Дорогой, до зари

Дорогой, до зари

1. Белен

- Белен, Белен! Бел! Иди-ка сюда скорее! – крикнул кто-то под окном и, не дождавшись в ответ ничего, кроме лая рыжеухой хозяйской собаки, повторил призыв. Мать поежилась и закрыла синие створки ставней. Там, откуда она ехала, и теперь стояли солнечные дни, редко набегали холодные тучи, еще в шутку пугали ветром морозного севера позднюю малину и дозревающие кочаны капусты. А здесь несколько раз выпадал снег, ложился и таял, но воздух уже пах зимой и, скорее всего, следующий снегопад останется на полях уже до далекой весны.

Остатки взятой в путь малины и капусты мать продала на постоялом дворе, внутренне удивляясь, что почти бросовые дома товары считаются тут редкостью и лакомством. И уж если к капусте отнеслись спокойно, дивясь лишь размеру да свежести кочанов («Как так, на Темную половину года у вас еще капуста на корню? Мы свою уже засолить успели, да у нас она такой здоровой не родится вовсе. Что скажешь, тепло всякое растение любит, тут, глянь – ко, не юг»), то на зеленоватую малину хозяюшки налетели курами на гнездо капустника. Зеленовата? Что за горе: полежит в тепле, доспеет, к Рождению солнца, а то и ране, будет готова, пойдет в варенье, добавится во взвар вместе с вынутым из ледника на дворе вышником, сушеными яблоками и купленным у такого же мимоезжего гостя виноградом.

Полученных денег хватило бы подновить телегу да вернуться домой, как и советовали матери в один голос старые люди, которым поведала она заветную цель своего странствия.

Хоть ты тресни, не было тут проводников дальше на север. И не то, что местные не знались с соседями или зуб на них точили. Знались и охотники добывали мехового зверя, а то и лося в лесах по берегам Темной реки, которая, хоть и слыла сварливой, старожилов здешних мест щадила. Но к её низовьям никто не решился бы идти, да в зиму тем более, да вдвоем. Пропадешь, ну их, эти низовья, там нечего и взять: одни скалы, пороги и лес нетронутый. Лебеди весной, не солгу, летят оттуда красивые, местным не чета, знать, гнездовье их на скалах, вот и прибыль вся. Если есть там какой народ, то под стать местам, дикий и неласковый. И уж кто туда попал, то не будет ему возврата, на этом сошлись старики. И не губи хоть себя, езжай обратно...

Третий день она колебалась: то хотелось чуть не впервые в жизни пропустить советы здравые мимо ушей и на страх поехать самой дальше, чай, север не страшнее прочих земель, то еще подождать, мало ли, вдруг найдется кто, мир большой, чего в нем не бывает. Только об одном она не задумалась ни разу, об обратном пути, знала, нет его, как солнцу в полдень к утру не повернуть.

- Белен! Да где ты есть? – мальчишеский голос разбил и без того осколочный сон, уже не разобрать, туманно ли серая лошадь, споткнувшись о серп луны, скинула его на всем скаку или просто ноет усталое тело. Весь день вчера то таскали дрова, то перекапывали огород не дюже радивому хозяину, еще и выбирая картошку, попадающуюся под лопату. «На то и небрежный хозяин, – ворчал Белен потом, – до поворота на зиму огород не копан, картошку выбрать не сумел толком, сам себя обобрал, обед нам сварил – я б собаке такого борща не дал. Нет бы, картошку целиком сварить да потолочь после, капусту тонко порезать, не в палец толщиной, зажарку приличную сделать, а не просто лук пожечь».

- Так картошка же нам досталась, - возразил паренек. - Чем плохо?

- Да помрет как-нибудь серед зимы с такими привычками. Или с голоду, или трубу в печи закроет не вовремя и угорит, чем хорошо? Или борщом себя уморит.

Паренек согласно опустил голову, обед он втихаря вылил за окно и в животе до ужина горестно урчало, благо, Белен готовил куда лучше незадачливого хозяина.

Сновидение еще держало его в объятиях, взлетали под копытами серогривого скакуна березовые листья, превращаясь в зыбкую дорожку для летящих следом теней...

- Бел! Ты же на севере бывал прежде, да?

- Надоел хуже жары, - не зло огрызнулся Белен, натягивая на голову лоскутное одеяло. - Что орешь?

Он лукавил, парень был славный, хотя и дрожал от малейшего холодка в голосе, а уж этого у Белена довольно. Они вроде как сдружились, работая вместе последние четыре седмицы, по меньшей мере, Белен не прогонял паренька от себя, не принимался орать чуть что не так и, даже выпив (как без этого, коли работаешь на холоде, а то и под дождем), не лез драться. Не то, что кавалеры матери да средние братцы. Молчаливый даже во хмелю Бел казался парнишке иногда самым старшим братом, которого не смогла доносить мамка, уж он-то, с детства думалось парню, был бы не таким аспидом, как выводок младших, только и ищущих лишний кусок урвать да девку полапать.

- Там баба одна, говорят, проводника на север ищет, - паренек перевел дух. Он бежал через полдеревни, ведь трудно по молодости плестись пешком с такой-то новостью, и опасался, кабы кто не опередил, мало ли что у кого на уме. - Денег дает как за месяц работы. Вот я и надумал, тебе бы с ней...

Белен только подивился парнишке, и что с него вырастет такое? Раз только помянул, мол, север знаю, такой, куда местные не ходят и небыль плетут. И поди пойми, потому ли не ходят, что плетут или потому плетут, что не ходят. К слову помянул, к первому холодному ветру с мужичком, заставшим их посеред огорода с тяпками наперевес, молодцов против свинороя и толстушки. Так нет же, запомнил, еще и другим успел рассказать, не иначе.

- Я уж ей сказывал, тебе край деньги нУжны, так никто жить зиму не пустит, она в ответ, дочиста все отдам, пусть взаправду доехать поможет, хоть до прямой дороги на Темную, там, мол, сама дойду, - уговаривал парень, сам стараясь не радоваться чаемой радости, не спугнуть птаху-удачу, что чаще дразнила его, чем в руки шла, хоть в этот раз. Белен не раз уж говорил, пройдет последняя работа он уйдет на юг, к родным, что ли или так, где теплее да проще. Тутошние жители нанимали крепкого работника, но своим, как не раз бывало с пришлыми, Белен так и не стал. Нравом ли не сошелся или не было у него и тяги тут оседать, парнишка не понимал, но не раз уж крутилось в голове уйти вместе с Беленом хоть на юг, хоть до предков, хоть за солнцем вслед.

- Ты ж сам говорил, пока снег во всю силу не ляжет, можно пройти...

- Я для того говорил, чтоб ты на всех углах повторял, - Белен провел ладонями по немытым вторую седмицу волосам. - Младшеньким своим бы сказки сказывал, то ко мне лезешь как клоп на перину? Получаешь мало, нет?

Паренек протянул Белену гребень с поломанными зубьями, спинку украшали резные лебедушки с выводком. Спросить бы, кто красоту такую сделал да где птиц бы этих увидеть… Нет, боязно, да и про клопа с докукой он и дома наслушается. Раз нет у Белена охоты рассказывать, значит, нет. И теперь только случая ждать остается. Только вот уйдет Бел навсегда и рассказы его с ним, остается вспоминать до смерти, мол, был у меня друг, да и не стало, внукам рассказывать, чтоб морщились под конец, что же ты дед такой, почто с ним не ушел, сказку упустил...

- А что за баба такая нашлась? Десятка разбойников за ней нет? Брать у меня нечего, жизнь только дорога.

- Не дюже молода, мамки моей старше, глядишь. Вроде сердита сперва кажется, языкастая, чуть не твоими словами спросила, мол, что за провожатый такой, кодлы с топорами не приведет?

2. Мамка

Только проснешься – дождь стучит по крыше, и кажется, стучит так ладно, не то, что прошлую осень. Еще бы: за лето крышу покрыли новым железом, вымазали пол на чердаке доброй глиной с половой, а прежде там земь кое-как была накидана и всё тебе. А сквозь дробь дождика ровно так гудит печь, хорошо, дрова до негоды прибрать управились, бери теперь потихоньку из дровника и топи. Знать, мама уже борща сготовила, придет сейчас будить:

– Вставай, доня, младших мыть будем сегодня, а то соседка прибегала, говорит, у них мальчишка вшей где-то сыскал...

Звон и крепкое словцо, разнесшееся далеко над крутым берегом реки, вырвали мать из сладкой дрёмы. Не было печи, не было вкусного борща с куриным мясом и стручка красного перца бараньим рогом, что так хорошо кусать заодно, не стучал дождик по убранному к зиме родному дому. Ветер шумел в жестких листьях высоченных ясеней, чьи корни кое-где торчали из глинистых берегов. Раз за разом по нескольку листьев отрывались от ветвей и слетали вниз, кто в инистую траву, кто в бурную воду. И река монотонно гудела пламенем в печи.

Лошади щипали травку неподалеку, а Белен стоял на коленях у костерка и, ругаясь, тер ладонь о загвазданную рубаху. Маленький чугун с ручкой, приделанной младшим сынком как раз, чтобы в дороге удобнее было, валялся рядом, вчерашняя готовка разлилась по земле. Мать только головой покачала, уже не раз за три дня она жалела, что с ним связалась, ну да, на безрыбье и рак рыба.

– Взрослая детина, а чугун спортил, дурной, что ли, руками горячее хватать? Мамка не учила? Мои сыночки вон с детства все умели: меня дома нет, они раз-раз, сами младших накормят, дров наготовят, один веточки рубит, другой корову до обеда пасет, дочка еды сготовит. Не сразу, ясно, хорошо получалось... Ну, я ж их и учила... Так мне после с ними и горя не было, с поля прихожу, все уже готово, чистенько, прибрано...

Белен молча натянул на ладонь рукав, ухватил злополучный чугунок и пошел к месту, в котором берег полого сходил к волнам, чтобы вымыть посудину и набрать воды.

– Нехай, положи ты его на место, лучше б кадочку водой наполнил, - мать выплеснула прочь остатки воды из кадки, крепкой, такой знакомой. Да и удобной, как раз в путь с собой брать. Кадочку сделал средний сыночек, еще когда только к бондарю учиться пошел. Сделал, чтоб сестре на свадьбу подарить. Подарил, только не зажилась на свете сестра, все вещи тогда раздали, кадку только мать себе и оставила. И то, не было больше в семье женщин, сыновья, хоть и жили порознь, жинок в дом не привели еще, сестер у матери не случилось, а век на платья да утварь доченьки глядеть – слезы одни, сердце себе вынимать день за днем. Пусть соседкам на пользу пойдут, да и покойнице поминок должОн быть, глянут на платье или на сковороду и нет-нет, помянут, мол, хозяйка была добрая, удАлая. Хоть кого возьми, не было среди её детей нескладех.

Белен молча достал из телеги мешочек с крупой, высыпал её в чугунок и поставил его в горку углей.

– Еще чего придумаешь? – мать даже выронила из рук картошку. - Добро опрокинул, наваришь сейчас, что кобель жрать не станет.

– Не пробовала, что хаешь? – Белен сел к ней спиной, глядя, как поднимается красноватое солнце над деревьями, медленно, будто дрожащие ветви застят путь. Ему было все равно, что мать, морщась, вылила из чугуна часть воды, слишком уж много показалось для трех горстей крупы, что добавила в набухшую крупу две деревянных ложечки свиного жира. Да и мать старалась больше для себя, хоть и тягостно было одной, непривычно, словно от сердца что оторвали. Дома-то сейчас третий сын уже отправил младших: кого коров смотреть, кого учиться, кого хворост сбирать и рубить. Хоть бы только разное они готовили, а то знаю их, нападутся варить сушку и ничего больше не надо. Сварят и тягают весь день, а про другую еду и слышать не хотят. Не то вареников просят день за днем, говоришь, бывало, ну вас, полоть надо, самая погодка. Сами наварим, мамка, отвечают, только тесто разведи. И наварят, хороших таких! А нет, так блинцов спекут...

Мать, задумавшись, еле шевелила ложкой в загустевшей каше. Хоть бы старший сын, пропавший, голодом сейчас не сидел... Жив бы хоть оказался...

