Дом, который построила злость

Смерть с запахом лилий

Серебряный нож вошёл в горло легко, почти нежно — так нож входил в растопленное масло.

Вильгельмина успела увидеть собственное отражение в лезвии. Глаза — выцветшие, с желтизной вокруг зрачков. Кожа — пергамент, натянутый на скулы. Шея — веревки сухожилий, перевитые синими жилами. В этом отражении не было женщины, которой она когда-то была, она видела лишь чудовище, почти побежденное проклятием, которое на неё наложили.

Боль пришла не сразу. Сначала — удивление. Холодное, чистое удивление, как первый снег, который падал на ещё не остывшую землю. Она смотрела в лицо того, кто держал нож, и со спокойной обреченностью узнавала его.

Виннайт.

Её племянник. Её убийца. Её проклятие и наказание.

В этот раз он смотрел на нее без ненависти. В момент её первой смерти он плакал. Во второй — кричал. В третьей — смеялся, и этот смех она помнила до сих пор, потому что он звучал как разбитое стекло. В четвертой он был молчалив, в пятой — тороплив, в шестой — холоден. А теперь он был равнодушен. Смотрел сквозь нее, как сквозь окно, за которым нет ничего, кроме темноты.

— Тётя, — сказал он, и голос его был спокоен, как вода в колодце. — Я просто хочу, чтобы всё это закончилось.

Она хотела что-то ответить, сказать, что это никогда не закончится. Что она уже умирала семь раз, и каждый раз возвращалась в одно и то же утро, в один и тот же дом, где пахло лилиями и смертью.

Но вместо слов из горла хлынула кровь. Тёплая, густая, она залила кружевной воротник, растеклась по груди темным пятном, похожим на карту неведомой страны. Вильгельмина опустилась на колени. Паркет был холодным. Она вдруг подумала, что в этом доме всегда было холодно, даже летом, даже когда топили камины, а она куталась в шали и пледы, как столетняя старуха, которой она и была снаружи. Внутри же ей не было и тридцати. Всё ещё та девушка в бальном платье, которая презрительно смотрела на графа Алландо и смеялась над его признанием и предложением. Смеялась так громко, что люстры дрожали, а гости отворачивались, чтобы скрыть неловкость. Не нужно было отвергать его, возможно, тогда ничего бы не случилось. Он проклял её в назидание за её жестокость, а сама она в попытках снять это проклятье наложила ещё одно, и теперь помимо того, что старческая немощь медленно убивала её, она попала в замкнутый круг, в котором умирала снова и снова. Временная петля спутала счет, превратила годы в бесконечную спираль, где каждый виток повторял предыдущий с неумолимостью часового механизма.

Вилл упала на бок. Краем глаза она видела Найта — он стоял неподвижно, опустив руки, и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать. Не раскаяние. Не боль. Только усталость.

— Прости, — обречённо сказал он, но это слово давно потеряло смысл. В этой петле «прости» означало «я больше так не могу». А «я больше так не могу» означало «я убью тебя снова».

Вильгельмина закрыла глаза.

И мир исчез.

Она проснулась от запаха лилий.

Он был везде: в простынях, в шторах, в тяжелом воздухе спальни, которую не проветривали всю ночь. Этот запах преследовал её в каждом перерождении, и как же она ненавидела его. Лилии стояли в вазе на туалетном столике — белые, с тяжелыми головами, похожими на черепа. Их прислала сестра за три дня до своей смерти, а они всё ещё не завяли. «Для твоей спальни, Вилл. Здесь так мрачно, нужно больше света». Эбигейл всегда хотела принести свет туда, где его не могло быть.

Вилл с трудом разлепила глаза.

Потолок был тем же: лепнина в виде завитков и розеток, люстра из горного хрусталя, которая не зажигалась уже много лет. Тяжелые портьеры из синего бархата, дубовая мебель с львиными головами на подлокотниках, камин с погасшими углями. Тело было тем же: старое, морщинистое, с узловатыми пальцами и больными суставами, которые ныли ещё до того, как она успевала пошевелиться.

Семь смертей. Семь оборванных жизней. Началась восьмая.

Она села на кровати, и позвоночник отозвался тупой, ноющей болью, которая была ей так же привычна, как собственное дыхание. В зеркале напротив отразилась старуха с мерзкими чёрными линиями на теле, похожими на вены: они ползли по рукам, поднимались к шее, опутывали тело паутиной проклятия.

Вилл подняла руку. Свет из окна падал на иссохшую кисть, и на коже проступали чёрные прожилки — как трещины на старом фарфоре, как корни деревьев под тонким слоем снега. Алландо был посредственным магом, однако именно это его проклятие оказалось почти совершенным, вероятно его ненависть и обида придали ему сил. Проклятье росло на её злобе, как плесень на сыром хлебе, и чем больше она ненавидела, тем сильнее оно опутывало ее. А она умела ненавидеть. Это было единственное искусство, которое она отточила с годами.

В дверь постучали.

Три удара. Коротких. Ровных. Томас никогда не стучал иначе. Он был дворецким в этом доме двадцать лет, он видел, как она росла, и прислуживал ей и Эбигейл с самого детства. И за эти двадцать лет он ни разу не изменил своим привычкам. Она знала, что он скажет, ещё до того, как он откроет рот. Знала, потому что слышала эти слова бесчисленное количество раз.

— Ваша светлость, — голос Томаса был глухим, с хрипотцой, которую дали годы и простуженные коридоры. — Прибыл экипаж из поместья графа Люция.

Вилл не ответила. Она смотрела на свои руки, на чёрные линии, которые покрывали их почти полностью, и думала о том, что в прошлый раз, когда она рассматривала себя, линий было меньше. На три меньше. Или на пять. Она сбилась со счета. Каждое перерождение добавляло новые, и теперь они покрывали её тело, как трещины на льду, который вот-вот проломится.

— Ваша светлость? — Томас, должно быть, прижался ухом к двери. Он всегда волновался, когда она молчала дольше обычного.

— Я слышала, Томас, — её голос был сухим, как осенние листья. Она ненавидела этот голос. Когда-то он был низким, грудным, с насмешливыми нотками, которые сводили с ума мужчин. Теперь он звучал так, будто кто-то тер наждаком ржавое железо. — Пусть ждут.

Она знала, что ждать они будут долго. В экипаже сидел мальчик. Ему двенадцать, он напуган, только что потерял отца и мачеху, и он понятия не имел, что ждало его в этом доме. В прошлый раз она вышла к нему через час. В позапрошлый — через два. В четвертый — она не вышла вовсе, велела поселить его в дальнем крыле и не показываться ей на глаза, и это закончилось тем, что он пришел к ней сам, с ножом в руке, через шесть лет по внутреннему времени петли. Но помимо первой встречи она совершала ещё множество жестоких вещей, так что списать на отсутствие первой встречи своё убийство она не могла.

Вилл вздрогнула. Воспоминания о смертях смешивались с реальностью, и она уже не понимала, что было в прошлой жизни, а что в позапрошлой. Шестая попытка — отравление. Она подмешала яд в его утренний чай, когда ему было пятнадцать. Он выжил. А потом пришел к ней, с серебряным ножом, с рукоятью из слоновой кости, и сказал: «Я знал, тётя. Я всегда знал, что вы меня ненавидите».

Как же она его ненавидела...

А также боялась. Боялась, что это никогда не закончится. Что она будет умирать снова и снова, возвращаться в это утро, в эту спальню, в это тело, и каждый раз будет думать, что на этот раз все будет иначе, но каждый раз будет заканчиваться на холодном полу с перерезанным горлом.

Вилл снова посмотрела на экипаж. Дверца открылась. Сначала показалась нога в высоком сапоге, потом — плащ, потом — фигура. Мужская. Высокая. Вилл узнала барона Шейда прежде, чем увидела его лицо. Они никогда с ним не ладили, слишком честолюбивый мужчина, который часто ссорился с ней из-за методов воспитания племянника. Он был сводным братом покойного графа Люция, поэтому часто ошивался рядом с Найтом.

Шейд помог выбраться мальчику.

Виннайт был маленьким и худым. Она забывала об этом каждый раз, потому что в её памяти он оставался взрослым мужчиной с пустыми глазами. Но сейчас он был ребёнком. Тощим, бледным, в чёрном костюме, который был ему велик, — наверное, он сильно осунулся на фоне последних событий. Он стоял на дорожке, сжимая в руке маленький саквояж, и смотрел на дом. Смотрел так, как смотрят на крепость, которую предстояло штурмовать.

Вильгельмина отвернулась от окна, медленно подошла к туалетному столику, взяла вазу с лилиями и, не раздумывая, выбросила цветы в камин. Белые лепестки упали на холодный пепел, и комната на мгновение наполнилась их тяжелым, сладким запахом, который успел стать для неё запахом смерти.

Затем она села в мягкое кресло, сложила руки на коленях и закрыла глаза.

Внизу хлопнула дверь. Томас что-то сказал, и голос его звучал обеспокоенно. Шейд ответил — тихо, коротко. И потом — тишина.

Они ждали.

Внизу скрипнула лестница. Кто-то поднимался. Медленно. Неуверенно. Шаги были слишком легкими для Шейда и слишком решительными для слуги.

Виннайт поднимался к ней сам.

Она знала, что будет дальше. Он постучит. Она скажет «войдите». Мальчик войдет, остановится на пороге, и она увидит его лицо — лицо ребёнка, который станет её убийцей.

И у нее будет выбор.

Такой же, как в прошлые разы. Оттолкнуть. Приблизить. Игнорировать. Ударить. Обнять. Она перепробовала все. И каждый раз конец был один.

Но что, если она попробует не то, что делала раньше? Что, если она не будет выбирать? Что, если она просто…

Она не успела додумать, как послышался стук в дверь. Она подождала минуту, затем тихо сказала: «Войдите».

Виннайт стоял на пороге. Саквояж он оставил внизу. Волосы — светлые, непослушные — падали на лоб и кудрявились. Глаза — серые, огромные на бледном лице — смотрели на нее с выражением, которое она видела уже семь раз и каждый раз читала неправильно.

Вильгельмина смотрела на него, и чёрные линии на её руках пульсировали тупой, ноющей болью. Проклятие требовало, чтобы она сказала что-то злое. Что-то, что оттолкнет его и запустит привычный круг.

— Тётя, — сказал он, и голос его был тонким, детским, совсем не похожим на тот, которым он произносил «прости» над её умирающим телом. — Я… я хотел…

Он замолчал, потому что не знал, что сказать. В двенадцать лет никто не знал, что говорить старой женщине, которая ненавидела тебя за то, что ты жив, а её сестра — мертва.

Вильгельмина оценивающим взглядом посмотрела на него. На его худые плечи. На непослушные волосы. На серые глаза, в которых она вдруг увидела не убийцу, а ребёнка, который боится, что его прогонят. Который пришел сюда, потому что ему больше некуда было идти.

И что-то дрогнуло в её груди.

Она не сказала того, что хотела. Не сказала «убирайся» или «зачем ты здесь» или «это ты во всем виноват». Она не сказала ничего из того, что говорила раньше. Вместо этого она медленно, с трудом поднялась с кресла. Суставы хрустнули. Спина заныла. чёрные линии на руках вспыхнули болью, словно проклятие пыталось остановить ее, напомнить, кто она и что ей положено делать.

— Ты боишься меня? — спросила она, и голос её был сухим, но в нём не было привычной для неё насмешки. Только усталость.

В комнате повисла тишина. Вильгельмина видела, что Найт колебался, не зная, что ответить.

— Немного, — сказал он наконец. Голос его дрогнул, но он не опустил глаз. Это было в нём всегда — упрямство, которое она принимала за вызов. — А вы?

Вильгельмина услышала вопрос и едва заметно усмехнулась. Она тоже не знала, что ответить. Да, она боялась. Боялась его, боялась себя, боялась, что это никогда не закончится. Но как сказать это двенадцатилетнему мальчику, который ещё не знает, что станет её убийцей?

Она медленно повернулась к нему, указательным пальцем дотронулась до его подбородка и чуть приподняла его голову, чтобы посмотреть в глаза.

— Каждый день, — сказала она, и это была правда.

Вин смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Он не понимал. Не мог понять. Но в его взгляде мелькнуло любопытство. Он хотел знать, чего боится старая женщина, которая жила одна в огромном доме и смотрела на мир так, будто он уже давно мёртв. Он хотел знать, почему она сказала это ему, но не смел спросить.

Вильгельмина отвела взгляд и отпустила подбородок мальчика, махнула на него рукой.

— Иди, — сказала она глухо. — Томас покажет тебе комнату.

Вин кивнул, повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился.

— Тётя, — сказал он, не оборачиваясь к ней. — Я… я не хотел вас беспокоить. Я просто хотел сказать… спасибо. Что вы меня взяли к себе. Я не буду вам мешаться.

И он вышел, прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь, которая скрипнула.

Вилл открыла окно. Холодный воздух ворвался в комнату, разметал шторы, и опрокинул пустую вазу на каминной полке. Лилии в камине зашевелились, и их запах смешался с запахом дождя и увядающих листьев.

Она была злой, жестокой, отстраненной, делала ребенку гадости — и ничего не работало. Возможно, сейчас будет лучше просто оставить его одного? Если у него не будет причин для ненависти к ней, то, возможно, он не станет её убивать? Хотелось бы в это верить.

Искусство ненавидеть

Завтрак в поместье Крисфорд всегда был церемонией, похожей на отпевание.

Длинный стол из тёмного дуба, накрытый на двадцать персон, хотя за ним никогда не сидело больше двух. Серебро, вычищенное до зеркального блеска. Фарфор с синей каймой — тот самый, который Эбигейл выбрала сестре в подарок на шестнадцатилетие. И тишина. Такая густая, что в ней тонул даже шелест страниц, если Вилл приносила с собой книгу.

Сегодня она принесла её.

Не потому, что хотела читать. А потому, что не знала, куда девать руки, когда напротив сидел двенадцатилетний мальчик, который боялся даже дышать слишком громко в её присутствии.

