальных, на которые Шепчущая могла опираться при ходьбе, но с тем же успехом способна была задействовать в работе по хозяйству, при проведении ритуалов или в драке. Да, древние никогда не нападали на людей первыми, но от конфликтов не прятались и при защите гнезда бывали очень опасными противниками.

Авгур обратил внимание на длинные лоскуты кожи, свисающие с боков старухи.

— Её что, били?

Чжан непонимающе сдвинул брови, и Авгур несколько раз провёл руками на себе, показывая, что имеет ввиду.

— Нет, нет! Она такая пришла. Пальцем никто не тронул, хотя многие хотели бы.

— А ты?..

Губернатор недовольно сморщился, но кивнул.

— Да, и что? Это она навела мор на людей. Но я всё равно запретил её увечить, кормил, поил и пытался договориться. Она не хочет разговаривать. Ты должен втолковать ей: либо она отведёт болезнь, либо завтра утром мы усадим её на люм!

Авгур повернулся к губернатору и некоторое время смотрел удивлённо, потом вспомнил, что людям трудно различить эмоции, не видя кожу лица. Чтобы тебя поняли правильно, нужно всё проговаривать словами.

— Господин Чжан, ты уверен в своих словах? Авгуры не в ладах с древними, это всем известно, но никому из нас и в голову не придёт обвинить Шепчущую в наведении порчи. Это не в их характере.

— Я ничего не знаю про их характер, это вообще первая из древних, которую я вижу своими глазами. Но в сказанном уверен. Болезнь появилась сразу после того, как ведьму заметили в наших краях.

— Резонно. Но это может быть совпадением. Как объясняет сама Шепчущая и что говорит её дочь?

Правитель неприязненно покривился.

— Какая ещё дочь? Старуха пришла сюда одна!

— А вот теперь я почти готов утверждать, что это неправда. Не торопись сердиться! — добавил он, заметив поползшие кверху брови Чжана. — Я не обвиняю тебя во лжи, а говорю об очевидном. Взгляни сам на неё. Если это не следы побоев, то эта древняя — на самом деле древняя. Даже, может быть, одна из первых в своём народе, пережившая пожирание Шень-Мо.

— Ну и что?

— Когда Шепчущая становится слишком стара, когда её тело немощно и непослушно, она производит потомство. Перерождается в молодой особи, а затем на протяжении нескольких десятилетий передаёт ей свою память и знания. Это… ну, давай назовём это обычаем древних. Непреложным обычаем: у каждой старой ведьмы есть дочь, и если даже ты видишь Шепчущую одну, ребенок всё равно крутится где-то неподалёку, просто спрятался от чужих.

Губернатор покосился на Лучика, который за всё время разговора так и не отлип от ноги Авгура. Усмехнулся невесело.

— А если она на самом деле пришла сюда одна?

— Тогда это плохо, господин Чжан. Очень плохо.

Тот хотел что-то ответить, но взгляд мужчины вдруг метнулся вниз, за окно, и стал ледяным. Авгур тоже выглянул во двор и обнаружил перед клеткой ребенка. Но совсем не того, которому следовало находиться рядом с Шепчущей.

Обычный человеческий ребёнок, девочка лет семи, со светлыми длинными волосами, чистенькая и хорошо одетая. Как она оказалась возле ведьмы одна и почему совершенно её не боялась — загадка!

Шепчущая выглядела совершенно спокойной, но равнодушие её было напускным: Авгур даже с большого расстояния видел, как древняя вся собралась, напрягла тело, как она внимательно наблюдает за девочкой и тихо пощёлкивает, пришёптывает иглами челюстей. Если бы на коже Авгура рос хоть один волосок, он сейчас стоял бы дыбом от разлившегося в воздухе напряжения.

Вот старуха чуть качнула головой — и девочка повторила движение. Вот повела плечами — девочка повернулась всем телом, хоть и едва заметно, будто решила обойти клетку по кругу.

— Лэ-Лэ? Что ты там делаешь? — позвал губернатор, в голосе его смешались растерянность и испуг.

Девочка не обратила внимания на эти слова, будто бы вовсе их не услышала. Зато услышала ведьма и застрекотала быстрее, громче. Шевельнула лапой — заворожённый ребенок послушно поднял ногу, чтобы сделать шаг. Тогда Чжан, побелев, высунулся в окно по пояс и заорал во всё горло:

— Лэ Ся, назад, немедленно!!!

Старуха взвизгнула, прыгнула на край клетки и просунула руку меж прутьев, насколько могла дотянуться. Коготь буквально на ладонь не достал до шеи девочки, с которой тут же слетел морок. Отшатнувшись, она от неожиданности упала, но сразу же вскочила и, завизжав от ужаса, скрылась в здании.

— Сотский! Макча, тварь кривоглазая! — в ярости продолжал орать губернатор. — Почему Лэ Ся во дворе? Почему тварь без присмотра? Где стража? Запорю, сволочи!

Он бросился бегом из комнаты, отпихнув с дороги Авгура с такой силой, что едва не свалил на пол. В дверях столкнулся с двумя чэнвэями и приостановился, чтобы отдать распоряжение:

— Этих в подвал! Следить, кормить! Мы ещё не закончили.

Бахнув дверью так, что пыль полетела с потолка, он побежал по лестнице вниз, на ходу продолжая выкрикивать проклятия и угрозы.

Глава 5

К вечеру духота стала невыносимой. Даже в подвале, куда раскалённый люмом воздух проникал в последнюю очередь, к часу остывания оказалось ужасно душно — причём, одновременно и душно, и сыро. Испарения вездесущей грибницы, никем тут особо не чищенной, тяжёло оседали в лёгких, и Лучик то и дело покашливал, зажимая рот ладошкой.

Авгур переносил духоту легче, а может быть просто не хотел показывать, что тоже страдает, — сидел, привалившись к стене, прикрыв глаза, чтобы не слезились, и сквозь веки оглядывал камеру. Когда кожа плотно облегала глазные яблоки, он словно надевал очки и был в состоянии различить старую пыльную паутину под потолком, или копошащуюся у норы жирную крысу, или блеск монеты, закатившейся за ящики в дальней части подвала, по ту сторону тюремной решётки.

А ещё, с закрытыми глазами ему легче слышалось. Например, сейчас он слышал, как где-то наверху мечутся люди, как хлопают двери, как женский голос — тонкий, срывающийся на визг — жалобно выговаривает кому-то, вот только слов не разобрать. Слушал, как стражники в коридоре тихо переругиваются, что за время последнего вдоха умерло уже семеро, а этой ночью слегла ещё одна женщина. Слушал, как совсем рядом во дворе молчит Шепчущая — её молчание отдавалось в мозгу тихим скрежетом.

— Шу-шу, — тихо позвал Лучик. — А нас правда сожгут?

— Нет, — ответил Авгур не открывая глаз.

— Правда?

— Правда. Губернатор Чжан — умный человек. Он очень устал и испуган, это склоняет его к плохим поступкам, но он отдохнёт немного и передумает. Умные люди обычно не сжигают то, что может им пригодиться.

Мальчик помолчал, обдумывая, потом спросил ещё тише:

— А если он не настолько умный?

Авгур усмехнулся чуть заметно, одними уголками губ.

— Тогда, сяо няо, нам нужно отыскать что-нибудь важное и убедить его.

— Здесь? Шу-шу, что мы можем найти важного, сидя в подвале? Тут ничего нет, кроме дырявой миски и крысиных какашек!

Авгур надолго задумался. Вдруг оттолкнулся спиной от стенки, сел прямо.

— А ты молодец! Правильно придумал!

— Чего это я придумал?

Лучик всегда немного пугался, если не понимал, за что его хвалят. Он давно привык, что Авгур говорил порой странные вещи, но всё равно хотел бы сразу знать, смеются над ним или спрашивают всерьёз.

— Посмотри вон там, в углу, как раз за дырявой миской. Что там видишь?

Лучик поднялся, сделал три осторожных шага и пожал плечами.

— Ничего не вижу. Тут черно ведь, как в могиле. Тебе хорошо с закрытыми глазами, а я обычный ребёнок!

Авгур ухмыльнулся, уловив настроение мальчика.

— Не прибедняйся, сяо няо. Обычный ребенок не выжил бы три дня в пруду со стеклянными угрями. Ты сам знаешь, что особенный, и стоишь пятерых обычных.

— В прошлый раз ты говорил — семерых! — возмутился Лучик.

— В прошлый раз ты не боялся темных углов. Ну же, доставай светуна. Я видел, как ты его со стола у стражников стащил.

Мальчик сердито взглянул на Авгура через плечо, но сохранить гримасу не сумел: прыснул, заулыбался, довольный и своей проделкой, и внезапно открывшимся вниманием учителя. Выудив из-под одежды сушёного невзрачного жука, ухватил за голову, поплевал на панцирь и осторожно потёр пальцем. Влага быстро впиталась, брюшко насекомого раздулось и затеплилось мягким зелёным светом.

— Надо было красного спереть, — сокрушённо проворчал Лучик. — У этого жопка маленькая совсем, надолго не хватит. Что искать-то?

— Ищи всё, что покажется тебе странным. Видишь что-нибудь?

— Что раньше говорил, то и теперь вижу. Крысиный помёт, фу! Нет здесь больше ничего.

— Фыркаешь, будто раньше его никогда не видел. Тащи сюда, на свету разглядим.

Лучик хотел опять возмутиться, но тон Авгура показался ему слишком серьёзным — не таким, какой бывает, если наставник хочет просто пошутить и преподать урок. Поэтому мальчик подхватил с пола расколотую миску, соскрёб ей побольше мусора — этого добра в подвале хватало — и понёс к окошку, через которое сверху проникало чуть-чуть света и целое море жары.

Авгур подчёркнуто спокойно забрал посудину, поднёс к глазам. Выудил откуда-то из темноты короткую щепку, пошерудил в кучке, отбрасывая в сторону всё, что не заслуживало внимания. В результате на дне осталось несколько мелких хитиновых пластинок, почти прозрачных, с перламутровым отливом на сломе. Некоторые были целыми, некоторые обгрызены в крошку.

— Чешуя, — сказал он. — С чего бы?

Лучик тоже склонил над миской голову, забыв о брезгливости и разглядывая с интересом.

— Это со шкурок шуршаков, — уверенно сказал он. — Я таких много видел. Ещё там, у фермеров, у них в грибных норах шуршаки водились, я ловил иногда.

— Сложно их ловить?

— Да, очень! Шуршаки быстрые. И маленькие, если в норку залезут — не найдёшь. Но мы брали ведро, длинную палку…

— Подожди. Это потом расскажешь. Скажи лучше, крысы ведь у фермеров тоже водятся? И они тоже ловят шуршаков?

— Не-а, — мотнул головой мальчик.

Он хотел на этом и закончить, чтобы показать Авгуру, как много тот потерял, оборвав рассказ. Но уже через секунду не утерпел и пустился в пояснения.

— Крыса шуршака никогда не догонит. Если и поймает, то только детёныша, и то, если гнездо сумеет разрыть. А взрослого — никогда, они быстрые и тонкие, в два счёта по щелям ускачут.

Авгур перевернул одну чешуйку щепкой, задумчиво разглядывая.

— Тогда почему эта крыса жрёт шуршаков, как семечки? Вон их сколько, целая куча.

Лучик пожал плечами.

— Может, голодная сильно? Или другой еды нет?

— В городе? Сомневаюсь. Фермеры живут беднее горожан, но ты сам сказал, крысы там не настолько голодны, чтобы жрать шуршаков. Ну-ка замри!

Эту команду Лучик всегда исполнял без нареканий: совместная жизнь с Авгуром быстро научила, когда можно ворчать и даже немного покапризничать, а когда непослушание грозит укусом шершня или россыпью волдырей от не замеченных вовремя огнёвок.

Авгур щёлкнул пальцами, словно муху прогнал. В тёмном углу, откуда Лучик принёс миску, раздался и быстро затих отчаянный писк.

— Принеси! Только осторожно, как учили — за кончик хвоста. Раненый зверь опасен.

Лучик вздохнул и, подсвечивая себе еще не выгоревшим до конца светуном, сходил за трофеем. Крыса оказалась такой огромной, что почти касалась окровавленной мордой пола, когда мальчик возвращался, демонстративно держа добычу подальше от себя, на вытянутой руке.

— Шу-шу, ты обещал научить меня кидать костяные иглы! — напомнил он. — Когда ты их только успел стащить? Я же видел, охотники отобрали, а как ты их вернул — не заметил!

— Ты бы и не смог, тебя тогда чэнвэй на лестнице обыскивал. Клади на лавку. Не бойся, она уже сдохла. Ну, что скажешь?

— Крыса как крыса. Ну, здоровенная…

— Да уж, не маленькая. И она не выглядят оголодавшей, верно? Давай-ка сюда нож.

Лучик с шумом набрал в грудь воздуха, собираясь разразиться возмущенной отповедью, но Авгур вдруг рассмеялся.

— Ладно, ладно, ты прав, им же ещё еду резать. Обойдёмся.

Он выдернул иголку из шеи животного и перевернул тушку кверху лапами. Лучик закусил губу, задержал дыхание, но не не отвернулся. В некоторых методах познания мира, которые практиковал Авгур, приятного было мало, но с другой стороны — за время жизни у фермеров Лучик насмотрелся и не такого. Когда свежевали птицу, рыбу или кололи бурдюков на мясо, лечили загноившиеся раны или наказывали провинившихся — никому не приходило в голову скрывать от детей эти естественные, на взгляд поселенцев, процессы.

Игла мелькнула в воздухе — короткий, почти невидимый взмах, и на брюхе крысы появилась тонкая черта. Авгур развёл шкуру пальцами, потянул. Простая деревянная лавка, заменившая ему секционный стол, стояла неудобно низко, поэтому он склонился, перекрыв Лучику на некоторое время обзор. Когда отступил в сторону, распотрошëнная крыса уже валялась на полу, а на прежнем месте в густой мерзкой луже отчётливо виднелись хитиновые комочки. Лучик приблизился и насчитал не меньше трёх пар челюстей и с десяток лапок.

— Ого, — выдохнул он. — Она, и правда, жрала шуршаков, как семечки.

— Верно. Вот видишь, благодаря твоим рассуждениям, мы и нашли кое-что важное. Теперь нужно сделать из этого важного правильные выводы.

— Моим? — удивился мальчик и тут же поверил, и обрадовался своей сообразительности, не заметив легкой ухмылки на лице учителя. — А какие тут могут быть выводы? Ну например?

Авгур вытер испачканную в крови руку о пучок соломы из того, что должно было служить арестантам постелью. Тщательно отёр иглу и спрятал в шов набедренной повязки, затем сел на прежнее своё место, подальше от крысиного трупа, и только тогда сказал, задумчиво растягивая слова:

— Например, скажи мне, по какой причине городская крыса, не охотник, а ленивый падальщик, вдруг начала жрать целые стаи шуршаков?

Лучик тоже сел рядом, поджав ноги и наморщив лоб. Думал долго, старательно, даже губы шевелились, когда проговаривал про себя варианты.

— Ну… — зашептал он неуверенно, — Если это не от голода… Может быть, она вдруг научилась бегать очень быстро? Нет, не пойдёт. Крыса для этого слишком здоровенная.

— Молодец, думай дальше.

— Может быть, наоборот, шуршаки стали слишком медленные?

— Принимается, — кивнул Авгур. — И это можно будет проверить. Есть ещё идеи?

— Нет… Хотя… А может… — Лучик просиял. — А может, крысы нашли место, где шуршаков много и поймать легко?

Авгур поощрительно улыбнулся.

— Хорошая версия, сяо няо! Где им найти такое место?

— Там, где они родятся, шу-шу? В гнезде?

— Не думаю. В гнезде королева сама задерёт любую крысу, защищая выводок. А вот поблизости, у в хода в колонию…

Лучик затих, представив себе сцену этой охоты. Потом помотал головой.

— Нет, шу-шу, не станет крыса охотиться возле гнезда. Если разрыть норку слишком глубоко, шуршаки становятся очень злые и кусачие, и нападают все вместе. Крыса будет долго болеть.

— Что ж, — Авгур потрепал мальчика по голове, — Очень важное наблюдение! Что тогда?

— Я думаю, шуршаки почему-то стали слабыми и неосторожными. Или…

Лучик замер.

— Может, в колонии случился мор? А крысы просто нашли и сожрали дохлых шуршаков? А потом… — глаза его расширились, — притащили болезнь в город?

— Молодец, сяо няо! Правда, я никогда не слышал про такую болезнь, чтобы травила только шуршаков и людей, но щадила крыс. Но на всё воля Шень-Мо! Твою догадку мы проверим, если господин Чжан захочет принять нашу помощь.

Они замолчали, каждый по-своему обдумывая новые знания, которые удалось получить, не выходя из подвала. В углу, за ящиками, две жирные крысы потащили в дыру останки своей павшей ради науки соплеменницы.

Глава 6

В коридоре заскрипели шаги. Лучик вцепился в руку Авгура, но тот легонько сжал его плечо — тихо, мол, не дёргайся.

Лязгнул засов. Дверь отворилась, и в проёме, неся каждый по фонарю, показались двое чэнвэев. За их спинами стоял третий, уже знакомый — тот десятский, что разгонял толпу на улице. Авгуру только показалось, что металлическая бляха на его плече теперь крупнее и чище.

Стражники с фонарями расступились, третий шагнул вперёд и вставил ключ в замок на решётке, но прежде, чем повернуть его, цепким взглядом окинул закуток пленников. Задержался на куче вонючей мерзости на лавке и грязных пятнах вокруг неё.

— Отдай!

Он сунул руку меж прутьев. Авгур сделал вид, что не понимает, но чэнвэй настойчиво тряхнул ладонью.

— Будешь дурить, уйду и вернусь послезавтра. Или через выдох, когда вы тут грибами обрастёте.

Авгур вздохнул и велел Лучику:

— Отдай ему нож.

Мальчик от такого предательства возмущённо надул щёки, но приказ выполнил. Не вступать же теперь в спор, что отдать лучше: иглу или нож? Отберут то и другое.

Забрав оружие, сотский мельком осмотрел его и хмыкнул, но устраивать обыск не стал. Отомкнул замок, сдвинул часть решетки и отступил назад, положив руку на рукоять какого-то чудного оружия, скрытого в чехле на поясе, возможно даже огнестрельного.

— Карьера пошла в гору? — Авгур решил разговорить стражника и указал на его новую отличительную бляху. — Макча не справился?

Чэнвэй равнодушно пожал плечами.

— Такая работа. Он недосмотрел. Если я недосмотрю, сотским станет кто-нибудь ещё.

Говорил он без особой охоты, но и злобы не проявлял, Авгур счёл это добрым знаком. Правда, следующий вопрос задать не успел, на лестнице вновь послышались шаги и вскоре перед решёткой стало тесно — вошёл губернатор Чжан, ещё более осунувшийся и мрачный, словно с момента аудиенции минули не часы, а дни. Он без церемоний втиснулся в камеру к пленникам и сел на край скамьи, не удостоив взглядом пятна на другом её краю.

— Правду сказать, я надеялся, что ты сбежишь, — признался он глухо. — Что вы оба сбежите. Когда Макча доложил, что ваше оружие пропало прямо со стола, я так и решил, что вы хотите сбежать.

— Мы не подумали об этом, — вздохнул Авгур, словно сожалея, что такая хорошая мысль не пришла ему в голову. — Не хотели тебя расстраивать, уважаемый Чжан. Ведь это не решило бы ни наших, ни твоих проблем.

— Решило бы. Завтра утром я прилюдно сжёг бы вас вместе со старухой за сговор, побег и за то, что порчу и мор на город навели. Люди бы успокоились.

— Но болеть бы они не перестали, — уверенно сказал Авгур. — И надолго хватило бы тебе того покоя?

Чжан дёрнул щекой — то ли усмешка, то ли нервный тик.

— Послезавтра… ну максимум — дня через три у Шень-Мо начнётся выдох. Когда Хозяйка выдыхала в прошлый раз, болезнь отступила. Уверен, так будет и сейчас, до следующего вдоха есть время что-нибудь придумать.

— А если нет? Я же говорил, не в правилах древних травить людей. Да, они странные, их многие боятся, но это пустой суеверный страх. Но допустим, Шепчущая виновна. Ты понимаешь, что казнь не остановит мор? Нужно искать в первую очередь источник болезни, а не козла отпущения.

— В первую очередь нужно навести порядок в городе, — возразил губернатор. — Горожане на пределе, им плевать, что я думаю, они хотят видеть, что я делаю. Ты сам сказал: бурдюку понятно, что старуха связана с эпидемией, а среди горожан если и есть кто тупее бурдюка, так ему соседи разъяснят. В общем, Макча считает, что у меня от силы пару дней, а Макча хороший чэнвэй, ему в этих вопросах можно верить. Потом люди возьмутся за ножи, и тогда ведьму всё равно сожгут. А заодно и меня, и тебя, и этого мальчишку.

Авгур сокрушенно покачал головой.

— Значит, решение принято? Шепчущая умрёт?

— Решение принято, — жестко повторил Чжан.

— Даже если она знает, как остановить мор?

— Ты же не можешь прочесть её мысли? — вопросом на вопрос ответил губернатор. — А говорить по-человечески старуха не способна.

Авгур немного подумал над этими словами, а затем вдруг спросил невпопад:

— Как чувствует себя уважаемая Лэ Ся?

Чжан гневно свёл брови, но подавил эмоции и ответил.

— Лэ Ся в порядке. Испугалась, ревела долго, но сейчас спит. Няньку я велел выпороть, чтоб неповадно было, сотскому тоже досталось прилюдно. Хотя тут Макча совсем не виноват, следить за девчонкой — не его обязанность. Завтра утром прощу его.

Авгур скосил взгляд на стражника, носящего сейчас жетон сотского, желая увидеть его реакцию на слова правителя. Чэнвэй остался совершенно равнодушен.

— Ты же не просто так спросил, верно? — продолжал губернатор. — При чём здесь моя дочь, отвечай!

— Конечно. Ты же спрашивал её, почему она вышла во двор? — в словах Авгура было утверждение, а не интерес. — Что сказала девочка?

— Она ничего сказала. Она уже три выдоха ничего не говорит, с тех пор, как заболела её мать.

— Прости, я не знал об этом. Это не праздный интерес, поверь! Существует поверье, что язык древних непостижим для взрослого человека, но дети к нему восприимчивы. Особенно, если дело касается Шепчущей, у которой есть дочь. Когда кто-нибудь желает обратиться к ведьме за помощью, он обязательно ведёт с собой в пещеры ребёнка…

— Думать не смей втянуть Лэ Ся в это дело, понял? — зло, сквозь зубы процедил Чжан. — Она оказалась во дворе случайно! И я не допущу, чтобы она ещё раз приблизилась к старухе!

— Как скажете, уважаемый господин Чжан, — чуть заметно поклонился Авгур. — Я и не думал предлагать вам подобное. К счастью, у нас есть другой ребенок, храбрый и выносливый. Без сомнения, он справится с задачей.

— Что? — воскликнул Лучик, но ледяной взгляд Авгура заставил мальчишку сжаться, притихнуть. Чжан взглянул на него с интересом и сочувствием.

— Хочешь сказать, вызнать у неё причину эпидемии всё-таки возможно?

— Уважаемый Чжан, я по-прежнему уверен, что древняя не насылала мор. Но да, ты прав, причину она всё равно может знать. Поскольку, если я правильно понимаю, на кону теперь и наши с мальчиком жизни, я хотел бы предложить свои услуги. Можно хотя бы попытаться поговорить с Шепчущей. Сжечь её куда проще, конечно, но этим ты не спасёшь город. Ни город, ни себя, ни Лэ Ся, ни свою жену.

На последних словах Чжан сжался, будто Авгур уколол его своей иглой прямо в живот.

Глава 7

С формальностями покончили быстро. Полагая, что согласие принять контракт завершает все проволóчки, и что прямиком из подвала Авгур немедленно отправится на допрос ведьмы, губернатор лично вывел пленников наверх. Но в длинном тёмном коридоре, который вёл, как помнил Авгур, к выходу во двор, пришлось расстроить планы правителя.

Разумеется, просьба о горячей воде прозвучала для Чжана неожиданно и неуместно. Тут хоть подбирай осторожные слова, хоть прямо говори – многое этим не изменишь.

- Чан воды? Сейчас? Ты что, мыться собрался на ночь глядя? - возмутился губернатор, не сбавляя шага.

- Так и есть. Первым делом мне надо помыться.

Чжан не имел глаз на затылке и не мог по одной лишь интонации определить, улыбается человек, топающий позади, или говорит серьёзно. Оглянувшись на ходу, губернатор сжал губы в тонкую линию, чтобы показать – не надо сейчас шутить. Авгур понимал, как закипает правитель от недовольства, однако от требования своего отказываться не собирался.

- Посмотри, уважаемый! - он сунул руку Чжану под нос. - Видишь? Кожа моя стала совсем серой. Пот и пыль покрыли её за время, что мы провели в пути, и стали коркой за тот день, что провели в духоте под замком.

- Ещё слово, и я снова отправлю тебя туда, - рыкнул губернатор. - Ты сейчас же возьмешься за дело! Когда сделаешь его, получишь столько воды, сколько захочешь.

Авгур настырно помотал головой.

- Воля твоя, господин Чжан, но мне казалось – тебе важен результат?

Чжан остановился, резко повернулся, сжав кулаки. Авгур, чтобы не налететь на него, тоже замер на месте и поспешно объяснил:

- Пойми, я не могу прямо сейчас браться за дело! Грязь притупляет мою чувствительность к воле Шень-Мо так же, как запах грибной браги отбивает нюх у собак. Нет смысла идти к Шепчущей в таком виде, я всё равно не услышу её мыслей и не пойму её слов.

- Может, ты и щенка своего собираешься помыть?!

Переминавшийся с ноги на ногу позади учителя Лучик выглянул, услышав обращение в свой адрес. Возмущаться оскорблению не стал, и не такое приходилось терпеть в свой адрес, а наоборот, заинтересованно вперился в наставника. С одной стороны, водных процедур мальчик не любил, но с другой, перспектива вернуться обратно в подвал с крысами его тоже не радовала.

- Надо бы, - Авгур задумался. - Но нет. Мытый ребёнок заметнее обычного оборванца. В нынешнем виде ему будет легче выполнить поручение.

- Поручение? - на два голоса удивились мальчик и губернатор.

- Конечно. Разговор с Шепчущей совсем не такой, как наш с вами разговор, к нему надо подходить со всей серьёзностью, готовиться как следует. Я должен узнать о болезни как можно больше, чтобы задавать древней правильные вопросы и получить такие ответы, которые смогу правильно понять.

- Но...

- Поверь, господин Чжан, я знаю своё дело и не хочу его испортить спешкой. И ты тоже наберись терпения. Пока я привожу себя в порядок, Лучик должен сходить в город.

Мальчик вытаращился на него, потом перевёл взгляд на стражников, застывших с фонарями в пяти шагах дальше по коридору, на хмурого губернатора – и обратно на Авгура.

— Один? — спросил он таким тоном, словно ему предложили прогуляться по дну кипящего котла.

— Не один, господин Чжан даст тебе провожатого. Он будет идти в ста шагах позади и следить, чтобы никто тебя не обидел.

- Двух, и идти будут рядом! – поправил губернатор.

- Да, лучше двух, - согласился Авгур. – Но идти будут в отдалении.

- Чтобы ему легче было сбежать?

- Чтобы ему было легче подглядывать и подслушивать, и никто бы не заподозрил, что он с чэнвэями заодно. В городе неспокойно, незачем навлекать на мальчика лишние косые взгляды. Лучик, ты будешь слушать, о чём говорят люди. Потолкайся на рынке, присмотрись к товарам. Запомни цены на еду, чего больше на прилавках, чего меньше.

- Как это поможет… - попытался перебить Чжан, но Авгур не дал ему встрять в процесс наставления.

- Помнишь сегодняшний урок? Обращай внимание на всё, что покажется тебе странным. Кто за прилавком сильно кашляет, у кого из торговцев красные глаза, у кого руки в язвах. Не торгует ли кто скарбом, ношеными вещами.

- Ну так-то старьёвщики на любом рынке водятся! – Мальчик хмурился, силясь понять, какую ценность может представлять такая информация.

- Верно, к ним тоже загляни! – нет принял возражение Авгур, но пояснил: - Ищи у них товар, словно бы из одного дома взятый. Одного цвета, одного запаха, одинаково потёртый – в общем, будто кто бежать из города собрался и распродаёт последнее.

Поскольку Лучик всё ещё непонимающе морщил нос, учитель вздохнул и добавил:

- Те вещи смотри, которые из выморочного дома… Это где все умерли…

- Я понял, - поспешно кивнул мальчик.

- Так вот, ищи то, что от после мёртвых могли вынести и в продажу пустить. А внимательнее всего смотри, как ведут себя в городе животные.

- Крысы? — уточнил Лучик.

- И крысы тоже, — кивнул Авгур. — Особенно, если увидишь где-то больных или дохлых. Но и других примечай. Если костянок развелось больше обычного — это знак. Если кошки, наоборот, пропали совсем — тоже знак.

Лучик открыл рот, чтобы спросить что-то ещё, но Чжан, потеряв терпение, прервал беседу и нетерпеливо махнул рукой.

— Федя, выдели двух толковых. Пусть выведут мальчишку через задние дворы, не сразу на площадь. И чтобы смотрели за ним в оба!

— Будет исполнено, господин! — Сотский, шедший в этот раз последним, выступил из мрака. – Проведут через квартал жуковаров. Если позволите, можно в старой варнице взять пару чалок, нанизать хитиновых шкурок, чтобы ему не с пустыми руками на рынок идти. Скажет, если кто остановит, что сам личинок наловил и на малом люме выварил.

- Это хорошо, распорядись.

Сотский перевёл взгляд вперёд, на своих подчиненных, качнул подбородком. Один из чэнвэев без слов ответил таким же движением, поманил Лучика пальцами и пошел вперёд, подняв фонарь повыше. Мальчишка, горестно вздохнув, направился следом. Чжан шагнул в сторону, чтобы пропустить ребенка, и обратился к Авгуру.

- Есть ещё какие-то пожелания?

- Да, - мужчина проигнорировал саркастический тон. – Знаю, уважаемый Чжан, что тебе это не понравится, ты опять станешь сердиться, но есть еще одно важное дело. Пока я возвращаю прозрачность своей коже, прикажи подготовить комнату жены: открыть все окна, впустить свежий воздух, принести побольше фонарей.

- Моя жена... - губернатор, только-только начавший успокаиваться, теперь, казалось, почернел от гнева. Его глаза стрельнули в сторону сотского Фёдора, и тот с недобрым видом надвинулся, положив пальцы на рукоять своего непонятного оружия.

- Подожди, подожди! – вскинул руки Авгур. – Пойми же ты, я не шаман и не лекарь, которым хватило бы описания болезни с твоих слов. Для разговора с Шепчущей я должен сам разобраться, должен почуять болезнь, увидеть её и вдохнуть её запах. Понимаю, как это видится со стороны: чужак, тварь студенистая, помывшись, заходит в комнату хозяйки. Но уважаемый Чжан, что сейчас важнее: приличия или жизнь? Сплетни или спасение города?

Губернатор скрипнул зубами.

- Это... Обязательно?

- Да. Я как можно быстрее должен осмотреть твою жену и послушать её дыхание. Разумеется - в твоём присутствии! Чтобы ни у кого не возникло повода для болтовни, призови в комнату любого из твоих родственников или близких людей, пусть будет свидетелем!

- Зачем тебе именно моя жена? Ты же можешь осматривать любых других заболевших в городе?

- Разумеется, - без раздумий согласился Авгур, - Скорее всего, я так и сделаю, но потом. Может быть, придётся посетить всех поголовно, а также осмотреть дома уже умерших. И это отнимет очень много времени, а ты сам понимаешь: надо спешить, сделать как можно больше прямо сейчас.

Чжан буравил Авгура взглядом так, словно уже жалел о согласии на его помощь. Желваки за щеками надувались, когда губернатор порывался что-то сказать, а затем снова пропадали.

- Возможно, - выдал Авгур свой последний аргумент, - после осмотра госпожи Чжан я буду знать столько, что идти в город не понадобится, и мы сразу приступим к допросу старухи!

Теперь оставалось только надеяться на благоразумие губернатора.

- Ладно, Хэй тебя побери, - буркнул он наконец и махнул рукой обратно, в сторону лестницы. - Иди на кухню, там водопровод от люма, получишь кипятка. Этого добра у нас, слава Шень-Мо, пока хватает. Фёдор, проводи!

Сотский кивнул, сделал шаг к стене, уступая дорогу, и обернулся в ожидании.

- Что-то ещё?

- Да, господин Чжан. Скажи, помнишь ли ты, что случилось в городе перед тем, как на него обрушился мор? Не сразу в тот же день, а за вдох или два?

- Может, ещё скажешь - за год? В этом городе много чего происходит каждый день!

- Тогда, возможно, ты ведешь книгу учёта? Готовишь хозяйственные свитки для доклада в столицу? Или же в городе найдётся писчий, кто собирает на бумагу все важные события для потомков?

Чжан поднял палец, показывая, что понял, можно не продолжать.

- Мой кладовый ведёт подробный учёт поступлений, цен и событий. Он же подшивает в «Книгу порядка» все решения, которые примет совет гильдий или которые я велю прокричать на площади. Ещё у него есть книга споров и приговоров...

- Это хорошо. Пусть отсчитает от начала мора... ты прав, пусть будет год, и принесёт все записи в ту комнату, где ты прикажешь мне поселиться. Ночью я всё прочту.

- Ночью? Комнату? Кажется, ты решил, что у меня здесь постоялый двор. Теперь понимаю, почему ни мой отец, ни дед никогда не давали приюта в городе таким, как ты. От древней ведьмы из Паучьих щелей хотя бы хлопот никаких.

- Я предположил, уважаемый Чжан, что будь проблема простой, ты давно справился бы без моей помощи. Поэтому исхожу из худшего: если мы не сможем вызнать у Шепчущей важной информации, придётся искать её в других местах. На это понадобится время...

- Чем ты слушал, бродяга, когда я говорил тебе, что у нас нет времени?

- Ты говорил про три дня, уважаемый Чжан. Я исхожу из твоего плана.

Губернатор медленными движениями почесал бороду, боря в себе искушение отобрать у одного из стражей кистень и отходить как следует стальным навершием этого полупрозрачного болтуна.

- Чтоб тебе Хозяйка снилась! Фёдор, он будет жить при кладовом дворе. Под замком! Книги, какие попросит, давать. Из комнаты выходить только под присмотром. За ворота – только с моего разрешения. Отвечаешь лично!

— Будет исполнено, господин! — ответил сотский той же бесстрастной фразой, что и в первый раз.

Глава 8

Кровь из носа потекла совсем некстати. Сперва незаметно, будто кто-то легонько коснулся верхней губы, а потом, стоило коснуться пальцем и удивиться, она полилась струйкой, закапала часто-часто под ноги, на горячие камни.

Лучик попытался зажать пальцами ноздри, но это не сильно помогло. Сделав несколько вдохов ртом, он невольно облизнул губы и поморщился от солоновато-железного привкуса. Забылся, отпустил нос – и на лицо тут же выскочил тёплый тёмный сгусток.

Страха не было. Понятно же, духота среди каменных зданий стоит такая, что даже дышать трудно. Так бывает в бане, если старшие девки не уследят за водой и люм её перегреет, выкипятит столько, чтобы пар висел в воздухе. Некоторым подобное даже нравится, но Лучик пару раз попадал в перегретые бани, и оба раза у него вот так же шла кровь из носа.

Он ещё несколько раз глубоко вдохнул через рот, надеясь, что станет легче. Не стало. Тогда он вздохнул и поступил так, как всегда поступал перед лицом непосильных проблем: решил не обращать внимания, пока само не пройдёт. Вытер лицо тыльной стороной ладони, размазав кровь по щеке, и огляделся.

Улица постепенно тонула во мраке. Кое-где над дверями жильцы по старой привычке вывешивали фонари, но масло стоит денег, а в городе в последнее время не зажируешь. Прохожих почти нет, жаловаться на несоблюдение правил некому, так что света в скором времени не хватит даже колдобину под ногами разглядеть.

И чэнвэев не видно. То ли они придерживались уговора не попадаться на глаза раньше времени, то ли и вправду потеряли подопечного. Плохо, если так, потому что местность совершенно незнакомая. Город-то на самом деле не такой большой, заблудиться трудно, но вот эти кривые тёмные улочки с сотнями поворотов и развилок…

Лучик свернул направо – почти наугад. Кажется, выход на площадь остался в этой стороне. По-хорошему, не надо было от неё вообще удаляться, однако мысль эта пришла слишком не вовремя, уже когда он пробежал в панике три-четыре перекрёстка.

Улица завела в тупик. Лучик разочарованно плюнул и присел на корточки, давая отдых ногам. Идти в сторону более яркого фонаря оказалось ошибкой. Поднять руки в условном знаке? А смысл, если улица пуста, как башка одуванчика на выдохе? Помощи ждать не от кого.

Может, стоит попытаться залезть на стену и поглядеть, не виден ли ещё над крышами отсвет люма с площади? Нет, бесполезно, сейчас на сводах видны только отсветы младших люмов, мелкие всегда гаснут медленнее больших, и они наверняка запутают ещё больше.

Пересиливая усталость, Лучик поднялся и зашагал в обратную сторону. Нужно вернуться к перекрестку и потом просто постараться вспомнить, как он сюда попал.

Самое начало он помнил в малейших деталях. Первым делом чэнвэи, выделенные сотским Фёдором, провели его через дворы жуковаров — место, подобного которому Лучик раньше не видел и, честно говоря, не хотел бы увидеть когда-нибудь снова. Грязные, перекошенные темные цеха тянулись вдоль свода пещеры на сотни шагов, из них одних можно было бы выстроить немаленькую деревню. Свет люмов сюда почти не проникал, слабое свечение исходило только от чанов с варевом, и воняло оно хуже, чем в грибной яме после дождя: кислым, гнилым, живым и мёртвым одновременно.

Вдоль рядов сушильных рам и дубильных столов бесконечной цепью стояли длинные корыта, в которых копошились бледные жирные личинки размером то с палец, а то и с два кулака. То там, то здесь деловитые мужики в кожаных фартуках перебирали их голыми руками, отбрасывая живых в соседние ёмкости, а мёртвых – в отдельную кучу.

— Шевелись, — сказал один из чэнвэев, толкнув Лучика в плечо. — Смотреть тут не на что. Вот тебе ведро, чалку сам сделаешь.

Из протянутой кривой посудины, почему-то названной ведром, торчали пучки тонких прутьев. Лучик сразу понял, для чего они: длинные, чуть изогнутые — не дерево, нет, скорее похоже на усы или рёбра какой-то твари, высушенные и зачищенные до гладкости. Эластичные, на ощупь почти как медная проволока, но, разумеется, металла в них не было и крупинки — слишком дорогой материал для такой примитивной мануфактуры.

Лучик выбрал два самых прямых прутка, повертел в руках.

— Где хитин брать? — спросил, оглядываясь.