– Тебе посолить, чи сам? – Белен принял глиняную чашку с дымящейся пшенкой и ушел за телегу, не взяв соли и лишь кивнув в ответ.

3. Сушка

– Тебя почто так назвали? Не дюже-то белый, - мать сама рассмеялась складному вопросу, и не очень даже удивилась, услыхав в ответ равнодушное:

– В стужу рожден, - и все тебе. За четыре дня пути она поняла: спутник попался не болтливее полена, но что ж, сидеть теперь долбешкой, молчать и скрип колес слушать? Дорога дальняя, с ума спятишь так. Вот и старалась к случаю завести беседу, пусть пара слов, все равно человеческий голос, не тишина степная.

– Родные-то есть? Плохо, чай, одному?

– Мамка с братом... далеко...

Мать перевязала концы цветастого платка, не самого нового, не очень, знала, красивого, что за ерунда, синие цветы, да красные, все бы славно, только листики на лопухи походили больше. Да только хозяин-покойник подарил его давно, на пятый год жизни. Пришел с войны, стоит в дверях, усталый, сам на себя не похож, конским потом пропах, в руках платок этот держит. Уж на что мать ждАла его, все одно чуть дочку на пол не уронила, кинулась навстречу. И то сказать, боле десяти лет прожили, все мирно, чтоб дурное слово сказать или драться – никогда такого не былО.

– Тебе бы к ним жить уйти, все ж семья, что так по людям болтаться, хорошо разе... Край тебе к родным надоть, Белен... Мамка, глядишь, тоскует.

Бесприютность Белена ранила мать, как ранил любой беспорядок на дворе или в хате, невспаханный вовремя огород, забытая на корню пшеница или кукуруза. Нехорошо так по миру шататься. Эти мысли гнетом давили, ведь где-то и её старший сыночек запропал... Кто говорит, умер, а люди подсказали, на Темную ехать хотел, этими местами, может, и шел тоже. Хоть бы добрых людей повстречать ему довелось, сынок-то хороший у неё, на все руки, да быстрый такой, возьмется – любое дело горит, раз-раз, и ладно все. И добрый, даже выпивши тихий всегда, не обидит никого, в драку не тянется.

– Белен, слышь... Ты говорил, деревня завтра будет?

С раннего утра мать ждала, когда появится из-за края неба деревня. Хоть и боязно, кто знает, что за народ тут, не дом, все ж таки, но лучше уж на людях, чем вдвоем по полю катить день за днем, ничего кроме неба, да голых деревьев кой-где не увидишь. А тут и про сына можно расспросить, и на людей глянуть, все радость.

– Тут сушкой торгуют, не знаешь?

– И сушкой, и баранкой, а как праздник, так и пряником, – усмехнулся Белен.

Мать рассмеялась нежданной шутке, подивившись, как, глянь-ко, потеплели от смеха глаза мужчины, словно подо льдом волна плеснула.

– Продадим сушку хорошо, баранок здешних попробуем, не то сливок возьмем, – пообещала мать, сама не зная, Белу или себе, а может, далекому сыну.

Ей захотелось продлить мгновение тепла, но Белен уже снова захолодел:

– Вон дома, видишь? Скоро там будем.

Сушку мать сперва брать не хотела, знала, как хорошо едят её детки поздней осенью и зимой, сколько не насуши все одно к весне ничегошеньки не останется. Но бывалые люди надоумили, сказали, что севернее яблоки все больше мочат, холоднее там-то, на сушку не набирается вовсе. И лето холоднее, если и сушат, то не выйдет такой как у них, душистой, пересыпаешь в руках, аж стучит. И лежать может года два, хуже не станет.

Подумав, мать залезла на потолок, набрала мешок сухих яблок и добавила его к вещам в телеге, хуже не сделает, не продастся, так сама съест в дороге, если трудно будет. Как-то там яблонька-кормилица теперь? Одну ветку на тот год спилить надо, пусть прищепы молодые растут. Этот год надо спилить было, не успели, ну да что теперь. Уж верно сыночки перекопали землю вокруг, подсыпали навоза. На тот год она рОдить не будет, отдохнет, в это лето дюже богатый урожай был, как начали падать яблоки – земли не видать под деревом. Мать и сама насушила яблок, варенья наварила, да еще и соседям хватило, и продали хорошо, денег хватило сарай корове подновить и саж новый справить.

– Белен, а там где твои живут, яблоки сушат?

– Кабы они там росли... северно, холод, не вызрели бы или цвет морозом побило, – Белен в кои-то веки расчесал волосы и хорошенько умылся, став не белым если, так хоть не замурзанным в конец. Мать подумала вскользь, что после хорошей бани пегие кудри могут оказаться русыми, а кожа чуть смуглой, не цвета грязной простынки. И снова резануло по сердцу, как там сынок, кто же ему баньку стопит...

4. В сказке

Уезжая из дому, мамка думала, что чуть севернее окажется – так попадет в лютую зимушку, когда хаты заметает по крышу, и без соседей не откопаешься, но лишь разик побаловал её пока север снежком, и тот сменился к утру моросью и теплым ветром. Вот и эту деревню окутывал туман, а какой уж мороз при тумане-то – каждый знает, никакого.

– Чудно, я-то думала, тут замело все давно.

– Заметет еще, погоди, на нас негоды хватит.

– Ну её, нехай тепло побудет, раз так... До Темной бы доехать за погодку.

– Как придется, не загадывай так, не то застрянем по пути, думка думкой, а дело делом.

– Все одно думаю, у нас дома про эти края и сказов мало, разе кто случайно мимо проедет или нужда, как меня погонит, а если и расскажут, что ерунду какую-то, слушать совестно, – мать оглянулась по сторонам. – А надо же, особой разницы нету вроде. Вон, и хаты из саманА, видать, и побелены так же и крыши камышовые. Я в войну научилась крышу перекрывать, хозяина-то шесть лет дома не было, а у нас мужичок на селе остался старенький, без руки, на войну-то не взяли, но он все-все делал... Ну, я ж к нему, говорю, научите, мол, как так... Ну, он и показал как ложить, так мы сперва соседке крышу перекрыли, потом мне. Мама мужнина, моя-то померла, еще я маленькая была, ругалась даже: «что ты как мужик на крыше лазаешь». Говорю: «не браните, мама, – я всегда на вы её звала, так мы приучены были, – зато крыша в зиму не протечет».

Мать замолчала, рассматривая домики по сторонам дороги. По дому и хозяев видать, ничего не скажешь. Иной как яичко беленький, снизу подведенный, пусть не дорогой краской, земью, но все ж таки красиво. Занавеси на окнах чистые, во дворе порядки, даже розы как дома обкопаны видно, и петухи соломой прикрыты от морозов. Вот винограда нигде не видать, значит, правда, не созревает он тут. А иной дом как затычка хорошая, глина из-под побелки светит, трещины зубы выскалили да перед забором лес лесом торчит, зачем бы оно надо? Нет бы повыпилить, повырубить и самим же приятно... Там вон калачики на окошках горят, рядом белья детского полная веревка. Как дома, правда что.

5. Вечер добрый

– Спасибо тебе, Белен, – мать вытерла руки о передник и села на лавку, устало вздохнув.

– За что бы так?

– Боялась сперва, ты заведешь в кущери и по башке дюбнешь чем. Да погодь, не хмурься, я ж почем знала... А ты к добрым людям вывел, сама-то сроду б дорогу сюда не нашла, я приглядалась, куда ты править велел, сама бы иначе поехала.

– Глядишь, не пропала бы, волков тут нету.

– Плутала бы попусту, что хорошего.

– Где была-то? Фрукту продала?

– Сменяла я, сам гавОрил, дале жилья не будет почти, где что укупишь.

– Взяла что? Люди хоть и добрые, а надурят, жди. Не к соседке соли просить ведь пришла.

– Меня надуришь, я с малолетства торгую, бывало, бабушка летом разбудит рано-рано, света нет еще, вставай, мол, яблоки рвать, не то вышник. Я раз не схотела лезть на ветку, да дрючком-то яблоню и оббила. Такие хорошие яблочки, а как стала собирать, мама родная, столько побитых... А бабушка-то не дура, полезла в корзину и мне опосля тем же дрючком...

– Вот горе какое, обеднели бы с этих яблок.

– Ты вот молодой, голода того не застал и не надо такого тебе знать. Хуторами тогда мёрли люди, мы с мамкой, родной еще, ходили вещи менять, идешь, а вокруг тихо так, смотрю раз – старушка у окна сидит. Другой день идем назад – так же сидит, мертвая, знать... Братик меньшой мой так умер, пока мы ходили, папка, дед с бабушкой... А меня соседи к себе взяли, куда девать еще былО... Сад большой у них был, тем и кормились, а ты гавОришь, обеднели бы... Мы в войну на поле кукурузу из мышиных норок собирали, лишь бы чем семью прокормить... Лебеду сушили...

– А сына не шукала? Видал его кто, нет?

– Говорила с людьми, летом тут много ж кто ходит, и работники по деревням, охотники, люд разный. Разе всех упомнишь... Может, и был... Ну, раз не запомнился тутошним, значит, дальше спокойно ушел, не стряслось ничего. Может, радости и мало, но полегче все ж таки... А чудно мне, Белен, я вокруг озираюсь, как бы чего не случилось, а иные на меня глядят, как на чудовину какую. Спрашиваю, что такое, грибы на лице поросли али то не так? Нет, мол, гавОришь только не по нашему немножко, мы ж про южные края байки больше слышим, говорю, байки плести – как кобелю хвостом болтать, ума-то, ты меня прямо спроси, не сбрешу... Смеются... Разговорились ... Нет, есть тут хорошие люди.

– Гляди...

– Что глядеть... На работу завтра пойдем? Женщина помочь просила, хата новая, к празднику управиться не успевает...

– Баранку вчерась обещала, голодом кто ж работает.

– Дитё малое! Еще чего тебе, титьку, может, дать? Ну, пойдем, хозяйка ужинать звАла, это я тут заболталась. Галушки с ней готовили, добрые, дюже яйца у ней хорошие, желтые- желтые, кукурузой, знать, кормит, трАвы дает хорошо. Без травы они и несться плохо будут, я дома, бывало, нарву пырея в огороде, толстушки, сора всякого, да в загонку и кину – едят...

6. ШпорУны

– Как ты гавОрила, коридор и кладовку помазать? – мать встала с лавки, надо помочь хозяйке собрать оставшуюся от завтрака посуду, негоже-то так сидеть, пока та хлопочет. Вон, как сготовила вкусно, яичницу снова поджарила, рыбу дала, молока теплого, в глине ж возиться будем, а не лето на дворе.

– Теплой воды сыми с печи, а, Белен? Чугун там стоит, на двор неси.

Молода их хозяйка, не дюже ловка еще, но старательна, не отнимешь. Хатка хорошо вымазана внутри, снаружи, побелена голубеньким, калачик как огонек на окне. И ребятенок бегает чистенький, и хозяин (видали, как утром пришли) ухоженный, да и мир у них, что сказать еще.

– Дак то ж, сегодня еще у мамки белить с обеда надо, сама не управлюсь, а праздник скоро, нехорошо будет.

Куда как нехорошо грязь в хате оставлять.

– Белен, мазать-то не умеешь, поди?

А что тут уметь? Не дом наново вымазать, так, чуток подвести.

– Вот, глянь, опилок мешок я собрАла, а глина в корыте стоит, мелкая, хорошая, – хозяйка откинула со старого корыта тряпки.

– Так, Белен, где ты там есть? Сыпь опилки сверху, сыпь, не бойся, да с мешка высыпай, не горстями! Дом бы мазали, так мешали бы по-другому, три ведра глины, два ведра навоза, бывало, вымесишь хорошо, мазать мягко- мягко, как масло. А если дыры крупные забить, так с половой замесишь, сто лет держаться будет. Вы чем дом- то мазали?

– На первый раз земью, глину у нас далеко возить надо, второй с половой, с опилками.

– Воду лей, всю выливай, не прикрадайся... И второй тоже давай...

Мать встала на колени около корыта и погрузила руки в мокрую глину, перетирая её между пальцами, смешивая с опилками. Ей с детства нравилось ощущение гладкой влажности под пальцами, запах глиняного теста, то, как скользит ладонь по неровностям стен, приводя их в порядок.