Виннайт появился в столовой ровно в восемь утра. Томас провёл его, показал место — по правую руку от хозяйки, на почтительном расстоянии в пять локтей. Мальчик сел на край стула, выпрямив спину так, будто проглотил кочергу. Он не смотрел на Вилл. Он смотрел на тарелку. На ложку. На хлеб, который лежал на льняной салфетке. На всё, кроме старой женщины с чёрными венами на шее.

Вилл наблюдала за ним краем глаза, делая вид, что поглощена книгой. Тишина было очень неловкой, а тягучий воздух можно было резать мечом.

В прошлой жизни — в пятой? в шестой? она сбилась — она в этот момент швырнула в него солонкой. Сказала: «Не смотри на меня так, будто я твоя нянька». Он тогда не заплакал. Только побледнел и сжал вилку так, что побелели костяшки.

В четвёртой жизни она не сказала ему ничего. Просто ела, игнорировала мальчика, а потом ушла, не попрощавшись. Он сидел за столом ещё час, один, не смея встать без разрешения. Томас потом рассказал ей: мальчик решил, что так и должно быть, что его просто забыли.

Сейчас она старательно делала вид, что читала, потому что буквы прыгали перед глазами, она не понимала ни слова, а всё её внимание было приковано к тому, как Вин подносил ложку ко рту. Медленно. Боязливо. Так, будто в супе может быть яд.

— Ты всегда ешь, как заяц, которого травят? — спросила она, не поднимая головы.

Голос вышел грубее, чем она хотела. Проклятие на секунду потянуло жилы на шее — одобрительно, ласково, будто кошка, которую почесали за ухом.

Мальчик замер.

— Я… — начал он. И замолчал. Сглотнул. Попробовал снова: — Я не хотел вам мешать, Ваша Светлость.

— Ты мне не мешаешь. — Она перевернула страницу. Бессмысленно. Там была гравюра — какой-то замок, башни, ров. — Ты меня раздражаешь своей осторожностью — я не кусаюсь.

Он посмотрел на неё. Быстро, как воробей, который клюнул и отскочил. И опустил глаза обратно в тарелку.

Вилл вздохнула. Чёрные линии на запястье запульсировали — мягко, требовательно. «Скажи ещё что-то, — шептало проклятие. — Сделай ему больно. Это легко. Это приятно. Тебе же это нравилось».

Вместо этого она вдруг заметила, как Вин держал ложку. Неправильно. Слишком высоко, почти у самого черпала, так, что пальцы натирали о край. Ребёнок, которого не научили. Или научили плохо. Либо Эбигейл не доглядела, либо гувернантка плохо выполняла свою работу.

— Ложку держат ниже, — сказала она. И показала — сама, не думая. Просто взяла свою ложку, перехватила ближе к рукояти. — Так удобнее и не обожжёшься.

Проклятие дёрнулось. Резко. Больно. Как будто кто-то провёл раскалённой иглой по внутренней стороне руки.

Вилл закусила губу, но не отвела взгляда.

Найт посмотрел на неё с недоверием. Он уже понял, что взрослые сначала дают, а потом забирают. Сначала учат, а потом бьют за то, что выучил неправильно. Сначала втираются в доверие, а потом умирают. Он перехватил ложку, как Вилл ему показала. Медленно, осторожно, будто это был нож, который он учился держать впервые.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Вилл отвернулась к окну. Сад был серым, мокрым, унылым — идеальное утро для идеального дня, когда она решила не приближаться к мальчику. Не помогать. Не замечать. Просто подписать бумаги и уехать в южное поместье, где нет ни его, ни воспоминаний, ни этой тянущей боли в груди, которая не имеет ничего общего с проклятием.

— Доедай, — прохрипела она сухо. — После завтрака Томас покажет тебе библиотеку.

— Библиотеку? — Виннайт поднял голову. В глазах — первый проблеск живого. — Можно… можно брать книги?

— Можно, если осторожно, — Вилл почувствовала боль, будто её ударили под дых.

И тут же — удар. Не под дых даже — ниже, глубже, туда, где не должно быть ничего, кроме пустоты и костей. Словно кто-то с размаху вогнал раскалённый прут меж рёбер. Вилл успела схватиться за край стола, побелевшие пальцы вцепились в дубовую столешницу так, что костяшки побелели, а ногти скрежетнули по лаку. Лицо она сумела удержать — каменная маска, ни морщинки лишней, только в уголке рта дёрнулась жилка. Проклятие похвалило её за маску тихим, довольным жжением в позвоночнике.

— Что с вами, Ваша Светлость? — голос мальчика дрогнул. Ложка замерла в сантиметре от рта.

— Ничего. — Вилл разжала пальцы и судорожно вдохнула. — Ешь.

Она больше не смотрела на него. Смотрела в окно, где дождь размазывал сад в серое пятно, и считала вдохи. Один. Два. Три. Боль уходила медленно, нехотя, как гость, который надеялся на угощение и обиделся, что ему не позвали остаться.

Найт опустил ложку.

— Вы побледнели.

— Я всегда бледная. — Вилл взяла фарфоровую чашку двумя пальцами и поднесла ко рту. Чай был уже холодным, но она всё равно сделала глоток. Горло обожгло мерзкой горечью заварки, и она поморщилась. — Ты будешь жевать или меня учить?

Мальчик не ответил. И есть стал тише, как будто боялся, что каждый его глоток может вызвать у неё ярость или приступ боли.

Вилл ненавидела это. Ненавидела, что замечала это. Что видела, как он пытался быть удобным. Сжимался, чтобы не занимать лишнего места в её доме, в её жизни, в её проклятом существовании. Она хотела сказать: «Не смотри на меня так». Хотела рявкнуть, чтобы убирался, чтобы проваливал, чтобы не смел жалеть ту, которая старше его почти в три раза и злее, чем все собаки в округе. Вместо этого она отвернулась от него и просидела так, пока он не доел и не покинул столовую.

На третий день она заметила, что Вин перестал вздрагивать, когда она входила в комнату. На четвёртый — он сам спросил у Томаса, можно ли взять яблоко со стола, когда завтрак был уже окончен. На пятый — она поймала себя на мысли, что он стал увереннее есть в её присутствии.

Так прошла неделя.

Она не искала его общества, а он не искал её.

Этого хватило, чтобы установилось хрупкое, странное равновесие: завтраки в тишине, обеды порознь, ужины — снова вместе, если Вилл не уходила в кабинет. Вин появлялся к столу вымытый, причёсанный, в новой одежде, которую Томас успел заказать у портного. Он благодарил шёпотом, двигался бесшумно, словно боялся, что пол под ним треснет.

Вилл смотрела за ним краем глаза. Это было безопасно — так, через плечо, сквозь щель в притворённую дверь. Она видела, как он заходил в библиотеку, останавливался у портрета Эбигейл — на секунду, не больше. Гладил пальцем раму, будто проверял, настоящая ли она. Кажется, он скучал по мачехе.

Она видела и другое.

Миссис Хэрроу — гувернантка, приехавшая с Виннайтом — не любила мальчика. Это читалось в каждом жесте: в том, как она брала его за плечо — слишком резко, оставляя следы; в том, как повышала голос за пролитую воду или не вовремя заданный вопрос. «Неуклюжий болван», — шипела она в коридоре, и слова её были острыми, как щепки, которые летели в лицо.

Вилл услышала это однажды утром, проходя мимо учебной комнаты. Остановилась. Прислушалась. Миссис Хэрроу что-то втолковывала про таблицу умножения, Вин отвечал тихо, с запинкой. А потом — шлепок. Звонкий. Можно было бы подумать, что она стукнула по столу, чтобы привлечь внимание мальчика — но Вилл знала этот звук. В детстве её гувернантка била именно так: не по лицу, а по руке. Унизительно. Больно. И не оставалось никаких следов.

Она стояла за дверью целую минуту.

«Зайди, — шепнуло проклятие. — Ударь её. Или его. Всё равно кого. Тогда боль утихнет, ты же знаешь».

Вилл сжала кулак. Боль в запястьях действительно отступила — на мгновение, ровно настолько, чтобы она почувствовала, как легко ей поддаться этому злобному голосу.

«Уйди, — сказала она себе. — Это не твоя забота».

И ушла. С чего это она должна защищать отродье Люция? Он лишил её жизни семь раз!

Проклятие довольно замурлыкало в позвоночнике. Хорошая девочка.

Вечером Томас нашёл её в кабинете. Старый дворецкий умел появляться бесшумно, но на этот раз он даже не скрывал шагов — протопал, как солдат на плацу, и встал у стола, сложив руки за спиной.

— Ваша Светлость, — начал он. Голос его звучал ровно, но Вилл знала этот тон. Так он говорил перед тем, как сообщить ей о смерти Эбигейл. — Я хотел бы обсудить миссис Хэрроу.

— Не надо.

— Она позволяет себе лишнее с молодым господином. Я видел сегодня...

— Я сказала — не надо, — Вилл подняла голову от бумаг и недовольно посмотрела на дворецкого. Чёрные линии на шее пульсировали тупой, привычной болью. — Томас, ты служишь моей семье двадцать лет. Не заставляй меня сейчас объяснять тебе, что такое субординация.

Томас молчал, но не уходил. И пристыженным, на удивление, не выглядел. Зато упрямство сквозило в каждом его движении.

— Он всего лишь ребёнок, — сказал он наконец. Тихо.

— Это не моя забота.

Слова вышли сухими, как прошлогодние листья. Проклятие довольно дёрнулось в запястьях — спасибо, хозяйка, правильно. Томас помедлил, поджал губы, коротко кивнул, а затем развернулся и вышел из кабинета, не закрыв за собой дверь. Так он делал, когда был зол. Оставлял дверь открытой в знак немого протеста.

Вилл не стала её закрывать. Она смотрела в темноту коридора, где уже никого не было, и чувствовала, как проклятие по капле выдавливало из неё всё, что могло бы стать раскаянием. Ей было всё равно.

На следующий день она увидела синяк.

Вин потянулся за хлебом через стол, и рукав его рубашки сполз вниз, обнажив запястье. Там, на бледной коже, темнело несколько пятен — свежие, жёлто-зелёные по краям, с лиловым центром. Отпечатки пальцев. Взрослых.

Вилл замерла с чашкой у губ.

«Скажи ему, — шепнуло проклятие. — Скажи, что он сам виноват, что заслужил это».

Она хотела сказать. Даже открыла рот, чтобы сказать очередную гадость и заставить мальчика почувствовать собственную ущербность, но не могла.

— Доедай, — сказала она сухо вместо этого.

Проклятие дёрнулось — недовольно, коротко. Но не ударило. Пыталось припугнуть герцогиню. Не делай так.

Вин кивнул ему. Спрятал запястье под стол, поправил рукав белоснежной рубашки, и больше не поднимал глаз до конца завтрака.

Вилл ушла в кабинет, заперлась и просидела там до вечера, разбирая бумаги, которые уже перебирала семь раз. Счета, письма, доклады, прошения — всё одно и то же. Всё по кругу.

Она ждала, надеясь, что проклятие наградит её за равнодушие. Обычно оно любило, когда она закрывала глаза на чужую боль — это питало его, делало сильнее. Но сегодня оно молчало. Ни пульсации, ни жжения, ни привычной боли в суставах. Только глухая, тянущая пустота в груди.

Ночью она не спала.

Лежала на спине, смотрела в потолок и слушала, как ветер бьётся в окна. Дом скрипел, оседал, жил своей старой, усталой жизнью. Где-то в восточном крыле, в маленькой спальне с запертой снаружи дверью, мальчик спал на боку, поджав колени к животу — поза того, кто привык защищать себя даже во сне.

Вилл провалилась в темноту за час до рассвета.

И впервые за много ночей ей ничего не приснилось. Ни ножа, ни крови, ни лица Найта с пустыми глазами. Только чёрная, глубокая тишина, в которой не было ничего — ни боли, ни страха, ни сожалений. Она проснулась с ощущением, что кто-то украл у неё что-то важное, но не смогла понять что.

Утро пятницы, шестой день её новой стратегии невмешательства.

Она снова села завтракать вместе с мальчиком. Не спросила про свежий синяк. Не посмотрела в его сторону, когда миссис Хэрроу, встречая её в коридоре, сжала плечо мальчика чуть сильнее, чем следовало.

«Это не моя забота», — повторила про себя Вилл. И почти поверила.

Ночью, лёжа в темноте, она чувствовала, как проклятие пульсировало в груди — ровно, размеренно, как отсчёт времени. Как же она устала от этой постоянной боли, ей не было конца. Как и её жалкой, никчёмной жизни.

— Сколько ещё? — спросила она тихо.

Проклятие не ответило. Только напомнило о себе коротким спазмом под рёбрами.

— Сколько ещё я буду терпеть это? — повторила она и закрыла глаза. Нижняя губа подрагивала.

Ответа не было. Но он и не нужен был. Она знала: пока она жива — будет терпеть. А когда умрёт — всё начнётся заново.

Но может быть, в следующей жизни она сделает всё иначе.

Он принадлежит мне

Экипаж барона Шейда Винтера остановился у крыльца в полдень.

Вилл видела из окна кабинета, как он вышел — высокий, в тёмном плаще, с мечом на поясе, который носил не для красоты. Он даже взгляда на дом не бросил. Смотрел только на мальчика, который ждал его у коновязи, вжав голову в плечи от промозглого ветра.

Шейд опустился перед Вином на корточки и взял его за запястья. Что-то сказал — Вилл не слышала, только видела, как мальчик кивнул, потом ещё раз и вдруг схватил дядю за рукав, будто боялся, что тот исчезнет. Барон погладил его по голове — быстро, словно стыдясь нежности.

Вилл отвернулась.

В прошлых жизнях она редко обращала на Шейда внимание. Иногда — с раздражением. «Опять приехал нянчиться со своим выкормышем». Иногда — с холодным любопытством. «Что ты вообще здесь забыл, глупый вояка?».

Он был из тех, кто видит насквозь — таких Вилл не любила. Поэтому старалась минимизировать общение и не пересекаться лишний раз.