— Там, — второй чэнвэй мотнул головой в угол двора, где штабелями лежали связки полупрозрачных шкурок, только что принесенных жуковарами из дальнего, самого мрачного цеха. — Нанизывай, только не жадничай. По пять-шесть на прут, не больше, а то порвутся.

Лучик работал быстро: отгибал жаберную крышку, насаживал шкурку на прут, выпуская его через рот, расправлял, чтобы не скомкалась. Руки привыкли к такой работе ещё у фермеров, там тоже собирали хитин на продажу, правда, производство в посёлке было куда меньше, зато личинки вырастали крупнее и шкурки получались куда качественнее.

Чэнвэи наблюдали молча. Когда вторая чалка была готова, один из них, ни слова больше не говоря, двинулся к выходу, а второй чуть задержался, спросил:

— Придумал, как сигнал подашь, если что?

— Что тут думать? Руки вверх подниму, сразу обе. Высоко, вот так, будто твой рост показываю.

Чэнвэй согласно кивнул.

— Годится, по этому сигналу мы подойдем и схватим тебя, как будто ты украл эти шкурки. Никто не заподозрит, мы часто на рынке воров ловим. Теперь придумай ещё один сигнал на случай, если тебе угрожают и надо бежать.

— Зачем второй? Надо бежать, ну так и побегу. Махну и побегу, а вы тогда не меня ловите, а того, от кого бегу. Главное, не прозевайте!

Стражник хмыкнул, удивляясь смышлёности и дерзости карапуза, но спорить не стал.

Потом чэнвэи вытолкнули мальчишку на улицу из неприметной калитки, и больше Лучик их не видел. Даже когда оборачивался, кожаных курток своих телохранителей различить в полутьме не мог, только каким-то особым чувством знал, что они рядом. Так и брели поодаль через узкие улочки, мимо домов, нависающих над головой, мимо запертых ставней с вырезанными на створках мордами-оберегами, мимо редких прохожих, которые иногда косились на мальчика с чалкой, но не останавливали.

Потом Лучик неожиданно для себя оказался на площади, прямо посреди рынка, и долго стоял, таращась по сторонам и пытаясь понять, что здесь не так.

Площадь Светоча жила своей жизнью: медленной, тягучей, как смола в жару. Торговцы, разумно прятавшиеся от полуденного зноя за толстыми шторами, выползли из лавок ближе к вечеру, когда люм начал понемногу остывать. Теперь их уже было довольно много. Лучик считал плохо, но примерно оценил купеческую гильдию человек в пятьдесят, а то и больше, и у каждого здесь были свои прилавки, иногда штук до десяти в несколько рядов, и на каждом – свой выбор товаров.

Мальчик пошёл вдоль лотков, поглядывая и иногда останавливаясь поглазеть. Торговцы напрягались, но при виде чалок с хитином не торопились гнать незнакомого мальца. Раз с товаром, значит – по делу, не шалопай. Погляд товар не портит, а там может и купит чего?

Лучик быстро отметил в уме первую странность – мяса на прилавках выложено мало. Когда к фермерам забредали караваны из внутренних районов Шень-Мо, а со всех окрестных поселений на ярмарку спешно съезжались закупщики, мяса волокли на продажу много. Раза в три-четыре раза больше, чем здесь: целые туши бурдюков, подвешенные на крюках, длинные белые балыки из живорезов, свежевыловленные ароматные шары стеклянниц с уже снятой шкуркой и отрезанными щупальцами. Если поблизости оказывались кочевники, то и они прятали топор войны, волокли на торг разнообразную степную дичь.

А здесь, в большом городе, на большинстве столов лежали лишь жалкие обрезки, да и те на вид – не первой свежести. Рыбы, и той больше, хотя откуда бы взяться рыбе в городе, который стоит на окраине костяной пещеры? Лучик не видел поблизости слёзных проток, так что и озеру взяться неоткуда, питьевую воду горожане наверняка цедили из лимфоузла, а в лимфе – ну что за рыба? Хорошая рыба в лимфе не водится!

— Свежая, малой, бери! — окликнул его бородатый торговец и потыкал пальцем в склизкую тушку угря. — Утром привезли, самую лучшую отложил!

— Спасибо, дяденька, — неопределенно ответил Лучик и поспешил пройти мимо. Рядом с рыбными рядами стоял старьёвщик, его прилавок был завален тряпьём, надтреснутыми бутылками, тарелками со сколами на краях, разнообразными железками и деревяшками — обычный хлам, ничего необычного.

Сбитый с мысли неожиданным окликом рыбника, Лучик притормозил у прилавка и попытался вспомнить, почему вообще обратил внимание на его товар. Ну, привезли рыбу. Ну, много, и что из этого?

Ах, ну точно! Рыбу возят в город издалека, караваном, сразу помногу. А Шень-Мо всё никак не выдохнет, и на жаре от вдоха такой товар моментально стухнет. Что бы сделал он сам на месте торговца? Конечно, спрятал бы мясо, которое можно засолить, закоптить, завялить или просто подержать лишнюю пару дней в леднике, а продавал бы поскорее одну завозную рыбу. Вот и всё объяснение, и нет в пустых мясных прилавках никакой странности!

Расстроенный, что принял сущую ерунду за важную деталь, Лучик почти миновал лавку старьёвщика, но вдруг заметил в углу связку женских платьев. Наверное, дорогих и модных, судя по тонкой, ярко выкрашенной ткани. Простые горожанки в таких не ходят, а про фермеров что и говорить! А тут их сразу столько, и все ношенные. Не заношенные до дыр и отданные в перешивку, и не детские, ставшие не по росту, а именно чуть-чуть потёртые, с одинаковыми пятнами подмышками, на концах рукавов и вороте. Лучик вспомнил наставление Авгура про «выморочный дом» и поёжился, отмечая в памяти лицо торговца.

На следующем прилавке торговый ряд заканчивался. Дальше дорогу перегораживала водяная жила – связка толстых, человек внутри поместится, дублёных вен. Две нижних выглядели очень старыми, их серую и жесткую как камень поверхность покрывала паутина тонких трещин, остальные еще сохранили эластичность и цвет в разных оттенках коричневого, а самая верхняя и вовсе отливала розовым.

В землях фермеров вены Хозяйки часто выходили на поверхность. Белые – несущие прохладную лимфу, алые – с кипящей как свежий бульон кровью, синие и желтые, гладкие и ребристые, с руку ребенка и с задницу взрослого бурдюка. Но резать вены Шень-Мо на продажу фермеры решались крайне редко, только в голодный год в обстоятельствах крайней безнадёги.

Дело даже не в том, что кочевники непременно прознают о святотатстве и жестоко накажут деревню. Спазм, при котором своды обрушиваются на землю, а слизь из открывшихся пор заливает пастбища и выпускает фагоцитов пожирать всё без разбора – такое наказание от оскорблённой Хозяйки куда страшнее.

Но спрос на жилы в городах был слишком велик, и Лучик не раз слышал рассказы, что далеко внизу, у самой границы с землями корчёвщиков, ценные органы всё-таки промышляют. Старый Борис рассказывал даже, что в монастырях отшельников наловчились выращивать вены на заказ: отделяют ветку, направляют в нужную сторону, ухаживают несколько лет, затем перетягивают в основании и проводят особый тайный ритуал отсечения – единственный способ не причинить боли Госпоже. Правда, другие фермеры смеялись над этим и говорили, что всё гораздо проще: вены добывают каторжники и изгои под прицелом арбалетов имперской стражи. Если бывают неосторожны, то их и не жалко, из столицы через пару вдохов пригонят новых, как раз в пещере спазм закончится и опухоль спадёт.

С такими мыслями Лучик вдоль водяной жилы вышел из торговых рядов на открытое пространство – в центральную часть площади, к огромному горячему люму. Толстые трубы водопровода тянулись прямо к нему, прогибаясь от тяжести между костяными скобами и станинами из сухих корневищ.

У фермеров тоже были подобные устройства, но гораздо скромнее. Самое ценное – металлический радиатор, в котором нагревалась вода. Воду подавали сверху из большого бака, дальше она самотёком бежала, уже горячая, к крану на общей кухне или к отдельным домам. Остывшую можно возвращать обратно, чтобы снова греть, а можно даже сливать обратно в ручей, если воды вдосталь. Трубы для этого годятся из тростника или из глины – ненадёжные, требующие постоянной починки, но для маленького поселения вполне достаточно.

Разглядывая водоносную систему большого города, Лучик недовольно поцокал языком. За радиатором никто не следит, в одной из секций вода перегрелась и вверх через трещину со свистом бьёт пар. Стыки вен без должного ухода рассохлись, местами из них тоненько сочится вода - и никто не чинит протечку. Он даже остановился, чтобы рассмотреть мокрое пятно на мостовой – для хозяйственного мальчишки такое отношение к водопроводу было сродни преступлению.

— Эй, малышня, шкурка твоя почём? — окликнул его молодой тощий мужик со шрамом на щеке, едва прикрытом неухоженной щетиной. Лучик растерялся, он еще не успел прицениться к хитину. Но пока раздумывал, чего можно попросить за чалку, двое приятелей тощего загоготали, и этим позволили догадаться, что вопрос с подвохом.

— Недорого отдам! — ответил он тогда с наивной улыбкой и сунул руку за пазуху, а затем ловко извлёк на свет короткое кривое лезвие. Сотский Фёдор, небось, по-прежнему полагал, что нож спрятан у него в кармане. — А возьму за неё обрезок с того огрызка, что у тебя под бородой!

Приятели оценили ответ и расхохотались ещё громче. Сам тощий, поняв, куда именно указывает остриё ножа, состроил зверскую гримасу и сделал вид, что выходит из-за прилавка, чтобы проучить наглеца. Лучик секунду раздумывал, не подать ли условный знак, – очень уж хотелось поглядеть, как меченый станет извиваться в руках чэнвэев. Но провалить задание Авгура ради сиюминутного злорадства счёл неправильным и с ловкостью шуршака юркнул за спины прохожих, на ходу пряча нож в потайной карман.

Еще с час, до серых сумерек, мальчик толкался по площади Светоча, крутя головой по сторонам и стараясь запомнить всё подряд, потому что так и не заметил ничего по-настоящему странного. Ну, разве что… На рынке было тихо. Слишком тихо для такого количества народа.

Не орали зазывалы, не ссорились за покупателя соседи, мало кто отчаянно торговался за пучок редиски, как должно быть на любом приличном торжище. Если звучали шутки или присказки, то какие-то всё больше не смешные, словно вынужденные. Люди переговаривались вполголоса, не ругались — просто шуршали, передвигали товар, считали мелочь. Дети не бегали между рядами, не дразнили друг друга, не просили сладостей. У Лучика создалось впечатление, что все в этом городе друг на друга за что-то обижены.

Тут он впервые заметил на площади собак. Трёх самых обычных дворяг, нескладных, неопределенного возраста и масти. На сельских ярмарках таких всегда шатается с десяток: выпрашивают объедки, грызутся, трутся об ноги. Здесь было всего три, причём две лежали в тени под пустым прилавком, высунув языки, и даже не поднимали головы, когда кто-то проходил мимо. Третья стояла посреди дороги и тряслась вся, с головы до хвоста, и смотрела куда-то вверх, на своды пещеры, шевеля носом.

Лучик тоже вгляделся. Ничего, своды как своды. Местами каменные, местами, где проступала среди камня плоть Хозяйки, пористые, сероватые. Среди пор то и дело мелькали черно-белые точки – костяные сороки, наглые вездесущие птички, то ли охотились, то ли просто воровали друг у друга ветки кораллов для строительства гнезд.

Тут Лучик вспомнил – животные! Авгур ведь велел смотреть на животных.

Крыс он за целый вечер не видел вообще. Ни одной. А ведь здесь рынок, масса еды почти без присмотра, не считая отбросов. Именно здесь их должно быть без счёта: шмыгающих вдоль стен, шуршащих в мусорных кучах, иногда перебегающих дорогу прямо под ногами. Лучик начал специально заглядывать в щели, за ящики, под прилавки — пусто. Это нужно запомнить.

А вот жёлтых камушек, медлительных и беззащитных, наоборот, развелось видимо-невидимо. Крохотные, они ползали по стенам, по трубам водопровода, по откидным ножкам прилавков, и никто их не давил, не стряхивал — будто привыкли или плюнули. Одна камушка заползла в лоток к зеленщику, влезла прямо на капустную пирамиду, а тот даже пальцем не пошевелил.

Покупателей у овощной лавки не было, и лучик подошел ближе - посмотреть, обычная ли это камушка? Ведь должна быть причина, по которой синицы-пузырчатки до сих пор не сдёрнули её на лету? Но как только он приблизился, в тёмном нутре помещения шевельнулась тень.

— Бери, малой, дёшево отдам! - прохрипел торговец и надсадно раскашлялся. Был он грязен, лохмат, по алому бугристому лицу стекали крупные капли пота. Налитые кровью слезящиеся глаза смотрели с вызовом.

Товар на лотке, который представлял собой откинутую книзу ставню широкого окна, доверия тоже не вызывал. Капуста вялая, коренья чёрные, местами попорченные жуком, а лук какой-то бледный, подгнивший и покрытый первыми сизыми нитями плесени. Лучик качнул головой, и тогда страшный старик, не прекращая кашлять в кулак, потянул к нему другую, свободную руку.

Лучик не смог бы потом объяснить, почему зеленщик напугал его куда сильнее, чем недавний откровенный вор со шрамом в бороде. Животный непреодолимый ужас заставил мальчика немедленно отпрыгнуть прочь.

- Куда ты, малой? Стой, иди сюда! А ну стой!

Увидев, как торговец с натугой поднимается из плетёного кресла и делает шаг, Лучик припустил со всех ног за угол. Он уже не мог видеть, что торговец всего лишь поправил горку жухлой суповой травы, и не слышал, как тот бормотал в промежутках между приступами кашля:

– Даром бы отдал. Всё равно пропадёт...

Лучик бежал, а потом еще некоторое время шёл, поминутно оглядываясь, словно больному торговцу был интерес гнаться за незнакомым мальчишкой. Пришла в голову мысль, что поступил он по-детски, глупо. Только ноги сбил и в улицах сбился. Темень на улицы опускается, словно её сам Хэй со сводов из ведра льёт. Вот куда теперь идти, вперёд или назад?

Лучик остановился и с досадой провёл тыльной стороной руки под носом. По коже размазалась густая полоса крови.

Глава 9

Обратно в синий зал Авгура привели уже затемно. Дело было не в затянувшихся водных процедурах, хотя и пришлось некоторое время потратить на спор с конвоирами по поводу снадобий из конфискованной сумки, а потом ждать, пока чэвэи согласуют разрешение со своим новым сотским. Пока Авгур приводил кожу в порядок, удаляя щёткой тонкий белый слой ороговевших клеток и унимая зуд при помощи жирной мази собственного изготовления, выяснилось, что госпожа Чжан уснула.

Губернатор в очередной раз придушил обуревавшую его жажду скорых действий и запретил беспокоить больную. Авгур возражать не стал и следующую пару часов провёл в комнате, куда ему главный кладовый, кряхтя, притащил стопку толстых учётных книг. Когда стража снова появилась на пороге, Авгур уже успел прочитать «Книгу споров и приговоров», не найдя в ней ничего примечательного, и только-только открыл фолиант с перечислением всех заходивших в город караванов, прихода и расхода городских припасов, прогноза цен, а также с редкими пометками на полях о прочих важных событиях, разнообразивших жизнь города.

– Господин ожидает! – буркнул один из охранников, тот, что не хотел отдавать Авгуру сумку.

Люм на площади совсем погас, но в зале дрожали тусклым светом два десятка ночных ламп, и синий трон по-прежнему ловил каждый отсвет и возвращал его свечением, только теперь более густым и мрачным, фиолетовым. Трон стоял пустым, сам Чжан ждал Авгура возле окна, жестким немигающим взглядом сверля старую ведьму, почти не видимую в темноте. При свете фонарей лицо его казалось вырезанным из старой кости — жёлтым, заострившимся, с глубокими тенями под глазами.

— Тебе лучше? — спросил он, скривив губы и не оборачиваясь.

— Да, — спокойно ответил Авгур. Он стоял у двери, прикрыв глаза, и сквозь веки видел губернатора не хуже, чем в их первую встречу при свете люма. Видел, как часто бьётся жилка на его шее, как неестественно ровно он дышит — словно через силу, каждым вдохом управляя сознательно.

Чжан отошел от окна и дал знак чэнвэям выйти. Когда шаги затихли, повернулся к Авгуру.

— Теперь говори. Что за игру ты устроил с ребёнком? Или ты правда веришь, что он что-то высмотрит на рынке? Любого торговца тебе приволокли бы сюда за полчаса, любую информацию ты мог бы получить от чэнвэев!

— Никаких игр, уважаемый Чжан. — Голос Авгура оставался ровным, хотя тон вопроса ему не понравился. — Я действительно верю, что Лучик принесёт нужную информацию. Я знаю, что принесёт. Дети видят то, что взрослые перестали замечать, к тому же на детей в толпе люди обычно не обращают внимания, при них говорят свободнее, чем при стражниках.

– Поклянись, что не услал его специально, чтобы оттянуть время допроса ведьмы!

– Клянусь – не раздумывая ответил Авгур и почувствовал, как нехорошее предчувствие усилилось.

Чжан смотрел ему в глаза сурово, испытующе. Наконец, шумно выдохнул, повернулся к двери – дальней, что находилась позади трона – и жестом поманил за собой.

За дверью обнаружился сотский и два других чэнвэя. Губернатор на ходу буркнул какое-то распоряжение, после чего стражники отступили к стене, а Фёдор забрал у одного из них фонарь и пошёл впереди, освещая путь, держа свободную руку на рукояти своего непонятного оружия.

Коридоры на третьем ярусе, куда они вскоре поднялись, уже не были такими тёмными, слуги заблаговременно расставили светильники в нишах под потолком. Авгур отметил, что в доме губернатора использовали не дешёвое светляковое масло, теряющее силу часа через два после заката, а настоящие фонари с живым огнём.

Жёлтые язычки плясали на сквозняке, который впервые почувствовался ещё на лестнице. Это хорошо, свежий воздух из пористых бронхиальных пещер – первый признак скорого начала выдоха Хозяйки, лучшее лекарство для этого города из тех, что можно предложить без денег и снадобий.

У двери в самом дальнем конце коридора стояли две женщины в тёмном. Увидев Авгура, побледнели и обе разом, не сговариваясь, провели пальцем над левой грудью в быстром круговом суеверном жесте.

— Не смотри на них, — бросил Чжан через плечо. — Они боятся.

— Я вижу. — ответил Авгур. — Можешь не предупреждать, я к такому привык.

Услышав голоса, из спальни выскочила навстречу ещё одна женщина в таком же тёмном платье, с опухшим заплаканным лицом и красными глазами. Затараторила с испугом:

— Простите, господин Чжан, госпожа проснулась и хотела видеть дочь. Я подумала, что...

— Не беспокойся, Ли-а-цзе, ты всё сделала правильно. Девочка нам не помешает.

Нянька, понял Авгур. Та самая, которую выпороли.

В комнате пахло болезнью. Не гнилью и не тем другим, тяжёлым сладковатым запахом, который Авгур уже чувствовал в воздухе над городом. Здесь был иной запах, легче и тоньше, но несомненно – так пахнет только в комнате тяжело и давно больного человека.

Внутри оказалось светло. Три фонаря стояли на столике у кровати, два горели на подоконнике, ещё один — на комоде в углу. Видно, что Чжан по крайней мере в это отношении принял указания Авгура всерьёз. Жёлтые слюдяные окна спальни стояли распахнутыми настежь, и ночной воздух, прохладный и чуть влажный, тянулся в комнату, облизывая стены и мебель. От этого запах болезни стал слабее, но не исчез, только отступил, смешался с запахами города.

Женщина в постели лежала на спине, вернее полусидела на целой горе мягких подушек, укрытая тонким одеялом до пояса. Её лицо — Авгур сквозь веки стал разглядывать его прямо с порога — было не просто бледным, а желтоватым, с серым отливом, каким становятся старые грибные шляпки перед тем, как рассыпаться в труху. Волосы, ещё недавно чёрные и густые, потускнели и висели усталыми прядями.

Девочка сидела справа от матери, обхватив ладошками её руку. Другой рукой госпожа Чжан гладила свою дочь по голове, но её глаза — мутные, с жёлтыми белками — смотрели в пустоту. Дыхание было тяжёлым, неровным, с паузами, заставлявшими переживать – а случится ли новый вдох? И когда он случался, казался крошечной победой, отодвинувшей печальный конец ещё на несколько минут.

— Госпожа Чжан, — тихо сказал Авгур, подходя ближе. — Меня зовут Авгур. Я хотел бы вам помочь.

Она не ответила. Даже не повернулась на голос.

— Она не всегда слышит, что говорят, — объяснил Чжан от двери. — Иногда даже не узнаёт близких. Её лучше, когда приходит Лэ-Лэ, но потом всё начинается снова.

Авгур кивнул и сел на низкий табурет, который кто-то предусмотрительно поставил у изголовья. Сначала просто смотрел, сквозь закрытые веки лучше было видно всё то, что невозможно разглядеть в обычном свете.

Кожа на лице и руках женщины выглядела сухой, почти пергаментной, с мелкими трещинками на складках, особенно заметными в уголках губ и вокруг ноздрей. Глаза больной глубоко запали, а тяжёлые веки набрякли так, словно их изнутри налили водой.

— Вы позволите? — спросил Авгур, протягивая руку к запястью госпожи, но глядя в сторону двери. Чжан кивнул.

Пальцы тронули кожу в том месте, где у людей бьётся пульс. Рука была горячей и сухой, пульс – слабым и неровным. Один удар. Пропуск. Два быстрых. Пропуск. Долгое, тянущееся затишье. Ещё удар.

Сердце работало через раз, с натугой толкая загустевшую кровь по сосудам, и та не слушалась, текла вяло, заставляя тело задыхаться.

— Принесите ещё света, — велел Авгур, уже не оборачиваясь. — Прямо сюда, к ногам.

Фёдор, не дожидаясь приказа губернатора, вышел и и почти тут же вернулся с двумя фонарями, вынутыми из ниш в коридоре. Поставил на пол, у края кровати. Авгур благодарно кивнул и приподнял край одеяла.

Ноги женщины были распухшими до синевы. Кожа на голенях лоснилась, натянутая, но надави пальцем — и останется ямка, которая долго не расправится. Авгуру раньше приходилось такое видеть.

— Она кашляет по ночам? Жалуется на боль в груди? — спросил он.

— Да, — ответил Чжан. — Она плохо спит и часто говорит, что ей на грудь кто-то давит. Один шаман, приезжавший в город два вдоха назад, сказал, что это прыгает ей на грудь демон, подосланный самим Хэем. Советовал пускать ей кровь из вен, чтобы демон насытился и оставил тело. Но она после этого стала бояться оставаться одна и ложиться в кровать, как видишь – спит теперь сидя.

– Это хорошо, это правильно, пусть так и лежит. Не заставляйте её вставать, поменьше беспокойте. Хорошо, если в комнате всегда будет свежий воздух и прохлада. А вот за совет пускать кровь я бы того шамана на люм посадил ума набираться.

– Я так и сделал, – сказал Чжан, и по равнодушному тону стало понятно, что он не шутит.

– Беда госпожи не в демонах, – пожав плечами, продолжил объяснения Авгур. – Её беда в слабом сердце, которое не справляется с положенной ему работой. Оно болит, как болит рука или нога, если поднимать слишком тяжёлый груз или бежать слишком долго.

Наклонившись к самому лицу, Авгур послушал дыхание госпожи Чжан и легко уловил лёгкий влажный хрип.

— Кровь без понукания сердца тоже перестала делать свою работу. В лёгких скопилась вода, потому госпожа и задыхается по ночам. В моей сумке есть трава, которая помогает вытягивать воду, но я использую её только для себя, испытывать на людях... В смысле, на других людях – еще не приходилось.

— Мы дадим ей совсем немножко, – решил Чжан.

— Да, хорошо. Хотя это и не спасёт от болезни, но может облегчить страдания.

— А что же тогда спасёт?

Авгур сел обратно на табурет, сложил руки на коленях.

— Я не лекарь, господин Чжан, я всего лишь авгур. Я слышу, когда ко мне обращается велика Хозяйка Шень-Мо, и могу понимать её волю. Знаю о том, как устроены тела людей, животных и растений. Но я не владею тайной всех болезней, особенно таких тяжёлых.

Чжан шагнул вперёд и прошипел, и голос его был ледяным:

— Тогда зачем ты смотрел на мою несчастную жену? Зачем заставил меня глотать слёзы и отвечать на твои вопросы? Зачем пришёл сюда?

— Затем, — открыл глаза Авгур, — что теперь я готов для разговора с Шепчущей. Я знаю, что госпожу Чжан убивает не колдовство, а именно болезнь. И знаю, что способности ведьмы позволяют спасать от таких болезней. Я спрошу у старухи, какую цену она возьмёт за новое сердце для госпожи Чжан, и спрошу по обычаям древних, так, чтобы она не смогла отказать. Когда она ответит, я потребую по той же цене лечить всех горожан, любо назвать способ устранить источник болезни. Если я правильно спрошу, а Лучик правильно переведёт разговор, Шепчущей придётся отвечать, таков их обычай.

Он встал, отодвинул табурет и отошёл к окну. Ночной воздух холодил прозрачную кожу. Чжан молчал, и когда Авгур, не дождавшись ответа, повернулся к нему, увидел, что скулы губернатора сведены от злости.

— В чём дело, господин Чжан? Чем ты недоволен? Что-то случилось, пока мы были здесь?

По лицу Фёдора, переступившего с ноги на ногу за спиной Чжана, Авгур уже понял, что – да, случилось.

— Лучик... Он же вернулся из города?

Чжан скосил взгляд, Фёдор шагнул вперед и доложил:

— Чэнвэи, охранявшие его, вернулись. Мальчишку не привели.

— Как это — не привели?

— Потеряли его уже после посещения рынка. Думали, что он направляется назад, к дому, и поскольку сигнала мальчик не подавал, то согласно приказу держались от него на удалении. И... В общем, он сквозь землю провалился.

— Как сквозь землю? – уточнил Авгур не понравившуюся ему фразу.

— Не «как». Буквально, сквозь землю.

Чжан медленным тяжёлым шагом подошел к Авгуру и обеими руками схватил его зе шею.

— Его ищут. Хорошо ищут. И будь спокоен, найдут – живого или мёртвого. Но если я заподозрю, что это ты специально подговорил его сбежать, я тебя...

Чжан ждал, чтобы Авгур дал ему хоть малейший повод: попытался вырваться, начал сопротивляться. Но тот стоял расслабленно и невозмутимо. Молчал, глядя в глаза, пока губернатор не сдался и не разжал руки.

— Три дня назад моя жена перестала вставать. Один мой лекарь умер в самом начале эпидемии, второй сбежал, когда понял, что ничего не может поделать. Я даже не знаю, сколько у неё осталось времени.

У койки матери молча, без слов всхлипывала малышка Лэ Ся.

— Я тоже не знаю, – посмотрел на неё Авгур. – Может, дней пять. Может, меньше, если начнётся лихорадка. Или если сбудется твой прогноз по поводу назревающего бунта в городе. Но у нас всё ещё способ поговорить с Шепчущей. Есть шанс спасти госпожу Чжан.

— Нет! – рявкнул губернатор. — Если к утру твой щенок не вернётся, если он сбежал, ты сам пойдёшь к ведьме и будешь с ней говорить. Один! Сможешь договориться, останешься жить. И ты, и старуха, если уж тебе она так мила. Не сумеешь, с рассветом вы с ней поедете к люму в одной клетке!

Он резко повернулся на каблуках и вышел, не оглядываясь. Фёдор пропустил его и остался в дверях, глядя с тоской на уснувшую женщину. Сладковатый запах болезни заполнял комнату.

Глава 10

Как ни удивительно, но самая широкая, украшенная сразу двумя фонарями подворотня, при виде которой Лучик решил, что наконец-то идёт в правильном направлении, оказалась ловушкой. Хотя, конечно, чему удивляться? Это же так естественно: обычный запоздалый горожанин сторонится тёмных углов и сам топает по освещённой стороне улицы, тут его и надо поджидать!

— Эй, вша фермерская! А ну стой!

По ту сторону бледного круга, высвеченного фонарями, сгустились три тени. Без опаски перегородили путь, видно, что чувствовали себя на ночной улице полновластными хозяевами.

Лучик осознал промашку слишком поздно. Первый порыв — задать стрекача туда, откуда пришёл — он с трудом поборол. Помогла мысль, что там, позади, в темноте может прятаться кто-то ещё. Поэтому он замер, как бы подчиняясь приказу, но в большей степени выгадывая несколько лишних секунд, поскольку ноги от испуга одеревенели, а паникующая голова никак не могла сообразить, что же теперь делать.

— Чего это сразу фермерская? — возмутился он для порядка, потому что нужно было хоть что-то ответить. За годы бродяжничества Лучик выучил, что мямлящих и нерешительных бьют сразу, всенепременно, в воспитательных целях. — Может, я городской?

— Ты? Городской? Ха, брехло, на ноги свои посмотри! А теперь на мои!

Тени сделали пару шагов вперёд, вступая в круг света, и оказались разномастными мальчишками, двое из которых выглядели гораздо старше Лучика, лет эдак на 12, и только последний мог быть ровесником, а если и младше, то не более чем на пять-шесть вдохов. Именно этот и выступал в роли задиры, который должен спровоцировать чужака на драку, в ходе которой остальные уже накинутся скопом. Вряд ли повадки городской шпаны сильно отличались от тех, с какими приходилось сталкиваться раньше, бродячий закон Лучик впитал очень быстро — с потом, кровью и россыпью тонких шрамов на спине.

— Нашёл, чем хвастаться! — презрительно выкрикнул он, бросив взгляд на обувь задиристого мальчишки. Весьма приличную, отметил мысленно, обувь, сам бы от такой не отказался. — Куда ты в таких, на какое дело пойдёшь? Вот меня чэнвэй заметит, я в сточную канаву прыгну, на той стороне цаосё скину, и поди найди. А ты своими говнодавами столько грязи начерпаешь, тебя по следам без собак отловят!

— На какое дело ты пойти можешь, вша мелкая? — презрительно сощурился задира, задетый слишком наглым тоном жертвы. Вопрос прозвучал тем обиднее, что говоривший сам был на полголовы ниже Лучика, но тот повторно оставил «вшу» без ответа. Чутьё подсказывало, что прямое оскорбление сейчас окончательно испортит ситуацию.

— Тебе знать не обязательно! — ответил он нейтрально, но с вызовом выпятил грудь. Чалки в руке при этом качнулись, и на них, разумеется, тут же сосредоточились взгляды шпаны. У младшего радостно заблестели глаза — он придумал новый повод для претензий.

— Ты на нашей земле, вша! Здесь без спроса красть не разрешается! Ну-ка пакеж, что там прячешь?

Лучик отвёл руку с хитином за спину. Задира довольно улыбнулся, почуяв слабое место, сделал шаг и протянул руку.

Этот нахальный жест повлиял на Лучика сильнее, чем все словесные оскорбления. Мгновенно изменился настрой: страх отхлынул, уступая место злости, а глупая паника сменилась отстранённой, почти равнодушной самоуверенностью, будто это не он, а какой-то посторонний человек выхватывает из-за пазухи нож и делает широкий взмах перед лицом противника.

— А ну, втяни щупальца! Это моя добыча, я её честно сработал. Смотреть можно, лапать не смей!

Обстановка резко накалилась. Младший из троицы отскочил за спины дружков, а у тех в руках как по волшебству появились короткие струганные палки, толстые и сучковатые. Да уж, не ожидал Лучик такого поворота: одно дело отбиваться от троих безоружных, совсем другое — от двух крепких дубин. Шансы с крохотным ножичком выглядели против них крайне сомнительно.

— Ся нэ*! — злобно визгнул он первое, что пришло в голову. Но голос предательски сорвался, угроза вышла такой же страшной, как писк комара. Двое ухмыльнулись и уверенно подняли дубинки повыше, третий наклонился к земле, видимо, в поисках подходящего булыжника.

(*Ся нэ (瞎你) — кит. жарг., буквально «ослепни», используется в значении «отстань, пошёл вон»).

— Ша гэпэй*! — раздалось вдруг за спиной у Лучика и произошло то, чего он больше всего опасался с самого начала заварушки. В круг света вышли ещё трое, молчком перекрывавшие ему путь к отступлению. Выходит, если бы не вступил в перепалку, а побежал при первом оклике, сейчас уже валялся бы в канаве с разбитым лицом, это самое малое.

(*Ша! (煞) — кит. жарг. междометие с оттенком приказа, используется в значении «стоп», «хватит», «чёрт возьми». Ша гэпэй! (瞎个屁) — ругательство в значении «заткнись», «прекрати нести чушь»).

Судя по тому, что палки немедленно опустились, настоящий предводитель шайки находился именно во второй, засадной группе. Лучик медленно повернулся к нему, встав полубоком, чтобы не выпускать из поля зрения первых троих.

Никакой подлости, однако, не последовало. Рыжий широкоплечий парень с рябым лицом и толстой бычьей шеей велел остальным ждать, а сам подошёл вплотную, напрочь игнорируя дрожащее лезвие ножа, оглядел чужака внимательно с ног до головы. Лучику любой, кому исполнилось больше двенадцати, казался большим и взрослым, но этот дылда возвышался так, что приходилось голову задирать.

— Как звать?

— Луч… — он прикусил язык. Вряд ли следует всем подряд знать, как называет его Авгур.

— Как?

— Кхкм, тьфу, хэйовы комары! Лу Чан. Можешь звать меня Лу Чан!

Через лоб рыжего пробежала суровая складка.

— Китаец? Ты откуда здесь взялся? Что вас тащит в наш город, как свистунов на течку? Что думаете, раз губернатор Чжан из ваших, так будет вам дорогу мёдом мазать?

— Я не китаец, — деланно возмутился Лучик, сообразив, что тема китайцев почему-то незнакомца задевает. Постарался припомнить, что по вечерам рассказывал о разных древних народах Авгур, и выпалил: — Я из русских.

Рыжий удивлённо вздел брови.

— Русские? Ну, слышал. Но в нашем городе нет таких.

Собственно, на это Лучик и рассчитывал. Кивнул, объясняя, почему удивляться не стоит:

— Их мало было среди людей до Шень-Мо. В десять раз меньше, чем китайцев или хинди. А теперь осталось ещё меньше.

— Ясное дело! — парень покивал, изображая глубокое знание предмета. — Ну я и гляжу, на китайца ты не смахиваешь.

Он потянул кожу на висках, чтобы изменился разрез глаз. И добавил:

— Если ты не китаец, тогда почему имя такое?

— Я раньше в Хаоране жил. На южной стороне, у проток, — принялся беззастенчиво сочинять Лучик. Он решил, что можно не сдерживаться, поскольку ни одно его слово эта шпана проверить явно не в состоянии. — Ходил я в шайке Джута Рваногубого, вот он мне имя и придумал. Очень любил всё китайское, прям стелился под них, и себя китайцем считал. Только настоящих китайцев у нас было всего двое: один — хромой Си, да второй — Хетта по кличке Заморыш. А я тогда был маленький совсем, настоящего имени не запомнил, так Лу Чаном и остался.

Хотя и Джута, и Хетта, и даже город Хаоран Лучик только что выдумал, рыжий слушал с серьёзной миной и всё так же многозначительно кивал, словно знал всех лично, да и в городе таком не раз бывал. Впрочем, что ему ещё оставалось? Вряд ли этот дылда в свои годы отходил от городской стены хотя бы на три дневных перехода, это Лучик по коже видел — слишком чистенький.

— Ну ладно, допустим. А воровской откуда знаешь?

— Бао цзяо*! — усмехнулся Лучик. — У Джута выучил. Он учитель хороший, чуть что не так — бил тростью по спине. Трость у него тяжёлая была, с вот таким вот золотым драконом на рукоятке. А потом Джут продал меня Пао-Конокраду, но у него я пробыл всего пять вдохов. Он к кочевникам бурдюков повёл на лошадей выменивать, ну и пожадничал. Сам виноват, попался ночью прямо в загоне, степняки его собаками затравили. А я утëк и к торговому каравану прибился, с ним и сюда пришёл.

(*Бао цзяо! (包教) — кит. жарг., «обучение входит в цену», воровская присказка в значении «не тебе меня учить»).

— Бродяга, значит, — подвел итог рыжий. — В нашем городе бродягой нельзя, бродяг чэнвэи под замок сажают. А попадёшься на деле, могут посадить и на люм, с этим у нас просто. Старший тебе нужен.

— Это понятно. Старшего я найду, если надумаю в городе остаться.

— Плохо тебя Джут учил, как я погляжу. На новом месте сначала нужно старшего найти и разрешение спросить, а потом только дела делать. Показывай, что добыл?

Лучик, на этот раз без сопротивления, протянул чалки. Рыжий взял, повертел в руках и без слов презрительно сплюнул на мостовую, выражая мнение о качестве товара. Лучик и тут не стал спорить, поскольку выбирал шкурки лично и их никчёмность была ему тоже очевидна.

— По-хорошему, я бы должен тебя наказать. Согласен? Потому что ты пришёл и ушёл, а спросят в случае чего с нас.

— Вот за эти богатства? Серьёзно?

— Дело не в цене, ты же понимаешь, дело в принципе! — Рыжий склонил голову и хитро уставился на чужака, ожидая ответа. Лучику не понравился этот взгляд.

— Тебя самого-то как звать? — поинтересовался он, чтобы потянуть время. Парень помедлил, наверняка в его голове проскользнула сейчас та же мысль, что недавно посещала Лучика.

— Зови меня… Зови Белым, так проще.

— Хорошо, Белый так Белый. А скажи мне, Белый, годится ли у своего последнее отнимать? Мы с тобой вроде одного сорта, но только вы здесь, я гляжу, умные да сытые, а я только день как пришёл, да три дня не жравши! Мне хитин нужен не в ступку проиграть, я его на рынок нёс, чтобы на яйца пузырчаток сменять.

— Почему на них? — удивился вожак.

— Ну, как… — ответно удивился Лучик, что такая очевидная вещь требует пояснений. — А кто за такие поганые шкурки больше даст? Рыбы за них точно не выпросить, мяса — тем более…

— Капусту? — с ехидной улыбкой предложил Белый.

— Тьфу, смеёшься что ли? Я всю дорогу при караване на очистках, одну траву жрал, и тут опять? Нет, я яиц хочу. В Хаоране мне бы за такой хитин два синичьих яйца бы дали, а то может и три. Найти, где жила протекает, сунуть в кипяток, варёные яйца — разве плохо?

— Да брешет он! Какие два яйца за чалку? Когда такое было-то? — подал внезапно голос задира, самый младший из шайки.

— Утухни! — велел рыжий вожак. Потом обратился снова к Лучику. — Сразу видно, что ты не местный. Никто тебе яиц за хитин не даст, ни одного. Даже понюхать не дадут — только посмеются. В нашем городе пузырчатки не водятся.

— Это как так? — Лучик на самом деле удивился, притворяться не пришлось. — Разве бывают на Шень-Мо места, где не водятся синицы?