– Вот, смотри, видишь, к рукам больше не липнет, только вода на них, а так чистые, значит, готово.

Теперь бери в руку, не дюже много, и вот, смотри, щель идет, так ты пальцам в неё запхай глину, погуще. Прям толкай, толкай, пока место есть, только не ровняй, арычком как бы делай, а то второй раз горбом будет. Да белое вокруг не мажь, чтоб лишнее не белить потом... Вот... Ну, делай потихоньку, приучишься...

Хозяйка скоро ушла в хату, сготовить обед мужу да присмотреть за малышом.

– А досточек тут не знают, вишь как. Ну, мы с мужем как приехали жить до его родни, хату стали строить, так же позвали соседок помогать. Мне одна и гавОрит, у тебя досточки- то есть? Я ж знать не знала, бабушка, где я воспитывалась, руками всегда мазала. Ну, я взяла досочку вот примерно метровую, мужа попросила загладить и назавтра ей и подаю, мол, есть досточка. Так веришь, со смеху было попадали бабы, что ты, говорят, разве это досточка! И приносит мне одна свою, с ладонь примерно, гладенькая, с ручкой. Мажешь стенку подряд, полоска готова, водичкой плеснешь и доской прижмешь, загладишь. Ровно-ровно выходит.

– Хозяйке б рассказала, пригодиться может, – Белен вытер лоб, оставив на нем охряную полосу, вода с глины уже натекла на рукава и мать твердо решила попросить хозяев истопить баню вечером.

– Белен, ты не обижайся, но была у нас в деревне девка, красивая, сил нет, но затычка страшенная, делает что, готовит или мажет вот, и раз-раз, руки о себя. На груди пятна аж черные, на попе. Ей говорят, ты ж молодая, ну вытирайся о полотенце, тебя ж никто замуж не возьмет! Нет, где там. Один раз былО идет наш пастух, я как раз на дворе управлялась, а она мимо шла тоже. Чистая, блуза кипельная, юбка свеженькая... пастух и гавОрит, мол, какая ты чистая стала, всегда бы так былО. Она в ответ, да недовольно так, чуть не ревет, это мамка меня заставила, сказала, люди срамят уже, хватит оборванкой быть.

– Мы ж работаем, нет? Как тут чистым останешься?

– И что? Ты бы рубаху хоть сменил, – мать задрала голову и стала замазывать трещинку, идущую по потолку. – Видишь, как надо, навкось мажь, чтоб глинка внутрь попадала, а ты прямо... Ну, садись, передыхнем, что ли...

– Ну, хозяюшка, смотри, – мать открыла дверь. – Так ли?

– Так, так, милая, спасибо вам! Теперь-то я сама за денек домажу и шпорунки забелю, – хозяйка прижимала к груди вертящегося сына и радостно улыбалась, оглядывая их работу. – Дай вам боги здоровья! Ну, руки мойте и обедать, я к маме пойду, а вы что найдете, берите, я на стол все поставила, рушничком накрыла.

7. Хозяин

– А ты ж раньше мазал уже, нет? Или так за раз наловчился?

– Случалось, – Белен перемешал борщ с ложкой густой сметаны, подсыпал черного перца и громко чихнул.

– Застыл? Вроде тепло еще, ну, ешь перец, а вот горчичка, хорошо от простуды. Ешь, а вечером баня будет, – мать налила себе борща, отметив, что тут картошку меленько режут, а не варят целиком и после толкут, чтоб голая вода не светила. – Бел, на хлебушка, – она подвинула почти весь хлеб, что был на столе, все-таки мужик.

– Здравы будем, – хозяин растворил дверь, стряхивая с кудрявых волос снежинки.

– Холодает, в комнате уже студено маленько, хорошо, топкой за погодку запаслись.

Мать про себя отметила, как чудно тут говорят иные слова, вот и сенцы кличут комнатой. Кой-кто улыбался, услышав её «ны нада», сами-то говорили «нэ трэба», а то зачем-то слова удлиняли, вон, вчера хозяюшка жалилась, что мыши, окаянные, картошку попогрызли её мамке. Не то звучало в говоре «вокно», «воно как», «вумный ты, как гусак» ... Или вот хатой зовут лишь жилую часть дома, а сенцы и кладовка, будь хоть за соседней дверью, уже и не хата вовсе. Что скажешь, знать, где как сложилось. И то ли важно, людьми бы люди оставались.

– Ненька, побалакать нам бы, – хозяин присел рядом с Беленом. – С тобой да с Нехаем твоим, ты не серчай, дитё тебя так прозвало, смешно больно.

– На то и дитё, правду молвить, нехай так буду, – ответил Белен, на мамку глянул. – Нехаем тут угрюмых зовут. Так, хозяин, не о том ты ж балакать хотел.

– И то... Нельзя вам дале ехать, хоть нарожденья Солнца дождитесь тут.

– Что так?

– Сама суди, ненька, холод заходит, вишь, солнце садится, аж горит, небо чистое, морозно будет. День короткий пошел, ночь длинная, а ехать вам степом, ладно ли? Мабудь на три седмицы задержитесь, все лихое время минует, по светлой стороне тронетесь. Худо ли? Или снег налетит, в дороге застанет...

Мать вопросительно покосилась на Белена, что, мол, скажешь?

– Шел бы один, так обождал бы, мабудь не спешим мы дюже, так переждем до праздничка.

Задумалась мать крепко, правду молвить, не ждала она, что так задержиться в пути, еще деткам говорила, через месяцок вернусь, а прошло-то уже и два, пока вызнала по соседству про сыночка, пока к Темной путь сыскала... И, здраво судя, переждать бы правда, темнеет-то, верно, рано, еще ужину не время, а ночь за воротАми. Только сердце ответило на такие думки болью, дом вспомнился, хоть и старший там, а страшно все ж таки, не забудут ли как трубу в печи закрывать, чтоб не угорели? Повыгребали они мусор, палую листву, из желобов, чтоб дождевая вода стекала в ведра? Курей кормить не забывают ли? И сынок старший как заноза сидит: что он да где. Останься тут сидеть, а он в беду совсем попадет...

– Я вот как скажу, хозяин, не обижайся, за добро спасибо, а остаться я тут не могу. Ты б за свою детину боялся, кабы она пропала?

Хозяин только кивнул и мелькнула по лицу тень какого-то старого недоброго воспоминания.

– И я боюсь, вот, узнала, куда иттить он хотел, человека вот нашла, чтоб до Тёмной реки довел... Нет, поедем мы завтра... Баньку- то стопите нам? Я за то грубку завтра подбелю, все к праздничку чище.

8. Сало

– Как тетёхи хорошие расселись, вещей в телеге на что так много? Спать-то сидя придется.

– Зато будет, что дальше в деревнях менять. И не спорь, тебе откуда знать-то?

– Замерзнет твоя капуста, и выбросишь, толку.

– Не бреши, мы её закутали хорошенько, доедет. Как обратно поедем, куфайки им отдать надо будет.

– Кобель твой брешет, ветер носит. Сказывали, переждите, самый холод заходит.

– Аль ты холоду хозяин? Я ведь и знать тебя не знаю, хоть проводить наняла. Ну-ка скажи, что ты за умный такой?

– Тебя не глупей, детей не терял!

С малолетства учили мать, слово не воробей, сперва подумай, потом брякай, да на других дюже за сказанное в запале не серчай, успокойтесь оба да миром выясните, кто кому тать, кто кому батька. И с Беленом, она уж поняла, скоро и просто не побеседуешь, но уже сутки тянулась дорога по чуть присыпанной снежком степи, тучи ползли с севера, тяжелые, сизые, будто из Темной реки воды напились и хотят донести её до теплых краев, утопить в морозе. Пока виднелись еще крыши деревни, косые хвосты дыма из труб, мать все украдкой от Белена оглядывалась, словно грелась напоследок. Вскоре они остались одни, не назовешь ведь ветер попутчиком. А если и назовешь, так недобрым: много чего он успел нашептать, о замерзших в поле, о распухших с холода пальцах, о волках, грызущих кости, о лебедятах, что растут белыми – пригожими от человеческого мяса. Кажись, не будет конца пути, хоть до лета езди, не выведет дорога кругом к дому.

– Хайло закрой, у меня хоть дети есть, а ты бобыль, как кобель по чужим дворам... – Мать осеклась, но Белен уже отвернулся и, потянув вожжи, сказал ровно: - Моё дело до Темной тебя довести и хорош.

И замолчал. Молчала и мать, ругая себя, на чем свет стоит, день и утро с вечером. «Дура ты старая, – говорила она себе, – знать не знаешь, что у него да как, видишь, нервный человек, нелюдимый, сдержалась бы, с мужем ни разу не ругалась, хоть он пьяный домой заявись, а тут сорвалась как бык, что муха укусила. Понеслась, хвост задравши».

Снежинки тем временем стали падать чаще, сухие на ощупь, маленькие вначале, теперь они стали как пух из разодранной перины. Мать поправила мешковину, укрывавшую запасы, вытащила исподнизу еще в деревне приготовленный узелок. Хозяйка на прощание завернула им тонко нарезанного сала с прожилками, знать, хорошо свинью кормили, правильно, хлеба несколько ломтей и горшочек квашеной капусты, чтоб в бочонок не нырять зря. Той капусты мамка хозяйки отдала два бочоночка, мол, мне дюже кислая вышла, живот болит, старая уж, а ты продашь где, сменяешь. Дети-то её себе заготовили, им не надо. В телеге место от сушки пустовало почти, хоть мала телега, выменянные на фрукты крупы и вяленая рыба много места не просили.

– Бел, – просительно, непривычным для себя тоном протянула мать. – Глянь, сало с капустой, будешь? Бел, я ж не со зла...

– Сыну оставь, – мотнул он головой, стряхивая снег с волос.

Телегу тряхнуло, и хлеб с салом упал на заледеневшую землю.

9. Свадебка

– Ивушко, ты уж береги братика, за старшего будь, – передразнил паренек мать, ей-то что, укатили к тетке, дочка у ней на рождение Солнца свадьбу играть хочет. Не терпится, надевковалась, бедняга. Ждал Ивко, ждал свадебки и дождался. Оставили его дома, с курями облезлыми, коровой бодучей да братиком перхотным. Набегался по горкам, теперь кашляет как шальной, жар опять же. А Ивко смотри за ним, ежели что, то до бабки побеги. А какие сейчас бабки? Все к празднику готовятся, он один бобылем сидеть станет.

– Ивко, я пить хочу, – братик сел на застеленной одеялами лавке, Ивко не держал на него зла, не то, что на остальных, но и не радовался, когда мамка в очередной раз родила. Ивко да старший брат от одного отца были, а эта мелюзга наглая – подзаборное племя, хоть негоже так о матери говорить, с кем попало нагуляны. Не ровен час и со свадьбы с брюхом приедет, а Ивушко нянчи. Нет уж, если выйдет так, то уйдет он, куда глаза глядят, или с Беленом напросится, не навсегда же он ушел. Хватит жить батраком в доме без хозяина, мамкины дури терпеть.

Братик меж тем, выпив протянутую кружку теплой воды, снова заныл:

– Холодно, стопи печку, ночь уже...

– Не ночь, темнеет рано. Солнце старо стало, через три денечка совсем помрет и народится заново, светлее будет.

– На куриный скок прибавится, – понятливо добавил брат, припомнив прошлогодние потешки на праздник. – А мы курицу пугать будем?

– Мамка приедет – с ней будешь, некогда мне, – Ивко вычистил поддувало и поджег растопку в печи. – И не трещи ты как комар, лезь на печь, согреется сейчас, а то помрешь, с меня же спросят.

– Злой ты, – малыш послушно залез на печь и снова сухо, тяжело закашлялся.

Ивко отворил дверь на улицу: тёмно, соседей не видать, дурной их дом, чуть не за околицей, в непогоду иди до соседей по грязи как знаешь. Он закрыл курник, заглянул к корове и, поеживаясь, постоял у ворот. Знать бы, что завтра проедет мимо телега той бабы, все веселее бы на сердце стало. Хоть и строгая вроде, она приглянулась Ивко, сразу видно, не то, что его мамка: дом в разруху не вводила бы, по мужикам бы на праздник не бегала, сыновей дураками бы не растила... А пропади Ивко, кто бы за ним так кинулся? Батька помер давно, мамка еще наделает себе.