Вильгельмина спустилась только через час. Достаточно поздно, чтобы Шейд понял: его здесь не ждали.

Он ждал в гостиной. Стоял у камина, разглядывая портрет, на котором Вилл, будучи подростком, обнимала Эбигейл. Найт сидел на диване, положив на колени книгу, но не читал — наблюдал за дядей, ловил каждое его движение.

— Барон, — Вилл вошла в гостиную, резко открыв дверь. Голос её был ледяным, как вода в утреннем колодце. — Надолго к нам в гости?

Шейд обернулся к ней. Он не изменился — или она просто не помнила его прежнего лица. В этой жизни он казался ей почти красивым: зелёные глаза, ярко выраженные широкие скулы, шрам над бровью, который делал его лицо запоминающимся. Барон смотрел на неё спокойно, без страха. Этого Вилл не выносила — когда кто-то не боялся. Но в этом спокойствии было что-то... непривычное. Притягательное? Она отогнала эту мысль.

— Герцогиня, — он склонил голову. Не поклон — жест равного. Что было нарушением этикета. Интересно, чему его обучал граф Эйленберг, отец Люция, раз он вырос таким невоспитанным. Или решил, что раз он не родной сын, то и этикету обучать не нужно? — Я приехал проведать племянника. Надеюсь, я не нарушаю ваших планов.

— Нарушаете.

Она села в кресло с мягкой обивкой, не предложив ему того же. Виннайт съёжился, глядя на неё с тревогой — он уже выучил, что тишина перед её ответом никогда не сулила ничего хорошего.

Шейд не двинулся с места.

— Я вижу, мальчик похудел, — сказал он. — И выглядит уставшим. Как протекает его обучение?

— Прекрасно.

— Миссис Хэрроу достаточно строга?

— Вполне.

Шейд помолчал. Вилл чувствовала, как он сдерживался — так сдерживали коня перед препятствием, нетерпеливо, со сталью в мышцах.

— Я слышал, она повышает голос на ребёнка, — сказал он наконец спокойно. Но в этом спокойствии было что-то опасное. — Слуги говорят, что Найт стал бояться уроков.

— Вы уже успели побеседовать с моей прислугой? — Вилл не повысила голос. Она вообще редко повышала — тихое, скрипучее шипение старой змеи было хуже крика. — На каком основании, позвольте спросить? Слугам платят, чтобы они работали, а не сплетничали. Думаю, мне стоит подумать над тем, подходят ли они для работы в герцогском доме или нет.

Она подняла бровь. Чёрная линия на виске дёрнулась, пульсируя в такт сердцу — проклятие чувствовало её злость и благодарно грелось, разливая по костям приятную, томную тяжесть.

— Если вы хотите заниматься воспитанием, барон, заведите собственного ребёнка. Либо заберите этого. Но пока он принадлежит мне.

Слово упало на паркет, как кнут. Принадлежит.

Не «под опекой». Не «живёт в моём доме». Не «доверен моим заботам». Принадлежит. Как старый плащ. Как кресло у камина. Как породистая собака.

Виннайт не поднял головы. Он сидел на диване с книгой, но пальцы его, маленькие, с обкусанными ногтями, побелели, сжимая корешок. Он понял. Он всегда понимал — с первого дня, с первой её жестокой улыбки и грубого слова. Он знал, что она говорила не Шейду. Она говорила ему.

Проклятие довольно замурлыкало где-то в позвоночнике. Тонкие чёрные линии, которые тянулись вдоль рёбер, вдруг шевельнулись — мягко, почти ласково, как пальцы, гладящие спину.

Хорошая девочка, — шептала темнота внутри. — Правильно. Они не имеют права. Никто не имеет права. Только ты. Только твоя боль. Только твоя злость.

Шейд смотрел на неё долго. Так смотрят на человека, который только что переступил черту нарочно.

— Вы правы, Ваша Светлость, — сказал он ровно, поджав губы. — Это не моё дело.

Он поклонился — сухо, коротко, не сгибая спины — и вышел из гостиной, не закрыв за собой дверь. Наверняка его всего колотило от ярости — Вилл на это надеялась. Она осталась сидеть. Проклятие гладило её по спине, награждая за правильный выбор. В голове было пусто и тихо, как в склепе. И только где-то глубоко, под сердцем, куда даже проклятье не добиралось, скреблась маленькая, жалкая мысль:

Ты сказала «принадлежит». Ему. Ребёнку, который уже похоронил отца и мачеху.

Ты даже не вздрогнула.

Вилл сцепила пальцы на коленях и закрыла глаза.

Когда она открыла их снова, в гостиной никого не было. Только книга на диване — забытая, раскрытая на середине. Найт читал про рыцарей, которые защищали крепость три года.

Она видела их во дворе через час. Шейд снял камзол, закатал рукава рубашки и встал напротив племянника, державшего деревянный меч размером едва ли не в половину его самого. Найт не умел держать оружие. Меч болтался в руке как кочерга, ноги путались в выпадах. Барон терпеливо его поправлял. Брал его кисть, разворачивал, показывал, как ставить блок. Вин слушал, затаив дыхание, и Вилл вдруг снова увидела в нём не своего убийцу, а просто мальчика, и испугалась этого.

Герцогиня стояла у окна дольше, чем следовало. Вин улыбнулся — дяде, не ей, но что-то дрогнуло в груди. Проклятие ударило коротко, под рёбра. За что? За то, что она посмотрела на него без ненависти? Вилл стиснула зубы и отвернулась.

Она ушла после того, когда Найт, пытавшийся повторить выпад, упал, больно ударившись коленом. Шейд подхватил его за секунду до того, как мальчик заплакал. Сказал что-то смешное — Вилл не расслышала, но увидела, как ребёнок улыбнулся. Краем губ, неуверенно, как будто разучился в её доме.

Вильгельмина заперлась в своём кабинете до вечера, пропустив ужин.

Та ночь была холодной.

Вилл не спала. Она бродила по дому, надеясь, что небольшая прогулка уймет боль в суставах и поможет уснуть. Шаги её были бесшумными, длинный халат волочился по паркету, и в этом шёпоте ткани было что-то призрачное.

Свет в библиотеке горел.

Она замерла у двери. Щель — достаточно широкая, чтобы видеть всё происходящее. Внутри, на полу, свернувшись клубком под столом, сидел Вин. В руках он держал письмо — плотная бумага, сургучная печать, сломанная и склеенная заново много раз. Он плакал тихо, так, что нельзя было услышать за дверью, только видеть, как дрожали плечи, когда он прижимал бумагу к лицу, вдыхая запах, который уже наверняка выветрился.

Предсмертное письмо Люция. Она знала. В прошлой жизни он тоже прятался с ним в библиотеке, в позапрошлой — на чердаке. Один раз она даже отобрала это письмо и сожгла его, когда мальчишка разозлил её. Ни Люция, ни его ребенок ей не нравились, так что она радовалась, глядя, как единственная нить между ними горела в камине вместе с потрёпанным письмом.

Она могла зайти, утешить одинокого ребёнка, но не вошла.

«Это не моя забота», — сказала она себе. Опять те же слова. Каменные, твёрдые, хорошо знакомые. Вилл развернулась и вернулась в свою спальню.

Всю ночь она ждала кошмаров, но они не пришли.

Утром приехал наследный принц Роланд Ле Стрейндж.

Он появлялся раз в несколько месяцев, всегда без предупреждения, словно проверял, не умерла ли она ещё. Вилл нравилось эта его манера — он не жалел её. Не смотрел с ужасом на чёрные линии. Пил чай, рассказывал сплетни, жаловался на отца и совет, и вёл себя так, будто она всё ещё была той красивой девушкой, с которой он когда-то был помолвлен.

Помолвка. Смешно вспоминать. Ей было восемнадцать, ему двадцать один. Ни любви, ни страсти — только расчёт, удобный для обеих сторон. Отец жутко гордился тем, какую выгодную партию нашёл дочери. Потом проклятие сделало её старухой, и Роланд первым сказал: «Я не женюсь на тебе, но ты всегда останешься моим другом». Она была благодарна ему, хоть первые пару лет и чувствовала себя уязвленной. Однако друзья в её положении — роскошь, которую она не заслужила, поэтому позволять себе и дальше злиться на принца она не могла.

Сегодня принц был особенно весел. Рассказывал, как советник перепутал документы, фрейлина упала с лестницы, запнувшись о собственную ногу, а король жутко разозлился и вспылил на последней охоте из-за того, что олень убежал у него прямо из-под носа. Вилл слушала вполуха, пока он не сказал:

— Ты странно смотришь на этого мальчика.

Она подняла на него взгляд. Найт сидел в углу гостиной, в кресле, листая книгу — Роланд разрешил ему остаться, а она не стала возражать. Проклятие дёрнулось в ответ на её снисходительность, но она вполне могла справиться с этой болью.

— На кого?

— На сына Люция, — Роланд отпил чай. Глаза его были насмешливыми, но не злыми. — Ты смотришь на него так, будто он тебе должен. Или ты ему. Я не пойму.

— Мне никто ничего не должен.

— Вот именно. Это тебя и пугает.

Вилл промолчала.

Роланд поставил чашку на блюдце и потянулся к печенью, будто разговор о Найте был не важнее крошек на скатерти.

— Кстати, я встретил экипаж на развилке, когда ехал к тебе. Шейд Винтер приезжал? — он посмотрел на неё, откусывая песочное печенье. — Долго гостил?

— Один день.

— Обиделся?

— Не знаю. Мне всё равно.

Вилл заметила, что у Виннайта дрожали руки, когда он переворачивал страницу старой книги. В гостиной было холодно. Она могла бы сказать Томасу, чтобы тот принес плед, но решила промолчать. Однако проклятье ущипнуло её за руку, наказывая за одну только мысль о том, чтобы позаботиться о мальчике.

Роланд хмыкнул. Допив чай, он встал, подошёл к Найту и заглянул в книгу через его плечо. Мальчик вздрогнул, но не отодвинулся, позволяя принцу прочесть название книги с кожаной обложки.

— «История северных войн», — прочёл принц вслух. — Серьёзное чтиво для двенадцати лет. Тебе нравится?

— Да, Ваше Высочество, — Виннайт поднял на него глаза. В них была настороженность. — Там написано, как рыцари защищали крепость три года.

— Хм-м. А кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Рыцарем. Как дядя Шейд.

Роланд обернулся к Вилл. Молча, только бровью повёл — смотри, мол, какие амбиции.

Вилл отвернулась от них. Всё равно в восемнадцать лет он получит свое графство, которым ей сейчас приходится управлять, и все свои планы придется подстраивать под должность, которая перейдёт ему от отца.

Роланд уехал, и дом снова наполнился тишиной. Вилл стояла у окна, смотрела на опустевшую дорожку и чувствовала, как проклятие пульсировало в запястье — ровно, насмешливо.

«Ты даже не попрощалась с ним, — шепнуло оно. — Он твой друг. Но тебе всё равно».

«Не твоё дело», — ответила она мысленно. Но пальцы сжали подоконник так, что побелели костяшки. Спорить с собственным проклятьем становилось привычкой.

Вечером, оставшись одна, она долго сидела перед зеркалом.

Чёрные линии покрывали её почти полностью — от щиколоток до шеи, от запястий до плеч. На этом теле не осталось места, которое проклятие не пометило бы. Было семь жизней. Семь попыток. Ни одна не удалась. Восьмая тоже вряд ли получится успешной.

— Если он всё же убьёт меня, в следующий раз я сделаю всё иначе, — сказала она своему отражению. Голос был сухим, как прошлогодняя трава. — Буду доброй. Буду заботиться о нём.

Отражение молчало. Однако проклятье забеспокоилось под её кожей.

Вилл встала и погасила свечи. В темноте её рука сама собой коснулась зеркала — и отдернулась, потому что стекло было холодным, как лёд, как нож, как его голос, сказавший «прости» над её умирающим телом.

— В следующей жизни, — повторила она, укладываясь в постель.

Она не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок и чувствовала, как проклятие ворочалось в костях — не било, но напоминало о себе.

Ты всё равно умрёшь. Всё равно начнёшь заново.

Дорога, уводящая от дома

Она уехала на рассвете.

Серое небо висело низко, почти касаясь крыш, дождь моросил с ледяным упрямством, и экипаж утопал в грязи ещё до того, как миновал ворота. Вилл не обернулась. Не смотрела на окна, в которых могло мелькнуть бледное лицо мальчика. Она смотрела перед собой — на спину кучера, на мокрые крупы лошадей, на бесконечную дорогу, которая уводила её от этого дома, от этой неудавшейся жизни.

Томас стоял на крыльце, провожая её взглядом. Она видела его в щель между штор — старый, прямой, с лицом, которое ничего не выражало. Она сказала ему перед отъездом:

— Следи, чтобы он не умер. Всё остальное меня не касается.

Дворецкий поклонился ей. Не спросил «почему». Не возразил. Только спросил:

— А если он спросит о вас, Ваша Светлость?

— Скажи, что я больна.

Она не была больна. Проклятие спало ровным, глухим зверем, насытившись её отъездом, её бегством и трусостью. Чёрные линии не болели, суставы не ныли. Тело, старое и морщинистое, молчаливо соглашалось с выбором хозяйки: никакой доброты — никакой боли.

Южное поместье встретило её запахом мокрой скошенной травы и тишиной.

Здесь всё было чужим — стены, мебель, слуги, даже воздух. Вилл не любила этот дом. Он был большим, холодным, с высокими потолками, эхо гуляло по коридорам, как неприкаянный дух. Но здесь не было воспоминаний. Не было Эбигейл. Не было мальчика, который смотрел бы на неё исподлобья и благодарил за каждую крошку.

— Здравствуйте, Ваша Светлость, меня зовут Роман, я позабочусь о вас, — её встретил молодой мужчина, низко поклонившись. У него были тёмные короткие волосы, выбритые на затылке, и тёмно-карие, почти красные глаза. Она его совершенно не помнила, да и ей было не до него — пусть прислуживает, за это ему и платили. Томаса он, конечно, не заменит, но, возможно, он умел выполнять свою работу правильно.