— А вот бывают. С тех пор, как жуковары начали в альвеолах садки для личинок ставить, пузырки там перестали гнёзда вить. Сейчас всего одно место в городе осталось, где ещё можно яйца найти.

— Это какое? — с искренним интересом подался вперёд Лучик.

Белый посмотрел сверху вниз с таким сомнением, словно у него попросили выдать тайну схрона контрабандистов.

— Ладно, давай так. Это, — он поднял повыше чалки с хитином, — я у тебя забираю. Тихо, не вопи! Забираю как штраф за работу на нашей земле без спроса. Но чтобы без обид, я тебе взамен место покажу. Только, чур, за яйцами сам полезешь. Что найдёшь — то и твоё, годится?

Предложение было, прямо сказать, не очень. С подвохом, это Лучик сразу почуял. Но с другой стороны, неизвестно, какие варианты оставались бы, вздумай он отказаться. Да и новость про синиц показалась ему той самой странностью, которую просил отыскать Авгур. Выйти целым из передряги, да ещё и выполнить поручение наставника — слишком соблазнительно, чтобы ответить «нет».

— Ладно, уговорил! — сказал он рыжему, исключительно ради понта помолчав с полминуты. — Веди!

Идти пришлось долго. Всё-таки город и в самом деле был большим, ночью в нём можно найти что-нибудь, только если знать наизусть расположение улиц. Надо было сразу позвать чэнвэев или хотя бы у прохожих помощи попросить, пока они совсем не исчезли с наступлением темноты, — примерно так укорял себя Лучик, пока ватага пробиралась закоулками к огромному черному особняку, в окна которого, несмотря на совсем раннюю ночь, не пробивалось ни единого отблеска.

— Неплохой домина! — оценил он, когда Белый остановился напротив широкой калитки, вмурованной в стену с тыльной стороны здания.

— Конечно, неплохой. Дом Кумара, главы гильдии жуковаров.

— Да? Что-то он больно мрачный. Я думал, у главы гильдии хватает денег, чтобы масло по ночам не экономить?

— Денег? Денег у него побольше, чем у самого губернатора Чжана! Было. Пока жив был.

— В каком смысле?

— А в таком, что помер два вдоха назад. Мор всю семью выкосил, вместе с домашними, а у него одних только слуг было душ под тридцать!

— Так ты что, привёл меня, — Лучик припомнил слово, произнесённое недавно учителем, — в выморочный дом что ли?

Белый заржал.

— А ты что, кэ жэнь, мертвецов боишься?

— Не боюсь. Мертвецы не пакостят, живые страшнее. Но ты обещал гнездо синиц, а привёл куда?

— Я не обещал гнездо! Обещал место, где можно добыть яйца.

— Ну и где они?

Вожак с усмешкой достал из кармана сушёного светуна, поплевал на пальцы и потёр спинку жука. Когда зеленоватого света стало достаточно, чтобы различать лица друг друга, показал:

— Видишь, окно?

— Ну.

— Это кухня, а за ней — склад. Вон там в дальнем углу — спуск в ледник. Кумар, пока был жив, давал две рисовых лепёшки каждому, кто принесёт ему яйцо пузырчатки. Или половину рупии за десяток.

— Сколько? За яйца даже в столице никто столько не даст!

— Дурак ты, — беззлобно бросил рыжий. — Это когда синиц вокруг тьма, никто не даст. А если они пропали совсем? Год назад на этом деле я мог за один вечер мешок риса заработать. А когда Кумар помирал — к нему уже никто почти и не ходил, негде было яйца взять.

Лучик запоминал, стараясь не пропустить ни слова.

— Ну ладно, а меня-то ты зачем привёл? Если два вдоха назад яиц уже не было, теперь они откуда возьмутся?

— Говорю же, дурак ты! Склад с едой мы давно вычистили, а вот в ледник ещё не спускались. В леднике яйца могут и год пролежать, и ничего им не сделается! Так что лезь вниз, светуна я тебе, так и быть, даром отдам. В углу ищи вход. Если не забоишься, наберёшь себе яиц, сколько захочешь. Ну и нам можешь что-нибудь прихватить, ради дружбы. Скажите, парни, мы всегда хорошим друзьям рады?

Парни закивали, но рожи у них при этом стали такие ехидные, что Лучик содрогнулся. Вот только отступать ему было уже некуда.

— Ладно, давай жука, я сам гляну, — буркнул он Белому и протянул руку. Тот с ухмылкой вручил светуна и шагнул в сторону, освобождая место перед окном. Лучик просунул руку в оконный проём по локоть — и ничего не увидел.

— Там же высоко!

— Нормально! Ты лезь, а мы тебя за ноги подержим!

Лучик обернулся и открыл рот, чтобы возразить, но увидел, как шайка обступает его полукругом. Вскочил, задрал руки выше головы.

— Вы чего, за какие ноги! Там вот такая высота! Если я вниз головой упаду…

Топот ног в тяжелой подкованной обуви рассыпался по тихой улице, перекрывая голоса.

— Чапа! Чэнвэи! — пискнул кто-то из шпаны. Лучик метнулся вбок, рассчитывая, что появление чэнвэев отвлечёт шайку от его персоны и позволит проскользнуть. Но чьи-то крепкие руки ухватили за шкирку и пихнули обратно, впечатав в стену так, что дыхание перехватило.

— Помо… — он не успел договорить, потому что был силком втиснут в неширокое оконное отверстие. При попытке упереться ладонями в стены Лучик получил увесистый пинок, руки скользнули по камню — и он полетел вниз. Сперва неглубоко, но после первого глухого удара о деревянный пол он услышал треск, и вместе с обломками гнилых, насквозь прогрызенных насекомыми досок рухнул в черноту, показавшуюся бездонной.

Пролог 2

— Шу-шу, расскажи про Хэя, он стал хорошим?

— Почему ты так решил?

— Он же отдал медузе свой голод, с чего ему быть плохим?

— А разве хороший или плохой определяется голодом?

— Наверное, нет. Падальщики не голодные, но плохие. А бурдюки в нашем загоне вечно голодные, но они хорошие!

— А фагоциты?

— Ну… Они голодные. И на нас иногда нападают. Но старый лаоши Семён говорит, что они хорошие и защищают Шень-Мо.

— Вот видишь! Не всё так просто, кто одному хорош, другого съест. А с Хэем случилась вот какая история. Когда он отдал свой голод, стал не хорошим и не плохим, он стал… пустым. Как выеденная скорлупа.

— Как старая паучья шкура за оградой?

— Точно! Такая тонкая и никому не нужная. Хэй долго бродил, пытаясь найти то, что потерял. Но голод нельзя вернуть, как нельзя вернуть выплюнутый кусок.

— Фу!

— Именно. Со временем Хэй так истончился, что совсем превратился в тень.

— Это его Люмэнь так наказал за подлость!

— Нет, сяо няо, Люмэнь никого не наказывал. Он от страха спрятался в сердце Шень-Мо, ты забыл? Хэй сам стал таким, он просто забыл, что значит быть целым.

— Как забыл?

— Как ты забываешь вкус мёда, если его не ел три выдоха? Хэй, всю жизнь пожиравший миры своего брата, отдал голод и… перестал понимать, кто он теперь. От тоски Хэй уселся Шэнь-Мо на шею и принялся шептать ей на ухо, заставляя лететь то туда, то сюда по всему космосу, но до сих пор он нигде не может найти потерянное.

— Глупый! Ему же надо всего лишь поднять свою...

— Спать, сяо няо! Завтра очень рано вставать.

...

— Шу-шу!

— Что тебе?

— А Люмэнь… Он мог бы помочь своему брату?

— Он пробовал. Уже много раз он создавал новые миры с хрустальными садами, в которых Хэй мог бы обрести покой. Только Шень-Мо снова и снова пожирает эти миры до того, как Хэй успеет их увидеть.

— Плохо... А мы?

— Что — мы?

— Мы могли бы подняться на шею Шень-Мо и помочь Хэю?

— Ох, Лучик... Закрой глаза и спи!

— Но шу-шу…

— И не вздумай следить за мной через щель под дверью! Если завтра не встанешь вовремя доить бурдюка — клянусь, я вылью на тебя ведро холодной лимфы!

Глава 11

Комната, которую отвел Авгуру губернаторский кладовый, оказалась тесной каморкой без окон, с влажными пористыми стенами и низким потолком. Она даже не была частью здания, просто неровная пещерка, вырубленная за тыльной стеной в складке хряща и приспособленная под хозяйственные нужды.

В то же время, нельзя сказать, что это временное прибежище совсем не обеспечивало комфорт. В углу для Авгура поставили широкий топчан, застеленный тонким шерстяным покрывалом, у стены — шаткий столик с подставкой для масляной лампы, рядом на низенькой подставке — стопку тяжёлых учётных книг. Ещё был кусок рыжего войлока на полу и вешалка, куда Авгур повесил сумку. И толстенная дверь с железным засовом на внешней стороне.

Сопровождали Авгура всё те же двое охранников с кислыми физиономиями. Они проверили щеколду, отступили, давая дорогу, тут же с лязгом заперли дверь за спиной.

— Утром приду, — сказал один другому и потопал прочь. Под дверью тут же зашуршало: похоже, и второй не планировал утруждать себя ночным бдением, а улёгся поперёк входа, благо в духоте мог не бояться застудить на полу спину.

Воздух внутри каморки был не лучше, чем снаружи: спёртый, тяжёлый. Пахло плесенью, куском варёного мяса с овощами и чрезмерным количеством специй — это Чжан позаботился об ужине для пленника, а также светляковым маслом из лампы, стоящей в дальнем углу, возле таза для умывания, и ещё чем-то — едва уловимым, чужим.

Лампа. Ну и кто, интересно, додумался переставить лампу, которую полагается зажигать на столе у входа, в самый дальний угол?

Авгур вздохнул, помянул шёпотом неизвестных, хозяйничавших здесь в его отсутствие, поднял повыше чахлый переносной светильник и пошёл к умывальнику, ступая осторожно, чтобы не ударить босым пальцем никакой выпирающий угол.

Сразу за лампой он не потянулся — сперва встал возле таза лицом к стене и пару раз шумно плеснул рукой воду, а затем прикрыл веки, чтобы стали видны голубоватые отсветы на вещах: ножке стола, крае топчана, медных уголках обложек книг. Как только отсветы шевельнулись, Авгур резко дунул в светильник, погружая комнату в кромешный мрак.

Силуэт, приближавшийся к нему со спины, сбился с шага, задел книги. Зашипел от досады, двинулся быстрее — налетел на табуретку. Охнул, уже понимая, что никакого внезапного нападения не получится, шарахнулся в сторону — туда, где Авгур заранее выставил ногу.

— Эй, что там у тебя? — пробасил из-за двери разбуженный грохотом охранник. Как каждый старый солдат, он умел засыпать мгновенно и в любом положении, едва закрывал глаза, и ненавидел, когда сон прерывали без веской причины.

— Ничего, уважаемый господин чэнвэй! Всё в порядке, просто книги упали со стола.

— Хэй тебя забери! Сиди там тихо!

— Обещаю! — отозвался Авгур и пристально посмотрел в глаза человеку, поверх которого восседал. Приказал шёпотом: — Не шуми!

Под яркими сполохами светлякового масла, на которое Авгур второпях плеснул целую пригоршню воды, было видно, что человек в ответ кивнул. Но едва-едва, поскольку длинное тонкое лезвие ножа больно давило ему под подбородок.

Авгур поставил одно колено на войлочный коврик, перенёс на него вес, а свободной рукой быстро провёл по распростёртому телу. Незваный гость задёргался, чуть не взвизгнул. Чтобы убедить его держать рот закрытым, пришлось склониться ниже и оскалить зубы.

Обыск принёс две новости. Первая: иного оружия, кроме того самого, уже отобранного ножа, незнакомец при себе не имел. Вторая: судя по формам, которые ощутили пальцы, визитёр был женщиной.

Аккуратно, чтобы зря не пугать, Авгур протянул руку к её голове и стащил чёрный вязаный чулок с неаккуратной, наспех прорезанной дыркой для глаз. Но даже от этого осторожного движения пленница зажмурилась и сжалась так, словно он собирался заодно с маской содрать с неё скальп.

Он придвинул лампу и осмотрел женщину внимательнее. Похоже, видел её сегодня в доме губернатора, у входа в покои госпожи Чжан. Правитель тогда просил не разглядывать перепуганных служанок слишком пристально, поэтому поручиться за свои подозрения Авгур теперь бы не мог, но тёмная, почти чёрная одежда пленницы точно была такой, как у помощниц больной госпожи.

Он немного отодвинул остриё. Женщина почувствовала, открыла глаза. Не пыталась вырваться и поднять крик, только смотрела с ужасом на оскаленный череп под прозрачной кожей. Даже дышала мелко и часто, словно боялась, что глубокий вдох заставит чудовище опомниться и напасть.

Авгур знал, в чём дело. Страх, пережитый в момент, когда пришлось исполнять наспех спланированное преступление, слился с ужасом неожиданного провала и ещё большим ужасом от близости кошмарной твари. Женщина всё ещё в шоке, не способна пошевелиться, не в силах преодолеть охватившее её оцепенение.

Он развернул нож лезвием книзу и демонстративно медленно убрал за спину. Потом слез с неё и сел на пол рядом, внешне расслабленный, но готовый тем не менее в любой момент снова схватить, зажать рот, если паника в её голове вдруг обрушит остатки здравого смысла.

Усаживаясь на корточки в двух шагах, Авгур загадал про себя: если на счет десять не случится истерика, то разговор сложится и будет полезным. Но уже досчитав до восьми, увидел, как дыхание женщины стало ровнее, глубже.

Тогда он и сам глубоко вздохнул, взял в руки лампу и попытался слить из неё на пол лишнюю воду. К несчастью, она уже успела перемешаться с маслом, ярчайшее желтое свечение распространилось всю глубину стеклянной колбы. До утра теперь точно не хватит, выгорит к полуночи.

— Ты… — произнесла женщина севшим голосом, больше похожим на сиплый шёпот. — Ты…

— Говори, говори, я слушаю, — подбодрил Авгур, демонстративно продолжая заниматься лампой.

— Ты… меня… убьёшь?

— А стоило бы? — он придал голосу интонацию насмешки и покосился в сторону женщины одним глазом. Она вздрогнула, снова втянула голову в плечи.

Авгур отвернулся — пока хватит с неё. Тут важно не переборщить с давлением. Когда под дверью засыпает чэнвэй, не хотелось бы провоцировать истерику, которую придётся подавлять силой и ждать, пока выдохнется.

На второй раз способность говорить вернулась намного быстрее, а короткие вздохи стали больше похожи на всхлипы.

— Прос… стите… м-меня, гос…подин! Я н-не… хотела…

— Хотела, — кивнул он уверенно и вновь перенёс всё внимание на колбу с маслом.

Она дважды открыла рот беззвучно, как рыба на берегу, потом завыла тихо, мелко трясясь всем телом и стуча зубами. Так плачут, когда слёзы ещё не пришли, а выразить шквал эмоций могут только судорожные всхлипы и дрожащие губы. Это хорошо, а слёзы тоже будут — чуть позже, снимут остатки напряжения, и тогда она сможет говорить.

— Ты сама пришла или кто подослал?

Она замотала головой. Догадалась, что он не поймёт такого ответа, и столь же отчаянно закивала. Спохватилась, взяла себя в руки, насколько это было сейчас в её силах, и попробовала ответить словами:

— Я с-сама. Я н… ни-и…

— Понятно. Чем же я тебе так не угодил?

Она опять замотала головой. Он не настаивал. Тут её наконец прорвало, и он ждал ещё минут десять, понимая, что сперва ей нужно до конца выплакаться, только потом пленница окажется в состоянии отвечать на вопросы.

Не юна, но и старухой нельзя назвать — зрелая женщина примерно одного возраста с Чжаном, худощавая, черноволосая, с приятными чертами лица. По местным меркам должна считаться как минимум привлекательной, а скорее — весьма красивой. Тонкий аромат духов, который и насторожил Авгура ещё в дверях, скорее всего означал высокое положение в семейной иерархии. Не простая служанка, а близкая родственница, может быть даже более близкая, чем нянька Лэ Ся.

Какого же Хэя ей понадобилось прятаться в запертой комнате ночью с ножом, понимая, что убийца из неё — как из бурдюка гончая? Понимала же: если покушение удастся, утром её найдут рядом с трупом и схватят?

— Ты убьёшь меня? — спросила она ещё раз, всхлипывая уже не так надрывно и не поднимая глаз.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне это не принесёт пользы. Не сейчас.

— Но я же… Пыталась…

Авгур насмешливо фыркнул.

— Я почуял твой запах, как только вошёл в комнату. Увидел переставленную лампу и услышал, как шуршит твоё платье, когда ты пряталась за кроватью. Знаешь, чтобы меня убить, одной такой, как ты, недостаточно.

На заплаканных щеках вспыхнул румянец, словно такое простое объяснение было в чём-то постыдным. Женщина рывком села, собираясь подняться на ноги — Авгур не двинулся с места. Видя это, она вскочила, попятилась от него, сделала два шага к двери… и замерла понуро, только тут вспомнив, что идти ей всё равно некуда.

— Расскажи мне с самого начала, — потребовал Авгур, разглядывая аккуратные светлые лодыжки в удобных сандалиях с высокой шнуровкой. Ноги, не знавшие тяжелой работы в поле, не сбитые о кривой булыжник окраинных улиц, не стоявшие по много часов на кухне и не таскавшие десятки вёдер воды на верхние этажи для хозяйских нужд.

Женщина повернулась. На её лице отражалась лавина различных эмоций, она отчаянно искала решение и не могла найти. Наконец, ухватилась за какую-то мысль как за спасительную соломинку. Подошла ближе и опустилась на колени, задержала дыхание.

— Господин… Вы действительно можете помочь госпоже Чжан? — выдохнула она наконец.

— Кто тебя послал? — разделяя слова большими паузами, спросил Авгур.

— Не… Никто. Я сама. Я всего лишь служанка госпожи. Была, пока она не заболела… — голос женщины дрогнул, она снова всхлипнула, громче, чем следовало, и зашептала торопливо, проглатывая слова: — Говорят, вы знаете, как спасти её. Что старая ведьма может… что вы договорились…

— Кто тебе это сказал?

— Слуги говорят. Чэнвэи говорят. Все говорят. — Она шумно выдохнула, подалась вперёд. — Вы ведь, правда, можете? У меня вот, есть… немного есть…

Она сделала движение рукой, словно ищет что-то у пояса, но Авгур покачал головой.

— Мне не нужны твои деньги. Я и так уже обещал господину губернатору сделать для госпожи Чжан всё, что смогу.

Женщина молчала, закусив губу. В тишине Авгур слушал, как по-новому она дышит: часто, неровно, как загнанный зверёк. И тогда он понял.

— Тебя ведь не это интересует, верно? Не выздоровление госпожи Чжан? На самом деле, ты её не любишь, — сказал он. Не спросил, сказал утвердительно.

Женщина сжала кулаки, окончательно выдавая себя, но попыталась спорить.

— Я — нет, я — люблю… — начала она и осеклась, когда встретилась с Авгуром взглядом.

— Но не её, — понимающе закончил тот.

Повисла долгая тишина. Гостья была на грани, но никак не решалась сама сделать признание, пришлось подтолкнуть.

— Ты знала, — медленно и тихо проговорил Авгур, — что болезнь не лечится ни травами, ни молитвами. Когда госпожа Чжан заболела, ты ждала, что её судьбу решит Хозяйка. Но потом ты услышала, что появился я и взялся за лечение. Поэтому пришла меня убить.

Она гордо выпрямилась. Страх почти совсем ушёл из её движений, осталась только решимость — твёрдая, почти злая.

— Вы не должны были вмешиваться, — сказала женщина. — Я хочу, чтобы вы не мешали!

Авгур смотрел на неё сквозь прикрытые веки, изучая каждую чёрточку напряжённого лица.

— Вы слышите меня? — она позволила себе немного повысить голос. — Не надо никого спасать. Дайте Хозяйке забрать того, кто и так задержался слишком долго!

— И тогда господин Чжан… — продолжил Авгур.

— Господин Чжан тогда сможет начать жить заново. Он ещё молодой, ему нужна настоящая жена, которая родит ему сына. А не…

Она запнулась, подбирая слово.

— А не бесплодная больная, которую он терпит из жалости? — закончил за неё Авгур. Голос его оставался ровным, но гостья всё равно отшатнулась, будто он отвесил ей пощёчину.

— Я не…

Она яростно замотала головой, и в этом жесте Авгур увидел ещё одну часть узора: не тупую жестокость, не расчёт. Боль. Такую же затяжную, застарелую, как болезнь госпожи Чжан.

— Я вовсе не это хотела сказать! Я никогда не желала своей сестре зла! Она была хорошей женой господину, но теперь… Никому не будет плохо, если она умрёт!

— Помешать спасению — всё равно, что убить собственными руками, — возразил Авгур. — Ты и так уже решилась на преступление, за которое полагается яма с муравьями, а теперь подбиваешь меня на ещё одно. Неужели можно так сильно любить кого-то, чтобы желать смерти его близким?

Плакать она больше не могла, поэтому просто обмякла, опустив глаза и сгорбившись. Ноги больше не держали её в смиренной позе, почти вынужденно женщина села, оставив ступни по одну сторону, а с другой уперевшись в пол ладонью.

— Что вы знаете об этом, господин? Я так устала… Я ждала десять лет, с первого дня, как увидела Чжан-гэ в нашем доме. Но я была младшей дочерью и в мою сторону он даже не смотрел. Взял в жёны сестру, а когда умерли наши родители — пустил меня в свой дом, дал работу и пропитание. Десять лет я была рядом и смотрела, как он страдает рядом с ней…

— Страдает? Мне показалось, он любит её больше собственной жизни. Может быть, ты настолько слепа, что подсыпала госпоже Чжан отраву в еду?

— Что? Нет! Никогда за все годы я даже в мыслях не смела причинить ей вред! Как вы можете думать так, она ведь моя сестра!

— Как я могу? Ты только что умоляла меня дать ей умереть.

— Но ведь сейчас всё по-другому! Когда родилась Лэ Ся, сестра стала болеть, всё сильнее и сильнее. Мы все это видели, мы знали, что она не будет больше настоящей хозяйкой в доме, не сможет больше иметь детей и никогда уже не выздоровеет. Последний год она уже не живёт, а только мучается.

— Господин Чжан думает иначе.

— Чжан-гэ не хочет замечать очевидное! Когда дело касалось жены или дочери, он всегда вёл себя, как маленький ребёнок. Как будто болезнь отступит, если делать вид, что её не существует.

— Может, дело в другом? Он так сильно боялся их потерять, что его разум отказывался признать существование болезни?

Она удивлённо вскинула брови.

— Но это же глупо?

— Не глупее, чем наводнить свой дом шаманами и колдунами, цепляясь за обещания каждого шарлатана. Поверь, такое я видел не раз, и это ничем не лучше.

Она помолчала задумчиво.

— Может быть и так. Может, поэтому он взъярился, когда мы уговорили сестру съездить в Паучьи щели.

— Как? — Авгур насторожился. — Разве госпожа Чжан бывала у Шепчущей?

Женщина кивнула.

— Полгода назад наш лекарь, не зная, чем ещё можно облегчить её состояние, рассказал про чудесные способности древних к исцелению. Чжан-гэ посмеялся над ним, обозвал собирателем сплетен. Но сестра запомнила, а потом, пока господин отлучился из города, попросила отвезти её к ближайшей из ведьм.

— И что же сказала ей Шепчущая?

— Мы не знаем. Чжан-гэ неожиданно вернулся, потому что своды одной из пещер рухнули и проехать было нельзя. Он приехал, чтобы отправить из города людей на разбор завала, но увидел, что жены нет дома. Тогда он взял Макчу, нашего сотского, и ещё Фёдора, и они уехали вдогонку. Не знаю, что они натворили, только лекаря я больше никогда не видела, вернулись без него. Госпожа никогда не рассказывала, что там произошло, а Лэ Ся вообще перестала разговаривать.

— Девочка? Она тоже ездила к Шепчущей?

— Ну конечно! Вы же авгур, господин, должны знать? — Во взгляде женщины отразилось недоверие. — Все же знают, что ведьмы не умеют разговаривать со взрослыми, обязательно нужен ребёнок!

— Который не всегда остаётся в здравом уме после такого общения, — пробормотал Авгур.

— Что?

— Ничего. Что случилось дальше?

— Да в общем-то, больше ничего. Если не считать мора, который вскоре охватил самый богатый район города. И ещё ведьмы, которая вдруг явилась в город. Остальное по-прежнему: госпоже становится всё хуже, девочка не говорит.

— Подожди! — Он подался всем телом в сторону служанки. Та подавила рефлекторный порыв отпрыгнуть, удержалась и даже не вскрикнула. — Послушай меня! Сейчас подумай, вспомни, это очень важно! Мор начался до появления ведьмы в городе или после?

Женщина ухватила себя двумя пальцами за подбородок и наморщила лоб, припоминая.

— Кажется, до. Или пос… Нет, точно, до. Семья господина Кумара, главы гильдии жуковаров, заболела как раз в день отъезда нашей госпожи в Паучьи щели. Но еще до этого их управляющий жаловался, что некоторые слуги плохо себя чувствуют, а один даже кашляет чёрным.

Авгур отстранился, встал, прошёл к подставке с хозяйственными фолиантами. Выбрал один, уже открытый, полистал, водя пальцем по строчкам. Отложил в сторону и взял другой, сразу раскрыв его на середине, а потом отлистав ещё несколько страниц к началу. Нашёл нужные записи, прочитал внимательно и сообщил гостье:

— Ты помогла мне, поэтому я не стану тебя убивать и даже не сообщу господину губернатору, что ты здесь была. Подожди, не перебивай! — Авгур и сам удивился, как сухо прозвучал его голос. — Конечно, я очень зол на тебя за попытку меня зарезать. Но могу понять, насколько тяжёл груз на твоей душе. Ты не первая на моём пути, кто забыл о назначении мозгов в голове и слепо любит не того, кого нужно. Поэтому… За то, что я спрячу тебя и утром дам возможность незаметно уйти, ты сейчас сделаешь, что я прикажу.

Лицо женщины залила краска, глаза стали расширяться от ужасной картины, нарисованной воображением, и Авгур страдательно закатил глаза.

— Тьфу, дура!

Он выдержал паузу и ткнул в сторону служанки полупрозрачным пальцем.

— Во-первых, ты никому не расскажешь о нашем разговоре. Вообще ни слова о том, что мы встречались.

— Клянусь жизнью, господин Авгур! — спешно выпалила она.

— Во-вторых, — продолжил он с нажимом, — Ты не станешь больше злоумышлять против госпожи Чжан. Твоё личное горе — не оправдание твоим поступкам. Пойми, этот мужчина настолько привязан к своей жене, что в случае её смерти не уйдёт к тебе, а наоборот, сам может умереть.

На этот раз она не спешила с ответом.

— Я поняла, господин Авгур. Я обещаю.

— В-третьих, завтра, после разговора с Шепчущей, мне может понадобиться твоя помощь. Я скажу господину Чжану, чтобы позвал тебя, и тогда, даже если тебе мои слова покажутся ужасными, ты сделаешь в точности, что бы я ни повелел.

— Да, сделаю, — согласилась она, бледнея.

— Что ж, прекрасно. Если я не справлюсь и госпожа умрёт, значит, так решила сама Шень-Мо. Если выживет — ты по меньшей мере будешь знать, что не предала свою кровь. И может быть, твой груз станет легче.

Авгур захлопнул книгу, уселся на топчан и привалился спиной к стене.

— Тогда последнее. Спать в твоём присутствии я всё равно не рискну, ты в моём — тоже вряд ли. Чтобы скоротать время, расскажи мне как можно подробнее про ту болезнь, которая губит людей в городе.

Глава 12

Боль пришла не сразу. Сначала довольно долго ощущались только темнота и звон в ушах, Лучику даже почудилось, что никакого удара ещё не было: наверное, он до сих пор летит, поджав ноги и зажмурив глаза.

Глаза. Глаза, кажется, можно уже открыть.

Ничего особо не изменилось. Такая же царила темень вокруг, почти кромешная, и только пыль теперь не только отдавала привкусом гнили и древесной трухи во рту, но и острыми иголками впилась под веки. Их невыносимо захотелось потереть пальцами, Лучик шевельнул рукой — и вот тогда пришла боль.

Заболело сразу всё: горел огнём ободранный бок, ныла нога, отбитая о неудачно подвернувшийся камень, саднила спина, на которую уже после падения обрушился сверху град деревянных обломков. Но сильнее всего болела левая рука, прижатая к полу туловищем. Проваливаясь, Лучик неосознанно растопырил руки в поисках опоры, и левая нашла скользкий, не различимый в темноте выступ, сырой обломок какой-то балки, и даже ухватилась за него — но удержать не сумела, и в итоге очень неудачно вывернулась при приземлении.

От острого желания снова сжаться комок и заплакать отвлёк слабый свет. Помогая себе правой рукой и шипя от боли в левой, Лучик смог приподняться и найти источник. К неописуемой радости, это был чудом уцелевший зелёный жук-светун. Сушёные лапки с него осыпались, отломилась голова, ну да и Хэй с ними пропади! Главное — уцелела самая яркая задняя часть, способная, если время от времени потирать её обслюнявленными пальцами, светить часа два без перерыва.

По привычке зажав светуна между средним и безымянным — так меньше всего шансов случайно раздавить — Лучик поднял руку повыше и вгляделся. Подумал, что глаза обманывают или сама Шень-Мо перевернулась во сне с боку на бок, поменяв местами верх и низ. От Авгура он слышал, что такое время от времени случается, и если не узнать заранее по приметам и не подготовиться, то будет множество жертв и разрушений.

Потом он догадался, в чём дело. Сверху нависал не дощатый пол, а потолок, с которого куда-то делась вся глиняная обмазка. Голые доски пестрели круглыми дырами и продолговатыми выемками, будто их много лет грызли черви-древоточцы. Только где это виданы древоточцы с руку толщиной?

Сильнее всего пострадала несущая лага, она лопнула в середине, нависала теперь одним концом почти над головой. А рядом, прямо над Лучиком, в потолке виднелась овальная чёрная дыра.

— Вот отсюда я упал… Куда? — пробормотал мальчик вслух, чтобы подбодрить себя живым голосом, но как можно тише, потому что темные недра подвала вызывали в нём невообразимый первобытный ужас.

Не на все вопросы находился ответ даже при свете жука. Удалось понять, что лежит Лучик на краю широкого земляного уступа, который тянется шага на три в одну сторону от угла комнаты и на два — в другую. Дальше вместо пола зиял провал. Вроде бы рыжий парень говорил про ледник, полный припасов, так вот — на ледник это помещение было совершенно не похоже.

Надо было сесть и посветить вниз. Лучик попытался. Поскольку правая рука сжимала светуна, неосознанно он опёрся о левую и громко ойкнул. В плече булькнуло и дёрнуло, словно варёное яблоко, застрявшее в горловине бутылки, наконец проскочило и холодный компот наконец-то плеснул в кружку. И боль в руке тут же утихла.

Настроение улучшилось, даже глупая ситуация перестала казаться такой уж безнадёжной. Лучик встал на корячки и начал аккуратно, чтобы не насажать лишних заноз от древесных обломков, продвигаться к краю карниза.

Что-то явственно прошуршало в темноте. Холодея, лучик замер и приподнял светуна повыше. Показалось — заметил шевеление вдалеке, за краем уступа, внизу. Поплевал на пальцы и потёр зелёную спинку, чтобы светила ярче, затем медленно опустил в провал.

Свет отразился в сотнях белёсых точек. Да что уж там, в сотнях — в тысячах! Даже тусклого зеленоватого свечения жука хватило, чтобы разом увидеть всю россыпь опалесцирующих шариков, размером с ладонь каждый.

Да, главарь шайки был прав: яиц в подвале мёртвого дома действительно хранилось много. Вот только, к несчастью, это были яйца не синиц-пузырчаток. И ледника здесь никакого нет, весь ледник давно выжран, выметен до последней крошки. Сожрано всё, даже штукатурка, в которую богачи иной раз для вязкости добавляют яичный белок, а глава гильдии Кумар слыл человеком очень богатым. Сожран губчатый мох, которым прокладывают полы между слоями досок для большего тепла и меньшего скрипа, сожарны местами и сами доски, и даже балки проточены так, что не выдержали падения такого небольшого груза как Лучик.

— Чук! Чук-чук! — раздалось снизу, из черноты, и что-то контрастно-тёмное пробежало по светлым, ровно уложенным рядам яиц.

— Чук-чук! Щелк! — ответило из другого угла.

Звук получался тихий, клацающий, будто кто-то щёлкал больными суставами пальцев. Но после каждого нового хруста он как будто эхом отражался то в одном углу, то в другом. Звук множился и нарастал, десятки ритмичных щелчков наслаивались друг на друга, превращаясь в дробный перестук, похожий на треск ломающихся сучьев.

Лучик поспешил убрать руку, спрятать свет за край своего шаткого карниза, но эта мера была бессмысленной. Через секунду он увидел, как неподалёку в стене из маленького отверстия высунул голову шуршак и гневно защёлкал жвалами.

Шуршаки большую часть своей жизни обитают в полной темноте. Поэтому им не нужны органы зрения, они прекрасно чувствуют малейшие вибрации. Когда выходят на открытые пространства, они перекрикиваются отрывистыми щёлкающими звуками. Чем больше выводок, тем громче звучат их голоса.

Сейчас пещера наполнялась этим треском со всех сторон.

Нет у Шень-Мо ничего глупее и беспомощнее шуршака, застигнутого в одиночестве при дневном свете. Даже пятилетние дети легко справляются с ним, отрубая кусачую голову садовой лопаткой и запекая потом на люме, пока не лопнет несъедобный панцирь. Но нет у Хозяйки ничего страшнее выводка шуршаков, встающего в едином инстинктивном порыве на защиту гнезда.

Под нарастающую дробь жвал и скрип хитиновых пластинок Лучик поднялся на ноги и, не долго думая, сунул светуна в щель между зубами, так, чтобы только надкрылья торчали изо рта. Путь к спасению сейчас лежал в одну сторону — наверх, поэтому обе руки нужны свободными.

Покряхтывая от боли в ссадинах, мальчик попытался допрыгнуть до обломка торчащей из стены балки. С третьего или четвертого раза удалось зацепиться пальцами за трухлявую древесину, и он начал подтягиваться, ногами нашаривая малейшие шероховатости на стене, чтобы оттолкнуться.

Пальцев коснулось что-то шуршащее, живое, и в испуге Лучик отдёрнул одну руку. Тварь оказалась мелкой и лёгкой, улетела вниз до того, как успела прокусить кожу, но от рывка обломок балки качнулся, просел, и Лучик едва не отправился за шуршаком следом. Удержался, хоть и не без потерь: неожиданный рывок заставил стиснуть зубы, и горечь раздавленного жука разлилась во рту.

Кашляя и отплëвываясь мигом задубевшими губами, Лучик кое-как вернул вторую руку на прежнее место, чтобы предпринять новую попытку подтянуться к потолку. Тут он заметил, что без светуна различает и потолок, и балку, и здоровенные проточенные в ней жвалами отверстия. Видит собственную тень на досках — снизу появился какой-то новый яркий источник света.

Лучик оглянулся вовремя, чтобы увидеть, как из дыры в дальнем конце провала выползает она. Королева.

Он никогда не видел таких тварей. Слышал по рассказам и разглядывал на картинках в одной из тетрадей учителя, но вживую…

Она была огромной, длиной с взрослого бурдюка, с тяжелым светящимся сегментированным брюхом, которое волочилось по полу, и короткими, но мощными лапами. Её панцирь не блестел, как у рабочих шуршаков, а тускло отсвечивал белым и синим, будто покрытый инеем. Жвалы ритмично раскрывались и закрывались, задавая такт всеобщему треску и перестуку.

Королева повела головой, безошибочно нацелила свои усики на мальчишку, и от этого движения вся стая прекратила хаотичные метания. Королева указала цель, а неисчислимое войско подданных немедленно устремилось в атаку. Если на пути вставала стена, шуршаки без раздумий карабкались когтистыми лапками на стену, если кто-то мешкал или срывался и падал, остальные равнодушно продолжали движение прямо по его голове.

Лучик заорал и отчаянно задëргал ногами. Силы в руках, чтобы подтянуться, моментально откуда-то взялись. Он оседлал трухлявый обломок бревна, прыжком вскочил и потянулся к краю дыры в досках, молясь при этом Великой Хозяйке только об одном — чтобы не свалиться вниз, в самую гущу разъярённых тварей.

Шень-Мо не приняла молитву. В миг, когда Лучик, встав на цыпочки, уже коснулся крепкой на вид доски, обломок балки просел ещё сильнее и с хрустом выскочил из ниши, в которую был когда-то вмурован.

На этот раз падение растянулось, как густой хитиновый вар, и запомнилось во всех деталях. Вот бревно срывается вниз и по отвесной дуге несётся прямо на голову королеве выводка. Вот Лучик, судорожно цепляясь за доску, вырывает её из трухлявого настила, задевает другую половину балки, соскальзывает и медленно летит вниз. Вот он видит, непонятно как, но видит одновременно, что покалеченная королева с противным писком бросается к ближайшей норе, оставляя за собой две отломанные лапы, приличный кусок брюха и жирные брызги светящейся белой гемы, а наверху в тот же момент приходит в движение разом весь потолок — всё, что от него оставили прожорливые шуршаки.

Потом последовал хруст, удар спиной обо что-то упругое и хрупкое, туча пыли, ещё удар, теперь уже сверху, новая волна боли во всём теле — и, наконец, тишина.

Чувствуя, что всё закончилось, Лучик не стал открывать глаза. Всё равно ведь теперь-то он уже точно — умер. Но тут в ногу чуть ниже ягодицы впилась раскалённая игла, и пришлось с воплем вскочить, стряхивая с себя толстый слой трухи и щепок, оторвать от кожи кусачую гадину и отбросить подальше.

Шуршак не попытался напасть ещё раз. Это была всего лишь половина шуршака, раздавленная и агонизирующая, слепо хватающая жвалами всё, до чего дотянется. Лучик всмотрелся — груда мусора перед ним шевелилась, словно живая, от обилия шуршаков, заваленных грязью и обломками досок.

Он отступил на несколько шагов, огляделся. Место не походило ни на подвал, ни на погреб, ни даже на тот провал, который он видел сверху. Стены ровные, гладкие, будто выскобленные огромной ложкой. Вдоль них от пола до потолка вились чёрные прожилки, а поперёк через равные промежутки проходили неширокие дуги. Кое-где через трещины сочилась мутная жидкость, медленно стекающая вниз, к лужицам на полу, между которыми беззвучно стекал вниз, в темноту, тонкий ручеёк.

Жила. Он внутри жилы Хозяйки. Наверное, дом Кумара построили вблизи большого лимфоузла, прямо поверх протока. Потом он пересох и превратился в полость. А когда балка упала сверху, пробила дыру, и Лучик скатился в неё вместе с потоком глины, мусора и обломков.

Пахло здесь кисло и остро, живым и сладковато-отвратительным. Пролом, из которого он вывалился, чернел над головой, затянутый лохмотьями прогнивших досок и белесыми нитями грибницы. Назад дороги нет.