– А у тебя семья добрая? – вспомнил Ивко старый разговор с Белом.

– Куда как не худая, – неожиданно скоро ответил тот. – Только мамка стара уж, а с братом ссоримся часто.

– За что хоть ссоритесь?

– За глупость, – подумав, сказал Белен, и голубые глаза словно выцвели. – Дурные еще оба, уступить-то совестно.

Ивко понимающе кивнул, уступать он не любил, уж братьям точно. Одно дело в компании деревенских ребят, сегодня ты проиграл или проспорил, завтра тебе, и нет обид таких, злопамятства. А дома раз дашь слабину, так тебе до смерти припоминать будут.

– Да не то, – продолжил, Белен. – Не припомнит он мне, одно, разные мы слишком, он в мамку весь, а я не в мать, не в отца, в проезжего молодца. Вот мне все, бывает, мстится, меньше меня любят. А спрашивают больше, Белен то, Белен это... Чи, знаешь, как это?

– Знаю, я своих брошу чуть случай будет, сам уйду жить! – выпалил паренек и расстроился, когда Белен, покачав головой, лег лицом к стенке и заснул вроде как.

– Что не так сказал-то? – но если Белен замолкал, то клещами слов не вырвешь, пришлось Ивко идти в нелюбимый дом ночевать, а назавтра продолжения разговора не вышло.

– Скоро солнце вовсе помрет... – внезапно сам для себя повторил паренек, вглядываясь в кружение снежинок. – Страшно... Хоть бы снега не навалило, мои б до тетки доехать смогли.

10. Рода я старова

Братик, слава богам, спал, и жар вроде как стал потише. Пусто дома, непривычно, чаще всего рядом всегда кто-нибудь крутится, покоя нет. Все бы им бросать, все попортить норовят, а виноват у нас кто? Ивушко, старшенький, чтоб вам пропасть. Они-то завтра веселиться будут. Ивко посмотрел-посмотрел и стал прибираться, сил нет сидеть среди разбросанных мамкой горшков и мисок, валяющихся по полу лоскутных одеял, шишек, деревянных чурбаков – игрушек младших. Пыль по всей хате, пауки за печкой деревню сплели, скоро городом станет, гляди. Пол бы перемазать земью, да где теперь её возьмешь? По морозу, говорил же маме, давай, мол, помажем пока тепло, нет. Только в ответ и было, что, это, мол, мой дом, мне и решать. Дорешалась, куда дальше.

Правду сказать, не любил Ивко встречать праздники дома. В гостях или у тетки – это дело другое, там и веселье, и люди разные и ты со всеми равен. А дома что – Ивушко подай, Ивушко то, Ивушко сё, мамка до ночи гонять будет, братья с гостями посидеть не дадут, а поесть и вовсе не мечтай, кто бы, что тебе оставил, коту больше перепадет. Каши утром себе наваришь и тем рад. А теткина дочка пирогов с курицей напекла, пампушек, печь-то она мастерица. И печь, и ткать, и что захочешь, потому и замуж скоро взяли, хоть и ростом мала, и семья небогатая. Хоть бы братик плакать не принялся, вот, мол, Солнышко сегодня народится, а у нас на столе пусто, в хате скучно. Сил нет его веселить, вот Белен был бы тут, позвал бы в гости...

– Только пошел бы он к тебе-то? – спросил себя парень, подумал и не нашел честного ответа. Кто ж его разберет, может, братика бы пожалел, а может, промолчал бы, будто и не ему сказано. Что, раз ли так было? Ивко сел на сундук у дверей, оставалось еще дров понаносить, а настроение, с которым убирал, не то, что светлое, но чистое какое-то, словно двор заснеженный, где с утра еще никто потоптаться не успел, уже исчезло. Куры по снежку побежали вчерашние очистки выклевывать, мать к колодцу тропу протоптала грязными валенками, малышня оголтелая вылетела из хаты, снежками пуляться им надо... Хай бы вы все пропали! Вот и все Солнца рождение. И день сегодня самый в году маленький, вон, еле- еле над землей поднялось солнышко и вниз сразу, сумерки уж, а он еще с делами не управился.

– Белен, – пришел на ум давношний разговор. – Я часто думаю, зачем я народился? Девки меня засмеять рады, мамка новых нагуляет, да и вообще... Ну, буду всю жизню от зимы до лета перебиваться, семью заведу, так я помру, они тож... На что?

На его счастье Белен выпивши был в тот вечер, хоть язык чуть развязал. Глянул чудно, как на ребенка малоразумного да все равно любимого:

– Ты весной-то колесо горящее с горы катал?

– Ну, катал, – насторожился Ивко, кто знает, засмеет вконец сейчас, потом на глаза ему не покажешься с горя.

– Зачем?

– Год светлой стороной поворачиваем, – аж засмеялся паренек, глупее вопроса и не сыскать, кто ж того не знает.

– А темная сторона хуже чем, не?

Ивко тут растерялся даже, вроде легок вопросец, ан нет... Не любил Ивко зиму, хоть и повеселиться можно славно, да не каждый день: завоет метель или польет в потепление дождь на три седмицы – сиди дома, топор на лето чини или еще что. И все выплывет, как ты по теплому работал, что себе заготовить смог, а за чем к соседям бегать примешься. Ивко изо всех сил старался дров запасти за лето и осень, где мог подработать, чтоб голодом не сидеть. Не любил дряней мелких, а голодными их видеть не мог. Мать не то, прикрикнет, мол, терпите, и за калитку, до вечера уйдет, а то, может, принесет от нового друга крупы там, хлеба. А то и не принесет. С другой стороны, зимой он учиться ходил, прошлый год его сосед выучил потихоньку как сетки на рыбу плести, другой год он у тетки зиму прожил, она грамоту ему показала, а грамотный-то в деревне не каждый, ежели куда уйдет – сгодится. Да и просто стариков на посиделках послушать, много ещё узнаешь, и все надо когда-то будет. Светлой стороной иначе, весело тоже, и тяжко не меньше. Бегаешь как белка, с поля пришел, хорошо, если помылся – спать. И зимой разное есть, и летом, не стало бы чего-то, так порадовался с пару дней, после заскучал бы, не иначе. Даже старики вон, вечно жалятся, лето слишком жаркое, зима дюже лютая, а ждут и ту и другую. Ждут и радуются что морозцу, что оттепели первой. Тут впервые подумал Ивко, как когда-нибудь сам стар станет, выйдет на завалинку сидеть, может, со своими внуками, а то братних внучат нянчить возьмется. И, пожалуй, не станет ругать ранний снег или не по-летнему холодный ветер, скажет, что тут поделаешь, ветер и снег нас слушать не станут, как захотят так и придут. А ты не серчай, возьми, порадуйся им, всё вместе живем, рядышком. Другое дело, если что не так выходит, непогода не просто дождь не вовремя, беда, и то пользу найти можно. Осторожнее впредь будешь, да узнаешь, как с несчастьем справиться. Горькая польза будет, Ивко ли не знать, а все равно.

– Вот, – продолжил Белен, словно Ивко успел проговорить вслух все эти мысли. – Нет у Колеса доброй и плохой стороны, какой бы оно земли-то не касалось, нет зла в жизни и смерти, кроме того, что люди себе делают. Ты родился род продолжать, а дальше как сам знаешь и никто тут не ответчик, я тем более.

А голос все привычного холода не набирал, значит, понял тут Ивко: «Я что-то верное спросил, дурачком в его глазах быть, может, перестал. Надежда зряшная, скорее всего, но без неё и вовсе плохо».

С тех пор стал Ивко больше задумываться, Белен-то больше в такие разговоры не пускался, но осторожное тепло нет-нет, да и мелькало в бледно-голубом, льдистом взгляде. Разве что сморозит паренек совершенную чушь, тут уж не до тепла, слова бы следующую седмицу дождаться или догадаться, в чем виноват, да поправить.

– Приехала бы та баба с Беленом обратно скорее, – вздохнул Ивко. Ладно, довольно уже сидеть, ветер так и свистит за стенами хаты, сбегать, принести дров из старого сажа и будить мелочь, что-то долго спит он, боязно.

Ивушко шагнул в молочную пляску снежных хлопьев, зажмурился на миг. Вот вроде на ощупь заборчик, вот закут куриный, вот сажик, накренился, починить бы весной. Дернул дверь и замешкался.

11. Сярати

Говорят, в ночь рождения Солнца бывает всякое, да только не принято слишком уж об этом болтать, потому как что на свете важнее возвращения теплых лучей и живительной силы? О том в Долгую ночь надобно думать, да Солнцу помогать, удачу и лад на этот год закликать, что в свой дом, что в деревню, что во весь мир. Тогда и духи предков, в Долгую ночь по земле бродящие, рады будут: дескать, не утратили внучата ума нашего разума, и духи с других сторон не тронут и Колесо миром дальше покатится. Ивко, начав задумываться о том, как мир устроен, в конец разлюбил истории о чудесах и диковинах. Тут ведь еще угадай, кто правда ночью в Верхний мир по тропке в лесу забрел, а кто глаза залил раньше времени и жене байки сочинял с перепугу. Мало ли, кто что сбрехнет, ну их.

Однако ж теперь Ивко не знал, что и подумать. Прошел-то десяток шагов по двору, там вроде и зажмурясь бы не заблудился, а оказался незнамо где. Одно только схоже, снег лепит как дурной, темно и холод собаке околеть впору. Хлопья падают за ворот, и таять не думают, страшно даже. Уж как ругали парня и тетка, и Белен, а привычку выбегать во двор так же, как по хате ходил, искоренить не сумели. Вот и стоял он теперь в холодных штанах и залатанной сто раз рубахе, хорошо хоть не босой. И не сажик перед глазами – хатенка затрапезная, по окна в землю вросла, корой крыта едва, в окне огонек блеклый, еле живой. Протянул руку к заборчику, как не было его никогда, только ствол шершавый под пальцами, снегом заметенный. А какие в дома стволы? Калина за хатой, ореха три хворостины, яблоня на огороде... Что такое?

– Сдохну я тут стоять, – решил Ивко. – Боязно, а делать нечего...

Постучал раз, другой, на третий стукнуло что-то внутри, дохнуло каким-никаким теплом.

– Добрым гостем будь, полазник, заходи, не мерзни, – молвил молодой голос.

– Делать нечего, – повторил себе Ивко. – Вот и напросился в гости, а отказать негоже вовсе, хоть сроду в полазниках не бывал.

Его, шебутной мамки сына, только дурак бы позвал последним на праздник приходить, счастья и урожая желать. Откуда он другим хорошего принесет, коли сам не имеет? Бывали и в его деревне семьи, что не по договоренности полазника ждали, а случаю доверялись, кто сам последним объявится. Но к ним Ивко сам старался раньше прийти, зачем людям худо делать? Худа и без него хватает. Ох, сидел бы дальше на сундуке, Белена бы вспоминал! Нет, понесло дурака.

Как положено, молча, Ивко вошел в хату, да как вошел – пополам согнулся и согнутым остался, не хватало места для головы. Сел около очага, не глядя на хозяев. Пол, хорошо, был ковриками застелен, из лоскутов сшитыми. Ноги им радовались и глаза тоже, все лоскутки, как один, яркие.

– Гость добрый, хлеба нашего отведай, да кто ты скажи, – говорящий сухо закашлялся.

– Рода я старова, мать моя корова, – пришли на ум слышанные прежде слова. – Росой умытый, ветром повитый... в доме у нас две сестры, да четыре брата, а я – ни сестра, ни брат, ни из-за печки хват. Звали меня то сивым, то бурым, на полудни чуром, на полуночи туром, и котом-котишкой, и еловой шишкой, а как вас поискал – полазил, так стал полазник.

– А откуда путь держишь?

– С горы высокой, из-за реки темной да широкой. Шел лесом густым, дорогами неторными. Не путем, не бродом, мышиным ходом. Перешел три каменных гряды, замочился выше бороды.

– Замочился, вижу, – ответил другой голос, глухой, старческий, да слова произносящий чудно, будто шорох ветра вплетался в речь, шипел. – Теци...

– Холодно, – вздохнул молодой голос. – Хоть бы лето скорее.