Она поселилась в восточном крыле. Запретила слугам беспокоить её без надобности. И дни потекли — серые, однообразные, как вода в затхлом пруду.

Утро: завтрак в одиночестве. Полдень: счета, письма, бесконечные бумаги, которые она перечитывала по три раза, потому что всё равно забывала. Вечер: камин, кресло, потолок. Ночь: сон без сновидений или бессонница — без разницы.

Проклятие терпело. Не требовало ничего. Не наказывало. Только иногда, по ночам, напоминало о себе тупой пульсацией в висках — я здесь, я жду, ты не избавишься от меня.

Она не писала письма в главное поместье. Не спрашивала о мальчике.

Так прошёл месяц. Второй. Третий.

Пока однажды утром Томас не прислал письмо, которое ей принёс Роман.

Вилл держала его в руках долго — конверт из серой бумаги, сургуч с гербом её дома. Пахло воском, пыльной дорогой и какими-то чужими запахами, которых не было в главном поместье. Томас писал редко и только по делу. Значит, случилось что-то, что нельзя было решить без неё.

Она медленно вскрыла конверт ножом для писем и пробежалась глазами по тексту.

«Ваша Светлость. Мальчик сбежал три дня назад. Нашли в лесу, в бреду, под старым дубом. Простуда тяжёлая, лекарь говорит, что может быть пневмония. Он звал вас, госпожа. Всю ночь звал».

Вилл перечитала трижды. Потом положила письмо на стол, с трудом встала, чувствуя ноющую боль в каждом суставе, и подошла к окну, чтобы пейзаж отвлек её от мыслей.

Она не поехала.

В первый день. Во второй. В третий.

Говорила себе, что это не имеет значения. На третью ночь пришло второе письмо. Всего три строчки, выведенные дрожащей рукой Томаса:

«Ваша Светлость. Пневмония подтвердилась. Жар не спадает. Лекарь говорит, что он может не выжить, если не случится чуда».

Вилл сидела в темноте с этим письмом в руках, пока свеча не догорела до конца. Проклятие молчало. Не подсказывало. Не требовало. Она осталась одна — с выбором, который не хотела делать.

В дороге она провела ещё три дня. Дорогой экипаж, подпрыгивающий на каждой кочке, холодный ветер в щели, бесконечные поля и перелески, которые сливались в одно грязное пятно. Она почти не ела, почти не спала. Смотрела в окно и думала о том, что скажет, когда вернётся домой, но ничего не придумала к моменту, когда экипаж остановился у знакомого крыльца.

В доме пахло лекарствами и страхом. Так же пахло перед смертью матушки почти два десятка лет назад. Однако этот запах, как и запах лилий никогда она никогда не сможет выбросить из своей головы.

Томас встретил её в прихожей. Постарел — за два месяца? За два месяца нельзя так постареть. Но глаза его были взволнованными, и в них Вилл прочитала то, что он не сказал: «Наконец-то, Ваша Светлость».

— Где он? — спросила она.

— В своей комнате, Ваша Светлость. Лекарь сказал, кризис миновал, но он очень слаб. Не встаёт, не ест, всё время спит.

Вилл прошла по коридору, не снимая дорожного плаща. Виннайт лежал в кровати, укрытый пуховым одеялом до подбородка. Под глазами — синие полумесяцы, щёки впали, губы потрескались. Он был маленьким. Таким маленьким, что кровать на его фоне казалась огромной и пустой.

Она остановилась на пороге его комнаты, не решаясь зайти.

Он открыл глаза. Не сразу — медленно, с трудом, будто веки весили по пуду. Увидел её, но не удивился. Возможно, подумал, что она ему снится.

— Вы меня бросили, — сказал он глухо. Голос был чужим — хриплым, слабым, с мокрым присвистом в груди. — Как и все.

Слова упали в тишину, как камни в воду. Без злобы. Без обвинения. Он не ждал её оправданий. Не ждал, что она скажет «нет, я не бросала». Ничего не ждал.

Вильгельмина не ответила. Она развернулась и ушла в свой кабинет. Решила остаться в поместье на неделю.

«Для подписания документов», — сказала она Томасу. Тот кивнул и ничего не спросил у неё. Он знал, что документы можно подписать за день. И она это знала. Но она осталась, чтобы убедиться, что с ребёнком всё будет хорошо.

Вилл не заходила к племяннику, только спрашивала у Томаса каждое утро и каждый вечер:

— Температура?

— Спала, Ваша Светлость.

— Ест?

— Немного.

— Лекарь сегодня был?

— Был. Говорит, идёт на поправку.

Всё. Ни «передайте, что я спросила». Ни «как он себя чувствует». Только сухие, деловые вопросы, как будто речь шла о сломанной мебели, а не о ребёнке, который чуть не умер от лихорадки, потому что она бросила его одного.

На четвёртую ночь она услышала кашель.

Он пробивался сквозь стены — глухой, надрывный, мокрый. Вилл лежала в постели, смотрела в потолок и слушала. Кашель не прекращался. Он рвал тишину на куски, и в каждом куске было что-то детское, беспомощное, заставляющее её сжимать кулаки под одеялом.

Она встала и вышла из своей спальни, идя на звук кашля босиком по холодному паркету. Шла мимо спящих портретов предков, которые смотрели на неё с осуждением или безразличием — она не умела читать их мёртвые лица.

Дверь в комнату Вина была приоткрыта, и она вошла.

Мальчик спал, но беспокойно — метался, сжимал простыни, дышал тяжело, с хрипом. На столике у кровати стояла кружка с остывшим отваром, а рядом лежала тряпка для компресса. Томас, видимо, вышел на минуту и не успел вернуться. Помимо него в доме было всего пять работников, после того как её прокляли, она распустила всех слуг, чтобы они не слонялись по дому, так что дворецкому пришлось заботиться о мальчике самостоятельно.

Найт шевелил губами во сне. Сначала тихо, потом громче:

— Мама… не уходи… папа…

Сердце Вилл пропустило удар. Почему-то она вспомнила малышку Эбигейл и то, как она ухаживала за ней после смерти матери. Она так же звала родителей, но единственной, кто мог позаботиться о сестре, была Вилл.

Она села на пол. Прямо на холодный паркет, прислонившись спиной к кровати. Не взяла мальчика за руку, не погладила его по голове, просто села рядом — так, чтобы, если бы он проснулся, смог бы её увидеть. Или не смог бы. Ей было всё равно.

Проклятие ударило сразу.

Ударило — в спину, между лопаток, будто кто-то вогнал туда раскалённый прут. Вилл стиснула зубы так, что челюсть хрустнула. Она заметила, что чёрная линия на ладони словно разорвалась, а затем медленно растворилась, исчезнув с поверхности кожи, и не могла в это поверить. Всё это время линии только росли и размножались, грозясь заполонить её тело целиком, а тут вдруг одна исчезла. С трудом дыша, она уперлась руками в пол и пыталась прийти в себя после удара.

Она не поверила. Потрогала то место. Чисто. Вилл сидела и слушала, как мальчик дышал, а кашель медленно стихал. Хрипы уходили, сменяясь ровным, глубоким сном. Он перестал звать маму. Перестал звать папу. Может быть, почувствовал, что кто-то есть рядом. Она просидела так до рассвета.

Вскоре Найт пошёл на поправку.

Через два дня — встал. Через три — уже бродил по комнате, опираясь на стену, и ворчал, что лежать надоело.

Вилл не заходила к нему, но приглядывала за ним из коридора, с лестницы, из окна кабинета. Она видела, как он впервые вышел во двор. Худой, бледный, в рубашке, которая висела на нём как мешок. Он нашёл палку — простую, из сада — и начал делать выпады. Те самые, которым учил его барон Винтер. Неуклюже, слабо, но упрямо.

Она смотрела на него из окна первого этажа, стоя так, чтобы её не было видно за шторой. Вин вдруг остановился. Повернулся. И посмотрел прямо на неё — сквозь стекло, сквозь тюль, сквозь её трусость, притворяющуюся осторожностью.

Не махнул рукой. Не улыбнулся. Просто смотрел — долго, серьёзно, без детской надежды в глазах, потом отвернулся и продолжил бить палкой по осеннему воздуху. Вилл отошла от окна.

Она уехала на десятый день. Стояла в прихожей, запахивая плащ, и ждала, пока Томас подаст экипаж. Вин не вышел прощаться. Она не просила его позвать.

На пороге она обернулась к Томасу.

— Через месяц за ним приедут из академии, — сказала она. — Будь готов.

Дворецкий почтительно поклонился госпоже и тихо спросил:

— Вы не хотите попрощаться с ним, Ваша Светлость?

Она не ответила ему. Ступила сапогом в мокрую траву, поднялась в экипаж с помощью кучера и уехала, не оглядываясь.

Пять лет пролетели как один длинный серый день. Утро, счета, обед, сон, боль — ноющая, привычная, не острая, потому что она не делала ничего, что могло бы разозлить проклятие. Не писала. Не спрашивала. Не думала о мальчике.

Иногда ей приходили письма из главного особняка.

«Миссис Хэрроу снова подняла руку на молодого господина, я взял на себя смелость уволить её, приму любое наказание, Ваша Светлость».

Тело старело. Лицо покрывалось всё большим количеством морщин. Волосы, когда-то густые и тёмные, стали полностью седыми и тонкими, как паутина. Она смотрела в зеркало и видела незнакомую ей женщину — лет семидесяти, не меньше. А внутри было всё те же тридцать лет, наполненные горечью и проклятым бессмертием.

На пятый год пришло письмо от Томаса. Почтовый голубь принёс его утром, и Вилл долго вертела в руках бумажку, прежде чем развернуть.

«Виннайт стал лучшим учеником в академии. Он очень вырос, теперь стал выше меня. Спрашивал о вас однажды. Я сказал, что вы больны, как вы и просили. Он кивнул и больше не спрашивал».

Она сожгла письмо в камине. Бумага скорчилась, пожелтела, истлела — быстрее, чем ей хотелось бы. Пепел взлетел вверх, осел на каминной полке серым налётом, похожим на плесень. Так же она сжигала три письма, которые ей зачем-то отправлял барон Шейд, даже не прочитав их. Иногда, по ночам, она думала о том, что было написано в тех письмах. Но сразу же запрещала себе думать о бароне.

В ту ночь ей приснился Вин. Ей снилось не его лицо — только голос, взрослый, низкий, безжалостно-ровный.

«Я всё равно стану тем, кем должен стать. А вы останетесь здесь — старая, злая, одна. И это будет справедливо».

Она проснулась в холодной постели, а проклятие довольно пульсировало в висках — награда за то, что даже во сне не жалела мальчика.

На шестой год пришло второе письмо. Томас писал редко, только о важном. Конверт был толще обычного — значит, дворецкому нужно было сказать ей много слов. Вилл вскрыла его ножом для бумаги, не торопясь, чувствуя, как деревенеют пальцы от старости и дурного предчувствия.

«Ваша Светлость. Виннайт окончил академию с отличием. Лучший выпускник за последние десять лет. Получил назначение в королевскую стражу. Я присутствовал на церемонии. Он стоял на сцене, и весь зал аплодировал ему стоя. Но он не улыбался».

Вилл отложила письмо и подошла к окну. За стеклом моросил дождь, напитывая сад влагой. В этом мире ничего не менялось, кроме неё — она становилась только старше, злее, чернее.

«Он не улыбался».

Она почему-то запомнила эту фразу. И ей отчего-то было грустно, что мальчик, который когда-то плакал в библиотеке над отцовским письмом, разучился улыбаться.

— Я тоже разучилась, — сказала она пустой комнате.

Слова упали в тишину, не найдя отклика. Проклятие не одобрило их — в них не было злобы, только сухая, колючая горечь. Но и не наказало. Слабость проклятие презирало, но никак не реагировало.

Через три месяца был день рождения Виннайта. Восемнадцать лет.

Она сидела в кресле у камина, смотрела на огонь и думала о том, что где-то далеко, в главном поместье, мальчик — уже не мальчик, а мужчина — сегодня задует свечи на торте. А может, он сидел один в своей комнате, как она, и смотрел в стену, не понимая, зачем ему вообще жить.

На следующее утро она велела подать экипаж. Роман пытался отговорить её, видя, как ей стало тяжко передвигаться по поместью, но она настояла. Хотелось увидеть мальчика, и нужно было уладить вопрос с передачей графства ему, пока Роланд не приехал к ней и не начал ныть о том, что она уклоняется от своих прямых обязанностей опекуна.

Дорога заняла четыре дня. За окнами экипажа тянулись поля, перелески, деревни, такие же серые и безликие, как и пять лет назад. Вилл почти не спала. Всю дорогу она смотрела на свои руки — на чёрные линии, которые покрывали их почти сплошь. Между ними почти не осталось чистой кожи. Только тонкие белые прожилки, как просветы между трещинами на старом льду.

Она думала о том, что же сказать.

«Здравствуй, Виннайт». Слишком холодно.

«Ты вырос». Слишком по-матерински, а она не имела на это права.

«Я приехала подписать бумаги». Честно. Сухо. Безлико.

Она решила: ничего лишнего. Только то, что требуется. Подписать — и уехать. И может быть в этот раз ей повезет, может быть, он не тронет её. За что ему злиться на неё? Она не сделала ему ничего плохого, дала ему кров, кое-какое воспитание, отправила в академию, почти вернула графство — всё, что ему принадлежит по праву. Может быть, всё закончится, она разорвет петлю и тихо-мирно закончит свою жизнь в южном поместье, наблюдая из окна за садом.

Вилл почти поверила в это. В дороге, глядя на мокрые поля за окном экипажа, она прокручивала в голове эту мысль: я не сделала ничего плохого.

Она не била его. Не травила, как в одной из прошлых жизней. Не запирала в чулан. Просто — отсутствовала. Разве отсутствие — это преступление? Как и безразличие…

Герцогиня приехала утром. Главное поместье встретило её запахом старых стен и сырости. Её, как и всегда, встретил Томас, Томас — элегантный мужчина с сединой в волосах — состарился за эти годы ещё больше, но всё равно выглядел лучше, чем она.