Сзади послышался звук, и Лучик обернулся, едва не отпрыгнув. На подъёме стены, чуть выше мутного ручья, громко щёлкал шуршак. Лучик попятился, прижимаясь спиной к противоположной стене, тогда шуршак замолчал, пошевелил усиками и пополз дальше. И вид у него при этом был какой-то не равнодушный, а… Разочарованный, что ли? Кажется, имей он плечи, пожал бы ими сейчас, недоумевая по поводу результата беседы не меньше, чем тот двуногий гигант.

Вдалеке зашуршало опять, и на свет выползли сразу три шуршака. Притормозили в шаге от Лучика, поскрипели возбуждённо — и тоже проследовали к завалу, не напав. У груды обломков, кстати, к этому времени их собралась уже приличная толпа: одни просачивались через щели сверху, другие выкапывались из мусора — и вместе с новоприбывшими немедленно приступали к расчистке.

Лучик понял, что надо убираться, пока есть такая возможность. Он развернулся и пошагал прочь. Сперва осторожно, стараясь не ступать босыми ногами в грязные лужи — цаосё остались где-то там, под обломками. Затем всё быстрее, а через некоторое время даже перестал останавливаться, когда из темноты выскакивали тени — мелкие, быстрые, с подвижными усиками и блестящими панцирями. Они сновали между грязных кочек, шуршали в щелях, карабкались по стенам.

Много. Слишком много.

Продолжая идти, наугад выбирая поворот на развилках, лучик погрузился в размышления, почему агрессия шуршаков так быстро пропала? Хорошо, сейчас, допустим, он отошёл от гнезда достаточно далеко. Но ведь и сразу после обвала они вели себя так же равнодушно! Почему даже вблизи кладки, самого ценного для любого живого существа, неподалёку от королевы, наверняка страдающей от тяжелой раны, — ни одна рабочая особь даже не попыталась укусить? Впали в траур? Сочли разбор завала важнее защиты потомства?

Продолжая рассуждать, как учил Авгур, Лучик постепенно отбросил все варианты, кроме двух. Первый — такой приказ отдала королева, чтобы скорее спасти как можно больше яиц и перетащить потомство в более безопасное место. Второй — он настолько извалялся в древесной пыли и глине, что шуршаки попросту не распознали его, не восприняли как угрозу.

Лучик поднял руки, оглядел их, чтобы проверить эту мысль. И даже остановился от изумления. Он ведь до сих пор даже не задумывался, почему отчётливо видит шуршаков, как различает дорогу, а не бредёт кромешной мгле наощупь.

Руки светились. И ноги, и почти всё тело, и даже разодранные остатки одежды, покрытые пятнами подсохшей гемы — крови шуршаков, — излучали ровный белый свет. Обычные рабочие особи не светятся, а вот брюхо королевы сияло, как ходячий люм, и в её-то крови, а не в глине Лучик вымазался, пока катился в жилу.

Из трещины выполз маленький, недавно вылупившийся шушак и активно зашевелил усиками.

— Что? Я пахну, как твоя мамка? Конечно, а то бы ты уже мне в палец вцепился!

Неожиданно обозлившись, Лучик щелчком отправил шуршака в темноту и пошёл, не оглядываясь, по средней из трёх расходящихся жил. Она была чуть уже других, но единственная шла с уклоном вверх, а не вниз.

Путешествие кончилось внезапно. Жила после долгого плавного подъёма вдруг резко провисала, Лучик попытался преодолеть кривую петлю, и когда съехал по гладкой поверхности в самый низ, иссохшая оболочка под ногами прорвалась. Он вывалился в ещё одну пещеру, гораздо больше прежней, душную, жаркую. И хоть падать на этот раз было невысоко, от неожиданности не удержался на ногах, покатился кубарем, сбивая нагромождения камешков, переплетения сухих то ли палок, то ли костей, сухих дырявых шаров, немедленно рассыпавшихся под его весом в мелкую пыль.

Вскочил, отряхиваясь, — и и увидел над собой огонь.

Не пламя. Огромное, ослепительно белое полушарие, пульсирующее почти в такт Лучикову дыханию. Оно заливало всё вокруг горячим светом, под которым каждый выступ, каждый камень отбрасывал чёткую тень.

Светоч. Большой городской люм.

Лучик стоял и смотрел, как высоко вверху переливается и бесшумно клокочет ядро, наполняя подземелье жаром. Чёрная с пепельным налётом кость, из которой люм выступал, выпускала целые гирлянды разноцветных жил, движение жидкостей в которых собирало жар и разносило дальше по всему телу Шень-Мо, не позволяя камню перегреться и сжечь всё вокруг. По земле, по стенам, по потолку тянулись жилы-тоннели: десятки, сотни тоннелей, уходящих вверх, вниз, в стороны, идеально гладких, горячих, живых — и неприступных.

Вся эта пещера под городской площадью была живой. Она дышала, шевелилась, булькала, переговаривалась сама с собой тихим шипением. И ей было наплевать на маленького мальчика, который отчаялся найти дорогу домой.

Лучик сел на горячий пол, обхватив себя руками за плечи, и наконец заплакал.

Глава 13

На допрос ведьмы Авгура вели под усиленным конвоем. Уткнувшись взглядом в широкую спину чэнвэя, он с грустной ухмылкой размышлял, случалось ли такое раньше в истории людского права, чтобы следователя, не желающего участвовать в деле, волокли к арестанту силком?

Чжан ждал во дворе, стоя лицом к клетке, заложив руки за спину. Появление Авгура он отметил лишь едва заметным поворотом головы, но даже этого Авгуру оказалось достаточно, чтобы заметить — прошедшая ночь облегчения губернатору не принесла. Плечи его ещё сильнее сгорбились, нос заострился, глаза впали — вряд ли он хотя бы пытался с момента последней встречи лечь в постель.

— Готов? — голос Чжана звучал хрипло, устало.

— Лучик не вернулся? — Авгур тоже не удостоил собеседника ни приветствием, ни даже кивком.

— Я предупреждал, — напомнил Чжан. — Иди к ней.

— Это не имеет смысла, — честно ответил Авгур, но упорствовать не стал и сделал два шага в сторону клетки.

Шепчущую как будто не трогала непривычная многолюдность во дворе. Она, безусловно, понимала, что все эти беспанцирные явились к ней в такую рань неспроста, но не видела среди них ни одного достойного беседы, а потому затянула зрачки мембраной, сложила все иглы на морде в толстый клин и делала вид, что спит.

Появление Авгура она отметила, хотя вида по-прежнему не подала. Этот мякиш был необычным: древняя уже давно ощущала его присутствие поблизости, чувствовала его… нет, не родство, ни в коем случае, но чуть большую близость в сравнении с остальными, способность хотя бы краем его никчëмного разума уловить некоторые отголоски её мыслей. Сумеет ли?

Она попыталась. Она была голодна, больна и крайне истощена, но попыталась. И, не прикоснувшись к собеседнику, не успев тронуть его лицо даже самыми тонкими из своих игл, нащупала каменной плотности корку на его сознании, ощутила боль и оскорбление.

— Нет, господин губернатор, плохая это затея. Она ж ему чуть всю морду не отожрала!

Авгур встряхнул головой, затуманенной и тяжёлой, как после целого стакана шаманского зелья квадха-моха. Посмотрел, кто говорит. Увидел широкоплечего немолодого мужчину со значком сотского на куртке. Должно быть, Макча — губернатор вчера обещал восстановить его в должности.

На его слова Чжан отвечал что-то короткое, резкое, но вполголоса, Авгур не расслышал слов. Сотский пожал плечами, мол — воля ваша, и махнул рукой двум чэнвэям, что стояли у боковой двери, за которой начинался спуск в подвал.

— Уважаемый Чжан, я же объяснял, в этом нет смысла! — Авгур решил попробовать ещё раз. — Древняя не виновата, что не может говорить со мной, от её желания ничего не зависит. Попытка обратиться вызывает у неё боль, если рядом нет подходящего посред…

Он замолк, поняв, что неправильно истолковал действия губернатора. Из боковой двери вышли ещё три стражника, остриями пик они толкали впереди себя двух подростков. Вернее, одного юношу — рыжего дылду лет пятнадцати, а другого наоборот, почти ребёнка, на вид даже младше Лучика. Руки, ноги и лица обоих носили яркие следы общения с чэнвэями, и младший, похоже, снисхождения во время беседы не удостоился.

— Такие посредники тебя устроят? — спросил Чжан.

— Ну… Я не… — Тут Чжан так зыркнул исподлобья, что Авгур поскорее вставил другое слово. — Я попробую.

Пленников тем временем подвели ближе и короткими тычками под колени вынудили упасть ничком. Чжан медленно подошёл к старшему.

— Надеюсь, за ночь вы хорошо всё обдумали, потому что больше с вами цацкаться никто не станет. Имя?

Парень промолчал. Ближайший стражник ткнул его рукоятью пики под ребро, юноша крякнул от боли, но и только.

— Вы — подонки и мародёры, — констатировал губернатор. — Вас поймали после наступления темноты. Под окнами выморочного дома. Вы оказали сопротивление и не назвали своих имён. По-хорошему, по закону, я не должен даже обращаться к вам, вместо этого вас следовало ещё до рассвета повесить на столбы перед люмом и оставить так до самого вечера. Но на ваше счастье, мне нужна одна услуга. И я не сделаю, что сказал, если вы мне её окажете. Даже, возможно, отпущу вас обоих, если будете достаточно усердны. Итак?

Парень упорно молчал. Чэнвэй ткнул его пикой ещё раз и добавил на словах:

— Отвечай господину губернатору, или я ударю другим концом. Ну?

— Белый.

— Что? Громче! — велел чэнвэй.

— Меня зовут Белый!

— Я не спрашивал про пёсью кличку, шваль подзаборная! — озлился губернатор. — Когда говоришь с людьми, называй настоящее имя!

Чэнвэй напоказ медленно перевернул пику и резко воткнул в землю на расстоянии двух пальцев от носа пленника.

— Он Чапа! — закричал, не вытерпев, младший, чем немедленно заработал тычок с пояснением другого чэнвэя: «Тебя ещё не спрашивали!» Чапа повернул лицо, искажённое злой гримасой, но сказать дружку ничего не успел, тоже получил удар сапогом поддых и закашлялся.

— Ах, вот как? — удивился губернатор, — тот самый Чапа? Макча, напомни, сколько за ним числится?

— На десять лет каторги, — отозвался сотский, не задумываясь и не вдаваясь в детали.

— Прекрасно. Можешь больше не открывать рот, Чапа! Я достаточно тебя терпел в своём городе, не станешь служить — к вечеру улицы станут чище.

Он обошёл всю группу кругом, остановился теперь возле младшего.

— Если это Чапа, значит ты — Сяо Цянь*?

— Да, уважаемый господин губернатор! — поспешно заголосил мальчишка, глотая слёзы и шмыгая носом после каждой фразы. — Просто Цянь, если позволите, уважаемый господин губернатор!

(*Сяо цянь (小欠) — кит. жарг., буквально «мелкий пройдоха», грубое презрительное прозвище для низшего в иерархии хулигана или вора).

— Надо же, ты успел пройти посвящение? — Чжан схватил мальчишку за руку и вывернул кисть, чуть выше которой на запястье красовалась грубая вспухшая татуировка. — Ну ничего, это можно поправить. Макча, мы давно не рубили руки ворам на площади?

— Точно так, господин. Уже три вдоха, — откликнулся сотский. Цянь заскулил на тонкой высокой ноте.

— Не вой! — одëрнул Чжан. — Тебе вообще повезло, прошлого Цяня этой шайки караванщики поймали на рынке ещё до посвящения. И забили до смерти. А ты надолго его не переживёшь, если будешь меня злить.

— Я буду, уважа… Ой, нет, я не буду, уважаемый господин губернатор! — от страха мальчишка совсем запутался, — Спрашивайте, уважаемый господин губернатор!

У Чапы по поводу говорливости подручного было какое-то особое мнение, несколько раз он порывался его высказать, но стараниями конвоира успевал издать лишь отрывистые нечленораздельные звуки и замолкал, хватая ртом воздух. Чжан, похоже, примерно такого положения вещей и добивался. Решив, что арестованные приведены в нужное состояние, он распрямился, отвернулся от них и заложил руки за спину, выражая полное презрение и равнодушие.

— Этой ночью вам попался мальчишка, не местный. Звать Лучик. Вопрос ценой один год каторги: где этот мальчишка?

— Мы не знаем, уважаемый господин губернатор! — пискнул Цянь. Губернатор оглянулся на него, удивлённо вздев брови, а чэнвэй замахнулся для удара. Мальчик втянул голову в плечи и затараторил. — Был такой мальчик, господин губернатор. Он был вор, мы забрали у него две чалки хитина и приговорили… Чапа приговорил…

Авгур ощутил в груди неприятный сгусток.

— Чапа, значит, приговорил? — переспросил Чжан. Чапа благоразумно промолчал, но злобный взгляд его, обращённый с земли на Цяня, обещал многое.

— Ничего такого, господин, не подумайте, мы же не убийцы! — поспешно заверил мальчик. — Чапа ему просто отработать предложил. Мы отвели его…

— К дому покойного Кумара, — Чжан сам заполнил возникшую паузу. — И что дальше?

— Я дальше не зна-аю, — мальчишка снова начал подскуливать. — Прибежали гов… господа чэнвэи и повели нас сюда, а того вора мы больше не видели.

— От господ чэнвэев вы, мерзавцы, ещё час бегали по подворотням, и попались только вы двое, хотя всего вас было шестеро, так?

— Всё так, господин губернатор, но я не знаю, куда делся ваш Лучик! Правда, не знаю!

— Ладно, верю. Макча, проследи, чтобы на суде ему вычли год из приговора.

— Будет сделано, господин!

— Эй, а можно мне тоже поиграть в такую игру? — до Чапы наконец дошло, что из ситуации можно извлечь какую-никакую выгоду. Стражник, уже привыкший к его молчанию, опомнился и отвёл ногу для удара, в этот момент главарь шайки обернулся к нему и взвизгнул отчаянно:

— Да хватит меня бить!

Стражник театрально отпрыгнул, изобразив на лице испуг, и вся группа чэнвэев рассмеялась, даже Чжан вдруг устало улыбнулся — мрачным остался только Авгур.

— Ну хорошо, Чапа, давай поиграем. Твой вопрос ценой в один год каторги. Зачем ты притащился к дому Кумара? Это же не ваша земля?

Вопрос арестанту явно не понравился, но отступать было поздно. Стражник ухватил его за волосы и приподнял, чтобы губернатору было видно лицо.

— Люди на рынке болтали, что у Кумара в кабинете, под ковром, сделан тайник. Я хотел, чтобы тот мальчишка его открыл.

— Да ладно? Первому попавшемуся ворёнку ты такую наводку отдал бы? Не верю.

— Воля ваша, я правду говорю.

— Почему сам не полез?

— Ну… Мало ли, какая защита на том тайнике? Вдруг дверь с секретом, ещё пальцы бы оторвало. Мне своих парней жалко.

— А чужого не жалко?

— Чужого не жалко, — повторил Чапа просто и честно.

— И ты не побоялся, что сбежит мальчишка с добычей?

— Ну нет, не сбежал бы! — Чапа широко оскалился, демонстрируя частые прогалы в зубном ряду. — Я всё продумал! Я поначалу ему даже не сказал ничего про тайник, а послал вниз, под кухню. Принеси жратвы, мол.

— И что?

— А то! В том подвале уже давно, сразу как умер Кумар, шуршаки завелись. Много, большой выводок. Мальчишка бы их увидел и так перетрухал, что угодно бы сделал, лишь бы мы его из дома обратно выпустили. А другую дорогу бы он не сумел из дома найти, я ему специально зелёного светляка дал, прелого!

Чжан повернулся к Макче.

— Целый выводок шуршаков в центре города? Это правда? Вы осматривали дом?

— Да, господин, я посылал шесть человек. Они не нашли в доме никаких следов, всё в пыли нетронутой. Только кухню не осмотрели, под ней большой провал и полы рухнули, всё сплошняком завалило. Они звали мальца, никто не отозвался. Оставили там одного на всякий, мало ли что…

— Да что там что? — вновь показал зубы Чапа. — Если он в подпол провалился, то сожрали его шуршаки. Ищи, не ищи — костей не сыщешь!

Авгур не утерпел. Подошёл, сдвинул в сторону чэнвэя и рывком за ворот поставил Чапу на ноги. Тот, несмотря на внушительную внешность, оказался очень лёгким и едва не завалился на другую сторону, нелепо размахивая руками в стремлении удержать равновесие. Утвердившись, он обернулся, чтобы выразить недовольство, но увидел оскаленный череп за спиной и заорал от неожиданности.

Авгур нанёс ему короткий укол костяной иглой в то же место, куда ранее пинал стражник. Не глубоко, не смертельно, расчётливо. Рыжий задохнулся, захрипел, перед глазами его поплыли чёрные круги. Мысль о попытке сопротивления теперь не могла даже мельком прийти ему в голову: шок от укола в нервный узел сделал Чапу на ближайшие полминуты вялым, но послушным.

Проходя со своей жертвой мимо Чжана, Авгур на его удивлённый вопросительный взгляд лишь буркнул: «Я попробую этого, господин губернатор!»

Древняя до этого момента не проявляла к суете людей никакого интереса. Клеть была для неё слишком тесной — ведьма не могла распрямиться внутри, поэтому почти всё время сидела в одной позе, лишь изредка вытягивая между прутьями свои тонкие, сложенные вдвое ноги. Её полупрозрачная кожа на свету казалась ещё более чужеродной, чем накануне в сумерках, тёмные узлы внутренностей пульсировали, а длинные лоскуты, свисающие с боков, шевелились без ветра, в такт дыханию.

Способность соображать вернулась к молодому бандиту, когда Авгур уже почти подвёл его к клетке. Разглядев наконец, куда его тащат, вопить Чапа начал не хуже кухарки, увидевшей крысу в суповой кастрюле. Совладать с ним оказалось непросто, а колоть ещё раз было уже нельзя, нервную систему посредника нужно поберечь перед разговором. Авгур уступил место стражникам, которые по профессиональной привычке следовали за «своим» арестованным по пятам.

Он даже не успел договорить, что от них требуется. Один чэнвэй без замаха влепил Чапе костяшками пальцев в солнечное сплетение, а другой мощным рывком заставил преодолеть оставшееся расстояние и вдавил орущего фальцетом парня в решётку. Лицо его Авгур уже сам зафиксировал, собрав горстью волосы на затылке.

Шепчущая шевельнулась. Крики её, по всей видимости, не беспокоили. Подавшись чуть вперёд верхней частью туловища, старуха чуть склонила голову и с интересом изучила нового просителя. Но попытку разговора не начинала. Она сомневалась.

Авгур всем телом прижал сзади Чапу, впавшего уже в совершенную истерику, свободную руку просунул над его головой и положил ладонь сверху на лоб. Шепчущая поняла. Всё ещё медленно, скептически оценивая возможный успех, она приблизила своё лицо к лицу посредника, развела в стороны иглы своих челюстей, выбрала две наиболее подходящих — и прямо сквозь кисть Авгура вогнала их в подставленное лицо.

Крик оборвался. Внезапная тишина обрушилась на двор. Затем в ней стали различимы всхлипы, нечленораздельные жалобы и проклятия. Авгур наконец выпустил Чапу, позволив его трясущемуся от рыданий телу сползти на землю. Повернулся к губернатору и объяснил:

— Он не годится. Слишком взрослый. И слишком сопротивляется. Шепчущей больно говорить с такими, а она уже так ослабла, что может умереть. Нужен тот, кто пойдёт добровольно.

Чжан, уже второй раз за утро наблюдавший, что именно представляет собой процесс общения с древней, постарался выглядеть равнодушным.

— Уберите его, — велел он Макче. Тот кивнул, два чэнвэя без дополнительных указаний подхватили Чапу за ноги и поволокли со двора. Губернатор проследил за ним взглядом.

— И вот этому ты собирался подвергнуть своего ученика, Авгур?

— В действительности всё не настолько страшно. Шепчущая проникает в тело просителя только нервными волосками. У посредников даже следов не остаётся на теле, травмы от её игл получаю только я. Хотя спорить не стану, со стороны выглядит жутковато.

— Жутковато? — хмыкнул Чжан, подумав про себя, что даже у старого Макчи, многое повидавшего на своём веку, наверняка сейчас трясутся пальцы. А Авгур после всего случившегося спокоен, даже не вспотел. Интересно, есть ли у этого существа чувства, способно ли оно вообще представить, насколько именно жутко всё сейчас выглядит?

Однако Чжан помнил, что времени на муки совести давно уже не осталось. Поэтому развернулся и указал пальцем на Цяня. Лицо у того за секунду сделалось белее алебастра.

— Ты пойдёшь.

— Не… Не-не-не-не!..– от накатившего ужаса мальчишку заклинило на одном звуке.

— Ты пойдёшь! — заорал на него Чжан и, схватив за шкирку, подтащил к себе. — Ты пойдёшь добровольно, крысёныш, иначе я сейчас же прикажу казнить вас обоих! Того дурака — быстро, а тебя… Твоя пытка перед смертью будет очень, очень долгой! Ну, говори, пойдёшь?

Цянь пытался что-то сказать, но его подбородок только дёргался конвульсивно, выдавая непрерывное: «Ды-ды, ды-ды…» Губернатору, впрочем, хватило и этого: расценив ответ как согласие, он толкнул мальчика в руки подошедшего Авгура.

— Приступай. Помни, для тебя это тоже последний шанс.

Авгур крепко ухватил Цяня за плечи, повёл к клетке.

— Успокойся. Ничего плохого с тобой не случится. Я подставлю руки, больно не будет.

Если бы пара голодных живорезов обрела способность говорить и обратилась к мальчишке с подобной речью, возможно, они вызвали бы чуть больше доверия. Последние шаги Цянь делал хоть и молча, но уже на подгибающихся ногах, пока наконец не повалился навзничь, закатив глаза.

Авгур склонился над ним, проверил дыхание, потёр щёки — обморок был настоящим и очень глубоким. Губернатор навис рядом, кричал и требовал немедленно привести мальчишку в чувство. Авгур вздохнул, уселся рядом с бесчувственным телом на тёплую землю и сказал вслух то, что предполагал с самого начала:

— Это бессмысленно. Он даже под страхом смерти не откроет своё сознание. Нужно срочно разыскать Лучика.

— Ты что, идиот? Или оглох, не расслышал, что показали эти двое? Твой Лучик мёртв, сожран шуршаками! Никто не может выжить, упав в гнездо!

— Лучик жив, уважаемый Чжан, это несомненно. Для меня по крайней мере. Я понимаю, что его поиски потребуют много времени и сил, но боюсь, что никто другой помочь нам сейчас не способен.

Момент, когда Чжан сорвался, Авгур упустил. Он вообще смотрел в другую сторону: ему показалось, что за широкой двустворчатой дверью в покои губернатора мелькнуло нечто совершенно неуместное — легкое детское платьице. Но возможности разглядеть ему Чжан не дал.

Не было никакого перехода: в одну секунду стоял рядом человек, злой, разъяренный, но обычный человек. В другую — лицо его перекосило жуткой гримасой, из горла вырвался звериный вой, а рука занесла над головой дорогой, инкрустированный золотом и шёлковым шнуром меч. Авгур с удивительным для себя спокойствием понял, что ни оттолкнуть, ни увернуться уже не успеет.

Но за мгновение до удара что-то тихо пискнуло. Тёплое, мягкое заслонило одного монстра от другого. И оба они замерли, одинаково поражённые.

Между отцом и Авгуром, растопырив в стороны руки, зажмурившись и плача тонко, почти беззвучно, застыла Лэ Ся.

Глава 14

Слезы закончились быстро. Не потому, что стало легче, — выплакать накопившееся на душе за вчерашний день вряд ли удалось бы и за целый вдох. Слёзы просто кончились, может быть из-за простой нехватки сил для рыданий и воды для производства слёз. Пить хотелось ужасно, а спать — и того сильнее.

Возможно, в другой ситуации Лучик и улёгся бы прикорнуть, забравшись повыше на одну из жил, но сейчас он боялся даже ненадолго прикрыть глаза, потому что в каждом шорохе мерещились шуршаки, лезущие изо всех щелей, чтобы отомстить за свою королеву.

Шуршаков поблизости должно быть какое-то просто невообразимое количество. Сухие шкурки, целые или разодранные на отдельные сегменты, выстилали пол пещеры почти сплошным слоем. Авгур учил, что есть число намного больше тысячи — называется миллион, оно такое большое, что досчитать до него по порядку даже пытаться не стоит, устанешь и собьёшься. Лучик полагал, что учитель смеётся, ведь кому нужны числа, до которых нельзя даже досчитать? А вот теперь он получил представление, что такое миллион.

Он очень живо, в деталях представил, каких бед подобная армия может натворить, если выплеснется разом из гнезда. Вот она движется лавиной, сметая всё на пути. Минует степь, вчистую пожирая любую растительность, заполоняет плодородные пещеры, превращает в труху фермерские поселения, осаждает город.

Хитрые крысы первыми снимаются с насиженных мест. За ними и самые страшные хищники, даже те, что живут в Паучьих щелях, бегут без оглядки. Стеклянницы уплывают на глубину, живорезы зарываются в ил, свистуны захлопывают створки раковин, надеясь пережить нашествие под защитой своей прочной брони.

Рады разве что синицы, для которых шуршачья молодь и яйца — первое лакомство, но сколько же нужно синиц против такой неисчислимой орды? Рано или поздно гнёзда пузырчаток тоже будут сожраны, и тогда…

Лучик вздрогнул всем телом и открыл глаза. Кажется, он всё-таки заснул, лёжа прямо на сыром, тёплом каменном дне пещеры, и орды шуршаков ему приснились. Он вытер потное лицо тыльной стороной ладони, шмыгнул носом и сел, разглядывая ещё раз, повнимательнее, место, в которое угодил.

Первое открытие: находиться под люмом не так жарко, как днём на площади. Огромный камень горел уже не по-утреннему, вполсилы, а на полную мощь, и тепло от него шло волнами, сушило пот на лице, щипало глаза. Но большая его часть торчала, как клык из десны, по ту сторону каменного купола, а снизу виднелась лишь малая доля, и потому воздух здесь не раскалялся. Он едва двигался от дыхания Хозяйки, но даже при этом вытерпеть духоту было можно.

Второе открытие: пещера не правильной округлой формы, какую сделали бы люди, если б рыли специально. Шень-Мо не терпит геометрии, её плоть прорастает в толще сожранной породы так, как велит ей тысячелетняя привычка, медленно, щедро, без оглядки на человеческие представления о порядке.

Наверное, многие века она растила тут свои кости, и люм тоже рос на них, а вместе с ним тянулись вверх, вниз и в стороны хрящевые пластины, распорки, изогнутые перемычки с частыми круглыми отверстиями, похожими на следы от червей. Землю постепенно размыло, камень осыпался, и теперь люм высился на широченном костяном столбе — чёрном, в прожилках пепельного налёта, зазубренном по краям, как старый панцирь паука. В основании древняя кость оплывала, шла волнами, налезала сама на себя, а сверху ещё сохранила первоначальную ажурность и упиралась в своды пещеры разномастными ветками, которые делали её похожей на гигантское дерево.

И всю эту колоссальность густо опутывали и пронзали насквозь многослойные, многократно переплетённые канаты жил: синих, алых, жёлтых, лиловых. Одни широкие, как ворота на деревенском частоколе, другие поменьше, размером с окно в доме, третьи совсем тонкие, внутрь и руку не просунуть. Тонкие жилы пульсировали часто и мелко, толстые — редко и глубоко, и внутри каждой двигалась своя жидкость. Кровь Хозяйки, лимфа, белый сок для разжигания люмов и бурый — желудочный, принесённый сюда из далёких пещер корчёвщиков, и ещё какие-то субстанции, которых Лучик не умел называть. Авгур, конечно, умел, он-то знал их все и легко различал по цвету, запаху и предназначению!

Люм не тратил свой жар просто так, впустую разогревая воздух над городом. Жилы, густо оплетающие его в основании, прогревались и разносили почти кипящую жидкость дальше, к другим узлам, к другим пещерам, к новым растущим под землёй хрящам и старым пульсирующим в костяной броне органам. К фермерским огородам, грибным колониям, стойбищам кочевников, заставам, монастырям, далёким поселкам и городам, о существовании которых Лучик не знал, а может быть не знал даже сам Авгур!

С помощью жил на тысячи километров во все стороны жар от люмов прогревал плодородную почву, насыщал альвеолы перед вдохом, наполнял тёплой водой слёзные протоки и заставлял набухать лимфоузлы. Кормил, поил и согревал всё, что тысячелетиями пожирала великая Шень-Мо на своём бесконечном пути в космосе.

Лучик встряхнулся, поняв, что опять едва не заснул. Попробовал подняться, опираясь на стену, и оцарапал пальцы об острую, легко крошащуюся кость. Выругался шёпотом, как Авгур, когда думает, что его никто не видит. Посмотрел внимательнее. Вот и ещё одно открытие: шершавую поверхность покрывала сеть глубоких трещин, в которых копошилась мелкая живность — к счастью, не шуршаки, которых он боялся теперь до дрожи, а обычные многоножки, мокрицы и камушки, которым духота нипочём.

Вставая, Лучик почувствовал, как болит всё тело. Плечо левой руки, той, что вывернулась при падении, ныло теперь даже в покое. На правом бедре темнел огромный синяк, коленки были сбиты до крови — он заметил это только сейчас, потому что ранки запеклись и стянули кожу. Но кости, кажется, все целы, уже хорошо. Значит, можно продолжать путь. Осталось только выяснить, где он, этот путь?

Нужно было подумать. Авгур всегда говорил: что бы ни случилось, не паникуй, потому что паника хуже любого врага, выгоняет из головы все дельные мысли. Не знаешь, что делать, закрой глаза и подумай. Не знаешь, с чего начать — вспоминай всё, что случилось, по порядку.

Лучик вспомнил. Значит, сперва он ходил по площади, разглядывал товары, водопровод, Светоч. Потом заблудился, потом упал под пол в доме Кумара, где вырыли гнездо шуршаки, и провалился в жилу, по которой бродил, пока не оказался снова под Светочем.

Что это значит? Под домами горожан к площади есть ход, и наверняка не один. Но по каким приметам найти именно ту жилу, которая выведет наружу, а не в тупик или, например, ещё в одно шуршачье гнездо?

Лучик посмотрел на громадные жгуты из жил, уходящие в толщу камней и плоти. Одни упругие, гладкие, отполированные миллионами крошечных лап и острых челюстей тех тварей, что год за годом ползали здесь, строя норы и расширяя ходы. Другие неровные, провисшие, полуиссохшие, третьи наоборот, раздутые и пузырящиеся содержимым через трещины. Совсем как те, из которых был собран виденный прошлым вечером…

Водопровод!

Ну конечно! Лучик вспомнил, как фермеры, перебравшись на новое место, первым делом обустраивали себе источник воды. Отыскивали лимфоузел побольше, попузыристей, окапывали его по кругу. Лучше, конечно, использовать слёзную протоку, но хорошие чистые озёра встречаются только вблизи плодородных пещер, а чем ближе к степям — тем со свободной водой труднее. Поэтому приходится пользоваться лимфоузлом.

В него снизу, от черенка, осторожно введут полую иглу, смазанную грибным жиром от инфекции, ведь нет ничего хуже, чем испортить лимфоузел и получить вместо чистой воды отравленную жижу. Затем трубой соединят иглу с большим баком, в который уже посажена подходящих размеров гидра, чтобы было кому качать влагу и осаживать из неё соль. Пить чистую лимфу можно, но во-первых противно, а во-вторых, если делать это слишком часто, начнут срастаться суставы, а кожа покроется толстыми струпьями — кому же такое счастье охота?

После, от бака с гидрой, трубу проложат на люм, превращая в кипяток и получая затем чистейшую питьевую воду. А другую трубу пустят рядом для хозяйственных нужд. Так делают всегда и везде, значит — в городе тоже должно быть именно так.

Лучик пошёл вдоль стены, разглядывая каждую трещину, каждый провал. Шагать приходилось осторожно, останки шуршаков то впивались в босые ступни, то предательски скользили по влажному камню. Тоннели, вырытые шуршаками, он определял сразу и без раздумий проходил мимо, понимая, что невозможно предсказать, куда они выведут. Двигаясь вдоль стены, Лучик искал жилу, достаточно полого восходящую, чтобы подняться по ней как можно выше.

Как частенько случалось с ним в минуты одиночества и страха, на ходу Лучик разговаривал сам с собой.

— У баков ты собрался искать. А почему у баков? — спрашивал он язвительно. И сам же отвечал:

— Что за вопрос, всё же просто? Городу требуется много воды. Много больших лимфоузлов, чтобы сцеживать. И много гидробаков. А за гидрами ухаживать надо? Надо! Чистить баки от соли надо? Надо! Молодняк удалять, когда почкуются? Тоже надо. Значит, баки поставят в одном месте, недалеко от люма, и туда из города джалвахан* будет спускаться, делать все дела.

(*Джал-ваха (जल-वाह) — санскр. «водонос, служитель воды» или буквально — водопроводчик).

— Ладно. А почему ты решил, что там будет проход? Могли ведь трубы пустить сквозь скалу или взять старые, уже проросшие?

— Ну, могли. Хотя вряд ли. Трубы стареют, за ними уход нужен. Вон, те, что в городе, какие были изношеные! Да, а ведь в самом деле, если даже нет выхода в одну сторону от люма, можно пойти в другую, отыскать в водопроводе старую пересохшую жилу и по ней в город подняться!

Так, ободряя себя, он двигался по кругу. Иногда пытался подняться на стену, но соскальзывал обратно. Пару раз обследование приходилось прервать, потому что ноги погружались в вонючую жижу — влага, капельками стекающая по стенам, за много дней собралась в низких местах в обширные чёрные лужи.

Лучик не мог оценить, насколько они глубоки, и первую даже хотел преодолеть вброд, но вовремя заметил блики от недалёкого всплеска — и поспешил убраться подальше.

Как раз обходя вдоль берега очередную такую лужу, нашёл Лучик кое-что получше пологой жилы.

Следы человеческой деятельности бывают заметны издалека. Грубые, угловатые, с вмятинами от топоров, кирок и зубил. Люди ведь не умеют прокладывать ходы так гладко и изящно, как Шень-Мо растит свои вены, люди ломают, долбят, пробиваются насквозь и оставляют за собой груды мусора. За них взгляд Лучика и зацепился, когда он, поскользнувшись и вставая, случайно посмотрел вверх.

На наплывах влажной кости он заметил россыпь обломков, словно сверху лопатой кто-то сбрасывал каменную крошку. На дне пещеры, как раз под этим местом, тоже возвышалась куча камней, неуместная, выбивающаяся из общей картины. Тогда мальчик принялся внимательно изучать склон и различил на почти однотонной стене узкое тёмное пятно в рост взрослого человека.

Лучик свернул, подобрался ближе, стараясь не будоражить ногами чёрную жижу, и обнаружил среди набросанных камней деревянные щепки и нечто гнилое, мягкое, отдалённо напоминающее толстую плетёную верёвку. Затаив надежду, он задрал голову — и увидел: чуть раньше, как раз над лужей, забери её Хэй, неизвестные строители подвесили шаткий дощатый мостик на четырёх канатах.

Можно ли попасть в проход отсюда, снизу, Лучик определить не смог, да и не очень пытался. Его так приободрила нечаянная находка, что, подобрав камень поострее и с его помощью выдалбливая в хрупкой кости опору для пальцев, мальчик за несколько минут взобрался на выступ на стыке кости и скальной породы.

Дорожка, обрамлённая старым белесым рядом, и мостик от неё вели вниз. Тем лучше, доверия гнилая деревянная конструкция не внушала. А вот вырубленный в скале проход явно имел уклон кверху, и это мальчик счёл самым верным признаком своей удачи.

Внутри пахло затхлостью и чем-то кислым, как от забродившего теста. Пол с каждым шагом задирался всё круче, местами приходилось карабкаться. Свет люма попадал внутрь серыми пятнами через редкие сквозные проёмы, за два-три шага от которых снова становилось темно, как в могиле, и Лучик быстро оббил себе пальцы, нащупывая путь.

Он шёл час или два, а может и больше — за временем во тьме невозможно уследить. Если судить только по усталости, то восхождение продолжалось дня три, прежде чем свет люма начал падать в трещины не отвесно, а практически вровень с полом. Воздух тоже стал заметно горячее, и Лучик, весь покрытый потом, надеялся, что связана жара с приближением к люму, а не просто с наступлением полудня.

Ещё изменилась и влажность, причём не в лучшую сторону. По камням, которые чем выше, тем должны были становиться суше, теперь сочилась вода. Вернее, вонючая мутная жидкость, которой на уступах набегали целые лужицы. Лучик старался не наступать в них, если замечал, хотя и без толку — задевая стены, он всё равно вывозился в грязи и пах теперь так, что, встреть себя такого вчера на улице города, зажал бы с омерзением нос.

Ход постепенно расширился и вывел к новой большой полости. Здесь голубоватое гнилушечное свечение исходило от одной из стен, слишком гладкой и ровной, чтобы быть камнем. Увидев её, Лучик едва не закричал от радости: лимфоузел! Настоящий, здоровенный, настолько огромный, что сразу весь не разглядишь, нужно сперва выйти на открытое место.

Сначала всё казалось нормальным: матовая корка набухшей капсулы, две огромные пульсирующие тёмные жилы с кровью и десятки светлых жилок поменьше, с лимфой. Мелкие сосуды, опутывающие орган, словно паутина, бело-розовый хвост нерва высоко на макушке. Но чем ближе подходил он, тем с большей тревогой осознавал, что узел какой-то… неправильный.

С одного бока узор сосудов нарушался самым отвратительным видом. Часть жилок почернела и съёжилась, как старая тряпка. Должно быть, перед этим они сильно раздулись и лопнули, залив пол липкой гнилостной жижей, и эта тёмная, мутная жидкость продолжала сочиться, и именно её Лучик видел на ступенях и уступах во время подъема.

Иногда одна или другая погибшая жилка дёргалась в конвульсиях, замирала, снова дёргалась, выплёскивая из себя что-то белое, густое, вспененное. Светлые хлопья походили внешне на испорченное бурдючье молоко, но быстро темнели и распадались, а воняли при этом так, что щипало глаза.

Лучик накрыл ладонью нос и рот. Лучше не стало, дышать не хотелось до тех пор, пока грудь не заболит без порции воздуха. Он отбежал подальше, к здоровой части лимфоузла, и стал заглядывал то снизу, то сверху в поисках «ворот» — места, где в орган проникали самые большие жилы и откуда, по обыкновению, начинался водопровод. Не нашёл. По всему выходило, трубы располагаются на другой стороне.

Продолжить движение по тропе, протискиваясь мимо опухшего, сочащегося гноем лимфоузла нечего было даже думать. Мысль о том, чтобы вернуться, показалась и того ужаснее. Чуть не плача, Лучик полез вверх, цепляясь за выступы коры на капсуле.