– Счастья вам на новый год, хозяева добрые! Не грустить, не тосковать, – поднялся с пола Ивко, поклонился хозяевам, чуть о потолок не стукнувшись.

Их двое в хатке и было – парень, Ивко едва ли старше и точно уж его меньше, в кости тоньше. Волосы как желток от курицы, что кукурузу ест вволю, никогда прежде таких Ивко не видал, жил бы парень у них в деревне, девки Одуванчиком бы задразнили. И любили бы, глядишь, по одной улыбке видать, добрый, зла на уме не удержит. Он кутался в меховую душегрею и порой ежился как цыпленок с дождя.

– Простыл, знать, – решил Ивко и с тревогой подумал о своем братике, просеется ведь, побежит искать, боится один сидеть, куренок глупый!

На низкой лавке у холодной печурки согнулась женщина, о таких говорят, мол, и веку нет в глазу. Не молода уж, ясно, а года не угадаешь, может, семьдесят, а то и все девяносто. Пугали Ивко люди без возраста понятного, кто их разберет, но Белен вот добрым оказался, да и женщина вроде улыбается ласково, словно вправду в гости его ждала. А одежда её напоминала пестрый палисадник под теткиным двором, не видал прежде Ивко, чтоб синий, красный, желтый и зеленый в одной душегрейке совмещали. Дома-то больше белое женщины носят, разве что вышивки цветные. Не иначе, далеко попал, решил парень и вовсе сник, если бы о братике не думал. Выбраться, да желторотого успокоить, ревет там, поди.

– Ань дорова, – её голос, значит, с ветром в словах звучит. – Ты прости уж, нет дров у нас, нечем греться. Последнее стопили вчера. Сырей... – женщина беспомощно глянула на сына.

– Зима очень уж злая этот год, заболел я совсем, – продолжил тот. – Беда, брата сегодня ждем, огня бы надо, заблудится же так.

– Так не видать же печи с окон, – осмелел Ивко, соображая как помочь тут.

– Мы бы огонь на дворе развели, самая ночь для того.

– Верно, дома-то уже общий костер складывают, дело говоришь, – Ивко очень хотел домой попасть, но все яснее понимал: не может он отсюда так просто уйти, даже пусть ему дверь в родную хату отворят. Хорош полазник будет, что за счастье принес, слова одни?

– А вьюгу теленку съесть дашь?

– Кончится сейчас, раз брат едет, кончится, – так уверенно ответил парень, что Ивко не посмел возразить, не то пошутить глупо. Кто вправду знает, к кому он в гости угодил, может, и не с пьяных глаз сказы о Долгой ночи говорятся.

– Брат-то куда поехал?

– Сярати, – вздохнула женщина. – В отца весь, Хаяр у меня все дома сидит, а старший не так. Одно, в бурю рожденный, где ему домоседом быть.

– Беспокойный он, да и время такое, – Хаяр и женщина переглянулись, словно знали что-то, Ивко неведомое и неположенное.

– Мне и не любопытно вовсе, – подумал тот, себе соврав. – И не боязно ни капли.

12. Блинцы

Скоро, скоро солнце встанет,

Как младенец народится,

Скоро, скоро станут ветры

Словно пряжа золотая.

Скоро, скоро снег и камни

От зари забагровеют,

Словно вышивка по долу

Детской праздничной рубашки.

Скоро, скоро птицы-сони

Свист начнут и похваленье,

У кого пестрее платье,

У кого в три ряда бусы.

Скоро, скоро, горе сгинет,

Уплывет с водой холодной...

Хорошо в хатке, тепло, печь прямо красная от жара, ровно заря ранняя. Да только долго еще до ранней зорьки ждать, солнце умирает сегодня ночью, долго до утра, боязно, взошло бы, вернулось бы.

– Спеть еще, бабоньки, или устали уж слушать? – мать помешала деревянной черпалкой тесто в чашке, вроде такое, печь можно.

– Ни... славно, – качнула головой старшая из трех хозяек. – И пришлая, а песню сказала похожую... Нашу словно.

И у матери малость от сердца отлегло, за два дня впервые.

– А вы блинцы на чем жарите?

– Масло, доца, принеси... Пёрушко... – младшая, девчонка совсем, синим вихрем подхватилась с лавки, едва не толкнув мать, умчалась в кладовочку за дверью.

– Перушком сковороду мажете, нет?

– А как же... мажем... Ино что будет-то? Чепуха.

– А то ж, не чепуха? Я девчонкой была, помню, бабушка заставляла помогать. Так я взяла масла кусок да и кинула, а то еще держу сковородку одним боком и лью тесто, ума-то нет. Бабушка и гавОрит: «не так, ты лей и поворачивай, они тоненькие будут, хорошие».

– Держать-то... лепешка выйдет... негоже.

– Куда уж гоже! Ладно, раз себе не вышло, а коли праздник или похороны там, так перед людями стыдно, неумехой-то ославят.

– И не отмоешься... горе... – две женщины переглянулись, в первый раз без опаски и настороженности.

Сковородка только что золотом не сияла, если бы не маленькие щербинки по краю, вовсе как новая была бы. Отчистили её с утра, терли-терли, а копоть с жиром сошли, конечно, но не дюже, совестно жарить. Тут мать и осмелела, предложила почистить, как дома делается. Угли-то в печи с ночи остались, так они сковороду засунули в самый жар, после чуплейкой подхватили и на двор, в сугроб. Сковорода зашипела, ровно как кошка напугалась, а грязь с жиром враз отошли, будто не было их.

– Хитро, запомнить бы... – покачала головой хозяйка. – Ловкая ты, вижу...

– Ловкая, нет, не знаю, а семья у меня была семь душ детей, да нас, взрослых, трое, вот и думай, всех обстирать, накормить, мужу с собой сготовить, дома успеть все, да в поле управиться. А еще же худоба: куры, гуси, корова.

– Ловкая... – повторила та, задумавшись. Строгая семья матери встретилась, ничего не сказать, дочки немые будто, при старших слова не молвят, сама хозяйка все думает о чем-то, на уме, видать, разное, а молчит. И мать сперва приняла неласково, будто та разбойников за собой ведет. И все следит за каждым шагом, будто мать не человек вовсе, чудо лесное.

И то, чем не чудо, решила мамка, подумав хорошо, приехали ночью, деревеньку перебудили, с пути сбившись. Одеты по-чужому, мать еще и загорелая, ровно глиняный горшок, а тут люди вон, белокожие да русые. Белен тут своим глядится еще, а она как портянка среди простынок.

– А как заплутали? Еще не сказывала-то... путем...

И сказывать страшно, и забыть не выходит, и хозяевам-то не отказать, кабы правда за татей ночных не приняли и в шею не нагнали.

– Как... просто... Ехали сперва по дороге, хорошо все было, только к вечеру Белен кашлять начал, тяжело так, будто что в горле застряло, хотела я остановиться, теплого ему согреть... – мамка ловко перевернула лопаткой первый, вовсе не комом, сроду у неё комков не случалось, блин, горячий, как летний солнцепек.

13. Кузьма

Сперва дорога шла как добрая, кой-где огоньки ночью видать, все легче, люди недалеко. А на сердце плохо. Второй день – молча да молча, чего только в голове не переберешь, и сын мерещится, идет где-то такой же ночью, снег в волосах запутался. И нет дела никому. Пробовала Белена окликнуть, но где там, полено скорее отзовется! Только сидит согнувшись, и кашляет как козел недужный. Шапку бы заставить одеть, пробовала мать, и отшатнулась, так он взглядом осадил, мол, не тронь, я тебе не сын.

– Ну, едем мы, едем, ровно вроде, а снег лепить начАл, где верх, где низ... Лепит и лепит, окаянный, вроде и по той же дороге едем, а все как-то не так стало, будто спортил кто её, дорогу-то. Кукуруза не ломаная по сторонам, ветки кустов у дороги нехорошие, корявые. Вроде дом я без огня видала, но не стану врать, может и показалось. Ну, Белен ездОвым же сидел, я сзади, спиной к нему как раз. Вроде поутих снег, я только полезла мешковину поправить, как смотрю, а в кукурузе-то глаза горят... Я все глядела на неё, аж зло брало, початки видно, крупненькие такие, хорошие, а не управился кто-то. Осени ему мало было. А может, заболел хозяин или помер, не дай боги, кто его знает.

Думала, собака какая из кукурузы вышла и стоит. Постояла, да следом и идет. Тут и снег перестал вовсе, только тучи над нами так и висят, аж черные, ну, думаю, скоро обратно посыпет, хоть бы до людей добраться, не сгинуть. ГавОрю, Белен, собака, глянь-ко...

Белен все поглядывал на темные тучи, но лошадей не очень торопил, и первый раз за все дни сидел распрямив спину. До ссоры мать частенько стукала его ребром ладони и грозилась, что горб он себе нарастит до лета, а после рукой махнула, а правду молвить боялась на взгляд жгучий наткнуться...

Не сын я тебе... И что ответишь такому?

– Бел, слышишь?

Обернулся, как-то тяжело, устало, будто тучу же снеговую толкнул в бок ветер, а ей много сил уж надо, чтоб в живых оставаться, споро не покрутишься.

– Да что ж с тобой? – хотела спросить мать, но Белен на собаку глянул и совсем с лица спал, словно известка плохая посерел:

– Волк это, какая тебе собака, коней бы теперь сберечь.

– А я, – продолжала мать, увидев, что хозяйки замерли, ожидая продолжения и тревожась, – Волков-то страсть боюсь, я под конвоем была... – она немного помолчала, вспоминая далекую осень дома, – Брат мой старший работать уходил... далёко... А раз, к зиме дело было, ктой-то и гавОрит, пришел он, на хуторе видели, ну, где он с жинкой-то жил. Мы и собрались до него идтить, я, золовка, да другая, старше нас всех. А сказали нам соседи, два брата там жили, рядом совсем, а занимались они воровством, и мы маму оставили одну, а сами пошли втроем. Когда пришли, никого там и не было, это нам сбрехали. Я отвечаю, пойду домой, что ж такое, мамку бросили, поздно, а они сбоку живут, братья, которые воруют. Идем по дороге, шли все время, а нянька старая с нами, ей шестьдесят лет уже... шли-шли по дороге, разговаривали, глядь, глаза... огни горять... Я ж не знала что... А нянька гавОрит, мол, давайте с дороги сходить, ложиться...

Кузя идет...

А моего мужа да звать Кузьма... Ребята его Кима звали, я тоже, но все одно Кузьма.

Я отвечаю, а что ложиться, Кузьма идет, а мы ложиться будем.

Она мне, мол, ложись, это волк!

Мы положились над дорогой в кучу, он до нас не дошел. Так, значит, лежим, нянька глядит, да и все глядим, он долго стоял... Потом нянька гавОрит, ну, слава богам, пошел. Когда ушел, мы поднялись и давай... По дороге, не по дороге... По дороге нельзя иди, если волка видел, все равно топот слышен, лучше по траве, по кустам. Мы идем-идем, оглянемся – никого нету. Пришли тёмно, мама целая, никого нет. Мы так и так, не было брата, спугались вот...

– А почему Кузьма?

– Так вот его зовут.

Еще один блин лег на плоское блюдо с красными птицами.

14. Ночь

– А дальше-то?.. – тихо-тихо подала голос младшая хозяйка, искоса, как напуганная курица, глянув на мать, не забранит ли.

– Да, как доехали-то? – продолжила вопрос старшая. – Твой-то, видать, не дурак, раз живы дошли.

«Твой» этот мать без ножа резанул, оно, конечно, хозяева их с Беленом за родню приняли, что бы бабе с чужим мужиком по полям ездить, богов дразнить, под праздник тем более.

– И то, не дурак, вы что! Я спугалась, было, сильно, ну, место чужое, кто его знает, что да куда... А Белен и гавОрит, бей по котлу нашему палкой, и ложкой... На-ко, возьми штуки четыре соломины, что в телегу постелена, скрути да зажигай спичками, зажигай. И спичек, правда, жалко так, где тут укупишь... А он все идет, идет за нами, гад... Как зажгла солому, бросила раз, другой, он встал и глаза вылупил... А тогда стоял-стоял, повернулся, пошел в кукурузу.