— Добро пожаловать домой, Госпожа. Юный господин ожидает вас в своём кабинете, но может подойти и в ваш, как вам удобнее? — услужливо спросил он, подав руку Вилл. Она положила руку на его согнутый локоть и задумалась. Суставы болели, а её кабинет был на третьем этаже, а кабинет Виннайта, судя по рассказам Томаса, был на втором.

— Проводи меня до его кабинета, — сухим голосом попросила она.

Половицы скрипели под её медленными, старческими шагами. Чёрные линии пульсировали в такт сердцу, но терпимо — она не делала ничего доброго, не говорила тёплых слов, не обещала любви. Она просто шла подписывать бумаги.

Большой кабинет был холодным. Камин не топили, и воздух пах мрамором и медью. Высокие окна выходили на сад, где ветер качал голые ветки. Найт ждал её у камина. Она остановилась на пороге.

Ему было восемнадцать. Она помнила его двенадцатилетним — тощим, испуганным, с обкусанными ногтями и синяками под глазами. Теперь перед ней стоял мужчина. Высокий. Широкие плечи были обтянуты чёрным камзолом. Светлые кудрявые волосы падали на лоб — непослушные, как в детстве. Меч на поясе — не парадная игрушка, а боевое оружие, с которым он, наверное, не расставался.

Красивый. Холодный. Чужой.

Глаза его были серыми. Вилл вдруг заметила, что они были такими же, как у неё когда-то, до проклятия. И в них не было тепла. Только лёд — ровный, спокойный, ничего не обещающий. Они напоминали глаза её убийцы, который сказал «прости» и перерезал ей горло. А самое страшное — они были так похожи.

— Тётя, — сказал он.

Голос низкий, грудной. Она слышала этот голос во сне — он всегда предшествовал ножу.

— Виннайт, — ответила она.

Вилл села за стол. Документы лежали аккуратной стопкой — бумаги, которые возвращали ему всё: земли, титул, имя. Она подписывала их молча, быстро, не глядя на него. Перо скрипело, чернила впитывались в пергамент. Каждая подпись приближала её к свободе.

Когда с бумагами было покончено, она встала из-за стола.

— Теперь ты свободен, — сказала она. Голос был сухим, ровным. — Живи как хочешь.

Вильгельмина не ждала ответа. Повернулась и пошла к выходу. Ступила на широкую мраморную лестницу с низкими перилами, которые едва доходили до пояса — в детстве Эбигейл всегда говорила, что здесь легко сломать шею. Вилл тогда посмеивалась над сестрой, глупость какая.

Она услышала шаги за спиной. Быстрые. Тяжёлые.

— Что я сделал не так?

Вилл остановилась, но не обернулась к Найту, жалея, что не сможет полностью его проигнорировать.

— Скажите мне! — его голос дрогнул — первый раз за всё время. В этом дрожании было что-то детское, давно забытое, от чего у Вилл сжалось сердце. — Просто скажите. Я всё детство думал, что это из-за того, что я чужой. Не её сын. Не ваш племянник. Но потом… потом я думал, что если я буду лучшим в академии, если стану рыцарем, если не буду жаловаться… вы вернётесь. Но вы не вернулись. Вы видели, как миссис Хэрроу обращалась со мной, но молчали. Я старался быть тихим, услужливым, но вы отворачивались от меня. Неужели я никак не мог заслужить вашей благосклонности?

Пауза. Тишина. Только звук дождя за окном.

Вилл стояла спиной к нему, сжимая перила. Пальцы побелели. Проклятие молчало — не подсказывало, не требовало злобы, не гладило позвоночник. Она была одна.

— Ты родился не в той семье, — сказала она устало, без злобы. — Этого достаточно.

Однако впервые за всё это время в лице Найта она не видела Люция. Всё это время она ненавидела мальчика только за схожесть с его отцом, который отнял у неё младшую сестру, но сейчас перед ней был просто Виннайт. Она увидела, как дрогнуло его лицо. Губы сжались в тонкую линию. А в глазах что-то погасло — надежда, за которую он, оказывается, всё ещё держался.

Она отвернулась.

Шаг. Второй.

— Тётя…

Он догнал её в два шага. Вилл услышала скрип сапог по мрамору, почувствовала движение воздуха за спиной. Он не хотел ударить её — она знала этот жест, она видела его в прошлых жизнях. Он хотел остановить. Хотел, чтобы она посмотрела на него. Хотел сказать что-то ещё — что-то важное напоследок. Его пальцы коснулись её плеча.

Вилл дёрнулась.

Её старое тело, больные суставы, проклятая старческая неуклюжесть. Она резко обернулась и потеряла равновесие. Край плаща зацепился за перила, и нога соскользнула с мраморной ступени, гладкой, влажной от недавнего мытья.

Мир накренился, и она упала. Перегнувшись через перила, низкие и бесполезные, она перевалилась через край. Вилл не закричала. Только успела увидеть глаза Найта — расширенные от ужаса, и его руки, тянущиеся к ней, но хватающие пустоту.

Она ударилась о мраморный пол и почувствовала, как хрустнуло что-то — громко, отвратительно, как звук сломанной сухой ветки, на которую кто-то наступил.

Темнота.

И свет.

Знакомый потолок. Знакомая лепнина. Знакомая люстра с погасшими свечами.

Запах лилий, который она ненавидела.

Вилл лежала в своей постели, в своей спальне, в своём старом теле, и смотрела на белый потолок, который видела сотни раз. Она не сразу поняла, что случилось. Мысли ворочались медленно, как камни на дне реки. Подпись. Лестница. Рука на плече. Падение.

Его глаза.

— Он не хотел меня убивать, — сказала она в тишину, сев на кровати. — Он хотел, чтобы я просто… посмотрела на него.

Вильгельмина закрыла лицо руками. Ни слёз. Только сухая, колючая дрожь, которая сотрясала плечи.

— А я не обернулась. Я сбежала, как трусиха, — она опустила руки. Посмотрела в зеркало на старуху с чёрными венами, на своё проклятое, бесконечное отражение. — И он будет винить себя всю жизнь.

Она помолчала. В горле пересохло.

— Может, дело не в нём?

Вопрос повис в воздухе, как лезвие.

— Это я во всём виновата.

Проклятие шевельнулось. Не ударило. Не погладило. Просто шевельнулось, как зверь, который услышал что-то незнакомое и не понимал, опасно это или нет.

Вилл смотрела на свои руки. На чёрные линии, которые тянулись от запястий к локтям, от локтей к плечам. На эту паутину, которую она плела сама — каждым злым словом, каждым холодным молчанием, каждым разом, когда отворачивалась от мальчика, который просто хотел, чтобы его заметили. Он не виноват в том, что был копией своего отца. Он не был виноват в том, что она его отравила, ненавидела, прогоняла, игнорировала. Он был просто ребенком, на котором она вымещала свою злость и ненависть, которая переполняла её.

— Хватит, — сказала она.

Она откинула одеяло. Встала, пошатываясь, подошла к окну и распахнула его настежь. Холодный воздух ворвался в комнату, разметал шторы, выдул запах лилий.

В саду, на дорожке, никого не было.

Но она знала, что сегодня в этот дом приедет мальчик. Худой, испуганный, с саквояжем в руке. И у неё будет выбор.

В этот раз она всё сделает правильно, потому что она больше не выдержит ни одной чёртовой смерти.

Будь послушным, и мы с тобой поладим

Зеркало не врало.

Вилл стояла перед ним босиком на холодном полу, и чёрные линии смотрели на неё в ответ — из каждого отражения, из каждой морщины, из каждой проклятой клетки этого старого, изношенного тела. Они покрывали её как трещины на статуе, которую давно пора сбросить в пропасть.

Восемь жизней она пыталась выжить.

Восемь раз умирала.

Больше не будет.

— Больше никаких компромиссов, — сказала она своему отражению. Голос был тихим, хриплым, но в нём не было привычной злобы. Только что-то тяжёлое, твёрдое, как камень на дне реки. — Я буду доброй, даже если это убьёт меня.

Проклятие дёрнулось в ответ на слово «доброй». Короткий, резкий спазм под рёбрами — предупреждение.

Ты не умеешь, — шепнуло оно. — Ты никогда не умела. Даже не пытайся.

Вилл стиснула зубы и отвернулась от зеркала.

Она позвала Томаса в кабинет, когда первые солнечные лучи только тронули шторы. Старый дворецкий вошёл бесшумно, но она услышала скрип его коленей — он был почти так же стар, как и она. За все свои неудачные попытки выжить она прожила лишние лет пятьдесят-шестьдесят, и иногда чувствовала себя даже старее, чем выглядела. Временная петля спутала не только календарь, но и само чувство времени.

— Мальчик, — сказала Вилл, помолчав. Слова давались тяжело. — Когда он приедет… посели его в западном крыле.

Томас моргнул. Слишком медленно — так моргают, когда скрывают удивление.

— Рядом с моими покоями, — добавила она. И, заметив, как дёрнулась бровь дворецкого, пояснила: — Я хочу за ним присматривать.

Томас не спросил, что она собирается смотреть. Только поклонился и вышел, оставив дверь открытой — впустить утро с его холодным светом и запахом мокрой листвы. Вилл осталась одна. Проклятие не билось — затаилось, выжидало. Оно чувствовало, что что-то меняется, и не знало, как на это реагировать.

Спустя полчаса экипаж подъехал к её дому. Она встала с мягкого кресла — кости хрустнули, позвоночник отозвался тупой ноющей болью — и подошла к окну. За стеклом моросил дождь.

На дорожке, у самого крыльца, стоял мальчик. Такой же худой и светловолосый, каким она его запомнила. Найт смотрел на дом и не двигался. Барон Шейд стоял радом с ним, но Вилл заметила его не сразу — всё внимание было приковано к мальчику. Он был в тёмном дорожном плаще, с мечом на поясе, мокрый, как и все. Он не торопил Вина. Он ласково гладил его по волосам — широкой, твёрдой ладонью, которой держат оружие, и что-то ему объяснял. Мальчик с серьезным лицом кивал на слова дяди, словно давал обещание.

Шейд наклонился к Вину, поправил воротник его плаща — тот был слишком велик, съезжал на плечо. Мальчик послушно замер, потом поднял голову и сказал что-то. Шейд кивнул ему и улыбнулся.

Проклятие шевельнулось в груди. Не больно — требовательно.

Спустись, — сказало оно. — Спустись и скажи им что-нибудь жестокое. Дай им понять, кто здесь хозяйка. Кого здесь нужно бояться.

Вилл не послушалась. Не спустилась.

Она стояла у окна, сжимая подоконник побелевшими пальцами, и смотрела, как Шейд ведёт мальчика к дверям. Как он на секунду задержал взгляд на крыльце, поднял голову и посмотрел прямо в окно.

Вилл не отшатнулась. Не спряталась за шторой. Только выдержала взгляд его зелёных глаз — спокойный, с прищуром человека, который привык видеть то, что другие прячут.

Если она собирается что-то изменить, то нужно начинать прямо сейчас. Взять себя в руки и спуститься вниз, поздороваться с ребенком, спросить, как он доехал, показать ему, что не нужно бояться твоей тетки, она ему не враг.

Она вышла из кабинета и пошла к лестнице. Колени ныли, спина болела, каждый шаг напоминал, что это тело не создано для подвигов. Но она упрямо шла вниз по лестнице, с которой упала буквально пару часов назад.

Вилл спустилась в прихожую.

Они стояли у порога: Шейд, снимавший промокший плащ, Томас, принимавший саквояж, и Виннайт. В его серых глазах не было страха — только любопытство и настороженность. Он ещё не знал, чего от неё ждать, но дядя, судя по всему, успокоил мальчика.

— Ваша Светлость? — спросил он тихо.

Вилл попыталась улыбнуться.

Губы дрогнули. Уголки рта поползли вверх, но мышцы не слушались — улыбка получилась кривой, жалкой, похожей на гримасу боли. Вилл знала, как это выглядит. И всё равно не отвернулась.

— Здравствуй, Виннайт, я твоя тётя, — сказала она скрипучим голосом.

Голос был сухим, хриплым, но в нём не было привычной злобы. Она старалась. Очень старалась.

Вин смотрел на её шею и руки, которые не были прикрыты плотной тканью платья.

Чёрные линии как вены вились вокруг горла, уползая за воротник платья. Он не мог отвести взгляд — как ребёнок, который впервые увидел змею и не понимает, опасна она или просто красива.

— Что это? — спросил он почти шёпотом. Обычно он не позволял себе такой дерзости.

— Не бойся, — ответила Вильгельмина. — Это не заразно.

Мальчик молча кивнул и поспешил отвести взгляд. Шейд смотрел на неё с настороженным недоумением. По информации, которой он владел, ей было не больше тридцати, она была старше Эбигейл — жены его брата — всего на шесть лет. Но другим слухам Вильгельмина Крисфорд была мертва, либо была объявлена без вести пропавшей, а управлением её имущества занималась её тётка, но Томас только что сказал, что герцогиня спустится, и она представилась тёткой Виннайта. Он не знал, что и думать, но не имел право вмешиваться в дела чужой семьи. Поэтому попрощался с мальчиком, проследил, чтобы все его вещи были доставлены в его новые покои, и с беспокойством на душе уехал.

В эту ночь проклятие ударило так, как не било никогда.

Вилл лежала в постели, скрючившись, сжимая подушку зубами, чтобы не кричать. Оно било за намерение. За кривую улыбку. За слово «здравствуй», сказанное без ненависти. Добрая, — шипело проклятие, вплавляясь в рёбра. — Добрая, добрая, добрая… ты не умеешь быть доброй, не смей, не пробуй.

Из носа потекла кровь. Тёплая, солёная, она заливала подушку, капала на простыни. Вилл чувствовала, как чёрные линии на шее пульсировали — одна, вторая, третья, — но не исчезали, как в тот раз, когда она осталась с больным Найтом.

Но она не собиралась сдаваться. Это её последний шанс, если в этот раз она так же умрет от руки мальчика… то это конец. Она не выдержит это снова.