Как он не убился о камни, скользя по тонкой мокрой плёнке, как нашёл достаточно шершавые выпуклости, чтобы удержалась босая нога, как перевалился через гребень — он не помнил. Пришёл в себя, только когда опёрся спиной о толстый, едва ощутимо вибрирующий нервный ствол. Отсюда было видно всё, и в первую очередь — стопку толстых водопроводных жил, по которой толстым живым ковром ползали шуршаки.

Лучик почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом.

Полированные панцири покрывали каждый выступ, каждую трещину в полу. Какие-то сидели неподвижно, уткнувшись жвалами в сочащуюся плоть лимфоузла, другие бесцельно бродили, натыкаясь друг на друга и падая вниз, в проём, откуда тянуло жаром люма. Там, внизу, их пустые шкурки покрывали дно пещеры, и теперь Лучик понимал, откуда взялось столько дохлых шуршаков в одном месте.

На появление мальчишки выводок никак не отреагировал. Вообще. Ни одна особь не повёл усиками в его сторону, не защёлкала тревожно, не попыталась приблизиться. Все, у кого имелась возможность подобраться к больному органу, были заняты едой, остальные же в нетерпении сновали рядом, ожидая своей очереди или прорываясь силой.

Белые густые хлопья, лезущие из многочисленных трещин в коре, привлекали шуршаков сильнее любой другой потенциальной добычи. Животные жадно вгрызались в вонючую пену, быстро набухали, становились вялыми и неповоротливыми. Объевшихся оттаскивали, отпихивали, иной раз в сутолоке опрокидывали на спину, а они так и оставались лежать, медленно и беспомощно дрыгая лапками.

Они ведут себя, как пьяные, подумал Лучик. Как люди на празднике Урожая, нахлебавшиеся грибной браги, после которой сами собой расслабляются мышцы, напрочь отбивает обоняние и память. Может быть, если шагать осторожно?..

Лучик перевёл взгляд чуть дальше и покачал головой. Те шуршаки, что ещё не дорвались до белых хлопьев, вели себя даже в отношении сородичей нервно, агрессивно. Можно миновать пьяных, но эти-то терпеть близость человека не станут.

Неоспоримым подтверждением этой догадки являлись два начисто обглоданных человеческих скелета, развалившихся, с перемешанными до полной потери очертаний костями, но всё же узнаваемые по черепу и грудной клетке.

Как раз над ними, уже довольно далеко от лимфоузла и чуть в стороне от основной тропы, а потому и вне интереса шуршаков, Лучик заметил каменный карниз. Вот если бы попасть туда, а потом с разбега прыгнуть как можно дальше и побежать со всех ног… Но летать по воздуху Лучик не умел.

Отчаянно захотелось бросить всё, улечься на пульсирующую плоть и закрыть глаза. Может быть когда-нибудь они нажрутся и провалят отсюда к своей проклятой королевской матери? Ну нет, это вряд ли, пока рядом есть такой колоссальный источник пищи, шуршаки его не бросят. И королеву они наверняка снабжают провизией без меры, не зря же наплодилось их тут такое несметное количество, что перебраться над ними можно разве что по потолку.

Лучик в точке и правда, улёгся и принялся разглядывать потолок. И только тут обратил внимание на паутину.

Она свисала бахромой с нервного ствола, тонкая, бледно-розовая, почти прозрачная, с мелкими каплями влаги на каждой нити. Нейрон протянулся по стене, короткой лапой утопая в лимфоузле, а длинную, многокилометровую, погрузив в чёрную костяную оболочку в своде пещеры. Его сонное тело кляской налипло на голый камень как раз возле карниза, свесив вниз несколько жирных дрожащих щупалец. Если бы удалось, хватаясь за паутину нервных волокон, добраться до этих щупалец, раскачаться как следует…

Лучик вспомнил, как Авгур рассказывал об опасности игр с нейронами. Вроде бы Шень-Мо чувствует ими боль, и злить нервные клетки — всё равно, что самому звать к себе на голову фагоцита. И если быть слишком глупым и повредить нервный ствол, то Хозяйка ответит спазмом, который может раздавить целую пещеру…

— Ну и наплевать! Лучше так, чем вон как эти! — мальчик покосился на пару безымянных скелетов и решительно направился к ближайшей грозди розовой паутины.

Сперва дотронулся пальцем. Ничего не произошло. Тогда он потянул за одну нить — она ответила едва ощутимой дрожью, натянулась, но не лопнула. Лучик собрал в пучок другую, третью, целый десяток. Нервы вибрировали под его пальцами, как струны, но и только.

Тогда он осмелел. Или разозлился. Или испугался — он не помнил потом, что именно произошло. Не помнил, как рванул что было сил пучок нервных отростков, в последний раз проверяя их на прочность, как отошёл на два шага и зачем-то с разбега сиганул вперёд, сразу подлетев к самому потолку и молотя ногами в воздухе. Не помнил он и того, как нейрон от ярости взвизгнул и окрасился в малиновый цвет, а за спиной у Лучика словно разорвали тряпку — звук был такой же, но в тысячу раз громче.

Он не увидел вспышки и не почувствовал удара, когда по нервному стволу покатилась, прогрохотала волна электрического разряда. Запомнил только ощущение долгого-долгого полёта. И ещё жжения на спине, словно высыпали за шиворот ведро битого льда, напихали сухих кактусовых веток и подожгли — и это всё одновременно. Когда разлепил глаза, Лучик даже удивился, как такое могло быть? Потрогал саднящий затылок и понял, что волос там больше нет.

Потом он обратил внимание, что в пещере стало намного темнее. Свет люма померк, и чёрную полосу на полу, в которой дымили и корчились останки шуршаков, еле-еле удалось разглядеть. Немного голубоватого света давал лимфоузел, по боку которого теперь протянулась широкая ветвистая трещина.

Изнутри к этой трещине приблизился тёмный бесформенный ком, вытянулся в линию, задержался ненадолго. Когда двинулся дальше, Лучик вдруг понял, что ком ползёт уже здесь, снаружи. Ощупывает осторожно стены и пол, словно слепой старик, и места, которых он касался, покрываются тёмной слизью. Живые шуршаки и их пустые панцири, белые хлопья и обломки коры лимфоузла — всё, к чему притрагивался ком, втягивалось в него и быстро растворялось.

Мальчик лежал, поражённый ужасом, и боялся пошевелиться. Он боялся даже дышать, но бесформенный монстр всё равно каким-то образом почуял и пополз в его сторону.

Лучик заорал и вскочил на ноги. Позади него из тонкой щели выбивался желтый клин света — такого знакомого, домашнего, обычного света банки с маслом. Лучик ухватил возле клина пальцами, потянул, и толстая дверь, обитая листовой медью, легко подалась.

Внутри оказались целые ряды гидробаков. Подвал гильдии джалваханов, смотрителей за водопроводом, почему-то очень плохо в последнее время справлявшихся со своими обязанностями. Может быть, потому, что обглоданные кости как минимум двоих из них валялись сейчас там, в пещере.

Лучик захлопнул дверь, задвинул тугой засов и побежал по гремящей винтовой лестнице наверх, к выходу, перескакивая через ступеньки и голося во всё горло:

— Фагоциты! Фагоциты идут!

Глава 15

— Что ты наделал, Чжан? Что ты наделал?!

Авгур одним движением притянул к себе девочку, другим - плавно обошёл её, прикрыв своим телом на случай, если губернатор не успеет остановить занесённый над головой меч. Чжан, всё ещё распалённый, красный от ярости, медленно опустил руку. Перекошенное лицо его расправилось, стало испуганно-недоумённым.

- Посмотри на неё! - велел Авгур. - Посмотри, что ты сделал со своей дочерью!

Он кричал так, что даже стражники, до этого лишь переминавшиеся с ноги на ногу, напряглись и крепче перехватили оружие. Они, с одной стороны, не опасались за господина - прекрасно знали, как он умеет обращаться с мечом, но с другой, в голосе чужака явственно звучали вызов и угроза. Никто на их памяти не смел ещё так разговаривать с губернатором, кроме разве что столичного карагриха*, явившегося лет пять назад. Чего хотел чиновник и почему орал в голубом зале, аж Светоч трясся, о том губернатор стражникам не рассказал - не их ума дело. Но Федор, уехавший с отрядом высокого гостя в обратный путь, чтобы показать короткую дорогу через Паучьи щели, вернулся как-то необыкновенно быстро, и меж собой чэнвэи шептались, что в Щелях явно прибавилось обглоданных костей.

* Карагриха (कर-गृह) — санскр. «дом податей», используется для названия службы сбора налогов или её отдельных представителей, в разговорной речи может сократиться до «караха».

И вот теперь какой-то мерзкий стекляничный урод смел орать на господина в полный голос, встав между ним и его дочерью, а девочка...

Девочка больше не плакала. Она стояла неподвижно, вцепившись обеими руками в край повязки на бедре Авгура, и в ужасе смотрела на Чжана.

Да, она боялась. Но не воплей арестантов, не Авгура и не ведьмы в клетке. Она боялась его, собственного отца.

— Лэ-Лэ... - хотел позвать Чжан, но только прохрипел невнятно. Во взгляде дочери он разглядел нечто такое, от чего у мужчины перехватило дыхание.

— Почему она так смотрит на тебя? — продолжал наседать Авгур, заслоняя девочку. — Почему она боится отца больше, чем древней твари, которую боится отец?

Чжан, не видя больше лица Лэ Ся, посмотрел в глаза Авгуру, понял, о чём он спрашивает, вспомнил - и побледнел.

- Что случилось там, в доме ведьмы, Чжан? В тот день, когда ты нашёл там жену?

Губернатор попятился. Меч дрогнул в его руке и едва не выпал.

- Ты не можешь!.. - всё ещё не верил Чжан.

- Не могу, - подтвердил Авгур. - Поэтому расскажи мне, расскажи сам!

— Там... там была ведьма. Но не эта, другая. И она напала на Лэ Ся.

— Напала? — недоверчиво переспросил Авгур.

Чжан не хотел ничего вспоминать, его разум давно отгородился от тех событий и почти избавился от них - так ему казалось. Но под напором Авгура память, услужливая и жестокая, уже разворачивала перед глазами ту жуткую сцену, что застал Чжан, когда ворвался в пещеру, раздвигая мокрые заросли грибницы, с мечом в одной руке и факелом в другой.

Внутри пахло сыростью, гнилью и ещё чем-то - сладковатым, чужим. Губернатор искал свою семью, в панике обшаривая одну комнату за другой, бессистемно бросаясь то в одну сторону, то в другую. Ему поминутно казалось, что он слышит голоса, и Чжан без промедления менял направление и углублялся в пещеры всё дальше и дальше, даже не заметив, что давно оторвался от Макчи и Фёдора.

На Лэ Ся он едва не налетел, когда вбежал в округлый широкий зал, освещённый двумя десятками крохотных люмов в потолке и заросший густым ковром сочной травы. Небольшой слёзный проток создал в центре пещеры озеро - вот там, на самом берегу, Чжан и нашёл её, стоящую на коленях лицом к чудовищу.

Он никогда не видел таких тварей. Многое повидавший, он даже в самых страшных кошмарах, даже в рассказах бывалых охотников, возвращавшихся из глубин Шень-Мо с седыми волосами и пустыми глазами, не встречал ничего подобного.

Над Лэ Ся нависало существо примерно одного с ней роста, только в первый момент оно показалось Чжану намного больше из-за коленопреклоненной позы дочери. Тварь напоминала не то старого облысевшего паука, не то гигантскую личинку стрекозы с тонкими длинными лапками и непропорционально большой головой. Множество своих лап оно растопырило, три костяных рога вдоль середины стены подняло дыбом. Полупрозрачная кожа, хаотично покрытая хитиновыми мозолями, позволяла разглядеть тёмные пульсирующие узлы внутренностей.

Но самым страшным в этом чудовище была морда, одновременно и похожая на лицо человека, и совершенно, категорически чуждая. Лысый выпуклый лоб, чёрные хищные глаза, брови из тонких шевелящихся волосков, а под ними - растопыренные подвижные жвалы и четыре пары длинных, тонких игл на месте рта.

Эти иглы монстр то собирал в плотный пучок, то медленно, с каким-то жутким сладострастием, раскрывал веером, нацеливая девочке прямо в глаза.

А Лэ Ся не двигалась. Она стояла, выпрямив спину, чуть покачиваясь вперёд и назад и, казалось, не видела опасности. Её глаза были широко раскрыты, но в них не отражалось ни капли страха, только странное, заворожённое спокойствие. Она смотрела на тварь так, как смотрят на что-то прекрасное и непостижимое. Как смотрят рыбы, околдованные мерцанием танцующей стеклянницы, на протянутые к ним щупальца.

Чжан не знал, что происходит, не думал. Он видел только, как маленькая ощерившаяся морда твари приближается к лицу его дочери, как тонкие лапы с когтями-пиками тянутся к её шее, как кончики игл касаются прядей у висков, как раскрывается пасть этого мерзкого порождения Хэя.

Чжан закричал нечленораздельно, прыгнул вперёд. Не помня себя, не соображая, что делает, он оттолкнул дочь в сторону и одновременно наотмашь рубанул.

Меч легко рассёк головогрудь до середины, перерубил тонкие хрящи и увяз в мягких внутренностях. Маленькое тельце отлетело в сторону, беззвучно опрокинулось на траву. Чёрная лимфа хлынула из раны, заливая светлый мох и расползаясь мутью в прозрачной воде озера. Тварь дёрнулась — один раз, коротко, — и замерла, только её иглы ещё подрагивали, раскрываясь и закрываясь, словно пытались что-то сказать. Но голоса у неё не было, был только слабый, тихий перестук, похожий на щёлканье часового механизма, у которого соскочила пружина.

И тут Лэ Ся закричала. Не от боли, не от радости при виде отца — от ужаса. Она рванулась к мёртвому телу, пытаясь закрыть его собой, и Чжан с трудом удержал её за плечи.

Дочь повернулась, выставила руки перед собой и закричала опять. Крик был тонким, пронзительным, без слов - на одной ноте, как у раненой птицы. Девочка вырывалась, билась в его руках и всё тянулась к чудовищу, которое только что пыталось её убить.

— Тише, тихо, Лэ-Лэ! — выдохнул Чжан, всё ещё не понимая и только прижимая дочь покрепче к своей груди. — Всё кончено, оно мертво!

Соседний зал, вход в который губернатор раньше и не заметил, тоже огоасился криком — тонким, протяжным, похожим на вой. Чжан узнал этот голос, и от нехорошего предчувствия у него похолодело внутри.

В пещеру вбежала бледная, растерянная госпожа Чжан, босая, с растрёпанными волосами. Она посмотрела на дочь, на мужа, потом заметила распростёртое тело у его ног — вскрикнула и осела на пол без чувств.

Фёдор, появившийся наконец за спиной у своего господина, выхватил у него из рук обезумевшую от плача Лэ Ся. Чжан, не споря, побежал вдоль кромки воды и поднял жену. Когда вернулся, Макча уже подводил коней.

— Что же ты натворил, глупый Чжан? — в словах Авгура больше не было гнева, только горечь. — Ты убил ребёнка. А когда несчастная мать пришла просить помощи — ты посадил её в клетку.

— Я защищал свою дочь! Та тварь хотела её сожрать! А эта, - Чжан указал пальцем на старую ведьму, - Она просто пришла мстить! Она навела на город мор, решила уничтожить всех, кто...

— Дети играли, Чжан.

Голос Авгура был тихим, но от него у губернатора перехватило дыхание.

— Что?!

— Дети просто играли. Пока взрослые решали свои глупые проблемы, малышка Шепчущая учила Лэ Ся своему языку. Ты же знаешь, что древние не могут говорить со взрослыми напрямую. Те горожане, кто рискнул обращаться к старухе-отшельнице, всегда брали в поездку детей.

Чжан посмотрел на свои руки. На меч, в полированном металле которого отражались блики утренних верхних люмов. На чёрную кровь, которой на лезвии уже давно не было — но которая, казалось, проступила сейчас контуром на самом кончике.

— Откуда мне было знать? Я думал...

— Ты не думал. Ты испугался за дочь, это понятно. — Авгур шагнул к нему ближе. — Но где был твой разум потом, когда мать сама пришла, принесла тебе своего умирающего ребёнка?

- Уми... Что сделала?

Авгур раздражённо сморщится, поражаясь, что такие очевидные вещи нужно разъяснять. Повернулся к Лэ Ся, протянул руку. Девочка, всё ещё всхлипывая, посмотрела очень внимательно, потом сделала шаг вперёд и уверенно вложила свою ладошку в полупрозрачную пятерню.

— Что ты делаешь? — проскрипел за спиной Чжан.

— То, что должен был сделать ты ещё три вдоха назад. — Авгур, не оборачиваясь, медленно повёл девочку к древней.

— Не смей!

— Не вмешивайся. Что бы ни случилось, не вмешивайся. Ты и так едва всё не испортил. Ошибёшься ещё раз — погубишь всё.

Шепчущая, привычно сохранившая неподвижность, пока никто не подходил слишком близко, подняла голову. Взглянула на девочку, и когда та не убежала, не заплакала, старуха медленно, с трудом двигаясь из-за тесноты клетки, перевалилась из сидячего положения на колени. Её иглы дрожали, из груди вырвался низкий, гортанный звук — что-то среднее между стоном и плачем.

Когда она протянула руку сквозь прутья и коснулась головы девочки, погладила её осторожно, как мать, которая боится разбудить спящего ребёнка, Лэ Ся не отшатнулась, только закрыла глаза.

— Авгур... — понемногу приходя в себя, с угрозой в голосе начал Чжан, но тот даже не оглянулся, лишь выставил вверх палец, требуя тишины. Потом приложил обе ладони к груди и развёл в стороны, словно собираясь обнять ведьму.

Шепчущая медленно убрала конечности от девочки, разогнулась, уперевшись затылком в крышку клетки. И раскрылась.

Это произошло с мерзким, влажным чавканьем, словно вытаскиваешь сапог из свежей бурдючьей лепёшки. Авгур по-прежнему не оглядывался, поэтому не знал, перекосились ли при этом рожи у губернатора, Макчи, Фёдора и прочих дворовых, собравшихся поодаль. Он и так знал, что перекосились.

Тело старухи разошлось по продольной линии, от макушки до промежности. Грудная клетка раздвинулась в стороны, словно дверцы старого шкафа, обнажая рёбра — острые, покрытые лохмотьями сухой кожи, ещё живые, шевелящиеся в такт дыханию. И там, внутри, оплетённая тонкими влажными плёнками и тёмной пульсирующей мякотью, висела она - ещё одна маленькая ведьма.

Истерзанное тельце с широкой зияющей раной на шее, почти не подавало признаков жизни. Только крохотное сердце внутри полупрозрачной груди время от времени сокращалось, словно отвечая на стук сердца большого, старухиного, бьющегося рядом в беззащитно распахнутом нутре.

За спиной Авгура послышались сдавленные возгласы, тихие проклятия и такие же тихие молитвы. Кто-то бросился вон со двора, кого-то стошнило прямо на месте. Звякнула сталь - наверное, Чжану выронил-таки меч.

Авгур не обращал внимания, надеясь, что губернатор в состоянии навести порядок и в его присутствии никто не посмеет напасть или кинуть что-нибудь в спину, рискуя задеть ребёнка. Важнее сейчас было детское сердце. Совсем как человеческое на вид, оно ещё билось, а значит - не всё потеряно.

Авгур положил ладони девочке на виски. Лэ Ся вздрогнула, но тут же доверчиво прижалась к его ногам спиной. По-прежнему не открывая глаз, она протянула руку сквозь прутья и обхватила ладошками протянутые навстречу лапы старухи. Щепчущая в ответ склонилась к её голове и медленно, с расчётливой осторожностью всадила сразу все иглы под кожу Авгура.

Чжан, словно заворожённый, подался вперёд и заметил, как глаза его дочери распахнулись одновременно с другой парой глаз, напротив. Девочка живая и девочка убитая встретились взглядами.

По двору прошелестела ещё одна волна возгласов и проклятий. Но Чжан не услышал их, он видел только дочь в объятиях старой ведьмы, и от увиденного волосы на его теле начали вставать дыбом.

Маленькая Шепчущая шевелилась внутри материнского тела, иглы на её морде, раньше свисавшие мёртвыми сосульками, вдруг встали торчком, задвигались, защелкали, перебирая воздух. Крохотные жвалы раздвинулись и мертвый ребёнок заговорил.

- Мои слова тому, кто боится смерти. Ищет жизни? Приносит смерть! Твой страх был слишком долог, слишком долог, слишком долог...

Фразы падали без эмоций, голос двоился, множился, менял тональность и громкость, словно каждое следующее слово произносил другой человек, иногда двое, а иногда сразу десятеро хором. Чжан видел по движению скул, что одним из голосов говорила его дочь - должна была говорить, но движения не совпадали со звучанием тонкого нежного голоса Лэ Ся. Все четверо, кто слился перед ним в этом чудовищном, противоестественном объятии, открывали рты одновременно, перекрывая, дополняя и искажая друг друга. Голоса не сливались, не спорили, говорили в унисон и всё равно при этом звучали душераздирающе, как музыканты, которые вместе играют одну мелодию, но каждый по-своему фальшивит.

- Носящая себя, как жизнь в себе, устала, устала. Её сердце. Моё сердце? Сердце той, кого обещала спасти! Сердце устало, устало... Оно уже не поможет той, кто ждёт наверху! Груз слишком тяжёл? Слишком тяжёл...

Ведьма говорила не по-человечески. Чжан не смог бы повторить ни одной фразы, если б его спросили через минуту. Но в момент, когда слова звучали, отец понимал, к кому он обращены и что означают.

- Она уйдёт. Уйдёт? Уйдёт, если мы не найдём опору. Другую? Другую! Чаша не высохнет, если найти другую воду. Того, кто молод. Того, кто здоров? Того, кто полон сил! И не знает страха, не знает страха, не знает...

Слова звучали как щелчки, как треск горящих веток, как плеск воды о камни. Но смысл просачивался в сознание помимо слуха, напрямую в мозг. Как сон, который не помнишь, но знаешь, что видел его, когда просыпаешься с тяжёлым чувством.

Голос мёртвой Шепчущей говорил:

- Найди того, кто не готов к смерти, но готов вылить сок жизни в другую чашу. В другую? В другую, другую чашу! Пусть придёт ко мне до того, как снова вспыхнут люмы. Ко мне? До света люмов, до жара люмов!

Чжан больше не видел дочь, перед глазами стояла черная надтреснутая чаша, в которой билось, истекая кровью, сердце его жены. Капли падали в пустоту, Чжан видел, как вместе с ними уходит впустую жизнь, и понимал, что нужно сделать. В его голове, многократно отражаясь от черепной коробки, гудел голос Авгура:

- Если никто не придёт. Никто? Никто не придёт, и чаша иссохнет. И лопнет. И умрёт. Кто умрёт? Та, что ждёт наверху - умрёт! И мы умрём? И все. Все умрут.

Земля с размаху ударила Чжана по лицу. Он закричал от неожиданности, этот крик разорвал все образы и погасил голоса. Чжан рывком сел, огляделся - в двух шагах от него валялся лицом вниз Авгур, в клетке без признаков жизни скорчилась мерзкая старуха, захлопнув своё ужасное нутро. Лэ Ся? Нет, с ней всё в порядке, её успел подхватить на руки верный Фёдор.

— Что это было? Авгур, что она сказала? Что она хочет?

Авгур не ответил, он окончательно обессилил и лежал без сознания.

— Она сказала, — медленно, с паузами попытался вспомнить Чжан, — что моя жена умрёт? До завтрашнего утра, если я не найду ей новое сердце? Где, во имя великой Хозяйки, я могу взять сердце?

- Она сказала, если ты не найдёшь того, кто отдаст ей своё сердце, - подсказал Фёдор.

— Отдаст? — Чжан уставился на слугу в ещё большем ужасе, чем секунду назад. — Отдаст? Кто-то должен отдать ведьме своё сердце?

- Не ведьме, господин. Я думаю, она имела ввиду госпожу Чжан.

— Ах, ну да. - В голове у губернатора окончательно прояснилось. - Как говорит закон древних. Жизнь за жизнь. Конечно, я готов! Слышишь, тварь? Я готов отдать за твоё колдовство своё сердце!

Старуха не шевельнулась. Вместо этого со стороны площади послышался громоподобный треск. Земля содрогнулась и главный городской люм погас.

Глава 16

Лучику казалось, что бежит он очень долго, но крутая винтовая лестница всё не кончалась и не кончалась. Когда вверху показалось бледное пятно света, у мальчишки уже темнело в глазах. По правде говоря, он и не бежал вовсе, скорее полз, навалившись грудью на кривые перила, держась за них обеими руками и едва переставляя ноги, которые каждый шаг норовили стукнуться пальцами об острую треугольную ступень.

И про жуткого огромного фагоцита в подвале он не кричал. Так, хрипел еле слышно пересохшими губами. Такого крика ни в жизнь не услышал бы никто в городе, и не пришёл бы на помощь, если бы люм не погас.

Но люм погас. А к кому бежать людям при таком ужасном происшествии? Не к губернатору же, его дом далеко, да и не пустят к нему чэнвэи, запрут ворота под толстыми стенами. А джалваханы всегда возятся со своими трубами вокруг люма, и Дом воды прямо на площади всегда открыт. Так что люди побежали в первую очередь к ним.

Лучик, уже не чувствуя ног, всё-таки споткнулся. Но ему не позволили упасть, множество рук подхватили мальчишку, вытащили на свет. Громкие встревоженные голоса стали спрашивать, кто он, откуда, почему весь изранен, не видал ли внизу Равана и Дамута - братьев-джалваханов? Лучик рассказал, что их обоих съели шуршаки, потому что лимфа загнила, а шуршаков съел фагоцит, и нужно скорее бежать, спасаться.

Никто никуда не побежал. Лучика держали за плечи и горестно вздыхали: «Бредит малой!» – и гладили осторожно по голове, чтобы не задеть ожог на затылке, и кто-то разжимал зубы, вливая в рот мальчика тёплую воду. Он пил жадно, захлёбываясь, а вода пахла лимфой — теми мерзкими белыми хлопьями, от которых сошли с ума шуршаки, и Лучика начинало мутить.

Потом его подняли и понесли.

Сопротивляться Лучик не пытался. Он даже не пытался понять, куда. Просто смотрел в потолок — серый, каменный, затянутый дымкой, подсвеченный россыпью маленьких верхних люмов. Это хорошо, что беда Светоча не затронула их, пусть у города не будет тепла, но останется хотя бы дневной свет. Хотя, если не сегодня – завтра начнётся выдох, Шень-Мо примется продувать пещеры сверху вниз ледяным ветром из верхних пластов, очень плохо будет городу без тепла.

Мысли Лучика путались, сбивались с нужного направления. Он вспомнил, что сейчас надо о другом рассказать: об опасности, о фагоцитах! Но его слова тонули в шуме и гвалте. На площади собралась огромная толпа, намного больше, чем встречала караван егерей при въезде в город. И каждый испуганно кричал, высказывал предположения, вспоминал пророчества, очерчивал сердце защитным кругом, сыпал проклятиями, поминал Великую Хозяйку и демона Хэя. Голоса сливались в один сплошной гул, в котором невозможно было различить ни слов соседа, ни даже, порой, своих собственных.

Вдруг Лучика поставили на ноги. Он покачнулся, но его опять удержали чьи-то крепкие чужие руки. Легли на плечи, заботливо поддерживая. Мальчик огляделся и понял, что стоит на помосте в самом центре площади. Горожане колыхались и шумели под ногами как море, про которое однажды рассказывал Авгур, стоя плечом к плечу, заполнив каждый свободный клочок мостовой. Те, кому не хватило места вблизи помоста, взбирались на прилавки, карнизы, балконы, чтобы лучше разглядеть бледный, почти остывший Светоч.

Камень выглядел сейчас так, словно время не шло уже к полудню, а только-только занимается рассвет. По матовой грязно-серой поверхности иногда пробегали голубые разводы, дневным жёлтым едва-едва отдавало внизу, у основания. Камень заметно просел и перекосился, вокруг него теперь чернел широкий провал – в одном месте даже ограждение обрушилось вниз – и оттуда поднимался бледный пар, почти невидимый, но воняющий так, что щипало глаза.

Лучик вспомнил: надо же предупредить, объяснить, что там, внизу случилось что-то страшное, и опасность угрожает всему городу. Нужно не собираться здесь, а наоборот, бежать и прятаться.

— Фагоциты! — закричал он изо всех сил. — Скажите губернатору! Фагоциты идут!

Голос разбился о сотни выкриков, возгласов и восклицаний, как камешек о скалу. Впрочем, один из стоящих рядом, толстый мужчина в кожаном фартуке, заметил потуги мальчика докричаться до толпы и склонился:

- Что говоришь, малой?

Лучик повторил. Мужчина посмотрел на него изумлённо, но кивнул и, распрямившись, проорал с помоста зычным басом:

– Пацан говорит, фагоциты сожрали губернатора!

Гул стих, но всего на секунду. Мужчина не был профессиональным глашатаем, и не потрудился сперва призвать земляков к тишине, поэтому слова его долетели только то нескольких передних рядов. Расслышавшие новость выразили своё отношение к событию кто криком, кто новой порцией проклятий, а кто – свистом и улюлюканьем.

Не расслышавшие переспрашивали, дёргали соседей за рукав, и те начали пересказывать – уж кто как понял или догадался. Вторые ряды наспех пересказывали третьим, те пускали информацию дальше, добавляя своих интерпретаций и подробностей.

Лучик дёрнулся к краю, соображая, как остановить эту волну случайной ерунды.

— Люм погас! – закричал он, но понял, что это и так очевидно, добавил: - Передайте Авгуру!

Решив, что мальчишка просто покачнулся от слабости, кто-то ухватил Лучика за рубаху и дёрнул назад так резко, что он не договорил, клацнув зубами. Гул покатился по рядам с новой силой, когда доброхоты разъяснили недослышавшим:

— Предатель Авгур! Люм погас из-за предателя, Авгура!

В шуме толпы проступили новые ноты: страх, злоба, отчаяние. Никто не спросил, откуда что знает этот странный избитый паренёк, главным сейчас для всех было – имя виновника названо!

— Да нет же! Нет! — Лучик рвался вперёд, но руки, державшие его, только сжались сильнее. — К Шепчущей надо идти! Ведьма поможет! Она знает, как всё исправить!

Толпа подхватила:

– К ведьме! Точно, идём к ведьме!

– А что он сказал? – спрашивали по-соседству.

– С ведьмой, говорит, надо расправиться!

– Не бреши, не то! Он говорит – ведьме положено!

– И что? Что положено-то?

Говоривший пожал плечами, тогда рядом уверенно продолжали:

– Ведьму положено... Да сжечь положено, что ещё?!

И десятки голосов разом подхватили, понесли. Резонируя с ними, сотни глоток заревели хором, перекрыли голос плачущего от бессилия мальчика, заглушили редкие возражения скептиков и ещё более редкие проблески здравого смысла.

Площадь взорвалась криками.

Лучик понял, что делает только хуже, и прекратил попытки докричаться. Но он видел, что по площади покатилась совершенно бредовая цепная реакция. Словно в кривом зеркале, каждый новый возглас в перепуганной толпе превращался во что-то чужое, неправильное и страшное.

Один купец предлагал просить помощи у губернатора, но его фраза: «Что господин Чжан ответит?» – моментально расползлась скандированием: «Чжана к ответу! Чжана к ответу!» Кто-то другой вспомнил, что губернатора только что объявили сожранным фагоцитами. Но его призыв: «Бегите! Ну же, спасайтесь!» – тоже охотно подхватил народ, превратив в: «Оружием запасайтесь!»

И это был уже не просто лозунг — это было решение. Толпа встретила его мощно, слаженно, как единый организм, больной и безумный.

Лучик почувствовал, как его в очередной раз подхватили и подняли высоко над головами. Сильные руки удерживали за бёдра, за поясницу, за плечи. Он висел в воздухе, и тысячи лиц были обращены к нему. Они провозглашали смелого мальчика, пострадавшего и выжившего, рассказавшего людям правду - своим предводителем. В этом было больше безумия, чем в самом кошмарном сне, какой только приходилось видеть Лучику за всю его недолгую сознательную жизнь.

Вдалеке раздавался треск: самые смелые уже принялись выламывать из прилавков палки и жерди, а самые предприимчивые – вооружаться мясницкими топорами и заодно растаскивать другой товар, какой поценнее. Кого-то впопыхах пырнули ножом, кому-то за попытку защитить добро проломили голову.

От запаха первой крови и крика: «Чэнвэи! Чэнвэи!» – толпа окончательно озверела и двинулась вперёд. Единым сплошным потоком, сметая всё на пути, она потекла в сторону губернаторского особняка. Лучик, поднятый на вытянутых руках, словно аквила над легионом, плыл в первом ряду, не способный ни объяснить, ни остановить то, чему оказался причиной.

Глава 17

Его волокли в полутьме по знакомому коридору двое мужчин, подхватив за руки и за ноги. Весьма небрежное отношение и резкие раздражённые рывки привели к тому, что Авгур очнулся в пути. Но «оживать» не спешил и поднимать веки не стал. Обстановка изменилась, во время контакта с Шепчущей явно произошло нечто важное, иначе его привели бы в чувство — или хотя бы дождались, пока очнётся — прямо во дворе, не тратя время на переноску.

В комнату и швырнули на топчан так грубо, что голова мотнулась и ударилась о стену. Авгур и теперь сдержался, не вскрикнул — только выдохнул сквозь зубы и замер, позволяя телу обмякнуть.

Дверь за спиной лязгнула засовом. Шаги удалились. Он лежал неподвижно, прикрыв глаза, и считал. Считал вдохи. Медленно, бесшумно, как полагается человеку в беспамятстве после тяжелого потрясения. Потому что поспешность и паника порой убивают быстрее, чем отравленный клинок.

Три вдоха. Пять. Семь. Да, теперь без сомнений. В комнате кто-то есть.

Авгур отметил, что новый незваный гость, в отличие от первого, очень хорошо знает своё дело. Его выдал не звук и даже не запах — двигался неизвестный очень тихо, а запахов в каморке накопилось слишком много: запах собственной крови, запах грязи на полу, сырости и грибницы на стенах. Авгур не почуял, а практически угадал присутствие, то почти неосязаемое уплотнение, что густело в углу возле двери.

— А ты знаешь, — сказал он, не поворачиваясь, — что меня сегодня ночью уже пытались убить?

Тишина. Потом шорох — шаг, который начали, но не сделали.

— Предполагал, — раздался голос Фёдора, глухой и спокойный, больше разочарованный, чем удивлённый.

— Тогда, возможно, ты сможешь предложить, сколько ещё человек во дворце хочет моей смерти? Жить в постоянном напряжении довольно утомительно, — Авгур сел на топчане, не торопясь, давая цветным пятнам перед глазами рассеяться. — Хотелось бы заранее знать, будут ещё попытки? Не считая этой, конечно. Тебя я уже заметил и могу убить, если сделаешь ещё шаг.

Фёдор вернул чуть приподнятую ногу на пол. Одновременно его рука медленно поднялась к поясу.

— Кстати, давно хотел спросить, — Авгур положил ладонь на узел набедренной повязки. — Где в наши дни можно добыть пистолетные патроны? Древнее оружие, если хорошо ухаживать, служит долго, но вот боеприпасы… За триста лет порох превратится в кашу.

— Всегда можно сделать новый, — буркнул Фёдор, но движение руки замедлил, так что рукоять оружия едва высунулась из кобуры.

— Для нового пороха у Шень-Мо селитры не выпросишь! Грибница всасывает её быстрее, чем бурдюки навоза навалят. А вода у Великой Хозяйки вся солёная, в ней не вываришь нужный раствор. Нет, новый порох в этих краях выйдет дороже золота, и ты сам это знаешь, раз зарядил барабан не полностью.

Фёдор на такую зоркость то ли фыркнул, то ли усмехнулся. Сам-то он в темноте не видел и собственной руки.

— Колдун Хэйов. Так ты, выходит, знаешь, что это? — спросил чэнвэй, вынимая наконец оружие целиком, и в голосе его прозвучала новая нота — любопытство. Авгур высоко поднял брови, пытаясь натянуть посильнее кожу век и лучше разглядеть во тьме предмет. Старый, очень старый. Совершенно чужой для этого мира.

— Это револьвер. Русский трёхлинейный, системы Нагана, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, безразлично. — Сделан ещё на Земле, до пожирания. Когда пришла Шень-Мо, это оружие уже было старым.

Фёдор качнул стволом — жест, который мог означать и согласие, и удивление.

— Барабан на семь зарядов. — Авгур помедлил, решая, что ещё стоит сказать. — Очень правильный выбор, когда нет уверенности в боеприпасах. Если ты выйдешь с ним против стрелка с обычным пистолетом, имеешь шанс победить, даже если у тебя всего один патрон — годный.

— Это оружие досталось мне от деда, который получил её от своего деда. Но и мне многое про него не известно, а ты просто посмотрел — и рассказал. Откуда ты знаешь эти вещи?

— Я знаю много вещей, — уклончиво ответил Авгур. Потом решил, что такой ответ не удовлетворит воина, и добавил туманно: — Я часто говорю с Шень-Мо, и когда не знаю чего-нибудь сам, она мне подсказывает.

— Например? Что может знать Хозяйка про револьверы? — Фёдор не простил бы себе, упусти он возможность испытать колдуна.

— Например, — Авгур чуть склонил голову, прикидывая в уме, чем можно в достаточной степени удивить собеседника, при этом не вызвав у него лишних подозрений. — Хозяйка может рассказать, сколько их осталось. Семь. Семь таких револьверов внутри Шень-Мо. Три принадлежат братьям-близнецам, караванным старшинам из верхних полостей. Один — командиру наёмников на заставе у Белой кости. Ещё один лежит в хрустальном сундуке главы гильдии рудокопов в столице, просто как музейный экспонат. Шестой у вождя корчёвщиков на краю степи, этот дикарь уже не помнит, как им пользоваться, и лупит своих жён рукоятью, как дубиной. Ну а седьмой — у тебя.

Фёдор молчал. Его палец всё ещё лежал на спусковом крючке, но не давил.

— Скажи, Фёдор, а как далеко ты ведёшь счёт своим предкам? Оружие, как у тебя, не выковать и не купить на рынке, его привезли с собой те, кто пережил пожирание. Те, кто хранил память о прошлом мире. Все нынешние владельцы получили это оружие силой или обманом, и такие люди редко помнят кого-то из умерших родственников старше отца. Некоторые и отца-то не помнят, но ты — редкое исключение. Ты ведёшь счёт предкам, Фёдор?

— Да, — сказал чэнвэй, на этот раз в голосе его впервые появилась гордость. — Мой первый предок, переживший пожирание, был русским из древнего города Урала в горах. Он владел этим револьвером, когда Шень-Мо вцепилась в землю, спрятался в горной шахте и сумел пережить пожирание. Когда Хозяйка легла на один бок и земля вновь затвердела, он прокопал себе дорогу через её желудок до степных пещер. Он был первым корчёвщиком, его сын — первым кочевником, внук — первым фермером, и каждый передавал оружие старшему из потомков. Оружие и патроны, за это не переживай, у меня их ещё целый ящик. Они залиты вонючим коричневым жиром, и каждый год я достаю оттуда пять новых, а старые выстреливаю, чтобы понимать, сколько в ящике осталось ещё пригодных для дела.