Мать, поминутно оглядываясь на недужно-желтые стебли кукурузы, пыталась справиться с холодом, но не могла, не снаружи он шел, изнутри. Шел ли тут её сыночек? Не этот ли волк самый его и съел? И, накатило новой ледяной волной, что бы она матери Белена сказала, случись что?

– Доехали мы до скирды, – тут хозяйка уже понимающе кивнула, понимаю, мол, где, дальше сказывай, зря не объясняй.

Дальше сказывать тяжелее прежнего стало.

– Белен, в скирде ночевать останемся, хватит уж, устали.

– Ну, останься... Коней волки порвут, ум есть?

– Ты ж говорил, тут места жилые рядом?

– Я ТУТ тебе ничего не говорил, сказал в той деревне, переждем праздники. Край нужда гонит, не знаю я, где мы. Самое время до Солнцеворота блукать, где попало. Али ты дикая, не пойму? Мамка не гавОрила, что хуже времени ездить нет? Заедешь и костей не соберешь. Дома, бывало, за околицу выйти боялись, пока день не увеличится, а тебя понесло... Не было тут сроду скирды, и развилки такой не было, свернули, видать, не туда... Снег-то шел, бешеный.

– Бел, – только мать рот открыла, как он уж сел на телегу и тронул лошадей.

– Всю жизнь я Бел, поехали, людей бы найти.

– А как в скирде ночуют-то? – подвинулась ближе младшая хозяйка, звать бы её иначе, да мать не знала имени. Хорошая девчонка, видать, всем помочь старается, да скорая такая, только что попросишь, уже и готово. А сама все на одежду матери смотрит, и то, здесь все белое больше носят, кой у кого вышивка на подоле, а чаще гребень в волосах крашеный, и все. А у матери юбка синяя, старая, да теплая, блуза с розами на груди, душегрея ореховая, с мехом, дочка жива была – подарила.

– Как, сено повыше вытащить, залезть да закрыться. Оно и можно было бы, да, правда, лошадей как... Ну, кое-как, кое-как выехали мы со старой той дороги, как уж Белен нашел куда править...

Не решилась мать поделиться тем, что мучило её хуже страха, не видела она с той поры, как из кукурузы выехали да волка напугали, никакой дороги вовсе. Степь, трАва жухлая, деревья далекие, все так же грозящие сплетенными ветвями, старый месяц у земли. И нет никакой дороги, как отрезало или съел кто. И снег чудной там был, будто и не бушевал снегопад сегодня, так, кое-где застыл коркой, а где уже и стаял вовсе. Только тучи те же над головой да ветер колкий.

– Я аж зажмурилась, так боязно стало, былО вовсе казалось, лошади и земли не касаются, а глянешь – трава у колес, да Белен правит, будто так и надо.

И еще промолчала мать, что ни разу на её слова он не откликнулся с той поры. Только ссутулился еще больше да кашлял так, что сердце рвалось.

– Тогда вижу, к огонькам едем... Тут я ожила будто.

А правда ли сзади вой слышался, нет ли, кто его знает.

– Белен-то как? Теплого выпил, нет?

– Спит твой, – мать снова приметила, как, про разговоре о Белене меняется тон хозяйки, вроде знала что или догадки строила, разбери тут. – Как бы не простыл дюже. Ты пеки блинцы до конца, я топки наношу еще да молока согрею. Только вот не знаю, верь не верь, не жгли мы вчера огней. Три дня до солнцеворота только печи топим, лучин не жжем, положено так.

15. ВербА

– На-ко, одевайся, околеешь иначе, – Хаяр протянул Ивко тулуп, валенки и вышитые красными ягодками варежки, хорошие, таким сноса сто лет не будет, овина да мех внутри. Ивко даже и не мечтал такие на руку натянуть, дорого, мамка кое-как вязала им из шерсти, что варежку, что сеть рыболовную, если кто проходил по деревне да дешево продавал, а то собаку дворовую стригла.

– Брата варежки, а валенки мои, его большие тебе будут, – Хаяр поправил выбившуюся из-под нарядной шапки солнечную прядь. – Давай, а я за пилой схожу.

Тулуп сидел на Ивко как на корове-матушке седло, хоть еще кого внутрь пустить впору, однако был теплым и легким, на брате-то, вздохнул парень, хорошо видать сидит, девок дразнит, это я воробей щипаный, как ни одевай. Вон, варежки такие ладные, а с руки спадают, на гулянье увидел бы кто – смех один да горе.

– Зачем пила твоя нам сдалась? Давай топор, живо нарублю, сколько надо, – опасливо глянул Ивко на зубчатое полотно на двух деревянных штырьках, не желая сознаваться, что пилу прежде раз у торговца видал. И стоила она хорошо, никто в деревне не взял, а старики судили, толку от неё, дерево пилит и бахромит края, как телок изжевал, в сруб уже доска не пойдет, гнить скоро станет, ну её, пилу эту.

– Над речкой вербУ видал, ветром поваленную? Вытащим если, быстрее вдвоем распилим, что ж я стоять рядом буду?

– Лучше бы постоял, – буркнул Ивко. – Еще сильней застынешь, что хорошего.

Снегопад и правда прекратился, будто не было его, а может, высыпали угрюмые тучи все свое имущество, стали легкими облачками-перышками и умчались в теплые земли, к морю-океану. Теперь Ивко лучше разглядел, что вокруг хатенки не лес стеной, как со страху в метели почудилось, а несколько елок – не елок, но чего-то с хвоей, а за ними, как дома, степь и степь.

– И где мы вербу тут найдем?

– Повернись да пошли скорей, вон, за спиной твоей зрячей река, по берегу чего только нет, и верба, и орех, и что хочешь. Летом хорошо, яблоки там мелкие, да сладкие, орехи, боярка, терн, бывает, с братом наедимся, пока ветки собираем, дома есть не хотим.

– Мамка бранит? – с сильным сомнением спросил Ивко, вспоминая, как она поправляла им шапки перед уходом, равно заботливо, будто оба ей дети, да обещалась, как придут, испечь чего горяченького. Это его поругала бы, а сама б рада осталась, меньше едят – дольше запас тянется.

– Бранит, – улыбнулся Хаяр и вокруг будто на миг потеплело, Ивко чуть шапку с головы не стянул. – Говорит, живот испортим, в кустах всю ночь просидим.

– И то верно, – протянул Ивко, спеша следом за Хаяром по одному ему ведомой тропочке к реке. – Я сколько раз так вот прямо и сидел, зеленых яблок там поел или смородины, – добавлять, что лазали они с братьями по соседским садам с голодухи, он посовестился.

– Не споткнись, тут ветка где-то валяется, – Хаяр взял Ивко за огромную варежку. – Вроде прошли, вон, мостик видать, ох, тряский он, зараза.

Мостик – две жердины от берега до берега да дощечки хлипкие, кое-как прибитые, поручни к деревьям прибиты, а все равно страхово идти. Дощечки заледенели, снегом заметены.

– У меня раз меньшой брат с такого падать надумал, еле поймал, чуть сердце не выпрыгнуло, – Ивко поежился, не нравилось ему тот день вспоминать, и страх снова накатывал, и противно как-то, так перед глазами похороны и стоят, и за страх стыдно. И больше того братика жалко, весь вечер ведь мелкий ревел.

– Меня брат до семнадцати лет одного сюда не пускал, аж совестно было, не телок же я, – Хаяр попробовал ногой первую доску. – А потом перестал совестится, понял...

– Дружно с ним живете-то, – почти завистливо вздохнул Ивко, стараясь идти медленно, не трясти старую кладку, да вниз не глядеть. Берега тут крутые, вода внизу далеко, шум слышен, а под ногами тьма – глаз вырви.

– Да не скажи. Он же и правда беспокойный, не зря мамка назвала, чуть что – и затрещину дать мог. Я его не дюже раньше любил, мамка куда уйдет, я реву и реву, без неё сидеть никак не хотел. Побольше стал, убегать от него все норовил, да толку, поймает и хворостиной.

– А с мелкими, бывает, иначе никак, – вспомнил с досадой Ивко проделки своих младших, тоже только прут ореховый понимали.

– Бывает, – кивнул Хаяр, подумав. – А бывает и старшие хороши. Мы, было время, мамку поделить не могли, кого она больше любит да греет. Как уж она нас терпела, диву даюсь, я бы, глядишь, обоих отхлестал. Она же только и скажет, мол, что ж вы, глупенькие вовсе, равные вы для меня. И ни разу одного над другим не возвышала, уж как я случая искал, нет.

– Умная, – похвалил Ивко, добавив про себя: – Не то, что моя.

– Еще какая умная, Ивко, – Хаяр замер посреди моста. – Раз был, подрались мы, до крови прямо. А за что уж, не спрашивай, не вспомню никак теперь, знать, за пустяк какой. Мать нас умыла, как детей ровно, а мне уж четырнадцать минуло, уже мужиком себя считал. Умыла, значит, да и послала нас в деревню за молоком. А деревня за рекой, да еще до обеда идти, утром если выйдешь.

Ну, идем, а я разобиженный, злой, еще скандалить больше пытаюсь. То мне не так, се... Смотрю, а ему хоть бы что было. Шли весенней грязью, дорогу развезло, будь здоров. Ну, думаю, упал бы, руки б ему не дал. А он всю дорогу слова не сказал, да мне сколько раз не дал грязь носом измерить, с моста этого свалиться, да мало ли... Не понял я, а после стал вспоминать, всегда ж так у нас было. Рассоримся, я ему только что спортить ищу, он хоть и ругается, а важное что – никогда не бросит. И от ребят больших защищал, и тяжелого не по годам делать не давал, и от мамки, бывало, проделки глупые скрывал. Она-то все одно узнавала, ну да не о том речь.

Тогда-то мы вправду с ним и сдружились, говорить – не очень поговоришь, разве что с праздника хмельной придет, но все не каждый день ссоры и вражда.

Они потихоньку сошли с мостика, почти по колено проваливаясь в свежий снег. Хаяр молчал, выбирая дорогу, а Ивко задумался, мудрёно задумался, знал сам, никто другой ответа не даст.

16. Тёмно

Высокая горка блинцов укрылась чистым полотенцем, маленькая хозяйка шугнула со стола вороватую серую кошку, кинув, правда, ей шарик мясной начинки к пирогу.

– Пироги готовить станем?

Девочка радостно кивнула, слегка стукнув ладошкой по маленькой деревянной кадочке, где с утра поднималось тесто.

– Раскатывать мне мамка уже два года дает, – девочка протянула матери скалку. – Вместе давай?

Первый пласт раскатанного текста лег на сковороду, мать деревянной ложкой растолкла по нему сочную начинку, где была и её капустка, и последняя, домашняя еще, луковица. Тут-то плохо, знать, с луком: вон, хозяйки каждую луковку берегут да начетверо делят.

– На, готово! – девочка накрыла заготовку вторым куском теста и ловко прокатала скалкой по краям, чтоб снять лишнее тесто. Из остатков скатала два жгутика, переплела их меж собой и уложила крестом на пирог.

– Ловко, а дома ножом узоры вырезаем, спечешь, начинка выглядывает, хорошо.

Девочка принялась раскатывать новый кусок:

– Мамку давай спросим, разрешит, не...

На последний пирог немного не хватило начинки. Три ложечки – что за дело? Мать с маленькой хозяйкой доели остатки, а из теста накатали лепешек с ладонь шириной, какие мать не раз пекла дома на Рождение Солнца.

– Во, глянь, надрез делаешь, и край загибаешь, испечется – красота, – девочка боялась самовольно пирог украшать, но против лепешек ничего не сказала, и почти все узоры вырезала уж сама, мать только за пирогами следила, да ложки вымыла в чашке.

– А хозяйка ваша где?

– Мамка кашу варить пошла с бабками, нам нельзя.

– Что ж за каша такая, что нам варить нельзя? – вроде как в шутку спросила мать, но осеклась, мало ли, что дома шутка...

– Пшеницу вчера замачивали, овес, гречи с осени запасли, мамка за работу получила... Далеко ходила работать, я все плакала за ней, думала, помрет она там, – девочка убрала ложки и чашку в сундук, облизнула оставшуюся на пальце крошку начинки и продолжила: – Мака посыплют, ягод там. Меда маленько... Дюже мед люблю...