Утром она приказала подать завтрак в общую столовую.

Томас, подавая чай, бросил на неё быстрый взгляд — заметил запёкшуюся кровь под носом, которую она не смогла нормально вытереть, серое лицо, мешки под глазами. Но ничего не сказал, потому что его госпожа ненавидела вопросы о своём самочувствии.

Вин вошёл в столовую так, будто шёл на казнь. Плечи были вжаты в голову, глаза бегали по углам, выискивая пути побега. Он ждал подвоха и не знал к чему готовиться. Сел на самый край стула и не притронулся к тарелке.

— Ешь, — сказала Вилл командирским тоном. — И не дрожи.

Найт послушно взял ложку, но не понёс в рот — смотрел на неё исподлобья, как зверёк, который знал: сначала корм, потом капкан.

Вилл не выдержала первой.

— Я не кусаюсь, — сказала она достаточно грубо, и когда заметила это, попыталась как-то сгладить тон. — Знаешь, в чём моя проблема? Я не добрая. Совсем. И я не умею быть… мягкой. Так что если я буду говорить резко — это не значит, что я злюсь. Просто это я, будь послушным, не бойся меня, и мы с тобой поладим.

Виннайт опустил ложку.

— Вы меня не выгоните? — спросил он дрожащим голосом.

Вилл помолчала. Проклятие ждало, затаившись.

— Нет, — сказала она. И добавила, потому что врать было бессмысленно: — Но… привыкай к моей грубости. Я не смогу измениться сразу, но я хочу, чтобы ты знал, ты не виноват в том, как я могу вести себя с тобой. Не принимай на свой счет.

Найт слабо улыбнулся. Вилл отвела взгляд.

День тянулся медленно. Вилл сидела в кабинете, перечитывала одни и те же строки в отчётах и ловила себя на мысли, что прислушивается — не плачет ли мальчик в своей комнате. Не плакал. Томас доложил, что Виннайт взял книгу из библиотеки и заперся у себя. «Сказки старого леса», — уточнил он. Любимая книга Эбигейл. Вилл почти улыбнулась. Почти.

Вечером боль вернулась.

Она успела дойти до спальни — и рухнула на пол, не добравшись до кровати. Тело скрутило судорогой. Проклятие рвалось наружу, как зверь из клетки, требуя, чтобы она сказала что-то злое, чтобы она позвала Томаса и приказала: «Убери мальчика с моих глаз».

Вильгельмина молчала. Лежала на холодном паркете, прижимая колени к груди, и терпела. Из носа снова пошла кровь. Из уха тоже — тёплая струйка стекла по шее. В глазах темнело. Чёртов Алландо. Посредственный маг. Глупый граф с раздутым эго. Не вынес отказа и проклял. А теперь она лежит здесь, в собственной крови, потому что посмела улыбнуться ребёнку. Одно радовало — его злоба аукнулась ему самому. За год постарел и умер в муках. Если используешь чёрную магию — готовься к расплате.

Вилл тихо плакала, не смея стонать от боли, потому что ребёнок был в соседней комнате, прямо через стенку от неё. И ему самому было непросто.

Очнулась через час. Может, через два. Томас стоял над ней с мокрым полотенцем, лицо его было белым, как у призрака.

— Ваша Светлость…

— Помоги встать, — перебила она.

Томас подал руку. Вилл поднялась, пошатываясь, и подошла к зеркалу.

Лицо было чужим — бледным, в запёкшейся крови, с провалившимися щеками. Но не это привлекло её внимание.

Она подняла правую руку.

Там, где вчера тянулась чёрная линия — от запястья к локтю, толстая, пульсирующая, — теперь была чистая кожа. Ни следа.

Вилл смотрела на это пустое место, и проклятие внутри затихло. Не исчезло, просто — отступило на шаг, как зверь, который впервые получил отпор. Линий осталось примерно тысяча, но она поняла, что проклятье можно снять. А с ним возможно и временная петля порвется.

Она будет корчиться от боли. Она будет давать отпор. Если в конце она выживет и снова станет собой — это того стоило.

Он говорил, а потом перестал

Библиотека пахла одиночеством и терпением. Тысячи книг стояли на дубовых стеллажах, как солдаты в строю, — корешки в кожаном переплете, потрескавшиеся от времени, золотые буквы, которые никто уже не мог прочесть. Вилл вошла первой, поскрипывая суставами, Вин скользнул следом, боясь даже дышать лишний раз.

Она провела ему экскурсию. Молча. Только кивала на секции: история, магия, войны, поэзия. Мальчик смотрел на полки так, будто ему показали вход в другой мир.

— Можно... брать любую? — спросил он почти шёпотом.

— Любую, — ответила она. — Книги не кусаются. В отличие от меня.

Виннайт не улыбнулся. Но взял томик стихов.

Они завтракали и ужинали вместе уже семь дней. Эта неделя стала первой, когда Вилл не искала повода уехать из особняка, подальше от мальчика. На третий день Найт впервые сам налил себе чай, не дожидаясь разрешения или помощи Томаса. На пятый — спросил, можно ли взять вторую булочку после окончания завтрака. Вилл кивнула, и проклятие дёрнулось под рёбрами — слабо, как напоминание.

Вилл не пыталась быть доброй, но и не делала ничего жестокого и грубого по отношению к мальчику. Проклятие пока терпело, изредка подначивая её сказать что-то грубое. Иногда напоминало о себе коротким спазмом под ребрами, но не било.

Гувернантка миссис Хэрроу перестала скрывать свои привычки на вторую неделю.

Вилл услышала визгливый женский крик из учебной комнаты, когда шла по коридору.

— Ты кретин, Виннайт! Сколько можно объяснять?

Затем послышался тяжелый звонкий шлепок — вероятно, по лицу. Вилл толкнула дверь в комнату, не постучав.

Миссис Хэрроу застыла с поднятой для второго удара рукой. Найт стоял у стены, прижав ладонь к щеке, но не плакал, только смотрел в пол — как смотрят провинившиеся щенки.

— Вон, — сказала Вилл. Одно слово. Сухое, как кашель старика, который в молодости слишком много курил табака.

Миссис Хэрроу попыталась улыбнуться. Что-то сказать про строгость, про дисциплину, про то, что «мальчик не слушается». Ей нужно было как-то сгладить ситуацию, но герцогиня была непреклонной.

— Без рекомендательного письма, — добавила Вилл. — Вон, пока я не позвала стражу.

Гувернантка вылетела в коридор, как пробка из бутылки. Найт не пошевелился, боясь посмотреть на тётю и, кажется, начал мелко дрожать. Вилл подошла к нему, остановилась в шаге от мальчика. Проклятие дёрнулось в позвоночнике — качнулось, как маятник, не зная, бить или поощрять.

— Почему ты не сказал мне? — спросила она.

«Он говорил, а потом перестал. Потому что ты каждый раз отворачивалась от него», — ехидно заметило проклятие.

Мальчик поднял глаза.

— Я заслужил это. Если бы я лучше учился и быстрее запоминал материал, меня бы не наказывали. Простите, Ваша Светлость.

Он не ждал от неё ответа, отвернулся к стене, дрожащими пальцами подобрал с пола упавшие листы бумаги и положил их на стол.

«Слышишь? — проклятие довольно потянулось в костях. — Он сам знает. Он сам принял правила. Ты не виновата. Ты никогда не была виновата. Это он — недостаточно хорош. Это он...

— Заткнись, — прошептала Вилл. Так тихо, что Вин не услышал.

Проклятие удивилось. Замерло. Впервые за много лет кто-то посмел сказать ему заткнись.

— Виннайт, — сказала она. Голос был хриплым, скрипучим. — Ты не заслужил этого. Ты всего лишь ребёнок. То, что ты не усваиваешь материал — вина твоего учителя, а не твоя. И ты не заслужил того, чтобы на тебя поднимали руку.

Он поднял на неё глаза. В них мелькнул слабый, испуганный лучик надежды. Он скрывал это несколько лет, боясь, что его мачеха Эбигейл поймет, какой он глупый, и бросит его. Но тётя заступилась за него…

Вин смотрел на неё. Губы его дрожали, но он не плакал — сдерживался, вжимал ногти в ладони, чтобы боль перебила слабость. Она знала этот приём. Сама так делала.

— Тётя, — сказал он. Голос сел, превратился в хриплый шёпот. — Можно... можно я пойду? К себе.

Он хотел убежать. Спрятаться там, где она не увидит его лица. Где можно дать волю слезам, не боясь, что их сочтут слабостью. Где он сможет переварить её слова — такие неправильные, такие нужные.

— Иди, — разрешила Вилл.

Отступила на шаг, освобождая проход. Вин скользнул мимо, не поднимая головы, быстрым, почти бесшумным движением. Дверь за ним закрылась без скрипа.

Она осталась одна.

Проклятие ударило мгновенно. Сразу — без предупреждения, без пульсации, без той сладкой, тягучей прелюдии, которой оно обычно наслаждалось. Просто — взрыв. В груди, между рёбер, будто кто-то сунул руку и сжал сердце со всей силы.

Вилл согнулась пополам, вцепилась в косяк. Ногти скрежетнули по дереву. Из носа потекла кровь — тёплая, быстрая, она капала на серый каменный пол, оставляя маленькие тёмные звёзды.

«Ты пожалеешь, — шепнуло проклятие, оставшись голодным. — Ты всегда жалеешь».

— Не твоё дело, — выдавила Вилл сквозь зубы. — Не твоё.

Она поднялась. Выпрямила спину — каждым позвонком, каждым больным суставом. Чёрные линии на шее запульсировали, потом затихли. Потом запульсировали снова — но уже слабее. Она вытерла лицо рукавом и пошла к себе, не оборачиваясь.

В комнате Виннайта за запертой дверью кто-то очень тихо плакал.

Шейд Винтер приехал через неделю после того, как выслали гувернантку. Вилл увидела его из окна кабинета. Экипаж остановился у ворот, и барон спрыгнул на землю, не дожидаясь, пока ему подадут ступеньку. Вин выбежал во двор. Вилл видела, как мальчик что-то зашептал дяде, схватил его за рукав и пошёл показывать сад. Шейд слушал серьёзно, потом опустился на корточки и сказал что-то в ответ — Вин закивал и заулыбался впервые за долгое время.

Через полчаса в дубовую дверь её кабинета постучали. После короткого «войдите» барон Шейд вошёл в её кабинет и подошёл к столу.

— Здравствуйте, герцогиня, спасибо, что позволили мне приехать. Я хотел повидаться с племянником. Как вы поживаете? — вежливо спросил он.

— Всё хорошо, — сухо ответила Вилл, гадая, зачем она понадобилась мужчине. Явно не о погоде пришёл поговорить. Может, о ребенке?

Шейд не сел. Остался стоять у стола, положив ладонь на рукоять меча — привычный жест человека, который всю жизнь ждал нападения. Вилл заметила, что он рассматривал её. Не нагло — спокойно, как разглядывают карту перед боем. Он не спешил. Перебирал пальцами край плаща — жест выдавал беспокойство, хотя лицо оставалось спокойным, почти каменным.

— Я видел его во дворе, — сказал он. — Он выглядит... иначе. Спокойнее.

— Вы хотели сказать — менее забитым? — Вилл подняла бровь. — Говорите прямо, барон. Я стара для намёков.

Проклятие довольно шевельнулось в позвоночнике — ему нравилась эта игра. Колкая, острая, как лезвие.

— Вы уволили его гувернантку, — сказал Шейд. Не вопрос — утверждение.

— Вы следите за моими слугами?

— Я слежу за племянником. Спасибо вам, она была слишком жестокой к мальчику. И я хотел попросить разрешения на его обучение, он очень хочет научиться управлять мечом.

— Вам не нужно моё разрешение.

— Пока он под вашей опекой — нужно, и я был бы вам за него благодарен, — вежливо ответил мужчина.

Она задумалась на секунду, затем кивнула ему.

— Будьте осторожны на тренировках, он совсем ещё ребёнок.

Барон кивнул и вышел. Вилл проводила его долгим взглядом, потом почувствовала, как из носа потекла тёплая струйка. Кровь капала на бумаги. Чёрные вены на запястьях запульсировали болью — наказание за то, что она вообще согласилась. Пошла мальчику на уступку.

Она вытерла лицо платком и достала новый лист бумаги, обмакнув перо в чернильницу. Работа не ждёт.

Шейд остался на ночь. Дождь размыл дороги, и возвращаться в поместье было опасно. Вилл приказала Томасу приготовить гостевую комнату в западном крыле.

Луна стояла высоко, когда она спустилась в библиотеку.

Сегодня ей не спалось. Проклятие напоминало о себе каждые полчаса — короткими, тупыми ударами где-то в глубине позвоночника. Она сидела в кресле у камина, держа на коленях книгу. «О воспитании благородных детей». Автор рассуждал о терпении, о ласке, о том, что нельзя повышать голос, но нужно быть строгим, чтобы воспитать джентльмена или леди. Вилл хотелось швырнуть книгу в огонь.

Дверь скрипнула.

Она не обернулась. Проклятие только что отпустило — на минуту, может, на две, и она наслаждалась тишиной в теле, зная, что скоро боль вернётся.

— Простите, — голос Шейда был тихим, почти виноватым. — Я не хотел вас потревожить. Мне не спалось, и я решил почитать что-нибудь.

Он замер на пороге, силуэт в лунном свете — высокий, широкоплечий. Не уходил. Ждал, прогонит или позволит ему остаться.

— Входите, — сказала Вилл. — И закройте дверь. Сквозит.

Барон шагнул внутрь и увидел её — скрюченную в кресле, с лицом, которое она не успела спрятать. Книга на коленях раскрылась на главе «О поощрении и наказании». Пальцы побелели, сжимая корешок.

— Что вы читаете? — спросил мужчина, садясь в кресло напротив.

— Глупости, — ответила она хрипло. — Про то, как не превратить ребёнка в чудовище.

Она хотела сказать что-то ещё, но проклятие выбрало этот момент, чтобы напомнить о себе. Резко. Коротко. Взрыв под рёбрами, как второй удар сердца — там, где сердца быть не должно. Вилл согнулась, прижимая кулак к груди. Книга упала на пол.