— Ещё ты хорошо смазываешь механизм, я чую по запаху. Но скажи, ты действительно хочешь прямо сейчас проверить один из патронов? Только один, потому что, если он окажется протухшим, использовать второй ты не успеешь.

— Я ещё думаю над этим. Пока что я не вижу причин, почему не должен закончить, что планировал.

— Это хорошо, Фёдор… — Каждый раз, обращаясь к чэнвэю по имени, он произносил его с едва заметной заминкой, будто пробуя звучание на вкус. — Но мне кажется, ты не станешь стрелять.

— Почему бы?

— Потому что ты пришёл тайно. — Авгур протянул руку к лампе со светляковым маслом и капнул в неё из воды из пипетки. — Если бы ты хотел просто убить меня, любым способом, то мог сделать это прямо на пороге. Или мог выстрелить до того, как я заговорил. Однако тебе не нужен шум и свидетели.

— Ошибаешься, колдун. Там, за дверью, стоят мои люди. Я могу убить тебя и велеть им молчать, они подчинятся. Я могу даже позвать их сюда, чтобы мы убили тебя все вместе, они выполнят.

— Нет, Фёдор, ты не сделаешь этого, — улыбка Авгура в свете только-только разгорающейся лампы выглядела жутко. — Ты можешь доверить своим людям многое, но не то, о чём мы будем говорить. Такие тайны им знать ни к чему.

— О чём ты, колдун? — ствол револьвера качнулся.

— О твоей дочери, конечно.

Пока Фёдор с расширенными от изумления глазами таращился на жуткий силуэт собеседника, тот расслабленно и даже в каком-то смысле доверительно повернулся к чэнвэю боком, поднял с пола сумку и принялся доставать снадобья, которые понадобятся вскоре во время ритуала Шепчущей. Фёдор ждал, Авгур упорно молчал. Тогда он вздохнул, опустил ствол и убрал револьвер в кобуру.

— Как ты узнал?

— Ну, большого ума здесь не надо. С самого начала я видел, как ты смотришь на неё. Поверь, иногда этого достаточно. Настолько, что если ты не начнёшь сдерживать себя, если и дальше будешь кидаться к ней каждый раз быстрее господина Чжана, то и он догадается.

— Разве ты ему не сказал?

— Я? А зачем? Разве это моё дело? Это знание как-то поможет Чжану, его жене, девочке или другим жителям города? Оно важно только для тебя, меня и для Щепчущей. Но вот что интересно: когда древняя касается человека для разговора, их сознания сливаются и тайн друг от друга быть не может. Однако о том, что Лэ Ся — твоя дочь, я узнал не от неё, девочка была не в курсе. Я узнал об этом от Шепчущей, которая посвящена в эту тайну уже давно. Ты можешь это как-нибудь объяснить?

Фёдор подошёл ближе, на ощупь отыскал стул у стены, придвинул и устало опустился. Заговорил, старательно взвешивая в уме каждое слово.

— Я служу Чжану пятнадцать лет. Служу честно, по-другому не умею. Но я всё равно оказался плохим слугой, потому что госпожа Чжан для меня — больше, чем просто жена правителя. Всегда была большим, с первого дня, как я появился в этом проклятом городе.

— А она?

— Она? О, нет, даже не думай, она любит мужа больше всего на свете. Просто она… Я… Мы не смогли…

— Так сложились обстоятельства, — подсказал Авгур и Фёдор охотно принял помощь, кивнул.

— Чжан не может иметь детей. Ты, наверное, заметил, что в этом городе не слишком жалуют ни врачей, ни колдунов? Потому что они уже не в первый раз оказываются бессильны, когда нужна их помощь. А Мэй… Она так любила… Любит мужа, что готова пойти на всё ради него. Даже поехать к старой ведьме и попросить у неё ребёнка.

— Выходит, прошлогодняя поездка к Шепчущей была не первой?

— Всё так, — ещё раз кивнул Фёдор. — Чжан не узнал, потому что в первый раз Мэй сопровождал я, и нам удалось сохранить всё в тайне. Посредником стал маленький сын караванщика, которого мои люди остановили у Паучьих щелей. Я хорошо ему заплатил, да и мужичок оказался не из тех, кто трясётся над своими отпрысками. Не как Чжан.

— Так что случилось в гнезде?

Фёдор вздохнул, прежде чем рассказать.

— Ведьма обещала помочь. Но сказала, что колдовство очень сложное, никаких гарантий она не даст. Ребенок может погибнуть ещё в утробе, а может и после, первый год жизни будет для него самым опасным. Но это не всё: опасность грозит и матери. Ведьма сказала, что раньше, у себя дома, когда она была молода и полна сил, проводила такие обряды каждый день. А теперь может случиться, что ребёнок перенесёт колдовство, а сердце матери — не выдержит.

— Кое-что начинает проясняться, — отметил Авгур. — Хотя было бы куда лучше, расскажи ты мне обо всём вчера.

— Как я мог? Узнал бы Чжан… За себя я не боюсь, но не знаю, как он поступит с Мэй и Лэ Ся, если узнает про измену.

— Ну, пока речь шла всего лишь про обряд. Я пока не понял сути, что именно сделала Щепчущая, так что будем пока считать колдовством.

— Ещё какое колдовство! Ведьма сказала, что не может вылечить Чжана, но может сделать его отцом. Для этого велела принести ей кусок его плоти. Волосы, кровь или кожу, а лучше — мяса. И ты только представь, не прошло и недели, как Чжан упал с лошади и рассёк бедро, очень глубокая была рана! Госпожа лично перевязывала её. Она сложила всё, что смогла собрать, в стеклянную чашку, положила в корзину со льдом и мы той же ночью вернулись к ведьме.

— Что это был за ритуал? Расскажи мне подробно, всё что вспомнишь! Это очень важно!

Фёдор фыркнул.

— Ритуал… Эта старая тварь обманула Мэй! Ушла с чашкой в свою пещеру, там долго брякала и завывала. Потом вынесла обратно — чашка была уже как будто вымыта, только на дне светилась какая-то жижа. Старуха велела нам раздеться, обоим. Мальчишку-то мы отпустили после первого раза, понять было мудрено, чего она хочет, но догадались. Она намазала из чашки наши глаза, рты и…

Авгур едва удержался от улыбки при виде того, как этот взрослый жёсткий мужчина вдруг засмущался.

— То, чем детей делают?

— Да, — выдохнул чэнвэй. — Себя она, кстати, тоже не забыла, чуть ли не вся перемазалась. И всё время шуршала своими иголками, как гусь из норы, и папу раз ткнула ими — у меня потом волдыри на этих местах неделю не сходили.

Он замолчал, не решаясь продолжить, и Авгур ещё раз подсказал.

— Почему ты считаешь, что Щепчущая обманула?

— Почему-почему… Потому, что она закончила развлекаться и велела нам… Чтобы мы… Да что ты пялишься на меня, сам же всё понял! Лэ Ся — моя дочь!

Авгур нахмурился.

— Не так всё просто. Видишь ли, у большинства древних есть обычаи, есть законы настолько же древние, как они сами. Шепчущая как раз из таких, она следует обычаям и ни за что не стала бы устраивать представление вместо настоящей помощи. Она скорее разговаривать бы с вами не стала, чем пошла на обман. И вы с госпожой Чжан это понимали, а иначе как согласились… Довести дело до конца?

— Ну, знаешь ли! — ухмыльнулся Фёдор. — Я всё-таки мужик. И передо мной была та самая женщина, о которой я много лет мечтал. Если бы ведьма не приказала, боюсь, мне пришло бы в голову самому разыграть перед Мэй какой-нибудь спектакль. Конечно, это подло и по отношению к ней, и по отношению к господину Чжану, но там, тогда… Не было силы, которая заставила бы меня сказать «нет».

— Ну допустим. А её?

— Госпожу? Не знаю. Не хочу знать. Но ребёнок! Ты же сам сказал!..

— Да, и ещё раз скажу: Лэ Ся — твоя дочь. А точнее — и твоя дочь тоже. Боги, как тебе объяснить-то, ты же не слышал никогда про ДНК… Шепчущая использовала тебя как инструмент, а кровь Чжана — как основу. Так что теперь в Лэ Ся ваша с Чжаном кровь смешана примерно поровну. У девочки черные волосы и глаза, как у Чжана, но длинные пальцы и тонкие губы, как у тебя. Только так Щепчущая могла исполнить просьбу госпожи Чжан.

Авгур оборвал себя, поняв вдруг, что заговорился и едва не взвалил на ошарашенного мужчину лишнего. Предположения, зачем Щепчущая колола его иглами и мазалась сама тем составом, что приготовила к зачатию для госпожи Чжан, Фёдору лучше не знать. Некоторые древние даже сейчас, на закате своей цивилизации, намного превосходят знаниями и возможностями людей, даже тех, земных, живших в лучшие наивные годы человечества.

— Скажи мне ещё вот что, Фёдор. Шепчущая назначала цену за свои услуги?

— Цену? Нет, — он уверенно затряс головой. — Только одно условие. Когда ребенок подрастет, мы должны будем привести его к ведьме.

— Зачем?

— Она не говорила. Только обещала, что не причинит вреда. Я не думаю, что это было обязательно…

— Это было обязательно. Господа Чжан правильно всё поняла.

— Подожди! — Фёдор схватил Авгура за руку. — Так она что, ездила…

— Это лучше спросить у госпожи Чжан, когда она поправится.

— Когда? Или если?

— Это будет зависеть от того, сколько ещё покушений запланировано на меня и на Шепчущую. Ты, кстати, так и не сказал, зачем пытался со мной расправиться.

— А сам не догадываешься?

— Ну, судя по поспешности, на эту мысль тебя натолкнуло что-то из услышанного во дворе.

— Угадал. Ведьма сказала, что ей для колдовства нужно новое сердце. Велела привести к ней сильного, молодого и здорового добровольца. Чжан почему-то решил, что она имела ввиду его. Он не услышал, что в жертву старуха хочет принести обязательно кровного родственника. Я это четко слышал. Чжан — муж, а не родственник, здесь только Лэ Ся… Но я не позволю отдать её ведьме! После нашего разговора — тем более не позволю.

— Ну, по этому поводу можешь не переживать. Я обещаю тебе проследить, чтобы с девочкой не случилось ничего плохого.

Фёдор фыркнул презрительно, хотел что-то сказать, но тут в коридоре послышался невнятный шум, голоса — и в дверь тут же забарабанили двумя кулаками.

— Господин десятский! Фёдор! Скорее, к воротам! Вернулся господин Макча с передовыми, собирает всех.

Под конец фразы стражник, должно быть, сообразил, что дверь заперта снаружи. Откинув засов, он сунул голову внутрь и закончил:

— Город взбунтовался!

Глава 18

Ворота затрещали и рухнули. Толпа, торопясь учинить расправу, даже не сообразила впопыхах, что для штурма крепости нужны осадные орудия. Вместо этого люди, распалённые страхом и гневом – страхом перед тьмой посреди бела дня и гневом на правителя с его бесполезными колдунами – навалились прямо с марша на створки ворот.

Первый натиск преграда выдержала. Но безжалостно напирающие сзади новые волны сдавили тех, кто на свою беду оказался впереди, поднажали ещё – и старые иссохшие доски не устояли. Выворачивая ржавые кованые шпигри из стен, сминая бронзовые петли, горожане снесли ворота без тарана и катапульт, простым живым весом.

Поток хлынул во двор, сметая всё на своём пути. Двух чэнвэев, которые пытались изнутри подпереть воротину длинными жердями и не успели отбежать, прикончили на месте. Тех, кто упал, раздавленный о ворота или споткнувшийся на их обломках, тоже затоптали. Люди толкались, падали, поднимались и снова лезли, потому что сзади напирали новые.

Дом губернатора Чжана размерами соответствовал его статусу, и двор усадьбы тоже был самым большим в городе, но толпа заполнила его за минуту. По дороге люди вооружились, кто чем успел, и теперь каждый нёс в руках если не меч, то палку, если не топор, то хотя бы камень.

Огромный мужик с окровавленным лицом, ухватив двумя руками батог, раскручивал над головой железное молотило и орал бессвязно. Позади кто-то невидимый истерически визжал под обломками, изредка затихая, чтобы вдохнуть воздуха. Женщины плакали, мужчины ругались, дети, один Хэй знает как оказавшиеся впереди всех, хвастали друг перед другом подхваченными у павших ножами.

Чжан встречал это многоликое многоголосое чудовище со спокойным лицом, стоя на крыльце, сложив руки на груди. Дверь за его спиной была заперта, показывая, что отступать губернатор не собирается. Справа и слева расположились два десятка чэнвэев с пиками или обнажёнными мечами. Слишком мало даже против тысячи, но достаточно, чтобы первые несколько десятков убавили прыть, опасаясь подходить ближе.

— Тихо! — заорал во всю глотку Макча. Его мощный голос едва-едва сравнялся с рёвом толпы и не произвёл нужного впечатления.

— Чжана к ответу! — выкрикнули в ответ из рядов. — Люди мрут, а он ведьму приютил! Колдовство погасило люм! Смерть гу!..

Крик прервался сухим резким хлопком, эхо которого коротко ударилось в стены усадьбы. Звук походил на бич погонщика или треск камня, лопнувшего под ударом кайла. Но даже люди, не привыкшие к огнестрельному оружию, легко связали появление Фёдора на балконе, дым от его револьвера - и падение на землю горлопана, затылок которого кровавыми брызгами раскрасил всех, кто оказался сзади.

Толпа ахнула и отшатнулась, насколько смогла в тесноте. Стало заметно тише, Фёдор для верности повёл дулом справа налево и прокричал тем же злым ледяным тоном, каким накануне успокаивал бузу вокруг каравана егерей:

– Совсем, мрази, страх потеряли? Вам сотский велел тихо стоять! Говорить будет господин губернатор! Кто пасть откроет без его разрешения - на месте кончу, вы меня знаете!

Он понимал, что если бунтари не поверят, не подчинятся – вряд ли сможет на самом деле реализовать угрозу. В полутьме, царившей над городом, попасть с первого выстрела в нужную голову уже можно было считать большим везением. Но теперь особо не разгуляешься, в ход надо пускать всё, в том числе блеф.

Народ внизу собрался тоже по-своему неглупый, разве что злой и напуганный, и ситуацию понимал. За свою личную шкуру каждый боялся, и по старой памяти может быть и спасовал бы перед самым лютым ченвэем губернатора. Но когда рядом, плечом к плечу, ещё несколько сотен единомышленников, а за воротами теснится ещё пара тысяч...

– Кончалки коротки! – прокричали в ответ. Фёдор дёрнул револьвером, но смутьян уже скрылся за чужими спинами.

– С арбалета тебя снимем! – под нарастающий одобрительный гул пригрозил другой. Фёдор бросил взгляд в ту сторону, чтобы хотя бы заметить лицо мерзавца, авось ещё пригодится. Тот пригнулся, но не успокоился: – Тащи доски, народ, делай щиты!

– Да подпалить здесь всё, и конец! – раздался возглас поблизости, а ободрённый криками поддержки смутьян даже не стал прятаться. Толпа преодолела минутную растерянность и быстро возвращалась к своему изначальному разгульно-безжалостному настрою.

Фёдор вопросительно покосился в сторону крыльца. Макча уловил взгляд и коротко кивнул. Десятский кивнул в ответ, поднял свободную левую руку и резко опустил, выкрикнув:

– Барбакан!*

Один из чэнвэев, защищавших от бунтарей надвратную башенку, бросился к кольцу в стене и выдернул из механизма стержень-заглушку. Закрутились освобождённые шестерни, с грохотом и лязгом в узкий проём между каменными блоками рухнула тяжелая решётка. Людям внизу некуда было деться, но за ту пару секунд, что разматывались с барабанов стальные цепи, они всё же умудрились с воплями ужаса раздаться в стороны.

*Барбакан – вероятно, от перс. بابخانه, «дом у ворот» или «дом стражи», в фортификации означает сооружение с бойницами над воротами в крепость.

Бронзовые наконечники высекли искры из булыжной мостовой, костяные прутья загудели, вибрируя от удара, толстые кольца на перекрестьях глухо брякнули. Кто-то один – удивительно, но всего один, наименее удачливый – не успел убрать ногу и завопил от боли.

– Ловушка! Назад! Поднимай! – раздались испуганные крики, десятки рук вцепились в решётку и попытались поднять, но чэнвэй наверху немедля воткнул стержень на место, блокируя подъёмный механизм. Люди орали, давили друг друга, упирались изо всех сил, но сдвинуть позабытую второпях преграду не могли. И снести, как старые ворота, не могли тоже, потому что сейчас на решётку одинаково активно давили с обеих сторон.

Чжан медленно выступил вперёд, сделал три шага в сторону погромщиков. Среди стоявших к нему ближе всего и дальше всего от ворот некоторые по-прежнему не понимали, что же случилось там, позади. Но и они догадались, что ничего хорошего, особенно когда пара десятков человек вдруг в панике кинулась к баррикаде, что перегораживала проход между домом и складами – и напоролись на выросшие как по волшебству пики чэнвэев. Одного, что ловко увернулся от острия и повернул обратно, Фёдор без колебаний пристрелил – это он предлагал поджечь поместье.

После выстрела, как и в первый раз, шум немного поубавился.

— Тихо! — повторно проорал тогда Макча. А когда более-менее приемлемая тишина опустилась на двор, заговорил губернатор.

— Я не собираюсь с вами торговаться, — сказал Чжан, и его тон слушателям не понравился. — Вы ворвались в мой дом. Угрожали моей семье. Требовали крови. Хорошо, я дам вам крови. Сколько захотите.

Толпа загомонила, правильно поняв сказанное. Кто-то вполсилы вякнул: «Не слушайте, бейте его!» - и сразу заткнулся, возможно даже не по своей воле. Самые разумные просто молчали, не желая дополнительно злить правителя, — только оглядывались на окна, в которых появлялись всё новые и новые чэнвэи с арбалетами.

Фёдор, не видя больше нужды торчать на балконе, спустился, вышел во двор и шёпотом доложил Чжану:

- Я вернул отряды от задних дворов и запасных ворот. Там угрозы нет, все шли сюда. Это не спланированный бунт, как мы опасались. Просто стихийное недовольство.

Губернатор, не отворачиваясь от притихшей толпы, кивком поблагодарил и заговорил снова.

— Я приказал страже стрелять, если кто-то из вас без разрешения двинется с места. Если кто-то посмеет поднять руку на чэнвэя — будут перебиты все без разбора. Это понятно?

Повисла пауза, но ненадолго - Макча выступил вперёд и гаркнул:

- Господин губернатор вопрос задал! Вам понятно?!

По рядам нестройным эхом пробежали вялые, неохотные возгласы. Чжан продолжил.

- Как видите, я не боюсь умереть. Вас здесь много, можете попытаться. Может быть, к вам придут на помощь те, что остались за стеной, и тогда вы справитесь. Хотя мне кажется, самые буйные мерзавцы уже все здесь, и оставшиеся просто разбегутся, если я прикажу господину сотскому вас перерезать.

Тишина наступила гробовая. Кто-то в передних рядах переступил с ноги на ногу, кто-то лишь сглотнул, но никто не двинулся вперёд или назад, не возразил и не согласился. Слово "если", нарочно произнесённое чуть громче остальных, люди в уме отметили. Авгуру, который наблюдал за происходящим через окно синего тронного зала, показалось, что на смену дурманящему запаху ярости над усадьбой пришёл запах страха — кислый, металлический.

— Я не хочу бойни, — сообщил наконец Чжан, и голос его чуть смягчился. — Зачем нужен город, если в нём некому жить, и зачем нужен губернатор, загубивший своих подданных? Я хочу сберечь то, что мы с таким трудом нажили. А чего хотите вы?

Множество голосов облегчённо загомонили, Макча немедленно вернул горожан в чувство грозным окриком.

- Заткнулись все! Говорить по одному! Кто говорить будет, тот вперёд два шага!

Непродолжительные пререкания выявили в толпе лидера. Учитывая обстоятельства, сухонький сгорбленный мужчина с жидкой бородкой, возможно, и не пожелал бы становиться переговорщиком, но его решительно вытолкали вперёд и сомкнули строй за спиной. Нерешительно озираясь, парламентёр сделал два шага.

- Говори! - дозволил губернатор.

- Господин Чжан, я Анжей, переписчик книг при паучьем цехе. Вот...

Мужчина опомнился и почтительно поклонился, Чжан в ответ нетерпеливо взмахнул рукой.

- Продолжай.

- Так что же? Мы там из пустых шкур бумагу режем и...

- Я знаю, чем занимаются в паучьем цехе! - оборвал губернатор. - Зачем ты пришёл сюда?

- Так как же? - растерялся Анжей. - Все пошли и я пошёл...

- А если бы... - начал было Чжан, но одёрнул теперь уже сам себя и спросил иначе. - А зачем вы все пришли?

- Ну как же... Устали же люди, господин Чжан! Без малого триста человек схоронили в этом году, шутка ли? А тут ещё люм погас. Вот и решили люди, что ведьма ваша тому виной. И тот, второй, которого вчера привезли.

- Кто именно так решил? - в голосе губернатора настолько явственно звякнула сталь, что первые ряды горожан, стоило Анжею обернуться в поисках подсказки, подались назад, отдавливая ноги стоящим сзади.

- Ну так это... Не серчайте, господин губернатор, все разом решили. Как-то оно так само вышло. Малец тот кричал про люм и про ведьму, вот оно и...

Он замолк, не зная, что ещё добавить. Чжан удивлённо вскинул бровь.

- Малец? Что ещё за малец?

- Да, да, был малец! - охотно подтвердил переговорщик. - Его джалваханы нашли внизу, под городом, когда люм погас.

- Я хочу его видеть, - посуровел Чжан и демонстративно положил руку на рукоять меча. - Живого! Если ты выдумал мальчишку, чтобы сбросить на него свою вину...

- Нет-нет, ни в коем разве, господин губернатор - переписчик едва не бухнулся на колени. - Клянусь, был мальчик! Он сам всё видел, как люм то есть затух, он подтвердит! - и взмолился толпе - Эй, да чего же вы, приведите пацана!

По рядам побежала суета: увидев возможность отвести гнев властей от себя, люди принялись разыскивать мальчишку. О том, что фактически делают из ребёнка козла отпущения, старались не думать. Он ведь говорил про губернатора? Говорил! Про ведьму тоже? И про неё! Вот и нечего тут!

Мальчишка нашёлся. И даже, как хотел господин губернатор, живой, только ещё сильнее помятый. Когда толпа давила первые ряды бунтарей о створки ворот, он не пострадал, поскольку всё ещё находился вверху, на поднятых руках. Потом, конечно, упал, но и тут повезло - подхватили другие сердобольные. И теперь оказалось, что очень кстати подхватили!

Лучика вытолкали вперёд. Анжей обрадовался, схватил его за руку, притянул к себе, а потом вынудил сделать ещё пару шагов, чтобы мальчик стоял между ним и Чжаном.

- Вот этот самый малец и есть, господин губернатор! Вот он и говорил, что к вам, мол, надо идти.

Чжан, несомненно, узнал Лучика, и многозначительный взгляд Фёдора тоже заметил, но едва заметно покачал головой. Спросил:

- Так это ты подстрекал людей убить меня и жечь мой дом?

- Да вы что?! - Лучик в какой-то момент перестал удивляться переиначиванию каждого его слова горожанами, но неужели и губернатор тоже сошёл с ума? - Нет, конечно, уважаемый Чжан! Это они сами удумали!

Анжей зло дёрнул Лучика, развернув к себе лицом, состроил страшную рожу и больно сдавил ладонь своими твёрдыми пальцами.

- А не бреши! Не бреши господину губернатору! Как было говори!

- Отпусти его! - гаркнул Макча. - Господин Чжан с ним говорит, не с тобой!

Переписчик заёрзал, желая ещё как-нибудь припугнуть мальчишку, но ослушаться не посмел, только злобно зыркнул ещё разок и вернул в прежнее положение.

— Говорят, тебя джалваханы нашли внизу, под городом. Что ты там делал? — Чжан чуть наклонился, чтобы не пугать, говорить с ребенком на одном уровне. — Ты видел, что случилось с люмом?

- Не они меня нашли, - возразил мальчик, - это я их нашёл, джалваханов шуршаки сожрали. А люм... Ой, шу-шу, ты тоже здесь?

Лучик так обрадовался появлению Авгура на пороге дома, что моментально забыл и про Чжана, и про толпу горожан за своей спиной. Он попытался выдернуть руку и побежать к учителю. Анжей удержал его, рванул обратно и стиснул запястье с такой силой, что у мальчика брызнули слёзы.

- Узнал, узнал я тебя! - рычал переписчик, тыча в горло Лучика лезвие ножа. - Вчера в одной клетке тебя везли с этой тварью нечестивой! А ну стоять! Ни шагу дальше, колдун, а то запорю его!

Фёдор вскинул револьвер, Анжей согнулся в три погибели и непостижимым образом умудрился почти весь спрятаться позади мальчишки. Авгур ладонью отвёл ствол в сторону.

- Не надо, Фёдор. Если случится осечка, он зарежет мальчишку. Дай, я сам.

- Зарежу! Как есть Зарежу! - повторил Анжей слово, которое смог расслышать. - Вели ворота открывать! Немедля вели, порешу твоего щенка иначе!

- С чего ты взял, что я здесь отдаю приказы?

- А врёшь! А вот врёшь! Не зря, значит, люди говорили, что колдуны люм погасили! Пацан вниз спустился, люм-то и погас, так? А разве бы Чжан на такое пошёл? Не-ет, это ты его околдовал, ты, да ведьма-паучиха с тобой! Вот и выбирай, или ты меня отсюда выпустишь, или порешу я пацана! Гладишь, ещё и спадёт колдовство, люм загорится!

- Не загорится люм. И ты никуда не уйдёшь. Тебя же люди не выпустят! Губернатор их всех отпустить хотел, а тут ты... Я не стану тебя удерживать, иди, но помяни моё слово: тебя сейчас зарежут, как крысу!

Авгур провел ладонью над узлом на поясе своей накидки и нехорошо ухмыльнулся, глядя мужчине за спину. Тот не купился на уловку, не развернулся, лишь от страха всё-таки немного повернул голову, чтобы заметить, если позади начнётся какое-то движение. В тот же миг ноги у Лучика подкосились, он обмяк и начал заваливаться на бок, Анжею пришлось поневоле стиснуть тщедушное тельце крепче, чтобы не пропороть горло раньше времени. И тогда Авгур щёлкнул пальцами.

Костяная игла пробила горло переписчика под скулой, чуть в сторонке от кадыка. Крови из ранки вышло немного, жалкая пара капель, да и та моментально свернулась и почернела. Глаза у Анжея выпучились, тело прошибла крупная дрожь, руки разжались и непослушно обвисли. Мужчина в ужасе пытался ещё что-то сказать, но изо рта его пошла чёрная пена. На землю он упал одновременно с мальчишкой и остался недвижим, не случилось даже конвульсий.

Почти никто из горожан не разглядел, что убило их земляка, но зато все прекрасно поняли, кто это сделал. Поэтому, когда Авгур твёрдым шагом направился к двум распростёртым на булыжниках телам, никто не посмел помешать, наоборот, некоторые начали отчаянно расталкивать локтями соседей в попытке отодвинуться подальше.

Авгур склонился, вырвал из раны иглу и спрятал между пальцами. Бросил коротко:

- Молодец, правильно. Пошли.

Лучик мгновенно ожил и нырнул учителю под ладонь, а тот, не прекращая буравить взглядом толпу, круговым движением задвинул мальчишку себе за спину.

— Шу-щу, я всё узнал! — прошептал Лучик, потирая шею. — Я всё видел!

— Я знаю. — Авгур чуть толкнул его, заставляя идти, но стараясь не касаться обожжённого затылка. — Потом расскажешь.

Когда они поравнялись с Чжаном, тот исподлобья посмотрел на Авгура, потом на мёртвого Анжея. Но в его голосе не было гнева, скорее - там впервые мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ты убил моего подданного без разрешения, — сказал Чжан намеренно громко.

— Он угрожал ребёнку, — в тон ответил Авгур и поклонился. — Я сделал то, что должен был. Готов принять наказание, уважаемый господин губернатор.

Чжан медленно покачал головой. Развернулся к толпе, в которой то гудели, обсуждая увиденное, то замолкали, стараясь расслышать разговор. Чжан не первый год руководил городом и хорошо понимал - момент наступил решающий, люди не знают, что им делать. Именно сейчас их нужно брать под контроль.

— Все видели? — спросил Чжан, и голос его теперь звучал над двором резко, как удары хлыста. — Ещё один получил своё. Есть ещё желающие ставить мне условия? Выходите вперёд!

Толпа молчала, никто не вызывался добровольцем.

— Тогда, может быть, хватит на сегодня? — Чжан развёл руками, словно выбор вариантов был велик и сложен. — Чего вы хотите, в конце концов, милости или крови?

— Милости! — немедленно прокричали из дальней шеренги.

— Милости просим, господин губернатор! - согласились рядом.

И тогда, словно по команде, несколько десятков человек в первом ряду рухнули на колени. За ними — другие, всё больше и больше. Через несколько мгновений весь двор лежал ниц на камнях, прижавшись лбами к холодной мостовой.

— Хэй попутал, чтоб нам было пусто, чтоб души наши не приняла Шень-Мо!

Чжан выдерживал положенную паузу: стоял неподвижно, глядя на распростёртую перед ним толпу, рука властно обнимала рукоять меча, но не тянула из ножен. Губернатор взглянул на Авгура - оценил ли чужак? - но тот с обеспокоенным лицом склонился к Лучику, который шёпотом быстро-быстро рассказывал что-то своему учителю.

— Ворота будут открыты, — сказал Чжан так громко, чтобы услышали все. — Сейчас вы можете уйти. Наказание за бунт я обдумаю позже, когда мы снова зажжём люм и успокоим Хозяйку. Идите, и остальным там, за воротами, скажите, чтобы расходились. До зажжения люма приказываю сидеть по домам, кто ослушается - пеняйте на себя.

Толпа зашевелилась. Люди поднимались на ноги, боязливо оглядываясь на губернатора, на арбалетчиков в окнах, на чэнвэев, всё ещё стоявших у стен с пиками. Макча махнул рукой в сторону барбакана, и освобождённые шестерни заскрипели, поднимая тяжёлые звенья цепей. По ту сторону решётки было уже не так тесно, наиболее разумные успели убраться от усадьбы подальше, а оставшиеся просто отошли на всякий случай от ворот. Толпа молча, мрачно повалила со двора, на ходу умудряясь даже подбирать раненых и помогать подняться упавшим.

Чжан повернулся к Авгуру, в этот же момент тот сам шагнул навстречу.

— Уважаемый, с лечением госпожи Чжан придётся снова повременить. Подождите, дослушайте! У города проблемы пострашнее мора или недовольства жителей.

— Да спит Хозяйка вечно в её пустоте! Что ещё?

Авгур не успел ответить. Из-за ворот, со стороны площади, донеслись отчаянные крики. Сначала один — тонкий, пронзительный, потом второй. Потом множество. И в ворота под решётку, сшибая ещё не успевших выйти, полилась обратная струя паникующих людей.

— Господин Чжан! Фагоциты! Фагоциты в городе!

Пролог 3

— Шу-шу, почему в доме пусто?

— Опять не спишь, шуршак ты беспокойный?

— Ты расскажи, и я сразу засну. Куда все ушли?

— Они ушли молиться.

— Да? А зачем? Я вот ни разу не видел, чтобы ты молился.

— Люди молятся по разным причинам. Одни слишком ленивы и хотят, чтобы Хозяйка всё выполнила за них. Другие перекладывают свою вину: если что-то не получилось, то виноваты не они сами, а боги, не услышавшие молитву. Третьи устали и боятся не справиться, поэтому просят помощи свыше.

— Разве Шень-Мо может услышать молитвы людей? Нас она тоже слышит?

— Слышит, сяо няо, слышит.

— А почему не отвечает?

— Потому что она — всего лишь медуза. И не умеет говорить на языке людей.

— А Люмэнь? Если он создал людей, должен знать их языки!

— Ты прав. Но представь, что ты заперт в тёмной комнате. Ты слышишь, как снаружи кто-то зовёт тебя. Хочешь ответить, но твой голос не проходит обратно. Стучишь, но стены слишком толстые. Люмэнь, который заперт в сердце Хозяйки, слышит молитвы, но увы, не может докричаться наружу.

— А Хэй?

— Хэй тоже слышит всё. Он-то всегда рядом! Но и он никогда не отвечает на молитвы, потому что ему неинтересно помогать и спасать, ему хочется, чтобы люди продолжали просить. Каждая жалоба, мольба, стон, утраченная надежда — это пища для Хэя, который больше не может пожирать миры брата, а питается только нашим отчаянием.

— Так что, никто из них не может помочь людям?

— Ну почему же? Шень-Мо помогает нам каждый день, сама того не зная. Она даёт жар своего сердца люмам, воду своих слёз протокам, плоть своего тела грибницам, чтобы мы добывали пищу. Люди хотят, чтобы Хозяйка ещё и разговаривала с ними, но как по мне, это глупость. Она — медуза, и не должна ничего объяснять.

— А как помогает Люмэнь?

— Люмэнь… Иногда и его голосу удаётся пробиться за стены. Тогда случаются чудеса: больной выздоравливает, засохшая альвеола расцветает, умирающий от жажды путник находит жилку лимфоузла. Правда, тогда люди говорят, что это просто случайность, или что они молились достаточно громко. Люмэнь не обижается, он слишком устал для таких глупых обид.

— А Хэй?

— Хэй знает. Он видит каждое маленькое чудо и злится. Потому что чудо — это новая надежда, а надежда лишает его пищи. И он старается, чтобы люди не замечали чудес. Шепчет им: «Ничего не изменится, ничего не изменить! В этот раз так вышло, другого раза не будет! Не верь, не надейся, плачь!»

…

— А ты веришь в чудеса, шу-шу?

— Зачем мне в них верить, сяо няо? Я знаю. Видел их собственными глазами.

— Правда? Расскажи, расскажи, ну пожалуйста!

— Правда! Например, один мой знакомый мальчик как-то раз упал в озеро, берег которого кишел живорезами. А в самом озере и того хуже, жил хрустальный охотник. Чтобы спастись, мальчик три дня просидел на верхушке люма, подложив под попу толстый плоский камень, и не изжарился только потому, что сверху на него Шень-Мо лила свои слёзы тонким ручейком.

— Шу-шу, ты опять смеёшься надо мной? Разве это чудо? Меня спас ты, просто так получи… Ой!

— Вот именно, сяо няо, вот именно! Может быть, просто так получилось, а может — голос Люмэня направил меня именно по той дороге, чтобы Хэй в очередной раз проиграл. Возможно, он с тех пор приглядывает за тобой и злится, подсовывая тебе всякие пакости. Тебе нужно быть всегда сильным и бодрым, чтобы и дальше обыгрывать Хэя, верно?

— Да понял я, понял, шу-шу! Уже ложусь.

Глава 19

Не знакомый Авгуру мужчина с жетоном десятского на груди выбежал первым, ещё два чэнвэя и горстка горожан подтянулись из проулка через минуту, когда первый был уже почти у самых ворот. Уставшие от долгого непривычного бега, люди перешли на шаг и лишь при виде губернатора снова попытались изобразить нечто более энергичное.

- Всё, господин Чжан! - ещё издали закричал десятский, задирая голову, чтобы разглядеть правителя. - Сажная улица тоже перекрыта!

- Много ушло? - свесившись со стены, прокричал в ответ Макча.

- Человек тридцать. Потом эти бестии как почуяли нас, со всех щелей, да прямо из-под земли полезли.

Он остановился, совсем запыхавшись и вдруг осознав, что бежать больше не нужно. Макча, невысоко оценив сноровку отставших, развернулся и широко махнул рукой - подал сигнал в противоположную от ворот сторону. Там махнули в ответ, и в проход между домами немедленно начал втягиваться ещё один разношерстный отряд, включавший горожан всех возрастов и сословий вперемешку. Несмотря на очередную неудачу, надежды люди пока ещё не теряли.

- Прошли-то все? Сгинувшие есть? - спросил тем временем десятского Чжан.

- Нету, площадь все перебежали, господин губернатор! - уверенно кивал чэнвэй. - Вот ежели с той стороны не нарвутся, то наверное выйдут!

- Хорошо, хоть так. Отдыхайте. Фёдор, найди ему замену, отсчитай другую группу и пусть пробуют ещё раз у Трёх шкур. Может, там через перекресток ещё дорога открыта.

Фёдор в привычной своей манере без слов кивнул и широким шагом, прыгая через три ступени, сбежал со стены во двор, где испуганно гудела огромная масса людей, заполонившая всё свободное пространство в бессмысленном, хотя и объяснимом чисто по-человечески желании укрыться от опасности за толстыми стенами. Горожане теснились повсюду: на пятачке перед домом, под навесами, в проходах к складам, даже на ступенях крыльца разместилось человек пять, оставив только узкий проход для шныряющих туда-сюда посыльных.

Авгур смотрел со стены вниз и думал, что лучшей западни люди себе не могли бы даже нарочно придумать: пожелай фагоциты устроить бойню, им достаточно просто явиться сюда по самой широкой и короткой дороге. Разумнее всего, как обычно, поступили те немногие, кто сразу отделились от общего потока и бросились не в крепость, а вон из города.

– Беда не в том, что они вылезли! – Макча тем временем вступил в новый виток спора с кем-то из глав гильдий. Вынужденный объяснять в третий раз, он теперь едва не срывался на крик от злости. – Беда, что они вылезли, когда весь город здесь буровил! Что-то вы в ту пору со своим мнением даже носа на улицу не казали!

- Ну можно же что-нибудь придумать? - в третий же раз не желали принимать очевидное обступившие Чжана гильдмастера и цеховые начальники.

- Что? Что я вам придумаю? - потрясал кулаками Макча. - Прыгну на фагоцита и задницей придавлю?

- Ты сотский, тебе виднее, - уклончиво ответил губернаторский кладовый, ожидаемо примкнувший к гурту крепких хозяйственников. А про себя подумал, что задом Макчи только рыбу в пруду пугать, а не врага серьёзного. Однако же сейчас... Как говорят степняки, в холодный год и бурдючья лепёшка - уголь.

- "Тебе видне-е", тьфу! - передразнил кладового сотский, почуяв неприязненные интонации. - Товары у него пропадут, ну дело! Мы людей не можем вывести, даже людей, понимаешь? С нашего конца все улицы, хошь не хошь, идут через площадь. А там – они!

"Они" виднелись вдалеке в виде трёх бесформенных капель густого, тягучего студня, которые медленно перемещались по крышам домов. Высота стен, на которых столпились спорщики, позволяла разглядеть, как одно переливчатое, словно кипящая ртуть, тело заползло с полуразваленного здания на соседнее, оставляя после себя выжженную полосу.