– Что ж за каша, на поминки будто! Мы бы дома молока добавили, не то варенья, рису, ежели есть у вас, да из сушки б детки фигурок сделали, мои сыночки любили... Проволочку тонкую найдут, сушку нанижут, глянь, человечек вышел...

– А как? – девочка так удивленно глянула на мать во все глаза, что та застыдилась. – Солнце умрет. Вон, тёмно.

Позже, от старшей хозяйки, мать узнала, что сладкую кашу варят они на второй день, как уж день прирастет, как рождение празднуют, и, верят, чем больше веселья и еды на столе в тот день, тем Светлая сторона радостнее будет.

Солнце умрет.

Тёмно.

17. Дочка

И ранний час еще, по тёплому еще кур бы не закрывал, а стемнело совсем, да резко как-то, будто сундук с зерном захлопнули. В доме хоть от печки сполохи, а на улице темень и темень, огонька нет в окнах. А про другие деревни и не вспоминай, их и на ясной зорьке не разглядишь тут, уедешь куда если, деревня сто раз схоронит, пока возвратишься.

– Готово все, хозяюшка, – мать показала рукой на стол с пирогами, блинами и пышками. – Доча твоя спорая, тож доброй хозяюшкой станет.

– Спорая, да... Под ногами, поди, мешалась... Мала еще, а пришлось ко всему приучать... Отца-то нет.

Девочка переводила взгляд с одной женщины на другую, совсем притихнув, тоже будто потемнев. Видно, тяжко на семье что-то лежало, а что мать и не спрашивала. Сама уже десяток лет без хозяина управлялась, знала: такое горе всему быстро обучит, что дитё, что взрослого.

– Бывает... – кивнула мать, а что еще тут скажешь. – Мала-то, да, а я за ней не поспевала: только раскатывать начну, она уж пирог накрывает. Шустрая, а вырастет, пусть мужа под стать ищет, все у них вдвоем и наладится.

– На добром слове... – медленно кивнула старшая хозяйка. – В такую ночь сказано, глянь, сбудется.

18. Умрун

Тихо-тихо в хате, мышь бы из подпола вышла и то бы все услыхали. Вроде и вся родня хозяйкина пришла уж, а сидят молча, да и заходили в дом как нерадостные, трех слов не скажут.

– Чудной праздник у вас, хозяюшка, – шепнула мать девочке. Они вдвоем пошли руки отмыть толком от теста да муки. – Будто плакать впору.

– Впору, – со взрослой горечью ответила хозяюшка. – Батя умер, как я плакала... А и Солнце живое же... А коли утром не встанет? Глянь, двора не видать. Ежели потерялся кто, пропадет нынче.

Холодно тут стало матери, было раз, шла весной по кладочке шаткой да в речку и соскользнула, река – курица перейдет, а ледяная. Пока мать по глинистому берегу выползла, пока домой дошлепала – застыла люто, до лета кашель не отпускал, пока зной его не выпек из костей. А ежели бы, и верно, не нашлось жара да света на застуду, тогда как?

Мать прижала девочку к себе, погладила волосы с алой лентой, тоже с работы мать принесла, гостинец тут редкий, не на каждый день, не на всякий праздник. Сердце хозяюшки билось мотыльком в кулаке, что к лучине из рук рвется. Только не нашлось слов у матери, ночь ли все заморозила, боль ли за сына всколыхнулась, про то она и сама не ведала.

– А ряжеными не ходят у вас? – дома-то уже бы гости зашли, один другого чуднее, смешнее. Кто в саже измазан, кто рога из ухвата сделал, кто тулуп вывернул. И все почудить стараются, песни поют. А то схватят и в сугроб вниз головой, так и обиделся бы, а в праздник только смеху.

– Гостями-то? Ходят... Завтра, – всхлипнула девочка, и добавила, вытирая глаза. – А тебе и рядиться не надо.

Мать и глаза вылупила, волка того не хуже, а, подумав, и спрашивать не стала. Песню одну вспомнила, как ехали гости неведомы – без роду и племени неторной тропой. Редко уж её дома пели, к чему она на праздник мать сама не понимала, а тут, может, и объяснить бы могли. Коли солнце встанет снова.

– Бел-то где? Весь день не видала.

– Бел? – и снова мать подивилась, как чудно звучит говор у местных, говорят-то «Бел», а звучит то ли «Вел», то ли «Бер». – С мамкой и бабкой был. Пошли в хату, мамка звАла.

В хате жарко, дверца в печи чуть приоткрыта – и весь свет тебе. А народу-то! Человек двадцать набилось. Девочка потянула мать за руку, садись, мол, и ты скорее. Мать поклонилась всем и опустилась на край лавки. В тишине, пахнущей горящими дровами, хозяйка, конечно, нет мужа, знать, она главная, зачерпнула ложкой каши из большой миски посеред стола, за ней другие следом. И мать варева себе черпнула, не след хозяев обижать, да только глянула в угол и каша комом в горле встала.

Лавки две сдвинуты вместе, одеялом покрыты, а на них Белен лежит, сроду таким тихим его не видала, впотьмах и не разберешь, жив ли, нет. Глаза закрыты, дышит ли – не видать, волосы толком расчесаны да прибраны, это вот мать заметила еще. А уж что у него с собой белые да целые штаны и рубаха есть, так сроду она не знала, не то бы одеть давно бы заставила, ходит-то обычно и глянуть срамно.

– Дурь ты думаешь, как кобель на ветер брешет, – сказала себе мать, еле кашу проглотив, и не смогла боле в рот еды взять, одно ложку вертела. – Страшно тебе, сознайся уж.

Как не страшно-то, сидит в потемках с людьми чужими, ровно зерно в землю посаженное, песню слушает, мол, проснись, встань, родной батюшка, солнце красное...

Десять уж лет её хозяин умер, осенью поздней, дождь седмицу лил, еле могилу выкопали. Болел долго, как с войны пришел здоровья того уж ни разу не было, а делал же все, как мог работал, и на конях, и строить помогал. Думала, уж дома будет, выходим, война-то не жинка и не мамка, добра не даст. Иной раз что сложного делать, так с ссорой работников нанимала, денег не жаль – отца бы сберечь. А все ж таки в сорок умер, бабушка сказывала, застывал тоже на войне, грудь себе тем испортил. Хорошо, дочка тогда сразу приехала, сыночки рядом были, соседи все пришли, любили его, всегда помогал, никому почти что не отказывал.

А сын пропавший, все говорили, вовсе в отца пошел, остальные в мать больше. Только далеко они все, может, и не веселятся сейчас, а по ней плачут так же. Как домой она до Рождения Солнца хотела... И Белена мамка, поди, тоже плачет, надежду потеряла...

Нет, решила мамка, коли живы будем, уговорю сперва к его матери заехать, пусть хоть назад возвращаться надобно. Вроде как теперь не чужие мы люди, своего сыночка, может, уже не найду, так её горевать не оставлю.

– Родный, солнышко, ты глаза открой ясные, отзовись, услышь голоса, мольбы слезные твоих детушек...

Песня лилась как сок на раненой топором коре, они отошли от стола, сели вокруг Белена, и кто просто молча слушал, свое вспоминая, кто плакал.

19. Яблоня

– А волков нету тут?

– Бывает, приходят... Воют далеко, к домам не идут... С братом раз, был день теплый, говорю, наберем дров. Тут, близенько, спустились, смотрю, лежит вербА, вот такая толстая, а длинная, длиньше хаты нашей, наверно. Сухая, там ветка упала. Я говорю, давай вытащим, смотри, какая хорошая. Спустился вниз, речка мелкая там, а ветка лежит, её, видать, в весну подмыло, она повалилася, как заору. Ой, братик, волк! А он дохлый. Завис, ветка упала, а он, видать, утоп, не то завис. Сярати глянул, мол, тьфу, дурак, он тут сто лет лежит.

– Да дохлый не страшно! Ну его, – Ивко ни живого, ни дохлого волка не видал, да и не хотел особенно, добра не сыщешь. Больше волков он людей только сторожился, только не хотелось сейчас о том думать. – А нам-то что пилить?

– Хотел ветку одну тож вытащить, нет, не пройдем мы с таким снегом.

Задумался Хаяр, по теплому бы прошли подальше, там ясеньки тонкие, акации, сушняка много. Но туда по снегу-то дойдешь, а обратно как? Под снегом поваленных стволов не видать, берег тут ненадежный, поскользнешься еще – и в воду.

– Постой тут, я место одно гляну, вдвоем там неловко будет, тогда позову.

– Не пропадешь? – не хотелось Ивко отпускать его, хоть и знал Хаяр здешние места. – Ты ж сам жердины тощее. Завалишься куда еще.

Хаяр улыбнулся только, мол, жди скоро.

Ушел, а куда уж, Ивко и заметить не успел, как кобель хвостом смахнул. Тихо вокруг, вода только журчит, а глянешь с берега – ничего и не видно, темнота одна внизу, высоко тут, знать, не спустишься. С ноги на ногу переминаешься, снег скрипит, ветка невидимая хрустнула. Одиноко так стоять, страшно, время не идет вовсе. Думаешь, утро уже, ан нет, всего ничего ждешь. А зашуршит что или тень померещится так и дрожишь, шума на ноготь, страха на руку.

Постоял Ивко, головой покрутил, толку мало, пока там Хаяр дрова хорошие найдет и ночь закончится, а Ивко домой бы еще попасть, невесть как.

– Пока ты там бродишь, я тут кое-чего соберу, – он варежки за пояс кое-как заткнул и пошел обратно к кладке. И верно, яблоня засохшая не померещилась, толстые ветви полдня пилить надо, а тоненьких как раз нарубить, хорошо, топор Хаяр ему оставил.

– Прости меня, матушка, холодно в доме, а старшего нет, помоги, не дай замерзнуть.

Бабка у Ивко была, старая, сама года свои под конец забыла, она все внучка за собой таскала, мамка рада была, одним цыпленком в курятнике меньше, а Ивко и того больше. Чудная бабка, её послушать, так все вокруг живое, со всем говорить умела. Печь не горит, дымит в хату, так бабка всех от печи прогонит, поддувало вычистит, а после скажет, так и так, печка-матушка, огонь – старший братец, помогите, холодно, дети малые, готовить уж надо... Мамка полдня дым глотает, плачет аж, а бабка за раз огонь разводит. И во всем так, сажать ли, дерево рубить – поговорит сперва уважительно, а нет, то и не удивляйся, вырастет сорняк на месте свеклы или так веткой вдарит, в висках зазвенит.

Скинув кургузый тулуп, Ивко стал укладывать на него хворост, работа грела, да и в такой одежке особо топором не помашешь. Добрые костер и топка у брата будут сегодня, дерево, вон, даже сейчас пахнет сладко, а кинешь в огонь, словно лето в окно заглянуло. Устал – отдохнуть позовет, силы есть – радости работе добавит. До последнего яблоня человеку помогает, не первый раз уж подумал Ивко, век служить будет, если и ты добр к ней будешь.

– Умный дюже, подрасти пока, – ответил Белен, когда Ивко поделился с ним мыслями. Однако не отвернулся и беседы не прекратил. – Ты подальше еще подумай, может, не яблоко у тебя вместо головы.

Только не вышло у них тогда беседы, Ивко мать по дворам ходила, искала, день отработал, а дома денег ни полушки, вот и пришла к хате, где Белен жил. Ей же одно скандалить, всех соседок против себя настроила, мол, дура дурой, детишек только жаль, кем вырастут.

– Аспидами, – отвечал на такие речи Ивко и Белену так же бросил, едва тот мамку со двора спровадил. Тихо так, без крика, да только она с тех пор его семью дворами обходила и нет-нет, колола Ивко, мол, что, без защитника ничего сказать не можешь? Знать, и на работе вашей он за двоих пашет? А такого не было вовсе, случалось, помогал советом, показывал, как ловчее сложное делать, но было у Ивушко ощущение, сыну бы Белен не стал работу доделывать, коль тот сам за гуж взялся.

– Ты бы не болтался как простынка на ветру, все у тебя скоро готово. Раз-раз, потом сам плачешь.