Шейд оказался рядом через секунду. Не спрашивая, взял её за тонкое плечо, помог выпрямиться. Рукав халата сполз — до самого локтя, открывая руку, опутанную чёрными линиями. Плотной сетью. Почти без просветов.

Он замер, не зная, имел ли право спросить или нет, но вопросы копились уже долгое время.

— Извините, что спрашиваю. Что это?

Вилл посмотрела на него. Устало. Без привычной ей злобы. Проклятие затихло, насытившись, но в груди ещё саднило.

— Проклятие, — хрипло ответила она. — Отражение моей души. Как будто этого мало.

Она рукой указала на своё старое, морщинистое лицо. На чёрные линии, которые вились по шее, уползая за воротник. На ссохшуюся кожу, под которой когда-то была красота, а теперь — только боль и старость.

Шейд не отвёл взгляда.

— Кто вас проклял, герцогиня?

Вилл усмехнулась — сухо, безрадостно.

— Граф Алландо Синклер. Возможно, вы слышали о нём. Он был влюблён в меня, долго ухаживал, но был стар и уродлив, к тому же я тогда была обручена с наследным принцем. Так что я отказала ему. Прилюдно. Унизила на каком-то балу три года назад, сразу после признания. Сказала, что такой урод, как он может рассчитывать только на деревенскую дуру, да и та сбежит, несмотря на его богатство.

Слова падали в тишину библиотеки, тяжёлые, как камни.

— Он использовал чёрную магию, чтобы проучить меня. Сказал: «Ты была так груба со мной, и ты будешь такой со всеми, но в конечном итоге это тебя погубит». Проклятие росло на моей злобе. Чем больше я ненавидела — тем старше и уродливее становилась. А я умела ненавидеть. Меньше, чем за год я состарилась и обросла этой чернотой. Линии появлялись каждый раз, когда я совершала отвратительный поступок. И, как видите, я совершила их немало.

Она хотела рассказать и про временную петлю, но как бы это выглядело? «Восемь жизней я мучала твоего любимого племянника и в конце концов была убита им»?

— Как снять проклятье?

— Я не уверена, но думаю, что оно падет, когда все эти линии исчезнут. Они исчезают, когда я совершаю что-то хорошее.

Она замолчала. Проклятие шевельнулось под рёбрами — будто услышало слово «хорошее» и поморщилось.

— Звучит просто, — сказал Шейд.

— Это не просто. — Вилл усмехнулась. — Каждый хороший поступок — боль. Иногда терпимо. Иногда — как нож в живот. Я учусь быть доброй через боль, барон. Представляете, каково это? Улыбнуться ребёнку и почувствовать, что у тебя разрываются сосуды в глазах. Сказать «спасибо» — и захлебнуться кровью. Проклятье… это что-то живое. Голос в голове постоянно говорит «ударь», «скажи гадость», а когда я не делаю этого, он бьет меня наотмашь.

Она откинула голову на спинку кресла. Смотрела в потолок, где плясали тени от камина.

— Но я больше так не могу. Если я не смогу исправиться, исцелиться… Тогда я умру. А умирать очень страшно, барон.

Тишина повисла тяжёлая, как мокрая штора. Шейд поднялся. Она не поняла зачем — может, решил уйти, как все, когда слышали правду. Но он не ушёл. Сел на пол у её кресла — так, чтобы видеть её лицо, и продолжил:

— Герцогиня, — сказал он. Серьёзно. Твёрдо. Так говорят клятвы. — Я помогу вам.

— Вы не можете, — ответила она. — Никто не может.

— Я помогу вам наладить отношения с Вином. Буду приезжать чаще. Буду направлять вас и его. Если вы действительно хотите измениться, то я буду рядом и буду помогать вам.

Он положил руку на подлокотник — рядом с её пальцами. Но не касался их. Возможно, брезговал прикасаться к проклятой старой морщинистой коже.

— Вы не должны делать это в одиночку, — сказал он. — Никто не должен.

Вилл смотрела на его руку. Проклятие затихло — не билось, не пульсировало, только прислушивалось, как зверь, который не понимал, что происходит.

— Зачем вам это?

— Потому что вы — последняя надежда этого мальчика, — ответил он тихо. — Ему нужна семья. И, кажется, вам — тоже.

Она хотела сказать что-то колкое. Про «святую простоту», про «барона-воспитателя», про то, что не нуждается в его жалости. Но не сказала.

— Глупец, — выдохнула она вместо этого.

— Возможно, — согласился Шейд. — Но упрямый глупец.

Они сидели в тишине до рассвета. Проклятие билось несколько раз — Шейд молча накрывал её руку своей, и боль отступала чуть быстрее, чем обычно. Или ей просто так казалось.

Утром, перед завтраком, Шейд вручил Вину подарок.

Длинный свёрток, перевязанный бечёвкой. Вин развернул дрожащими пальцами — и замер. Учебный меч. Настоящий, с закруглённым клинком и кожаной гардой. К нему прилагалось небольшое письмо на плотной бумаге, на которой тонким, изящным почерком было выведено: «От тёти и дяди».

Вилл похолодела.

— Я не разрешала упоминать моё имя! — голос её прозвучал резче, чем она хотела. Проклятие довольно дёрнулось в запястье. — Барон, вы не имели права...

Она не договорила.

Вин бросился к ней. Обнял — крепко, отчаянно, по-детски, уткнувшись лицом в её шерстяное платье. Она замерла. Руки повисли вдоль тела. Проклятие взвыло — резко, остро, как нож меж рёбер, Вилл стиснула зубы.

Она не знала, что делать. Никто не обнимал её так долго, не считая Эбигейл, когда та была ещё совсем малышкой. Её рука поднялась сама — медленно, неуклюже — и легла мальчику на затылок.

— Спасибо, тётя, — прошептал он в складки её платья. — Спасибо.

Она не ответила ему. Вечером, когда Шейд уехал, Вилл сидела в кабинете одна. Перед ней лежал лист бумаги. Перо дрожало в её старческих пальцах.

«Барон. Спасибо. Я забыла, как это — когда о тебе заботятся».

Она отправила письмо с утренним голубем. Ответ пришёл через день. Короткий, без лишних формальностей и подписи:

«Привыкайте, герцогиня. Я упрямый».

Вилл прочитала. Перечитала. Положила в ящик стола — туда, где лежали письма от Эбигейл. Теперь ей было интересно, что же было в тех письмах от него, которые она сожгла в прошлой жизни.

Сказки старого леса

Она проснулась от того, что не могла дышать.

Грудь сдавило. Горло саднило, голова была чугунной, и каждый вдох отдавался в лёгких мокрым, хриплым треском.

Вилл попыталась сесть — не смогла. Тело не слушалось. Проклятие пульсировало в ритме лихорадочного сердца, чёрные вены на руках казались горячее обычного. Или это просто температура.

Она усмехнулась собственной беспомощности. Простуда. Обычная дурацкая простуда — в нагрузку к проклятию, которое уже превратило её жизнь в ад. Алландо наверняка смеялся сейчас там, где бы он ни находился.

Она не позвала Томаса. Лежала на спине, смотрела в потолок и слушала, как за окном ветер качал голые ветки. Ближе к обеду он сам пришёл к ней, принес горькое лекарство от простуды и куриный бульон, она через силу съела две ложки и больше не смогла.

В следующий раз дверь открылась под вечер.

Вилл не спала — просто лежала с закрытыми глазами, экономя силы. Сначала она подумала, что это опять Томас, решивший проверить её состояние, но шаги были слишком лёгкими, слишком осторожными. Она приоткрыла глаза.

Виннайт стоял на пороге её спальни. Прежде он никогда не заходил сюда без разрешения. В руках он держал книгу. Старую, потрёпанную, взятую из библиотеки. «Сказки старого леса», любимая книга Эбигейл, которую она заставляла Вилл читать вслух снова и снова. Пальцы Найта дрожали, но лицо было серьёзным, почти взрослым.

— Что ты здесь делаешь? — голос её прозвучал как скрип ржавых петель, а потом она закашлялась.

Вин не ответил. Подошёл к кровати, остановился, помедлил, а потом сел на пол — прямо на холодный паркет, как когда-то сидела она. Так, чтобы быть рядом с тётей, но не касаться её.

— Вы не умрёте? — спросил он тихо.

— Не сегодня, — ответила Вилл.

Он кивнул, затем раскрыл книгу и начал читать вслух. Голос его был тонким, срывающимся, но он старался. Читал медленно, вдумчиво, с выражением, иногда замолкал, чтобы перевести дыхание, но продолжал — страницу за страницей, главу за главой.

Вилл слушала. Проклятие не билось — притихло, будто тоже заслушалось.

Она вдруг поняла, что сегодня его к ней в комнату привело чувство страха. Он боялся, что она умрёт — как его мама, как отец, как Эбигейл. Кроме Шейда, который не мог взять мальчика себе, у него никого не осталось.

Вилл вдруг заплакала и отвернулась к стене.

Тихо. Без звука. Слёзы текли по морщинистым щекам, падали на подушку, но она не вытирала их. Слабость, температура, ещё и эта жалость к ребенку, который беспокоился о ней. О ней так давно никто не беспокоился. Её сестра, умершая в этой жизни всего пару недель назад, была мертва для Вилл уже десятки лет, родители погибли, едва она достигла совершеннолетия, и единственным, кто беспокоился о ней — был Томас. Она была так же одинока, как и этот ребёнок, которого она ненавидела столько времени.

Вин не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Читал дальше, пока голос не охрип окончательно. Потом замолчал, закрыл книгу и долго сидел, глядя на её сгорбленную спину.

В комнате было темно.

Когда он ушёл, Вилл не слышала. Провалилась в тяжёлый, лихорадочный сон, где реальность мешалась с воспоминаниями о прошлых жизнях.

Ей снилась четвёртая петля.

Виннайту тогда было четырнадцать. Тощий, нескладный, с руками, которые вечно не знали, куда деться, он стоял на пороге её спальни, сжимая букет цветов.

Он принес ей белые лилии. Такие же, какие Эбигейл прислала за три дня до смерти. Такие же, какие стояли в её комнате каждое перерождение, напоминая о той, кого больше нет и кто никогда не вернётся.

— С днём рождения, тётя, — сказал он тихо. Протянул цветы дрожащей рукой. В глазах — надежда. Та самая, которую она выбивала из него раз за разом, но которая, как сорняк, прорастала снова.

Она смотрела на букет. На белые лепестки. На мальчика, который не знал, что лилии для неё — цветы смерти. Он не знал. И не должен был знать. Но она всё равно ударила.

Пощёчина вышла тяжёлой — старческой, но от этого не менее болезненной. Ладонь впечаталась в щеку с глухим мокрым звуком. Букет выпал из его рук, рассыпался по полу белыми головами, лепестки разлетелись, как мелкие монеты.

Вин не заплакал. Только замер, прижав руку к горящей щеке и посмотрел на неё снизу вверх — не с ненавистью, нет. С недоумением. С болью.

— Убери это, — сказала Вилл. Голос был ледяным, как вода в проруби. — И не смей больше приносить лилии. Никогда. Если ты принесёшь их снова — я вышвырну тебя на улицу. Понял?

Он кивнул. Молча собрал цветы с пола — подрагивающими пальцами, осторожно, будто это были не лепестки, а осколки стекла, и вышел, закрыв за собой дверь. Она слышала, как он спускался по лестнице. Медленно. Шаг, пауза. Шаг, пауза. Потом — тишина.

Час спустя Томас доложил, что молодой господин ушёл в сад и не вернулся к завтраку.

Вилл не ответила.

В тот вечер она нашла лилии в мусорном ведре у чёрного хода. Они лежали среди картофельных очистков и рваной бумаги — белые, смятые, с обломанными стеблями. Она стояла над мусорным ведром и смотрела на цветы, которые когда-то любила. До проклятия. До Алландо. До того дня, когда лилии стали для неё запахом смерти сестры.

А на следующий день Вин уехал в академию на два года. И не написал ей ни единого письма.

Она проснулась в холодном поту, с испариной на горящем лбу. Свеча давно догорела — только запах воска и уголёк на фитиле. В комнате было темно. Вилл лежала, тяжело дыша, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Проклятие пульсировало в запястьях — ровно, напоминая о себе, но не наказывая. Оно выжидало.

Ты помнишь? — шептало проклятие. — Ты помнишь, какой была?

Она помнила.

Слёзы снова потекли по морщинистым щекам. Она лежала на спине, смотрела в потолок и думала о том, что мальчик, которого она ударила за букет лилий, сегодня ночью сидел на её холодном полу и читал ей книгу. Потому что боялся, что она умрёт.

Она не заслужила этого. И, возможно, никогда не заслужила бы. Но он пришёл.

Герцогиня подняла правую руку. Даже в темноте было видно — чёрных линий стало чуть меньше. Вилл уставилась на чистые участки кожи, не веря своим глазам. Как? Она ничего не делала. Не дарила подарков. Не улыбалась. Не пыталась быть доброй. Она просто лежала и принимала чужую заботу.

...Или это тоже считается? Неужели проклятию всё равно, откуда приходит добро — от неё или к ней? Или дело не в этом? А в том, как она стала относиться к мальчику?

Она закрыла глаза. Мысли ворочались медленно, как камни под водой.

Вильгельмина повернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку и закрыла глаза. В коридоре скрипнула половица. Виннайт не спал, подошёл к её двери проверить, как она, не звала ли она его.

Утро наступило. Вилл открыла глаза. Температура спала, но состояние всё равно оставляло желать лучшего. Она медленно села, опираясь на подушки, и посмотрела на прикроватную тумбу.

На тумбе лежала книга. «Сказки старого леса». Старая, потрёпанная, с выцветшей обложкой. Вилл взяла книгу, открыла на середине, где вчера остановился мальчик, и продолжила читать — одними губами. Вчера чтение остановилось на любимой главе Эбигейл.

Проклятие дёрнулось. Болезненно. Коротко.

Но она не закрыла книгу.