Детали скрывал накрывший город полумрак, но Авгур и так знал, что там происходит. Вязкая слизь, густо вымазавшая след фагоцита, дымилась и тлела. Древесина крыши под ней расползалась в труху, кирпичи из смеси соломы и глины крошились, как сухой чистый песок, и только тёсаный природный камень не претерпевал внешне никаких изменений. Но не бывает домов, собранных из одного лишь камня, и вот новое строение тоже задымило, скособочилось и рухнуло, хороня сгусток в обломках.

У наблюдателей зародилась надежда, что монстра, наконец, раздавило. Но прошло не более минуты, и руины пошевелились. Растворяя всё, что может раствориться, мутная капля вновь поползла вверх.

- Склады пропадут, так все пропадём! - гнул своё кладовый. - Ты забыл, мы завтра выдоха ждём? И что ты людям скажешь на морозе в чистом поле, без жратвы и без одежды?

- Что ты предлагаешь? - хмуро спросил Чжан.

- Не уводить людей. Наоборот, вооружать и драться! Немощных прятать в погреба, остальным в бой.

- В погребах от фагоцитов не спрячешься, - встрял Авгур.

- А, ну спасибо, успокоил! - скривился кладовый. - Тогда тем более надо драться! Странно только, почему я это понимаю, а колдуны и чэнвэи - нет?

- Потому, что колдуны с фагоцитами дело уже имели, а ты их впервые издалека видишь, - Авгур заметным даже со стороны усилием подавил раздражение.

Кладовый ему не нравился. Потому что был глуп, но сметлив и проворен. Вместо знаний и способностей, он попросту поддакивал Чжану, что бы тот ни придумал, и даже если вдруг выпадал случай выбирать или советовать - своего мнения не имел, а ловко угадывал настрой свиты и напирал на тот вариант, к которому склонялись наиболее "хозяйственные" мужи. За счёт этого всегда был и в фаворе, и в авторитете.

Должно быть, Чжану до определенного момента хватало житейской мудрости замечать такое свойство своего помощника. Проявлялось это в отношениях чуть более холодных и сдержанных, чем с большинством живущей при дворе челяди. Даже имени его настоящего Авгур до сих пор не знал - никто ни разу не обратился к этому сутулому невысокому мужчине иначе как просто "кладовый".

Тем не менее, кладовый участвовал в любых важных встречах и советах губернатора, кроме самых личных, легко и быстро давал справку по любому хозяйственному вопросу, не сверяясь с записями и помня наизусть наполнение амбаров и складов, отпускные цены на рынке и закупочные в цехах. Кладовый вставлял своё слово, когда считал нужным, и умел подгадывать под настроение хозяина.

Вот и безумную идею Чжана воевать с фагоцитами кладовый исподволь поддерживал. Вернее, поправил себя Авгур, теперь уже поддерживал её открыто, при этом наверняка рассчитывая отсидеться во время боя за крепостными стенами.

- Господин, а другого выхода из вашей крепости нет?

Чжан поднял на Авгура одну бровь.

- Полагаешь, я забыл бы про него? Нет. Ни тайных ходов, ни спуска в подземелья, ни даже верёвочной лестницы в верхние пещеры. Это дом губернатора, а вовсе не крепость.

Авгур усмехнулся, вспомнив про фокус с воротами и решёткой. Стены в усадьбе, на его взгляд, были вполне крепостными.

- А короткая дорога к равнине? На три дня, говорят, короче, чем через Паучьи щели?

- Дорога? Есть такая. Только к тракту путь отсюда всё одно через площадь, чтобы вывести людей - так или иначе нужно будет сперва перебить фагоцитов. Или хотя бы отогнать.

- Боюсь, вы ошибаетесь. Фагоцит — не зверь, он не знает страха, не чувствует боли. Его весьма непросто отогнать и категорически нельзя убивать, потому что он — часть самой Хозяйки! Здесь нужно другое решение.

Мрачный как туча губернатор повернулся к Авгуру, и чрезмерно разболтавшаяся челядь немедленно притихла, переместилась правителю за спину, создав вокруг колдуна свободное пространство.

- Всё, что живо, может быть убито! - с уверенностью старого генерала, вспомнившего о былых победах, заявил Чжан. Поскольку план атаковать фагоцитов в лоб принадлежал именно ему, возражения губернатор с самого начала воспринимал почти как личное оскорбление. - Раз ты так много знаешь о нашем враге, расскажи про его слабые места. Мы не фермеры голозадые, у нас достаточно мужчин и оружия, чтобы отстоять родной город!

Авгур открыл рот, чтобы возразить, но тут далеко в районе площади обвалился ещё один дом, поднялся серый клуб пыли и дыма. Грохот и треск через несколько секунд долетели до усадьбы.

- Видишь? - указал Чжан. - Другого решения нет, они стирают город в порошок. С такой скоростью они перекроют улицы быстрее, чем мы выведем хотя бы треть населения. Но кладовый дело говорит, без припасов обречены даже те, кто спасётся. Хорошо, если на той стороне послушались моего приказа и хотя бы еду из лавок начали за стены вывозить, но я бы не обольщался на этот счёт. Скорее, все убрались подальше в лощину.

Авгур поклонился почтительно, признавая правоту губернатора - по этой части ему виднее, однако продолжал настаивать.

— Уважаемый Чжан, именно потому, что я уже сталкивался с такой напастью, уверяю - у вас недостаточно сил. Да, фагоцита можно убить, но на место каждого павшего Хозяйка немедленно отправит двоих новых, ещё более злых и опасных. Воевать с фагоцитами всё равно, что объявить войну самой Шень-Мо!

Свита, от столпившейся вокруг губернатора знати до простых чэнвэев, развесивших уши поодаль, при мысли о таком святотатстве принялись обводить кругами сердце и бормотать защитные мантры. Авгур верно угадал настрой людей, однако Чжана слова без веских доказательств не особенно впечатлили.

- Поверьте, на войну с ними не рискнули бы даже в столице, при всей её могучей армии, древнем оружии и опыте войн. Избавиться от фагоцитов можно, только успокоив.

— Успокоив? — запальчиво выкрикнул кладовый. Он-то понимал, насколько пример столицы может быть весомым для Чжана-чиновника, если тот вступит во внутренний спор с Чжаном-генералом. — Может, предложишь подружиться с ними? За ушком их почесать? Господин губернатор, я всякого бреда слыхивал, но такое...

- Заткнись! - велел Чжан, решив, что в этом споре мнение слуги веса не имеет. - Дело не в силе столичной армии, а в том, что я знаю о реальных победах над фагоцитами. Макча, я прав?

Сотский, повинуясь солдатскому рефлексу, шаркнул пятками, вытянулся смирно, как новобранец на строевом смотре.

- Так, господин губернатор! Приходилось бить.

- Расскажи.

- Ну, что там... Дело было лет двадцать назад, когда я служил в Седьмом пехотном у маршала Чангура Швани командиром правого вьюха. Мы стояли у долины Злых языков, когда великая Шень-Мо вздрогнула во сне....

- В двух словах, Макча, - поторопил Чжан, - А то ты к утру не закончишь.

Рыхлое лицо сотского под ехидные улыбки цеховых покрылось пунцовыми пятнами, но голос чэнвэя даже интонации не изменил.

- Когда дрожь утихла, мы отнесли погибших к грибнице, чтобы они вернули долг тела. Шень-Мо породила - Шень-Мо забрала, да спит она спокойно в своей вечности!

Авгур сразу же вспомнил тот скорбный день, затронувший очень многие земли. В знак согласия с мольбой Макчи он коснулся правой рукой груди, все вокруг поспешили повторить жест.

- Затем мы двинулись от Злых языков на выдох, через перевал. В той стороне был большой город Тарбас, и Чангура решил, что там может понадобиться наша помощь.

- Ещё короче, Макча! - потребовал Чжан.

- Короче, на перевале мы столкнулись с макрофагом. Он был ростом в десять метров и шириной в пятнадцать. Он перекрывал весь проход, но Чангура сказал, что мы не отступим.

- Что вы сделали? - спросил Авгур, предполагая, какой будет ответ, если репутация Чангура Швани в степях у кочевников соответствует его истинному характеру хотя бы наполовину.

- Мы выстроились в чакра-вьюха. Впереди стояли варчха с длинными пиками, за ними отряд китайских цзи со своими трёхметровыми топорами. Лучники встали позади и били через головы, поджигая стрелы, а все остальные крепко держали нас за плечи и старались, чтобы никого не утащили щупальца. Мы бились три часа и изрубили того макрофага на куски, потеряв всего тридцать два человека.

Авгур как собеседник, задавший последний вопрос, в знак вежливости поклонился Макче и повернулся к губернатору.

— Тридцать два, господин Чжан. На одного, хоть и очень большого фагоцита. На площади их десятки. Прошу вас, взвесьте решение ещё раз!

- У нас хотя бы есть решение, - заметил Чжан. - Простое и понятное. А ты пока не предложил ничего.

- Я предлагаю дать фагоцитам то, за чем они пришли. Ведь они никогда не являются просто так, они не мстят и не охотятся - только лечат. Шень-Мо послала их туда, где болит, а благодаря Лучику мы знаем, где это место.

- Понятно и так, зачем они пришли! - пробурчал кладовый. - Нас всех сожрать.

- Нет, уважаемый. Вы же сами видели, фагоциты не гонятся за людьми, если те убегают. Для них мы - просто песок, случайно попавший в рану Госпожи. Они вычистят нас, если станем мешать, но не будут трогать вдали от раны. А если помочь им убрать источник инфекции, фагоциты сами уйдут.

Со стороны города донёсся звук ещё одного рухнувшего дома. Чжан цепким взглядом прикинул расстояние от усадьбы до облака пыли.

- Иными словами, - уточнил он, - нам так или иначе требуется прорваться на площадь?

- Не прорваться. Незачем устраивать бойню, если можно найти скрытный путь под Светоч. Нам нужно пройти по сухим жилам и очистить лимфоузлы, которые гниют под городом, как лекари прочищают загноившуюся рану.

- Как ты себе это представляешь, если кругом фагоциты?

- Раз они бродят повсюду, значит, не могут добраться в нужное место. Мы спустимся в пещеры, я использую нервный узел, про который рассказал Лучик, и вымолю у Шень-Мо, чтобы сдержала своих слуг. Тогда Шепчущая использует свою силу и найдёт больные лимфоузлы, а затем мы с ней вместе спасём твой город, господин Чжан.

Среди городской знати прошелестел едва слышный вздох. Новость, что собираться в смертельно опасный штурм вовсе не обязательно, понравилась многим. Даже Макча, как показалось Авгуру, чуть расслабился, опустил плечи, поняв, что от него больше не требуется новых решений и ответственности за всех скопом.

- И всё? Ты и эта ведьма? Только вы двое? - недобро прищурился Чжан. Похоже, он единственный понял, что план Авгура только показался простым.

- Нет, - отрицать не имело смысла, - ещё нам нужна пара крепких воинов с топорами, чтобы вскрыть жилу в нужном месте. Нужен Лучик - показать дорогу, если мы выйдем не в том месте. И конечно, чтобы мы понимали друг друга, нужна Лэ Ся...

- Нет.

- Ува...

- Нет!!!

Показалось, что от окрика губернатора даже фагоциты вдали вздрогнули и затихли.

- У нас нет времени ждать, пока вы станете бродить наугад под землёй. У этих людей, - губернатор провел рукой над сотнями лиц, устремивших на него снизу свои взоры, - нет возможности полагаться на твою авантюру и ждать смерти, как стадо гнобышей в загоне у мясника.

- Но мы с Шепчущей...

- Вы с ведьмой выйдете с того двора, только когда я разрешу! Когда мы отстоим свой город, очистим дорогу, тогда и позовём вас. Тебя и её, одних!

Он повернулся к Авгуру спиной, подчеркнув, что спор окончен.

- Эй, вы, собирайте отряд! Чтобы через десять минут у ворот стояло по пять бойцов от каждого цеха и по десять - от гильдии! Макча, возьми столько людей, чтобы с запасом перекрыли три улицы. Кладовый где?

- Я здесь, мой господин!

- Открывай арсенал. Вооружай, кого скажет Макча, алебардами и всем подходящим, что у нас там есть. Фёдор... Где Фёдор?

Десятский как раз появился на стене, закончив порученные дела во дворе, и немного растерянно наблюдал за окончанием перепалки.

- Фёдор, или сюда! Ты готовишь второй отряд, с которым будешь ждать в резерве. Выдвинешься на подмогу, если потребуется, по моей команде!

Фёдор поклонился. Чжан решил, что порядок наведён, решительно направился к лестнице - Авгур едва успел шагнуть в сторону, чтобы посуровевший губернатор не спихнул его вниз через край. Чжан равнодушно прошёл мимо и только спустившись по лестнице на два шага - обернулся.

- Ты тоже готовься, колдун. Как следует готовься. Ты потерял впустую столько времени, что... Будь готов, когда за тобой придут, если ещё раз промедлишь - я лично скормлю тебя фагоцитам!

Дождавшись, когда губернатор спустится, свита нестройным ручьём потянулась по ступеням вслед за господином. Четверть часа спустя первый отряд под командованием лично губернатора Чжана скрылся за главными воротами.

Фёдор тоже подошёл к делу споро: спины последних уходящих ещё были видны у поворота улицы, а он уже строил своих людей во всеоружии за стенами усадьбы, на небольшой эспланаде, откуда было удобно выступить в любую сторону, какую укажет вестовой губернатора.

Авгур, наблюдая эти приготовления, тяжело вздохнул. Как хороший губернатор, Чжан старался защитить свой народ. Как опытный военный, умел видеть врага. Как любящий муж, не умел расставлять приоритеты. В общем... Другого пути, похоже, не будет - надо срочно искать кладового.

Труда это не составило: как только Авгур спустился во двор, обнаружил чиновника в сопровождении двух стражников у ворот арсенала, где он ругался с горсткой горожан, требовавших и им тоже выдать оружие. Требования сопровождались очень вескими аргументами вроде: "Этим же дали?" и "А вдруг что!" - противопоставить им что-то достаточно убедительное мог бы только очень уверенный в себе человек. Вот только все самые уверенные увлеклись сражением и забыли, что земляки всего час назад планировали поднять их на вилы.

Кладовый, впрочем, хотя не имел ни статуса Макчи, ни Фёдорова дара убеждать, однако же, не зря ел свой хлеб при дворе: даже в такой шаткой ситуации он за словом в карман не лез, за имущество господина стоял грудью, а наиболее нахрапистым просителям отвечал резко, громко и крайне не дипломатично.

Шум нарастал. Мужики, видя своё численное превосходство, усиливали напор, чэнвэи нервно оглядывались по сторонам и всё крепче сжимали рукояти своего оружия.

- Господин кладовый! - проорал Авгур, перекрывая прочие голоса, - Сколько найдётся в твоих закромах сыра тофу?

Люди удивлённо оборачивались на крик, охали и расступались. Авгур решительно шагал вперёд, и дорога, только что запруженная людьми, как по волшебству очистилась. Некоторым наименее расторопным колдун широко улыбался - испытанный годами безотказный приём.

- Тофу? - переспросил кладовый растерянно, когда Авгур оказался совсем рядом.

- Да, тофу. Этот город полон китайских традиций, должны же здесь любить тофу? Нет? Может, найдёшь другой вонючий сыр, чем сильнее смердит - тем лучше? И ещё, сколько у тебя мёда в погребах?

- Мёда? - снова не понял кладовый.

- Мёда. Можно и сахара, конечно, но лучше - мёда!

- Ну, есть плошка, - кладовый в недоумении развел ладони чуть поуже плеч, показывая размер. - килограмм на шесть. У нас на всю округу три муравейника, откуда ж мёду взяться? А сахара мешков десять будет.

Люди за спиной Авгура зашушукались, силясь понять суть разговора: колдуну перед смертью сладенького захотелось, медку просит?

- Мало, - цыкнул зубом Авгур. - Может, найдётся капуста тушёная? Или брага, брагу-то вы ставите? Бочек сорок хотя бы?

Кладовый слушал, и его лицо с каждой новой фразой становилось всё более похожим на старую, пересушенную кожуру дыни. Он наспех соображал, что можно ответить этому спятившему монстру, но тут горожане, только что грозившие расправой, внезапно приняли его сторону:

— Слышь, колдун! — крикнул один из них, широкоплечий почти чёрный детина с тёмно-рыжей бородой, — Мёду да капусты тебе? Ты случаем не на свадьбу собрался? А невеста твоя где?

Окружающий люд охотно поддержал вопрос смехом.

- Невеста его в дальнем ли дворе дожидается! - выкрикнул ещё один мужик.

- В клетке! - подтвердил третий.

- Это ничего! Мы ему новую сосватаем! - заверил рыжебородый и поднял на уровень глаз Авгура огромный кулачище, - Ну что, колдун, поцелуешь суженую? Или так исчезаешь с глаз, пока цел?

Вокруг опять одобрительно загудели. Авгур бросил короткий взгляд на темнокожего и как ни в чём не бывало вернулся к расспросам кладового.

- Ещё мне чистая соль понадобится, как можно больше. И щелочи сухой большой воз. Найдёшь?

Позади опять хохотнули:

— Колдун фагоцита решил засолить? Слышь, медузь, ты его как, целиком солить будешь или в бочку напластаешь, в маринаде?

Авгур не отводил взгляд от кладового, ожидая ответа. Тот кое-как собрался с мыслями и зашипел:

— Щёлочь? Воз сухой щёлочи? Вы с ума сошли, господин Авгур? Это запас на два полных вдоха работы для кожевников!

— Полгода работы потом или смерть через час? Выбирайте, господин кладовый, я не тороплю.

— Че... Через какой час?

— Через тот час, в который фагоциты разорвут отряд Чжана и явятся сюда, чтобы закончить дело, — спокойно ответил Авгур и как бы невзначай чуть потеснил собеседника, развернувшись к мужикам полубоком. Теперь он тоже стоял в проёме двери, имея возможность отступить при необходимости. Людям за его спиной в темноте подвала едва угадывались очертания бочек и мешков, Авгуру же зрение позволяло отбиваться там от любого числа противников с закрытыми глазами.

— Не дам! - решительно заявил наконец кладовый. - И соль не дам! Это запас к выдоху, караван следующий неизвестно когда будет!

— Выдох для всех нас не наступит, если город сожрут. Я ведь не пирушку закатить собираюсь, мне нужно оружие от фагоцитов готовить. Сам же слышал, что губернатор мне готовиться велел? Вот и будь добр...

— Эй, урод! - настроенные по-боевому горожане потеряли терпение кричали уже с прямым вызовом. - Нормальных слов не понимаешь? Пошёл вон отсюда! Сперва мы получим, что нам нужно для дела, а ты с капустой жди, пока господин кладовый освободится!

Глазки у кладового забегали — он наконец сообразил, что распечатывать амбары предстоит в любом случае, и ещё неизвестно, кто больше выгребет, Авгур или бунтовщики. У того список хоть и бредовый, да чёткий, а этим только дай волю...

- Шу-шу, вот ты где? А я тебя везде ищу! - раздался вдруг звонкий детский голос, и к воротам арсенала стал протискиваться Лучик, как бы невзначай наступая пятками новых туфель на подворачивающиеся пальцы горожан. Вслед летели возгласы боли, проклятия, но мальчишка ловко перескакивал с ноги на ногу и уворачивался от протянутых в его сторону рук.

- Я кое-что тебе принёс! Вот, ты обронил! - Лучик протянул Авгуру свой нож рукоятью вперёд, встав так, чтобы кривое матовое лезвие разглядело как можно больше народа. - Как ты ловко того гада приколол, Шу-шу! С десяти шагов одним броском прямо в горло!

Лучик двумя ладонями провёл у себя под подбородком и резко выбросил пальцы вперёд, весьма образно изображая струю крови. Голос его при этом был восторженным, а выражение лица - преувеличенно наивным, как у любого ребёнка, который выдумал шутку и в запале не замечает, что переигрывает. Авгур, начиная догадываться, к чему ведёт это представление, не стал напоминать Лучику, что убил мерзавца иглой, а крови при этом вытекла от силы пара капель. Кто там что успел разглядеть, в самом деле?

Он протянул руку, нарочито медленно принял нож, сунул к животу под повязку и кивнул в знак благодарности. Лучик просиял от удовольствия. Он выглядел теперь гораздо лучше, чем час назад: с аккуратно перевязанной чистым бинтом рукой, в настоящей крепкой обуви и приличной одежде по росту. Даже засаленные длинные патлы ему кто-то заботливо расчесал на пробор и завязал в два "дулика" - низких детских узла по бокам, закрепив гладкими костяными шпильками.

Мальчик развернулся к мрачным лицам мужчин, изучающих его, словно нового персонажа в спектакле, и со всей непосредственностью, на которую только был способен, поделился:

- Это ещё что! Десять шагов - ерунда! Мастер Авгур вчера в подвале, в полной темноте с двадцати шагов швейной иглой крысу - р-р-раз!

Он взмахнул здоровой рукой, сложив пальцы в пучок, чтобы показать, как именно распрощалась с жизнью крыса. Авгур отметил, что воспитанник опять подвирает, и если тот же кладовый по скудоумию спросит, как он в подвальной камере двадцать шагов насчитал... Впрочем, не спросит. Судя по выражению лиц, многие восприняли сказанное за чистую монету и испытали некоторый дискомфорт от того, что стоят слишком близко к эдакому чудовищу. А неуютнее всего себя ощутил стоявший вплотную кладовый. Жесткий взгляд Авгура он расценил несколько превратно.

- К-куда господин прикажет щёлочь для него сложить?

Авгур задумался. Изначальный план всё ещё можно было реализовать, но и сложившуюся ситуацию было бы неплохо повернуть в свою пользу. Раз под рукой сразу столько желающих...

- Не для меня, - ответил Авгур громко и кивнул. - Вот для них!

- Для них? - на лице кладового отразилось полное непонимание. Авгур утвердительно кивнул и обратился к притихшей толпе.

- Слушайте внимательно! Если ваш губернатор, господин Чжан, не сможет со своим отрядом пробиться к Светочу и снова его зажечь, ему будет нужна ваша помощь. И я сейчас дам вам оружие, чтобы ему помочь!

- Капусту и вонючий сыр? - спросил рыжебородый без издёвки, но всё ещё не веря.

- Да, именно! Запомните: убивать фагоцитов нельзя, иначе Шень-Мо разозлится и пришлёт новых. Поэтому обычное оружие вам не поможет. Фагоциты всегда идут туда, где боль, где гниющая ткань и мерзкий запах. Сыр сам по себе воняет, как старая рана, а квашеная капуста даёт кислый рассол, как плохая забродившая лимфа. Добавьте туда кровь бурдюка — получите гемолиз. Добавьте щёлочи — получите вонючий газ аммиак. Всё это вместе фагоцит почует за сотню шагов и поползёт жрать. Смешайте раствор, разлейте по бочкам, и когда фагоциты приблизятся - лейте на дорогу. Они пойдут по следам туда, куда вы их поведёте!

- А когда кончится раствор? Они вернутся? - спросила женщина из-за многих спин.

- Чтобы они не вернулись - это уже моя забота!

Глава 20

Чжан всё рассчитал правильно. Если двигаться сплошной стеной по трём соседним улицам, равняя строй при помощи наблюдателей — ловких мальчишек, умеющих быстро скакать по заборам и крышам, то фагоцита можно выследить, заманить и окружить со всех сторон, чтобы не мог ни позицию сменить, ни спину себе прикрыть, ни вырваться из ловушки.

Так и вышло: сперва отряд двинулся по Сажной, где фагоцита видели совсем недавно, затем наблюдатели дали новый ориентир и Чжан велел в первом же проулке сместиться правее, ближе к кварталу егерей. Вскоре уже без лишних подсказок, по запаху и грохоту люди обнаружили широкую чёрную полосу, ещё дымящуюся каплями едкой слизи.

Губернатор шёл в первом ряду, не вынимая меч из ножен. Рядом с ним, чуть приотстав, нёс короткое копьё Макча, а за ними неровным клином — сорок два чэнвэя и добровольцы из цеховых. Передние несли длинные пики, неуклюже ворочая их из стороны в сторону в тесноте улиц, следующие за ними вооружились вразнобой, похватав в арсенале кто секиру, кто охотничий железок, а кто и простую оглоблю из бурдючьей упряжи с насаженным на кончик серпом.

— Стой! — гаркнул Макча, и отряд сбавил ход. Чэнвэи просто замерли, а необученные добровольцы утыкались им в спины, вытягивали шеи, толкались и обходили с боков, быстро превращая строй в базарную толпу.

Чжан ткнул Макчу под локоть, чтобы тот не разорался в стремлении навести порядок. Сотский понял и тратить время не стал.

— Делись на три! Как условились, каждый со своим десятским идёт! Вы слева, по Сажной, а вы справа. Под ноги смотреть, слизи не касаться! Команды слушать, всем ясно? Пошли!

Фагоцит поднялся из-под обломков медленно, словно нехотя. Он был не таким огромным, каким казался издали. То ли пострадал при падении и вытек, а может быть просто потратил на сухом воздухе много жидкости, ведь не бесконечная же у него слизь, из чего-то её производить надо? А из чего, кроме самого себя?

Гадать над этим вопросом Чжан не стал, потом можно будет Авгура расспросить. Впрочем, тот перед самым выходом уже пытался объяснить, но его по обыкновению понесло. Когда он трижды за минуту повторил слово «псевдоплазмодий», Чжан велел колдуну заткнуться и ушёл к отряду, бубня под нос старые солдатские ругательства.

И вот, фагоцит был прямо перед ним. Ростом с высокого человека, но в ширину втрое больше. Фагоцит напоминал перевёрнутого слизня — тускло-зелёного, с металлическим отливом, без кожистого панциря, зато с десятками ног, вырастающих произвольно то тут, то там с любой стороны тела.

Тварь осторожно перетекала с камня на камень, оставляя за собой мокрый чёрный след. Внутри, глубоко в толще полупрозрачной массы, так же медленно двигались тёмные сгустки, иногда сталкиваясь и сливаясь, иногда разбегаясь к краям, словно проверяя на прочность границы своего тела. Поверхность фагоцита иногда шла рябью, будто мерцала, и от этого он каждую минуту казался разным: то матовым, то влажно-блестящим, то жирно-глянцевым. Плавные движения и прозрачная туша обманывали глаз, заставляли сомневаться — ну чем эта пакость может быть опасна?

— Р-р-ужье товь! — скомандовал Макча по кивку губернатора. — К бою!

Передние чэнвэи выставили правую ногу вперёд, ощетинившись остриями пик. Им на плечи легли более длинные древки с задних рядов. Всевозможные лезвия нацелились в центр студенистой массы.

— Шаг! — крикнул Макча, и стальной дикобраз нестройно качнулся вперёд.

— Под ноги смотреть! Слизи не касаться! И — шаг!

Прозрачная мерзость, ничуть не заинтересовавшись, отползала в противоположную сторону. Там из-за стены следующего дома уже выбегала вторая часть отряда, обогнувшая улицу.

— Шаг! Шаг! Шаг! И — бей!!!

С десяток пик разом вонзились в тело фагоцита. И спешно были выдернуты из опасений, что тварь лопнет и обдаст нападающих внутренней жижей. Но… ничего не произошло.

Тычок, ещё тычок, и ещё. Острия входили в студень легко, с едва ощутимым сопротивлением. Ткань фагоцита обтекла лезвия и древки, но не рвалась, не лопалась — просто принимала их в себя и так же легко отпускала.

— Руби! — потребовал Макча, и чэнвэи стали шерудить оружием внутри существа, словно черпаками в бадье со студнем. А пики при этом ломались, словно соломенные, оставляя острия внутри фагоцита, дымясь в месте излома и рассыпаясь сырой обугленной щепой.

Врага повело крупной дрожью. В ранах, оставленных чэнвэями, набухли прозрачные белёсые пузыри. Они быстро росли, темнели, а через секунду с противным чавкающим звуком лопались, выплёскивая полусгнившие обломки в облаках брызг. В переднем ряду раздались отчаянные крики, несколько человек попадали, катаясь по земле от боли и срывая с себя расползающуюся в лоскуты одежду.

— Воды! Выноси! — скомандовал Макча. Раненых за шкирку оттащили, окатили из вёдер. На коже бойцов, там, куда попали капли, быстро вздувались белые волдыри ожогов.

Фагоцит пошевелился. Не спеша, лениво, словно только теперь заметил, что его трогают. Верхняя часть его поднялась и набухла куполом, внутри которого закрутились тугой спиралью тёмные нити. Чжан успел крикнуть:

— Отходить!

В самое время. Стоило чэнвэям, толкаясь, сделать пару шагов назад, купол лопнул и из прозрачной туши, как из пращи пущенные, выстрелили три щупальца. Один из бойцов сумел отбить хлёсткий удар щитом, обивка которого в месте касания почернела и расползлась в лоскуты. Вторая плеть попала в плечо чэнвэю, тот упал, даже не успев вскрикнуть.

Третья не долетела до людей, шлёпнулась на землю в двух шагах от передней шеренги. Используя этот отросток как ногу, фагоцит потянул себя вперёд и неожиданно быстрым движением перетёк ближе к людям.

— Огня! — Чжан опередил Макчу и сам скорее отскочил с дороги факельщика, который вынырнул из задних рядов и ткнул фагоцита горящей промасленной тряпкой на конце длинного шеста.

Студень дрогнул и втянулся, будто почувствовал боль, но миг спустя пониже этого места выстрелила ещё одна нога-щупальце. Факельщик удержал шест перед собой, не отступил — не выдержало само дерево. А когда горящая тряпка, чадя, упала на землю, фагоцит снова перетёк и теперь оказался к первой линии копейщиков практически вплотную.

— Отходить! — повторил приказ Макча. Бросив копьё и выхватив у ближайшего ополченца из рук алебарду, он метнулся к фагоциту, поднимая обе руки над головой в широком замахе. Как только существо выбросило вперёд ещё одну ложноножку, сотский рубанул по ней, отсекая у основания.

Извивающийся сгусток упал чэнвэям под ноги. Макча перевернул алебарду лезвием вверх, стальным шипом подцепил обрубок и отшвырнул подальше.

Фагоцит, пытаясь угадать, откуда нанесена рана, хлестнул наотмашь, сотский спешно пригнулся. Горожанин с серпом на оглобле подскочил и, действуя по его примеру, обрубил второй отросток. Макча радостно гикнул и скинул на обочину ещё один кусок прозрачной плоти.

Тем временем в спину твари ударили новые лезвия. Для фагоцита, не имеющего глаз, не было разницы, с какой стороны принимать удар, но атака отвлекла его от чэнвэев и дала возможность первому отряду отойти и перегруппироваться. Раненых и обожжённых оттащили, растворившееся в едкой слизи оружие заменили — и навалились ещё разок, теперь уже с пониманием, как и куда следует бить.

Лишаясь куска за куском, фагоцит терял и подвижность, и скорость, и целенаправленность действий. Минут десять спустя в большую лужу подрагивающей слизи кинули сверху тяжёлый камень — не рассчитывая всерьёз придавить, а просто из любопытства, желая проверить, поползёт ли из-под него куда-нибудь враг, недавно ещё казавшийся таким грозным. Лужа расплескалась на две неравные половины и никак не отреагировала. Чэнвэи и ополченцы в едином порыве вскинули вверх кулаки:

— Победа!

Чжану очень хотелось присоединиться к общей радости. Но он, оглядев потрёпанный и изрядно уставший отряд, приказал:

— Макча, собери и построй людей. Эта тварь здесь не одна, нам нужно истребить их всех, отсюда до самой площади!

Сотский только кивал, не в силах прервать приступ удушающего кашля. Когда, наконец, разогнулся, взглянул на господина слезящимися глазами.

— Ну и смердят же они, когда дохнут! Весь город нам провоняют, за выдох не проветрим!

Губернатор, только что довольный первой победой, резко помрачнел. Мысль о том, чем именно его напугали слова сотского, ещё не успела оформиться толком в голове, а с крыши сразу несколько мальчишеских голосов уже кричали:

— Лезут, лезут! Ещё фагоциты! Сюда идут!

Чжан вскинул голову. Мальчишка, привстав на цыпочки и вытянув шею на крыше ближайшего дома, указывал пальцем в сторону площади.

— Два! Два больших! И ещё один сбоку! — его высокий громкий голос стирал радостные улыбки с лиц ополченцев.

— Ещё один сзади, господин! — завизжал другой мальчишка с противоположной стороны улицы. — Вот он, вот, вылезает!

Макча подобрал с земли свою искорёженную алебарду, выпрямился и прохрипел:

— Стройся! В три ряда! На угол за мной — первые с пиками…

— Не успеем, — прервал его Чжан.

Из-за угла, на который показывал второй мальчишка, прямо по чёрному следу первого фагоцита выдвинулась новая тень. Больше, плотнее, целеустремлённее. В ней не было рыхлости и студенистости — она двигалась то перекатом, то рывками, как огромный слизень, который сокращается и вытягивается, сокращается и вытягивается на пути к еде, которую уже почуял.

— В шеренгу! В одну линию, быстро! — скомандовал Чжан. — Вверх по улице!

Подавая пример, сам побежал первым, не оглядываясь — слыша топот многих ног за спиной. Отсчитав сто шагов, остановился и расставил руки в стороны.

— Становись здесь! К бою!

Бойцы, намеревавшиеся бежать до самой крепости, заворчали, но ослушаться не посмели.

— Макча, гонца за Фёдором!

— Уже послал.

— Тогда командуй! Смотри, он уже подходит!

Сотский повернулся лицом к фагоциту и без тени сомнения рявкнул:

— Р-р-ужье товь!

Они едва успели изрубить на куски второго, как подошли двое следующих. Первый из них на вид не отличался от прежних, а второй в сумраке показался гораздо темнее. В нём, в самой глубине, угадывались очертания — смутные, но пока ещё узнаваемые. Чжан содрогнулся, когда понял, что видит останки, только что бывшие человеческим телом.

Вероятно, по пути фагоциту попался кто-то из убитых — или раненых — в первом бою, и тварь походя поглотила его. Силуэт просвечивал, словно в мутном стекле, — скрюченный, белый, уже без кожи и без глаз, упакованный в студень, как муха в каплю янтаря.

— Отходим, Макча! Здесь всё в слизи! До той стены!

Они отошли на двадцать шагов, а фагоциты скачками перекатывались следом за людьми.

— Шаг! И — бей! — скомандовал сотский. — Отходи! И — бей!

Одновременно с истошным криком мальчишки-наблюдателя, поздно заметившего новую угрозу, стена двухэтажного дома в тылу у отряда вспучилась и пошла трещинами.

— Отходи! — закричал Чжан, первым сообразив, что происходит. — Все назад! Бегом!

Здание вздрогнуло, стена вывалилась из него несколькими крупными кусками, и прямо под ноги отступающим выплеснулся ещё один фагоцит. Улицу огласили крики страха и вопли жуткой боли.

Чжан, пробегая мимо, наотмашь рубанул мечом по выпущенному в его сторону щупальцу. Поскользнулся, упал на колени, ткнул лезвием за спину наугад, вскочил и тут же снова упал. Левую ногу пекло, и хотя сапог был на месте, пальцы почему-то ощущали холодный камень мостовой.

Чжан рывком перевернулся на спину и успел увидеть, как фагоцит подсёк под колено Макчу. Сотский и ещё один чэнвэй бежали последними и не успели: Мачка заревел и упал, а чэнвэя ложноножка захлестнула целиком — человек внутри студня отчаянно задёргался, но почти мгновенно замер. Внутренность фагоцита из зеленовато-прозрачной превратилась в грязно-бурую.

Чжан поднялся и, хромая, направился к сотскому. Фагоцит пошевелился, тогда он с силой швырнул меч, на две трети погрузив лезвие в гущу студня. Пары выигранных секунд хватило, чтобы вцепиться в доспех Макчи и потащить тяжёлое брыкающееся тело в сторону.

Щупальце ляпнуло по кровавой луже, никого не нашло, потянулось дальше. Губернатор с огорчением подумал, что не успеет — сил не хватит волочь старого друга достаточно быстро.

Здоровенная секира развалила фагоцита почти пополам. Затем в доспех сотского вцепились ещё две руки и тащить стало гораздо легче. Чжан, оглушённый ранами, которых в пылу боя не чувствовал, и вонью, к которой привык, уже почти не осознавал происходящее. И только близкий голос Фёдора заставлял его не падать, тянуть, шагать — до тех пор, пока ещё несколько пар крепких рук не подхватили господина, чтобы унести подальше.

Глава 21

Чжану было хорошо. Ему давно уже не было так хорошо: лодка мягко покачивалась на волнах, рука любимой женщины нежно гладила его по волосам, а невдалеке беззаботно щебетала умница дочь. Что ещё нужно человеку для счастья?

Чжану было хорошо, но немного стыдно. Он частенько, оставаясь в одиночестве, корил себя за то, что слишком мало времени проводит с семьёй. Каждый день вместо личных дел и давно заслуженного отдыха он тянул целый воз забот о городе и не меньший — об окрестных шести больших пещерах, четырех малых альвеолах ярусом выше и одной огромной пустоши внизу, почти в двух днях пути по серпантину сквозь каменное тело Великой Хозяйки, да спит она спокойно в своей вечности.

Двадцать деревень и шестьдесят ферм, составлявших надел губернатора, требовали столько внимания и сил, что порой не оставалось возможности даже посидеть спокойно в любимом голубом кресле с кружкой горячего ку-ча. А чтобы вот так, спокойно и тихо, с родными…

Думая так, Чжан ощутил болезненный укол совести. Каждый раз, когда губернатора посещали подобные мысли, просыпалась и эта зловредная часть его души, вопрошавшая: а так ли необходимо ему лично тянуть воз, изображая из себя старого бурдюка, не желающего пойти под нож, если окажется слишком слаб? Может, пора взвалить побольше ответственности на слуг и помощников, которых развелось при дворе больше, чем жителей в некоторых из деревень? А может, Чжан специально загружает себя делами, чтобы не ощущать того нестерпимого бессилия, что охватывает при виде больной жены и дочери, которая… Которая…

Лодку тряхнуло и кто-то зашипел от боли. Другой голос грязно выругался в том плане, что под ноги нужно смотреть, не дрова везёшь — самого господина губернатора. Чжан покрылся холодным потом ужаса и открыл глаза.

Над ним во мраке, разгоняемом парой тусклых масляных ламп, покачивался белёсый влажный свод. Ровный, будто отполированный, с тонким ветвистым голубым узором.

— Макча! Что?.. — хотел закричать Чжан, но замолчал — вспомнил.

— Макча жив, — донёсся из густых сумерек голос Фёдора. — Успели до усадьбы донести. Только ноги придётся отнять выше колен.

— Ничего. Пусть так. Он был… — Чжан спешно поправился, — Он хороший воин и ещё принесёт много пользы!

— За его жизнь поблагодарите Авгура, господин. Он сварил зелье против фагоцитов. Оно слизь растворяет, тем Макчу и спас. И вас тоже, и ещё многих.

Чжана ещё раз качнуло, и он осознал, что его несут… нет, везут на наклонной одноколёсной тачке, застеленной мягкими покрывалами. Он попробовал пошевелиться — подчинились только руки, а грудь и живот стягивали два широких ремня, чтобы пассажир не вывалился на ходу.

— Лежите, лежите, не шевелитесь, господин! — попросил Фёдор. — Пол скользкий, идти тяжело.