– Снова ты недоволен, сам-то... – подумал в сердцах Ивко, сказать не решился, хоть и шло злое на язык, а знал, прав Белен, вон, копали раннюю картошку, он поверху собрал, вглубь не полез. Бел слова не сказал, отнял лопату, копнул рядом, так её на суп хороший вывернулось. Перекапывать Ивко пришлось, да молча до утра сидеть, хороша картошка оказалась, хозяин не поскупился, два ведра сверх платы дал, а в горло тем вечером не лезла.

После Ивко все не спешить старался, по уму делать да спрашивать, ежели что. Больно ему в молчанку играть, на спину Белена до зари любоваться.

20. Вернись

Две охапки хвороста успел уж отнести до кладки Ивко, раз споткнувшись, руку ободрав корой, а ни Хаяра, ни пилы его нет и духу. Глупо, кажется, орать ночью в глухом месте пришлось. Вроде треснули где-то ветви, а ответа нет, хоть бы птица какая крикнула, не так страх одолевал. Подумалось было, шутит над ним Хаяр, дурака валяет. Спрятался в кустах и рад, как дурак за него дрова рубит. Что же такое, дома все знай на нем катаются, Белен слова зря сказать ему боялся, тут та же песня. Он и рот открыл крикнуть, мол, ухожу я, сиди как знаешь, я тебе тут не даровой работник, как вспомнилось обратно:

– Ты бы не болтался как простынка на ветру, все у тебя скоро готово. Раз-раз, потом сам плачешь.

– Уж Белен бы тебя за то молчанкой бы уморил, кобель ты брехливый, – сам на себя посетовал Ивко. – И Хаяра брат по голове не погладил бы, случись что. Коли шутит, по шапке дам, а коли нет вот...

Деревья тут и лесочком звать совестно, так, выросло у воды что попало, где доброе, где чепуха чепухой, все ж воду живую любит, и держалось корнями за глинистый берег, пока не подмоет половодье опору, не рухнет еще живое дерево вниз, к темным волнам, камням на обманчивом дне. А выйдешь из-под ветвей, шапку от сухих листов акации отряхнешь, обернешься и смешно станет, казалось, по кущерям бродил, чуть с жизнью не простился, а кущери-то в пятьдесят шагов шириной, а ты дурак дураком.

– Дорога проезжая рядом, ишь, – осмотрелся Ивко. – Я-то думал, глушь тут хуже, чем дома. Вот бы поглядеть, что тут за люди, да другой раз как доброму в гости приехать, брата старшего повидать. Своих, может, взять, хоть младших, у кого дури меньше набралось.

И кольнуло тут Ивко так, что он аж зажмурился. Хуже занозы саднило:

– А мой-то меньший, как вырастет, ждать меня так захочет?

– Много захочет чего, вот как на Рождение ты ему мать ждать велел, чтоб курицу пугать да лепешек напечь. Чай, мудрено угадать? – как наяву Ивко голос Белена услышал, померещилось на миг, стоит тот рядом, жаром печным обожгло до слез. Не любил Ивко попусту рукава мочить, воды-то без него на свете хватает, но дюже больно та заноза сидела, сам, оказалось, не понимал, насколько. Он присел на корточки у обочины, чуть в канавку не соскользнув, продышаться попробовал, а как отпустили чуть слезы, слово себе дал, сил бы хватило исполнить.

– Ивко! – раздалось за спиной. – Ивушко, помоги!

– Иду я! Иду! – кинулся он бегом, от веток хлестких уворачиваясь.

А тень на дороге может была, может, и нет.

21. Хохорэй

– Жив он хоть?

– Еще как живой! – чуть не ляпнул Ивко, мол, нас с тобой живее, да как матери пожилой такое скажешь, язык не помело, чай. – Хаяр его нашел, как уж он в ветки запутался, боги ведают!

Хотя что уж там, Ивко навидался дома разных птиц, что кур, что гусей, что уток. Бывает, напугается и лезет куда придется, а после сидит, будто выхода нет, только что зубы не стучат со страху. И выбраться бы просто, а не может, ума ли маловато, страх ли думать не дает – разберись.

– Забился лебедь между двух ветвей, ему бы как заполз вылезти, так нет, все вперед рвался. – Хаяр подкинул веток в костерю – Далеко там заполз, я лез-лез, ухватить не смог и поднять ствол сил нет. Хорошо, Ивко помог, вдвоем сдвинули.

Лебедя того Ивко как ребенка малого на руках нянчил, пока тот дрожать с холода не перестал и шипеть не начал, ровно гусь. Да и чудно, в небе красивее они глядятся, чем когда лебедя к груди да животу прижимаешь, Ивко так уток таскал, когда маленький был, перо на ощупь гладкое, водой плеснешь – стечет и как не бывало. Глаза смешные, вроде и глупые, а иной раз с такой хитринкой глянет, нет, думаешь, дурит людей ваше племя, все-то вы понимаете... А уж птицы, что хозяина над собой не знают, заботы не ведают, поболе домашних смыслят, глядишь.

– Добрые вы... Замерз бы он там... – мать Хаяра тревожно глянула сперва на огонь костра, что трещал, весело выбрасывая в мутное звездное небо искры, и снова Ивко почудилось, не о том мать с сыном говорили, не все он знает.

А спросить не посмел. Хорошо тут, у огня, руки тепла просили, лебедя-то и дрова без варежек уж таскал, обронил одну, где, уже не разберешь, а в одной много ли толку? Благо, не ругала его мать, одно сказала, хорошо, живые воротились, сердце что-то не на месте было.

Посидели втроем, лавку из хатенки вытащили, каждый день бы Ивко дрова рубить ходил, как вол бы работал, лишь бы и дома так вот с родней сидеть, а не брань слушать, на вороту, говорят, не виснет...

– Хворосту в хату вам занесу, вот что, – решил он, видел, как за рекой тяжело Хаяру охапки таскать, хворь выгонит, хватит с него дров.

– Посидим еще, Ивушко, может, брат сейчас приедет, повидаешься!

– Прав Ивко, – мать на него глянула, ровно еще сильнее согрела. – Поздно уже, пора... Хохорэй... Задержал...

– Лебедь, – привычно договорил Хаяр, и шепнул, когда Ивко, вернулся за второй вязанкой, подхватил её, подтолкнув коленом, и пошел обратно к избе. – Лакамбой...

22. ДорОгой, до зари

Он шел, из последних сил, по пустой дороге, лишь с одной стороны стояли изредка домишки, с другой поле чистое до края небес. Холод щипал за руки, только спрятать некуда, коротки рукава, а карманы и вовсе не греют, дырки кто бы когда зашил. И хоть бы огонек где затеплился, хоть искра в окне. Может, не дошел бы до тепла, так знал бы хоть, есть еще в мире огонь и свет, не помстились ему в долгой ночи; есть у него родня где-то, не просто приснились, не зола он, из печи выкинутая, уголек в общем костре.

Поле как пеплом посыпано, грязный тут снег, коркой взявшийся, таял, видать, дождем его било, а сегодня морозец снова. И по дороге больно идти, выбитые за оттепель телегами кусочки льда из луж слиплись, вмерзли в землю да друг в друга, наступишь в темноте, как по щебенке босиком.

Плакать бы, да слез не осталось, не плачет, знать, холодный уголь.

Тепла бы, хоть капельку, хоть чашку молока горячего, с пенкой, из печи прямо. А сколько раз его силой пить заставляли, старше стал, так вовсе отказывался, вспоминать тошно.

Деревья у поворота. До них дойти бы, сесть, спиной привалившись, так и остаться, снегом заметет, ночь укроет, птицы расклюют, кости золой на поле лягут. Вон, с верхушки тень крылатая поднялась, ветер от крыльев по лицу, последнее тепло уносит.

Он упал, поскользнувшись, ободрал ладони о бугристые ледышки, попытался подняться, но почти не чувствовал ступней, а колени дрожали, не держа вес тела. Пополз к обочине, к снегу и траве, где не так жжет руки мерзлая вода, не режет лед. Вдоль дороги шел овражек, а может арык, чтоб дождевая вода стекала, и он упал в скопившийся там снег, исцарапав о корку лицо.

Вот твои деревья видать, дурень, что до них лезть, тут ложись и помирай, хватит уж возиться, ты ж имени своего давно не помнишь, про другое спроса тем паче нет.

Все, успокойся, любой очаг гаснет, каждый день ночью кончается, нет колодца, чтоб не пересох в конце жизни.

Он упрямо встал на колени и, держась за край овражка, попытался выбраться. Слепо пошарил рукой по травинкам, сам не зная зачем уж, и ведь правда, все равно, где лечь.

Рука коснулась чего-то мягкого, не сказать, теплого, но все теплее земли, да снега. Он потянул это к себе – варежка, хоть одна, да мягкая, как котенок у печки, пахнущая печным дымом, мехом и теплом человечьим. Он, дрожа как в лихорадке, натянул её на руку, прижал той рукой к груди голую ладонь, согревая. И тут за рекой, через мостик всего-то, загорелся, чуть не до неба, костер и послышался знакомый говор.

И не снег с неба шел, дождь заморосил, еле-еле, да теплый такой, ровно летом.

23. Варежка

Толкнул Ивко, не глядя, дверь, опустил на пол неловкую охапку, и услышал детский плач.

Не утаил позже от себя Ивко: не радость он ощутил первым делом, тошнехонько в нелюбый дом вернуться, сопли вытирать детские. Но как снег с ветки тисовой, как вода с лебедя, соскользнула с него на братика злоба.

– Хватит, слышь... – присел он перед рыдающим на сундуке малышом. – Растопим печь сейчас, сготовим чего.

– Ивушко, где ты был? – не ждал братик ласки, потянуться к ней боялся.

– Лебедя ловил на Темной, – улыбнулся Ивко и погладил брата по растрепанным волосам. – Иди лохмы расчеши... Или не чеши, погодь, курицу пугать станем, пригодиться. Выше скакнет, на тебя глядучи, день скорее прибавится.

Малыш рассмеялся, Ивко надел на руку оставшуюся варежку, мельком подумав, мол, не погрезилось, нет, и принялся изображать ей лебедя ли, гуся, в шутку хватая братика за нос и щеки. – Вот такого ловил, вот такого, щипучего!

И на минутку ему показалось, что где-то, далеко-далеко, Белен в эту минуту улыбается.

24. Свет

– Время, – хозяйка поднялась, а шестеро мужиков подняли Белена с лавок на широкой доске и понесли прочь с избы, остальные пошли следом, только мать шагу ступить не смогла, поднялась да и села кулем на лавку.

Вспомнилось ей, как Белена зря обидела, со своего страха, от себя не утаишь, да как пряник посулила купить, коли сушку продаст, купила, да ссорой не отдала. Каменный, верно, уже стал. А еще подумалось, впервые за всю дорогу:

– А коли моего сынка кто так же?

Из распахнутой, кто ж за покойником закрывает, двери несло морозцем, печь быстро остывала, впору бы душегрею накинуть, но до неё ли тут.

Пролетел кто-то за окном или от слез почудилось? Мало ли птиц, что ночью покоя не знают? Ну её, пусть летит, хоть за Тёмную реку, были бы слова той птицей, поймала бы, хоть на краю света.

Девочка вбежала в хату, села напротив:

– Ты чего, ты не плачь, жив же твой... Тётенька, – теребила она мать за рукав. –То ране, дед сказывал, гостей к Солнцу посылали, за род просить. Теперь играют только, живой он!

– Не за то я плачу, – только и смогла ответить мать, а боль гудела в груди как пламя в печке. – Белен, прости меня, дуру... Не от ума сказала... Найду ли сына, нет, ты мне родным теперь будешь...

Края платка уже намокли как под дождем, пальцы замерзали, а слезы все не кончались. Девочка жалась к матери, стараясь согреть собой, но много ли у ребенка тепла?

– Не плачь, мамка, Надёжа Федоровна, – со слез и казалось, а в хате будто посвЕтлело вдруг. – Глянь, светлеет, солнце встает, завтра дальше поедем, – на волосах Белена откуда-то взялись снег и сухие травинки, осунулся он, будто три дня пешком шел, но взгляда того, я тебе не сын, в помине не было.

25. Рождение

Они сидели рядом на лавке, грея друг другу ладони, за окном полыхал праздничный костер, а далеко, за Тёмной рекой, под крики зазимовавших лебедей, выходило из-под краешка снеговых туч, как из сундука, Солнце.