— Идти? Куда? Где мы? — Чжан заозирался, уже понимая, какой будет ответ.

— Под городом. Егерь Лапса ведёт нас к площади.

— По жилам? Я запретил!

— Другого выхода не было, господин. Правда, не было. С помощью зелья мы отогнали фагоцитов от ворот, но они всё время возвращаются. А ещё, они обошли стороной ваш дом, вломились во дворы жуковаров и сейчас всё там пожирают. Авгур сказал — скоро придут ещё, времени осталось очень мало.

— Авгур сказал! — сквозь зубы процедил Чжан.

— Да. Фагоциты словно взбесились, а людям некуда деваться. Мы едва успели проскочить в квартал егерей. Господин Лапса встретил нас у своего дома, провёл через кожевенный цех, откуда у него самая большая жила идёт прямо к Светочу…

— Назад! - захрипел правитель. - Слышишь, я говорю, сейчас же поворачивай! Я не брошу семью! Мы должны драться!

— Вы не сможете драться, господин Чжан, — спокойно возразил Фёдор, не сбавляя шага. — У вас нет пальцев на одной ноге и правая рука не двигается. Вы не чувствуете этого, потому что Авгур дал лекарство, но защитить вы никого не сможете. Не сейчас.

Губернатор изумлённо выслушал эту отповедь и повторно попробовал подняться, проверяя, не шутит ли десятский столь чудовищным образом. Ремни держали крепко, только тележка от рывка вильнула.

— Проклятый колдун, — пропыхтел Чжан, силясь высвободить хотя бы левую руку. — Я его четвертую. Лично.

— Меч вы тоже потеряли, — бессовестно напомнил Фёдор. — Но за семью не беспокойтесь. Госпожа и Лэ-Лэ тоже здесь, с нами.

— Здесь? — голос дрогнул, ярость в нём смешалась с удивлением и облегчением.

— Под надёжной охраной, их так же везут позади. Это Лапса придумал. Сначала хотели нести на носилках, но он послал людей за этими тележками. Быстрее, легче и совсем не трясёт, потому что жила мягкая.

— Позови его, — буркнул Чжан.

— Лапсу? — не понял Фёдор.

— Авгура. Позови ко мне колдуна!

Десятский кивнул и ускорил шаг, светя перед собой маленькой лампой. Вскоре он слился с группой людей впереди, едва различимых впотьмах, и почти сразу от них отстала другая фигура — сквозь неё просвечивал огонёк лампы Фёдора, делая внешность Авгура ещё более жуткой.

— Вы звали меня, господин Чжан?

— Скажи, зачем? Я ведь запретил! Зачем ты потащил нас всех сюда?

— Мы же с вами заключили договор? Я по-прежнему уверен, что могу его выполнить. И фагоцитов тоже можно остановить. Мы с Фёдором решили…

— Вы? Вы с Фёдором? Не рановато ли вы взбираетесь на мой трон? Пока ещё я в этих землях губернатор!

Ходячий скелет зыркнул на него недобро.

— Нужен мне твой трон! Я с превеликим удовольствием убрался бы из этих земель, если бы... Если бы не дело, которое я обещал выполнить. Именно сейчас я его выполняю.

— Здесь? Прикрываясь моими близкими? Кто позволил тебе…

— Я шёл первым, пока ты не проснулся! — не сумел сдержать ярости Авгур. — Не я довёл тебя и твоих близких до такого состояния! И мор по городу развёл тоже не я! Если бы ты вёл себя, как подобает мужу и отцу, половины этих бед не случилось бы.

Чжан хотел ответить так же резко, но заметил, что люди впереди озираются. Воин, что катил тележку, а может быть и остальные там, позади, тоже могли услышать, поэтому произнёс он почти шёпотом совсем другое:

— Они не заслужили такого. Они не должны погибнуть здесь, под землёй, среди сырости и плесени.

— Шень-Мо даёт и Шень-Мо забирает, — напомнил Авгур. — Ей нет разницы, где и как мы отдадим долг тела. А умершим и подавно. Но сегодня твои близкие не умрут, если ты прекратишь, наконец, мешать моей работе. У нас больше нет времени на препирательства, поэтому пообещай мне прямо сейчас, что не станешь.

— Если ты обещаешь, что не причинишь им вреда! — с жаром выставил условие Чжан.

— Договорились, - быстро кивнул Авгур, словно такого ответа и ждал. - Теперь, что бы ни случилось, помни своё слово!

Он быстрым шагом двинулся вперёд, к Фёдору, Лапсе и двум его егерям, которые лучше всех чувствовали направление и вызвались быть проводниками. Похоже, что они свою часть работы как раз выполнили, поскольку замедлились, а потом и вовсе остановились. Чжан, вытянув шею, разглядел в неверных сполохах, что дорогу дальше перекрывала огромная, шириной во всю жилу, круглая клыкастая пасть.

— Приведите Шепчущую! — велел Авгур. — Пришло время избавить её от бремени.

Жила впереди плавно расширялась, образуя перед самой пастью нечто вроде вытянутого подземного зала. Свод постепенно уходил вверх, теряясь в темноте, стены раздавались в стороны чуть менее заметно, поскольку были покрыты толстым слоем влажного налёта, слабо отсвечивающего в сполохах холодного масляного огня. Зато пол опускался резко, вблизи преграды скопилась жидкость глубокой лужей – по пояс взрослому человеку. Она была тёплая, мутная, с запахом стоячей лимфы и ещё чего-то неприятного, отдалённо напоминающего запах несвежей рыбы.

— Что это? – спросил Чжан, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Гидра, — лаконично объяснил Лапса и повыше поднял фонарь. — Дальше не пройти.

Когда подкатили тележку, Авгур шагнул к Шепчущей, словно хотел подать ей руку, как знатной даме, но старуха сама соскользнула прямо в воду, подняв волны и грязную муть со дна. Ей потребовалось несколько попыток, чтобы разогнуть суставы и приподнять тело над поверхностью.

Конечности древней дрожали, она с трудом сделала пару шагов и прикоснулась пальцами к бугристой коже гидры, провела рукой вдоль края сомкнутых крест-накрест лепестков, задевая сотни кривых зубов. Под кожей Шепчущей налились бледным голубым светом узлы внутренностей, запульсировали медленно и неровно. Её иглы дрожали, едва слышно постукивая, и она, казалось, дышала с большим трудом.

- Что? Что она говорит? - губернатор уже почти избавился от ремней, но покинуть тележку без посторонней помощи оказалось непросто.

— У неё не хватает сил, — ответил ему Авгур и, увидев, как искривилось лицо Чжана, добавил: – Потерпите, уважаемый, она ведь едва жива!

Не дожидаясь новых претензий, он решительно вошёл в грязную воду, добрался до пасти водоносной гидры и тоже положил руку на усеянную клыками губу. Существо никак не реагировало на прикосновения, и даже когда Шепчущая провела по кожистому лепестку острым когтем – ответа не последовало.

- Ну? Что там?

— Гидра мертва! – повернулся к спутникам Авгур. – Она не откроет дорогу.

Сопровождавшие заохали и стали громко перешёптываться: погасший люм и нашествие фагоцитов они уже осмыслили и воспринимали как данность, но это! Нет гидры - нет воды, а без воды в дни выдоха...

Лучик думал о другом. Он только теперь понял задумку учителя и решил, что мёртвая гидра на пути, возможно, не так уж и плохо. После ночи, проведённой в логове шуршаков мальчик полагал, что его вряд ли чем можно было напугать, однако лезть в брюхо к живой гидре - чересчур даже в компании Авгура.

- Мы можем прорубить жилу прямо здесь, - предложил Лапса, кивая назад, на сгрудившихся позади повозок егерей, каждый из которых нес на плече кто железок, кто широкий мясницкий топор.

- Не стоит! - Авгур очертил пальцем широкую окружность перед сомкнутой пастью, чтобы все обратили внимание на толстый бронзовый обруч между стенкой сосуда и лепестками губ. - Жила оканчивается с внешней стороны бака, а нам надо попасть туда, внутрь, в подвал. Если прорубим здесь, придётся рубить ещё и стенку бака, шума будет много.

- Выломать эти челюсти вряд ли проще, а там всё равно нужно из бака как-то выбираться, - возразил Лапса.

- У гидры есть глотка, из неё прямой путь в лимфоузел. Нужно идти здесь.

Старуха, вся дрожа, развернулась к людям и разразилась серией тихих щелчков. Авгур выслушал, вздохнул и ответил егерю:

- Будь гидра жива, Щепчущая провела бы нас через неё. Но раз уж мертва, то это скорее всего означает, что и бак тоже разрушен.

- Это ведьма так сказала?

- Это я говорю. Что сказала она, мне не понять без помощи Лэ Ся. Милая, подойди сюда, пожалуйста!

Чжан, помня о данном обещании, пытался себя сдержать, но когда дочь с отрешенным лицом проходила мимо, не удержался и схватил её за руку. Пока искал какой-нибудь весомый аргумент, Лэ Ся подняла взгляд - и мужчина в изумлении замер. Трудно сказать, что именно Чжан прочёл в глазах ребенка, но одного молчаливого мгновенья оказалось достаточно, чтобы он смиренно разжал пальцы. Девочка осторожно высвободила кисть и прошла вперёд.

Когда она оказалась у самого края лужи, Фёдор сообразил, что дальше ей идти нельзя, слишком глубоко - Авгуру в двух шагах далее грязной мути набиралось по пояс. Тогда он без раздумий подхватил Лэ Ся на руки и сам шагнул в воду, казалось, расслышав, как позади заскрипел зубами Чжан.

Что ж, в этой ситуации, пожалуй, десятский был солидарен со своим господином.

- Зачем она тебе, колдун? Вот твой мальчишка, используй его!

Лучик, услышав это, ощутил, как шевелятся остатки волос на его обгорелых руках. Уж лучше обратно к шуршакам! Он ни за что не признался бы учителю, но близость ведьмы даже после всех объяснений и уговоров вселяла ужас.

- Нельзя. У древней не хватит сил на ещё одно сопряжение, господин десятский. Вы же видели, сколько энергии отнимает ритуал? Она буквально при смерти, если мы используем Лучика, это её добьёт. А девочка уже прошла самое сложное, ей ничего не угрожает.

Авгур аккуратно поддержал Федора под локоть, когда у того чуть не разъехались в грязи ноги, подвёл ближе к старухе и отступил на шаг, выжидая. Шепчущая покачнулась, подняла иглы у своего лица веером, осторожно коснулась самыми кончиками волос ребёнка. Лэ Ся не отстранилась, смотрела на старуху внимательно, очень серьёзно. Затем перевела взгляд на Фёдора, тронула его за плечо и указала тонким пальчиком влево, на место, где сходились два лепестка челюстей гидры.

Авгур вгляделся, затем закрыл глаза и вгляделся ещё раз. Понял, обернулся к Лучику и поманил его к себе, а когда тот подошёл - повторил жест девочки, только указывал вверх и одновременно извлекал из своей перевязи костяную иглу.

Лучик уже без объяснений догадался, чего от него хотят, и ловко полез вверх, пользуясь кривыми зубами гидры как ступенями лестницы. Фёдор проследил, как Авгур отходит вправо и нацеливается остриём иглы на крошечное темное пятно за клыкастой губой. Мальчик, оказавшись под сводом, приложил к такому же пятну кончик своего кривого ножа. Тогда и он с ребёнком на руках проследовал в место, указанное Лэ Ся. Когда десятский вынул кинжал, девочка уверенно направила его руку к точке, в которую нужно бить.

Авгур под выжидающими взглядами кивнул, и все трое одновременно с силой вдавили в мертвую плоть своё оружие. Пасть гидры вздрогнула, раздался пронзительный писк и лепестки губ с хрустом расцепились. Из-за них хлынул поток грязи - не сильный, но окативший всех затхлыми вонючими брызгами, прежде чем иссякнуть.

Авгур переждал этот выплеск равнодушно, словно именно его и ожидал. Фёдор выругался, но вовремя успел развернуться боком, чтобы удержаться на ногах и прикрыть свободным плечом Лэ Ся. А вот старую ведьму едва не сбило волной с ног. Она всё же удержалась, хотя для этого и пришлось вцепиться когтями в ту часть губы, что осталась неподвижной.

Гидра разжала лишь два лепестка, правый и верхний. Потянув их, Авгур сумел раскрыть ей пасть пошире и освободить проход шириной в половину жилы. Два других им с Лучиком разомкнуть не удалось даже при помощи Лапсы, который после некоторых сомнений махнул рукой и забрался в чёрную мерзкую жижу. Фёдор тоже хотел помочь, но с девочкой на руках толку от него было мало, поэтому чэнвэй мешаться под ногами не стал и даже отошёл в сторону, когда старуха, не дожидаясь остальных, полезла в образовавшуюся щель.

Авгур сунул было голову следом, через секунду вернулся. Сперва приложил палец к губам, затем ещё одним жестом поманил всех за собой и только после этого скрылся по ту сторону зубастой перегородки. Фёдор пропустил вперёд Лапсу, имевшего возможность при нужде воспользоваться оружием, а дальше уже двинулся сам, прикрыв ладонью голову девочки, чтобы ненароком не зацепилась волосами за зубы.

Позади возникла небольшая заминка с губернатором, поскольку два чэнвэя хотели подхватить его на руки и перенести через лужу, но Чжан раздражённо отбился от них, отобрал у одного железок и, сунув обух себе подмышку, использовал древко в качестве костыля. Допрыгав до края лужи, он посторонился и ждал, пока мимо пронесут на руках последнюю тележку с его женой, лишь после этого заковылял вброд к разжатой челюсти. Оттуда окинул взглядом арьергард - ещё больше десятка человек, среди которых неожиданно заметил сестру госпожи Чжан, не пойми каким образом затесавшуюся среди егерей и стражников.

Глава 22

Гидры по ту сторону пасти не оказалось. Четыре зубастых лепестка, а за ними - короткий кожистый отмёток длиной в пару шагов, вот всё, что осталось от гиганта, снабжавшего чистой водой несколько городских кварталов. Дальше плоть гидры истончалась и висела лохмотьями вдоль линии, по которой прополз фагоцит.

Его слизь оказалась достаточно агрессивной, чтобы разъесть даже медные бока цистерны. Вся вода вытекла, поскольку ёмкость, в которую один за другим спрыгивали из жилы люди, зияла рваными дырами, в которые могла бы проехать телега с парой бурдюков. По краям этих дыр металл взбух бело-зелёной пеной, а кое-где ещё дымился и шипел. На конусообразном дне, где должна была крепиться нога гидры, теперь булькала бурая жижа. Органика вперемешку с металлом застыла тёмными натёками, похожими на старую смолу, и от неё тянуло кислым, тошнотворным запахом.

Один из егерей поднял лампу, чтобы все могли в полной мере оценить, что осталось от водоносной системы города. Через бреши в стене виднелись трубы — смятые, обвисшие, разорванные и перекрученные, как потроха недоеденного хищниками животного. Одни лопнули, из других торчали костяные хомуты и медные кольца, сорванные с креплений. Пол в тех местах, где не был обуглен кислотой, покрывали обломки: куски хитиновых пластин, осколки стеклянных колб, раздавленные детали, разбитые ящики, в которых джалваханы когда-то держали свои инструменты.

- Сколько всего у вас в городе было гидр? - озабоченно спросил Авгур, когда выбрался сквозь дыру из цистерны и осмотрел подвал. Точного ответа не получил. Лапса только плечами пожал, а Фёдор предположил, что не меньше десятка, но сколько именно - знают лишь джалваханы, они и могут сказать.

- Это вряд ли, - Авгур указал куда-то вдаль.

Фёдор выпрыгнул из цистерны, посмотрел и ужаснулся. В веренице медных баков по меньшей мере половина имела сквозные дыры на корпусе. Три ближайших совершенно точно стояли пустыми, в остальных гидры тоже могли погибнуть. Для города это означало куда большие проблемы, чем нехватка продовольствия. Накануне выдоха, перед самыми морозами, люди могли остаться без питьевой воды.

Там, куда указывал Авгур, у основания крайнего котла в самом дальнем углу подвала, серели начисто обглоданные человеческие кости. Пока остальные спускались из пасти, трое мужчин пошли осмотреть останки. Лапса, приблизившись, молча приложил два пальца ко лбу в траурном жесте, а Лучик, подбежавший следом, охнул и по традиции степняков поплевал в сторону.

Следы фагоцитов здесь выглядели старыми, уже подсохшими, поэтому Федор остановился чуть поодаль, опустил Лэ Ся на чистый участок у стены и только потом подошёл к останкам. Не стал их трогать, только толкнул ногой металлическую бляху с цеховым символом. Кожаный ремешок с неё исчез, словно кому-то была забота - спарывать эту безделушку с одежды.

- Джалвахан, - подтвердил десятский опасения Авгура. - Похоже, это Дамут, я его знал, у него правая нога была сломана.

Десятский указал в груду перемешанных костей пальцем, заставив Лучика гадать, как в ней можно отличить сломанную ногу от всего остального. От этих мыслей Фёдор отвлёк его вопросом:

— Скажи, мальчик, этот скелет ты видел сегодня ночью? Про него рассказывал?

Лучик помотал головой. Взглянул по сторонам в попытке припомнить направление, обнаружил невдалеке оплавленные ступени лестницы и рукой указал влево от них, в черноту пещеры позади баков.

- Значит, то был Раван. А это его брат. Только ведь убили его не фагоциты и не мор. Шуршаки объели?

Чжан, бледный от боли в ноге, растолкал всех и проковылял на своём неловком костыле вперёд, тоже внимательно посмотрел на немногое оставшееся от джалвахана.

— Шуршаки, — подтвердил он. — Но сколько же их? Погрызли лимфоузел, убили джалваханов, даже до гидр добрались... Как такое возможно? Авгур, ты о подобном когда-нибудь слышал?

Прежде чем ответить, Авгур осторожно вынул из дыры в ближайшем баке дохлого шуршака, изучил под светом лампы.

- Я о таком тоже не слышал, уважаемый господин Чжан. Но всё когда-то случается впервые. Мы, люди, не так давно живём во чреве Шень-Мо, чтобы знать о ней многое. Зато мы многое делаем бездумно, навлекая на себя гнев Великой Хозяйки.

- О чём ты, колдун?

- О том, что ты задал очень хороший вопрос, господин Чжан. Сколько же их здесь? И главное, почему?

- Почему же? Ну, говори, что я тяну из тебя в час по чайной ложке, как сок из огурца?

- Потому что один из твоих людей придумал, как зарабатывать больше денег, но жадность затмила ему разум. Он объявил, что заплатит за каждое яйцо пузырчатой синицы, принесённое из соседних альвеол.

- Кумар? - непонимающе прищурился губернатор. - Что ты несёшь, колдун? При чём здесь глава гильдиии жуковаров, да примет Шень-Мо долг его тела!

- Он при том, что вот это всё, - Авгур широко развёл ладони, - его рук дело.

- Господин Кумар давно мёртв, - напомнил Лапса.

- Да, и в этом есть некоторая ирония. Наверное, сам Хэй не смог бы придумать лучше и от души посмеялся над неудачником, который первым стал жертвой собственных ошибок. Что, вы до сих пор не понимаете? Тогда скажите, что станет с городом, если в нём год за годом убивать всех детей?

- Да при чём здесь... - зашипел Чжан.

- Ладно, ладно, хватит загадок. Но скажите мне хотя бы, чем питаются пузырчатки?

- Ну... Жуками? - неуверенно ответил Фёдор.

- Личниками, - поправил его Лапса, у которого на лице постепенно отражалось понимание. - Молодью жуков! Кумар называл птиц вредителями, хотел вычистить альвеолы от гнёзд и поставить там компостную ферму для своих жуков. Мы с ним несколько раз ругались по этому поводу, в альвеолах много разной живности и мои егеря там часто охотятся, а он хотел подмять всё под себя.

- Ему это почти удалось, - согласился Авгур, - только он забыл, что кроме жуков синицы-пузырчатки едят еще и других мелких тварей, например шуршаков. И когда по его заказу горожане разорили все гнёзда, синицы исчезли, а шуршаки начали плодиться. Да так, что даже крысам не осталось места под городом. Заменили собой всех падальщиков.

- Но при чём здесь мор? От чего умер Кумар, его семья, слуги и другие горожане? Не шуршаки же их загрызли?

- Не их. Когда еды для огромной колонии стало не хватать, они стали...

- Точить лимфоузлы! - прокричал Лучик, радуясь, что догадался первым. Ну, почти первым.

- Верно, сяо няо. Повредили луковицы и занесли туда инфекцию. Которая постепенно, по трубам с лимфой, затем по жилам с питьевой водой потекла в город. А первым делом попала в дом господина Кумара, прими Хозяйка благосклонно его глупую душу.

- Но гидры? - Чжан всё ещё сомневался. - Гидры очищают лимфу и всегда реагируют на любые нечистоты. Джалваханы должны были заметить неладное, почему они не подняли тревогу?

- По очевидной причине, - кивнул Авгур в сторону костей несчастного Дамута. - Предположу, что сначала они пытались лечить больных гидр, заменили несколько умерших, а потом поняли, что искать причину нужно не в банках, в там, в пещерах под Светочем. Тогда они взяли лампы с маслом, спустились сюда...

- И открыли дверь в логово шуршаков, - закончил за него фразу губернатор.

- Именно так. Если мы хотим всё исправить, нужно идти туда и очистить лимфоузел.

За спиной Авгура послышались громкие частые щелчки. Мужчины обернулись. У того места, где по памяти Лучика должна была находиться дверь, а сейчас виднелась только здоровенная обугленная дыра в мокрых брёвнах, Щепчущая приплясывая и пристукивала иглами. Девочка, неизвестно когда проскочившая вслед за старухой, держала её за руку и настойчиво манила к себе.

- Нужно торопиться, она что-то почуяли, - нахмурился Авгур и поклонился Чжану. - Господин губернатор, дайте приказ вашим людям следовать за мной в отдалении. Я знаю способы отвадить многих животных, но появление большого числа людей может спровоцировать их. Я подам знак, когда понадобится ваша помощь.

По лицу Чжану стало понятно, что идея ему совершенно не по вкусу.

- Хорошо, они отстанут от нас на двадцать шагов.

- От нас, господин Чжан?

- Да. Я иду с вами

- Но...

- Без возражений! Ты же уводишь мою дочь? Значит, я пойду с ней рядом.

— И я! — выкрикнул Фёдор и выступил вперёд быстрее, чем Авгур сумел бы его остановить.

Чжан вздрогнул и прожёг десятского взглядом, но прежде, чем двусмысленность случившегося привлекла ещё чьё-то внимание, Лучик тоже подскочил:

— И я пойду! Шу-шу, я пойду только с тобой!

Авгур внимательно заглянул в глаза каждому из троих, не нашёл в себе сил спорить и махнул рукой.

Глава 23

— Ради тебя, Чжан-гэ! - сказала она. - Не ради города и не ради сестры. Я хочу, чтобы ты знал.

Сейчас она мало походила на испуганную служанку, что явилась к Авгуру ночью с ножом. Сестра госпожи Чжан стояла гордо, не по рангу высоко подняв голову и прямо, без стеснения глядя в глаза любимому человеку.

— Я знаю, - ответил Чжан.

Того, что он сделал, не ожидал никто. Когда Фёдор подвёл женщину, губернатор отбросил костыль, перенёс вес на здоровую ногу и опустился на одно колено. Прямо в грязь, в слизь, в лужу, которая чернела на полу. Чжан склонил голову — не до земли, такой поклон традиционно оставляют для императора и предков, — но достаточно низко, чтобы было видно всем: это не поклон просителя, а поклон должника.

— Ведьма сказала, что новый сосуд сердца должен вызваться добровольно, — сказал Чжан. — Я не могу приказывать и не буду. Ты вправе отказаться.

Женщина смотрела сверху вниз, её лицо не дрогнуло, только губы чуть-чуть сжались, показывая, что тяжёлый груз на её душе увеличился многократно.

— Ты не должен стоять на коленях, Чжан-гэ, — сказала она. — Ты мой... Ты наш повелитель. Не говори о долге, я сделаю это ради тебя, Чжан-гэ!

Авгур невольно задумался, какую роль сыграло в её решении обещание, данное прошлой ночью в его комнате? Играло ли оно вообще какую-то роль? Женщина даже не посмотрела в его сторону и ни словом не обмолвилась о случившемся, сейчас для неё существовал только Чжан. Её голос звучал прощанием, его ответ — приговором.

Шепчущая, всё это время неподвижно сидевшая у стены и взиравшая на людей с полным равнодушием, внезапно заскрипела хитиновыми мозолями на шкуре и поднялась. Она словно поняла, что решение принято, а долгое прощание только отнимет лишнее драгоценное время, поэтому уверенно шагнула к женщине. Та вздрогнула, постаралась держать себя в руках, но при первом же прикосновении резко втянула ртом воздух, потому что лёгкие свело спазмом от ужаса.

Старуха протянула длинные тонкие лапы, ухватила когтями за плечи и подтянула женщину к себе, вскинула к её лицу иглы. Едва коснулась ими волос, уколола лицо, ключицу, спустилась ниже. Шея Шепчущей вытягивалась, словно резиновая, когда ведьма тянула лицо книзу, ощупывала грудь и живот жертвы. Крохотные капли крови, выступавшие в местах уколов, она отправляла себе в трепещущую тонкими отростками пасть.

Наконец, отведя голову далеко назад и выставив все иглы перед собой, старуха резким движением оттолкнула женщину, так что та не удержалась на ногах и с тихим вскриком упала на сырые камни. Авгур, Фёдор, Лучик, а более всех - Чжан с изумлением смотрели на обеих.

- Что это значит? - спросил губернатор, лицо которого было уже не белым - серым.

- Ну ясно же! - воскликнул Лучик, опередив учителя, - Не приняла жертву. Не годится!

- Но почему?

- Кто ж её, старую каргу, поймёт? - скривился мальчишка.

Шепчущая тем временем сдвинулась со своего места, с трудом переставляя длинные ноги. Она смотрела не на Чжана и не на отвергнутую жертву, старуху интересовала теперь только Лэ Ся. Девочка держалась в стороне, у стены, где её оставил Фёдор, вручив лампу с маслом и велев освещать закуток перед пещерой. Шепчущая добралась туда и медленно, с усилием протянула руку.

Лэ Ся словно только этого и ждала. Уверенно сделала шаг вперёд, обхватила ладошкой протянутый коготь, приподнялась на носки, когда другой рукой старуха притянула девочку к себе. Шепчущая плавно поднялась, и Лэ Ся оказалась у неё в когтях сидящей уверенно, будто на качелях во дворе дома. Древняя стояла твёрдо, и её тело, ещё минуту назад казавшееся почти неживым, теперь пульсировало ровнее. Когда ребёнок обхватил её за шею, старуха широким шагом двинулась дальше, не оглядываясь и никого больше не ожидая.

Чжан охнул, вскочил, забыв о ранах, и попытался схватить дочь. Авгур с трудом удержал его в последний момент.

— Нельзя! Нельзя трогать! - шипел он. - Погубишь девочку!

Фёдор в замешательстве топтался рядом, не понимая, кому прийти на помощь. А Шепчущая всё шла по направлению к лимфоузлу, и шуршаки, что оказались на её пути, принялись расползаться в стороны.

- Да прекрати же! - Авгур без всякого почтения встряхнул губернатора, - Надо догнать их, пока путь открыт. Но не смей трогать дочь, пока всё не закончится!

Он первым пошёл вперёд, поскольку ответа так и не дождался, а полагаться на здравомыслие Чжана в этот момент было рискованно. Шуршаки пропустили - их страх перед Древней оказался настолько велик, что людей рядом словно и вовсе не существовало. Авгуру показалось, что даже вдалеке, по тёмным углам мелкие твари уходили в щели, в норы, в темноту, и их дробные щелчки-переклички стали тише.

Фагоциты до определенного момента не реагировали на посторонних. Только когда Шепчущая оказалась шагах в десяти от лимфоузла, ближайшая гроздь защитников Шень-Мо взволнованно зашевелилась. Тогда старуха опустила Лэ Ся на землю, положила ладонь ей на голову и тихо, почти неслышно, зашуршала иглами.

Девочка задрала голову и пробежала глазами по сводам пещеры. Её взгляд остановился на нервной клетке, которая так и не отошла до конца от ночной встречи с Лучиком и сердито багровела из глубокой укромной выемки.

Чжан, задавивший в себе первый инстинктивный порыв, смотрел на происходящее с выражением недоумения и беспомощности на лице. Лучик, замерший рядом с Авгуром, прошептал:

— Они говорят? Она её понимает?

— Выходит, что да. Между ними очень сильная связь, — так же тихо шепнул Авгур. Затем спросил: — Ты понял, что нужно сделать?

- Мне? - изумился Лучик.

- Нет, ни в коем случае. Это моё дело.

Лучик, уже готовый спорить и торговаться, немного растерялся.

- Вообще-то я легче...

- И ловчее, я знаю, - улыбнулся Авгур, у стоявшего рядом Фёдора аж холодок по спине пробежал при виде этой улыбки. - Не сомневаюсь, что справишься, если я попрошу, сяо няо, но ты уже пострадал один раз. Нервов Шень-Мо никто не касается безнаказанно.

Он извлёк из складок перевязи небольшой мешочек и вложил в ладонь Лучика.

- Твоя помощь мне понадобится в другом. Помнишь, как мы выманивали хрустального рыбака из озера? Будь готов повторить этот фокус с фагоцитами, если они меня почуют.

Лучик помнил очень отчётливо. Правда "мы" в устах Авгура звучало тем ещё преувеличением: от Лучика тогда требовалось лишь сидеть как можно тише на затопленном островке, а всю работу выполнил сам Авгур. В том числе и прикончил костяной иглой искрящуюся длинноусую гадину, едва она выпрыгнула из воды за приманкой.

- Я всё сделаю, шу-шу, - пообещал мальчик.

Те двадцать шагов, что отделяли теперь отряд от почерневшего, растрескавшегося лимфоузла, Авгур проделал уверенно и быстро. Задержался только однажды, перед пятачком, где между двумя лужами шуршаков сбилось в кучу особенно много, буквально некуда ногу поставить. Они не нападали, но и равнодушными не казались, наоборот, их жвалы мелко тряслись от возбуждения, пластинки панцирей топорщились, а по тому, как синхронно они поворачивали глазные стебельки по мере приближения Авгура, было видно: они едва сдерживаются, и не потребуется даже приказ, чтобы напасть, достаточно Шепчущей немного ослабить контроль.

Ведьма тоже это почувствовала и издала серию коротких, отрывистых щелчков. Её иглы на у подбородка зашевелились , забегали, одна из тонких длинных рук описала в воздухе медленный пасс. Если в этом выражался приказ, Лучик его не почувствовал, а вот шуршаки немедленно начали расползаться по сторонам, для чего многим пришлось влезть лапками в жидкую грязь, а следующим - проползти по их спинам и вдавить сородичей по самый панцирь, чтобы самим затем плюхнуться с головой в черную жижу.

Авгуру освободили узкую, шириной в половину шага, полоску пола. Она тянулась к лимфоузлу, как тропа, прорубленная в живом ковре. Когда мужчина пошёл по ней, панцири опять задвигались, смыкаясь за его спиной.

Когда же до лимфоузла осталось шагов пять, занервничали фагоциты. Их грозди на поверхности больного органа потекли вниз, пульсация внутри тел сбилась с общего ритма. Один шар, не самый крупный, размером с Лучика, отлепился от гладкой стенки и с влажным шлепком упал на пол.

Авгур замер. Лучику показалось, что учитель некоторое время даже не дышал, так неподвижно он смотрел на хищника, который потерял в падении ориентацию и медленно лапал теперь ложноножками по сырому камню и основанию лимфоузла.

Лучик опомнился, дёрнул за завязку кожаный мешочек, запустил пальцы внутрь и вытащил гранулу — размером с горошину, тёмную, с сырой и мягкой, как у потного гриба, поверхностью. Размахнулся, бросил. Гранула упала в шаге от фагоцита, и тот немедленно накрыл подарок новым отростком, втянул горошину под кожицу. Ложноножки, протянутые к Авгуру, немедленно дёрнулись обратно, вытянулись и выросли на другой стороне в поиске нового угощения.

Лучик бросил вторую гранулу чуть дальше, но не сильно, чтобы фагоцит обязательно учуял шлепок, мог легко найти и схватить. Тот пополз. Третья гранула шлёпнулась уже на метр в сторону, в гущу шуршаков, и фагоцит, забыв, зачем спустился, двинулся быстрее, безошибочно угадывая, где искать следующий шарик. Он слизывал их, оставляя широкий тёмный след в скрипящей хитином массе, поскольку шуршаки не успевали убраться с дороги, а Шепчущей даже в голову не пришло их отводить.

Фагоцит чуть крупнее заинтересовался поведением мелкой особи и вытянул книзу длинный тонкий тентакль. Не дотянувшись, ослабил хватку и быстро стёк на землю. Вышло это немного элегантнее, чем у маленького, и вскоре Лучик "пас" уже двоих монстров, гадая, хватит ли приманки, если следом потянутся все остальные.

Авгур перевёл дух, оглядел лимфоузел и выбрал трещину, не слишком широкую, уже немного поджившую, чтобы не лопнула от веса человека. Место показалось ему не самым удобным для подъёма, но здесь над головой хотя бы не висели фагоциты. Сунув пальцы за шершавый, как старая кость, край, Авгур стиснул зубы и осторожно потянул себя вверх.

Лез он медленно, перехватывая руками с каждым разом всё осторожнее и стараясь, несмотря на усталость, делать рывки как можно мягче. Чем выше над землёй, тем тоньше и нежнее становилась шкура лимфоузла, нанести неловким движением новую травму и возбудить едва уснувших невдалеке фагоцитов очень не хотелось.

До макушки оставалась буквально пара метров, когда Авгур понял, что план летит ко всем чертям. Сначала он услышал нарастающий гул, как от миллионов крохотных крыльев при налёте саранчи. Потом вскрик Лучика и громкую ругань Фёдора. И, кажется, различил даже звук взводимого курка.

Авгур посмотрел вниз. Ковёр из шуршаков кипел, дрожал, трясся и скрипел панцирями. В дальних углах, где эти твари при появлении Шепчущей пытались забиться в щели и спрятаться, сейчас поднималась настоящая хитиновая волна. Вблизи же свободное место осталось лишь на небольшом пятачке вокруг старухи-Древней и горстки людей. Даже на фагоцитов то один шуршак, то другой прыгал с места, впиваясь жвалами в оболочку, и хотя эти смельчаки немедленно падали обратно обугленными, вымазанными едкой слизью, фагоциты при каждом укусе - немыслимое дело - вздрагивали и отступали.

Авгур подтянулся, почти выбравшись уже на наклонную поверхность под самым сводом, и снова глянул вниз. Шепчущей явно изменили силы, она не могла восстановить контроль. Лучик выронил мешочек с приманкой и зачем-то выхватил нож, будто он поможет против такой оравы. Чжан взял свой костыль в руки и перевернул вперёд лезвием, как и полагается держать алебарду. А Фёдор, тот и вовсе выхватил из кобуры револьвер. Глупо, как же глупо!

Грохнул выстрел. С удивлением Авгур заметил, как фонтанчик каменной пыли брызнул очень далеко от людей - из выступа почти неразличимой в темноте стены. Там почудилось смутное шевеление, пришлось закрыть глаза и напрячься, чтобы различить детали.

Огромная, длиной не меньше, чем с бурдюка, королева шуршаков выбралась из неприметного тоннеля. Явно не та, что встретилась накануне Лучику: огромнее, страшнее, опаснее. Тяжелая тварь с сегментированным брюхом, которое она уверенно несла над камнями на коротких, но мощных лапах. Её панцирь не светился белым или синим, как у обычных фуражиров, а отливал чёрным глянцем, в котором свет других особей отражался мелкими искрами, будто покрытый инеем.

Королева ползла медленно, уверенно, неуклонно, и шуршаки при её приближении впадали в экстаз. Шепчущая старалась изо всех оставшихся сил, но королева неотвратимо брала верх, с каждым движением лап возвращала свой выводок под контроль. Это было не нападение, не месть, не охота - мать рода просто почуяла неладное и явилась для инвентаризации.

- Не стреляй! - прокричал Авгур вниз, уже не боясь привлечь чьё-либо внимание. - Фёдор, не убивай её!

- Как нам это поможет? - отозвался десятский, не отводя ствола с той воображаемой линии, что упиралась в голову королевы.

Та внезапно среагировала. То ли на звук голоса, а может быть просто подошла достаточно близко, чтобы разглядеть горстку людей. Авгур увидел, как она поднялась почти вертикально, оставив для опоры только четыре задние лапы, и испустила высокий, на грани слышимости звук.

Время вышло. Авгур последним размашистым рывком забросил туловище на самый верх лимфоузла и сгрёб в охапку столько нервных волокон, сколько мог ухватить. Много нитей попалось бесполезных, надорванных Лучиком в момент его утреннего акробатического прыжка, но нашлись и живые, эластичные, пригодные для работы. Авгур перевернулся на спину, потянул волокна одной ладонью, "процеживая" через пальцы другой, и с лёгким чавкающим звуком в руки прыгнули несколько прозрачных присосков, внутри каждого испуганно сокращался крохотный корешок нейрона.

Нервная клетка на потолке почуяла, как теряют связь с лимфоузлом её паутинки, мелко злобно завибрировала. Она ещё прекрасно помнила ту испытанную несколько часов назад боль, поэтому вдоль волокон сразу побежали первые защитные, пока ещё совсем слабые, искровые разряды.

Авгур приподнял голову, сунул горсть присосков под затылок и слегка придавил. Голая прозрачная лысина имеет свои недостатки, зато нервное волокно легко липнет к гладкой коже, после чего нейрон за одно мгновенье рассекает её тонким когтем и внедряется в череп.

Взгляд мужчины затуманился, перед глазами полетели белые светящиеся мухи. Тело его изогнулось от боли, с каждым ударом сердца деревенея и становясь непослушнее, так что следующую горсть присосков он лепил даже не на ощупь, а по мышечной памяти, просто повинуясь логике многократно пережитого ритуала. Если он промахивался, не переживал, просто повторял хватательные движения бесчувственными руками - хищные корешки сами должны дотянутся до новой жертвы и вонзиться, куда нужно.

Судя по тому, как замедлялись мысли и плыло сознание, Авгур успел сделать достаточно. Он ещё слышал, как внизу кликанье шуршаков сливается в общую пулемётную дробь, как лязгает по камню железок Чжана, гулко бахает последний патрон в револьвере Фёдора, как раненым поросёнком визжит Лучик, которому шуршаки уже проникли под драные штанины и рвут жвалами кожу на ногах... Но все эти звуки очень быстро отодвинулись куда-то невероятно далеко, а голову накрыло гулкой, как удар колокола, тишиной.

Авгур преодолел оцепенение и мысленно затараторил слова, те единственные допустимые здесь, придуманные почти три столетия назад специально для него.

"Шень-Мо, превеликая Хозяйка! Шень-Мо, мать всего сущего в тебе, пожирательница всего сущего вне тебя! Шень-Мо, грозная мачеха всему вошедшему в тебя и принятому тобой, услышь мольбу твоих ничтожных пасынков!"