Любящая жена. Любимая сестра

Две недели пролетели как один долгий миг.

Вилл поправлялась медленно — температура спала, но слабость осталась. Она выходила к завтракам и ужинам, пила горькие отвары, которые приносил Томас, и слушала, как Виннайт читает ей книги вслух — теперь это стало привычкой. Он больше не прятал глаза, не вздрагивал, когда она повышала голос. Иногда даже огрызался — тихо, неуверенно, но это было лучше, чем забитое молчание, которое сопровождало их совместные приемы пищи ранее.

Проклятие билось реже. Или она просто привыкла к боли.

За ужином, когда за окнами уже темнело и дождь барабанил по подоконникам, Найт решился задать вопрос.

— Тётя, — он отложил ложку и посмотрел в тарелку, а не на неё. — А какой была Эбигейл в детстве?

В прошлых жизнях он уже задавал этот вопрос семь раз. И каждый раз она отвечала пощёчиной, ледяным молчанием или криком.

«Не смей произносить её имя. Ты — не её сын. Ты — проблема, с которой ей пришлось столкнуться».

Вилл почувствовала, как проклятие шевельнулось в позвоночнике, ожидая привычного ответа.

— Твоя мачеха, — сказала она медленно, каждое слово давалось с огромным трудом. — Она была... доброй. Слишком доброй для этого мира. Она любила твоего отца по-настоящему, без оглядки. Я была против их брака.

Она замолчала. Мальчик поднял на неё глаза, и в них было детское любопытство.

— Почему?

— Потому что я ревновала её, — Вилл усмехнулась — сухо, безрадостно. — Потому что она была моей младшей сестрой, она была всем, что осталось у меня после смерти родителей. Моей единственной семьей. Я должна была защищать её. А он... он был чужим. Я боялась, что он отнимет её у меня. И он отнял. А ещё у него был ты, ребёнок от женщины, которую он любил, моя сестра никогда бы не смогла сравниться с ней. И твой отец… не хотел еще одного ребёнка. Поэтому Эбигейл была вынуждена жить с мужчиной, который так и не полюбил её, и воспитывать ребёнка, понимая, что никогда не заведёт своего.

Проклятие дёрнулось. Больно. Ты слишком много говоришь.

— Я винила тебя, — продолжила она, не останавливаясь. — В том, что она умерла. Думала, если бы не твой отец — она была бы жива. А ты был так похож на него... Продолжение человека, который отнял у меня сестру. Ребёнок, который делал её несчастной.

Вин опустил глаза. Сжал ложку так, что побелели костяшки. Он не мог поверить, что его отец запретил Эбигейл заводить ребёнка, и не понимал, почему он поступил так. Из-за него?

— Он не любил её? — спросил он тихо.

— Не так, как она его, — ответила Вилл. И пожалела, что вообще решила ему ответить. Найт выглядел очень огорченным.

— Я не виню вас, — сказал он тихо. — Вы любили её. Я понимаю.

Вилл отвернулась к окну. Она раз за разом причиняла ему боль из-за своей ненависти к нему и его отцу, а он не винил её. Ну конечно. Не поэтому ли он убивал её семь раз подряд? Неосознанно она протянула к нему морщинистую руку и положила на его макушку. Она не поняла, зачем это сделала и как поступить теперь, но когда молчание затянулось, она мягко провела рукой по его светлым кудрявым волосам, а затем убрала руку, чувствуя неловкость. Мальчик тоже весь напрягся и подобрался, не зная, как реагировать.

Ночью ей приснился Алландо.

Он стоял в углу спальни — такой же некрасивый, как в день бала, с тяжёлым подбородком и маленькими, заплывшими жиром глазами. Он был насмешливым, злым.

— Ты думаешь, что сможешь его полюбить? — голос его был тихим, почти ласковым. — Ты проклята не за слова, Вильгельмина. Ты проклята за то, кто ты есть. Змея не станет ягнёнком, даже если отрастит шерсть. Ты всегда будешь злой. Всегда будешь одна. И никто никогда не сможет тебя полюбить, впрочем, и ты на это не способна.

Она проснулась в холодном поту, сжимая простыни в дрожащих, старушечьих руках. Проклятие пульсировало в висках — ровно, насмешливо.

— Змея, — проговорила она шёпотом, стараясь отдышаться после кошмара. — Может быть, он прав.

Она так и не уснула. Лежала, смотря в потолок, и повторяла про себя: он неправ. Он просто голос. Он не прав. Не прав!

Утром Томас, подавая чай, задержался у стола дольше обычного.

— Ваша Светлость, — начал он осторожно. — Если позволите совет... найдите общее дело с молодым господином. Кажется, ему одиноко, возможно, это сблизит вас.

Вилл посмотрела на него. Старый дворецкий, который видел её в лучшие и худшие времена. Должно быть он, как и барон, хотел помочь ей наладить связь с ребенком, думая, что ей это поможет. Он всегда был очень наблюдательным.

— Общее дело, — повторила она, раздумывая.

В тот же вечер она позвала Виннайта в свой кабинет.

На столе лежали стопки бумаг — письма, счета, заметки. Всё, что осталось от Эбигейл после её смерти. Всё, что Вилл хранила как зеницу ока, но никогда не перебирала — было слишком больно.

— Помоги мне разобрать это, — сказала она. Сухо. Без просьбы в голосе. — Твоя мачеха была ужасной хозяйкой. Здесь полный беспорядок. Возможно, что-то из этого ещё не оплачено, а какие-то счета можно выбросить.

Найт замер на пороге. Смотрел на бумаги так, будто они могли его укусить.

— Я... я могу запачкать что-нибудь, — сказал он тихо. — Испортить.

— Ничего страшного, это всего лишь бумаги, — Вилл села в кресло и указала на кресто напротив. — Садись.

Он сел. Взял первый лист дрожащими пальцами. Счёт от торговца тканями — три локтя синего бархата, два — зелёного шёлка. Эбигейл шила платье для местной ярмарки. Нелепая, глупая трата денег. Тогда Вилл ругала её за это.

Сейчас она смотрела на почерк сестры — круглый, почти детский, с завитушками — и чувствовала, как что-то сжималось в её груди. Найт перебирал бумаги медленно, осторожно, будто каждая могла порваться от любого неверного движения. А потом остановился.

— Она рисовала, — сказал он тихо и провёл указательным пальцем по краю страницы. — Цветы на всех письмах.

Вилл посмотрела на лист в его руках. Поле письма было украшено маленькими, небрежными набросками — розы, лилии, полевые колокольчики. Эбигейл всегда рисовала, когда скучала. В основном на оплаченных счетах или в письмах сестре. Она улыбнулась — и тут же проклятие дёрнулось под рёбрами, коротко, остро. Она стиснула зубы, сделала вид, что закашлялась. Мальчик, кажется, не заметил.

— Она всегда рисовала, — сказала Вилл после долгой паузы. Голос сел, стал скрипучим. — Ещё с детства. Я смеялась, говорила, что это глупо, леди не должны марать бумагу каракулями.

Вильгельмина взяла со стола одно из писем. Пожелтевшее, надорванное на сгибе. Эбигейл писала его несколько лет назад — о погоде, о саде, о том, что Найт научился играть на фортепьяно.

— А теперь, — Вилл провела пальцем по выцветшим чернилам, — теперь я храню каждый клочок бумаги, на котором она писала, потому что это всё, что у меня от неё осталось.

Для Найта мачеха умерла совсем недавно, но для Вилл она осталась скорее приятным воспоминанием. Она не видела сестру почти шестьдесят лет, если сосчитать несколько временных линий, и очень по ней скучала.

Найт смотрел на неё широко раскрытыми глазами. И вдруг улыбнулся. Робко. Неуверенно. Герцогиня отвела взгляд. Он единственный ребёнок в семье, ему не понять, как это — скучать по сестре. Но он тосковал по родителям, эту боль Вилл тоже знало.

— Работай, — сказала она хриплым голосом. — Нам ещё три коробки разбирать.

Они разбирали бумаги три вечера. Молча. Изредка перебрасываясь короткими фразами. Иногда Вилл предавалась воспоминаниям и рассказывала о событиях, о которых Эбигейл писала в письмах. Но в основном это были счета. «Это квитанция из конюшни». «А здесь она написала рецепт пирога». «Это заказ на костюм для меня. Она подарила его мне пару месяцев назад».

Проклятие билось каждый раз, когда Вилл улыбалась. Она терпела.

Через две недели она сказала мальчику:

— Завтра поедем на кладбище.

Вин замер и отложил бумаги.

— Зачем?

— Проведаем их, — ответила Вилл. — Эбигейл. Люция. Твою мать.

Он молчал долго, а потом кивнул. Он не любил кладбища, даже боялся их, но он так скучал по своей семье...

— Хорошо, — тихо сказал он.

Утром шёл дождь.

Они стояли у трёх могил — две рядом, одна поодаль. Чёрный камень, серое небо, мокрая трава. Вилл сжимала трость и смотрела на имя сестры, выбитое в граните.

Эбигейл Эйленберг, в девичестве Крисфорд. Графиня. Любящая жена. Любимая сестра.

Она не плакала.

Найт стоял рядом, прижавшись к тётушке, и сжимал в руках гвоздики, не решаясь подойти к могилам. Он почти не помнил маму, не был особо близок к мачехе и редко общался с отцом, даже живя с ним под одной крышей, но они были его семьей. И больше у него никого не осталось. Вин посмотрел на тётушку и мысленно поправил себя. Никого, кроме этой старушки. И дядя Шейд, но они так редко виделись, и он не мог забрать его к себе. Вся надежда только на эту холодную пожилую женщину, которая легонько сжимала его острое плечо в своих руках. Он быстро вырос за последние пару недель, вытянулся и отъелся, поэтому ещё немного и он будет доставать ей до подбородка. А потом ещё год или два, и вовсе станет выше неё, и тогда сможет как следует заботиться о ней.

— Как вы думаете, она была счастлива? — спросил он тихо, кивнув на могилу Эбигейл. После смерти отца она была единственной, кто заботился о нём, и то недолго, за месяц болезнь отца забрала и её. Он всё ещё помнил их разговор с тётей, а потом, что отец не любил мачеху и был против рождения второго ребёнка, и это не давало ему покоя.

Вилл подумала. Вспомнила смех сестры, её каштановые волосы, её любовь к глупым шляпкам и сладкому чаю. Вспомнила, как Эбигейл смотрела на Люция — так, будто он принёс ей солнце в кармане. Возможно, она смотрела на их отношения через призму ненависти к графу, и всё было не так однозначно, как она видела. Сестра не так много ей рассказывала, никогда не жаловалась, всегда с обожанием относилась к мужу и хвасталась успехами пасынка.

— Да, — сказала она тихо. — Думаю, она была счастлива. С ним. С тобой. Она очень тебя любила.

Вин опустил голову, чувствуя, как дождевая вода стекала с чёлки, и пальцами зачесал её назад, подставив лицо под дождь. Они простояли на кладбище час. Может, два. Найт всё же положил по несколько цветков на каждую могилу и вернулся к Вилл. И когда они наконец пошли к кованым воротам кладбища, он вдруг взял её за руку. Вилл не одёрнула, она согревала маленькую ладошку племянника в своей старческой руке как заботливая бабушка — хотя ей было всего тридцать, и эта мысль была самой странной из всех, что приходили ей в голову.

Прости

Она сорвалась из-за пустяка.

Утро было серым, нудным — дождь моросил с ночи, не переставая, и воздух в доме был тяжёлым, как перед грозой. Вилл сидела в кабинете, разбирая счета, которые Томас принёс ещё вчера. Цифры прыгали перед глазами, пальцы не слушались, проклятие пульсировало в запястьях — не больно, но навязчиво, как муха, от которой не отмахнуться.

Виннайт вошёл без стука.

Она ненавидела это. Ненавидела, когда он входил без стука, ненавидела, когда он молчал, ненавидела, когда он дышал слишком громко — всё это был не он, это была она: её злоба, которая искала повод вырваться наружу. У неё была тяжёлая неделя, голова раскалывалась, и он будто нарочно пытался вывести её из себя.

— Тётя, — сказал он, останавливаясь у порога. — Вы обещали помочь мне с историей. Про военные кампании северного герцогства. Я не понимаю, зачем они напали, если у них не было ресурсов для битвы.

— У меня нет времени, — ответила она, не поднимая головы.

— Но вы обещали вчера. За ужином.

Она подняла глаза. Мальчик стоял, переминаясь с ноги на ногу, с книгой в руках — тяжёлый том в кожаном переплёте, который она сама дала ему пару дней назад. В его взгляде было нетерпение.

— Я занята, — отрезала она. Голос прозвучал резче, чем она хотела.

— Но вы же обещали, — повторил он и шагнул ближе.

Проклятие довольно дёрнулось в позвоночнике.

Сейчас, — шепнуло оно. — Сейчас ты покажешь ему, где его место.

— Я сказала — занята, — она бросила перо на стол. Чернила разлетелись брызгами, заливая бумаги. — Неужели ты не видишь? Или ты такой же невоспитанный и глупый, как твой отец?

Слова вылетели раньше, чем она успела их остановить.

Найт замер. Книга выпала из его рук — тяжело, глухо, ударившись об пол и раскрывшись на середине. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде было что-то, от чего у неё на секунду остановилось сердце.

Он знал. Он всегда знал, что она так думала.

Вилл хотела сказать «прости». Хотела зажать рот руками. Но проклятие не позволило — оно ликовало, разливалось по жилам сладким, тягучим теплом, награждая её за правильный выбор.

— Я не... — начала она.

— Понимаю, — перебил он. Голос его был ровным, пустым. — Извините, что отвлёк, герцогиня.

Вин наклонился, подобрал книгу — медленно, не глядя на неё. Развернулся и вышел, прикрыв за собой дубовую дверь. Герцогиня сидела неподвижно. Проклятие затихало, насытившись, довольно заурчало где-то под рёбрами. В комнате пахло чернилами и её собственной мерзостью.

Она не пошла за ним, потому что боялась, что скажет ещё что-то — такое, что нельзя будет забрать назад. Это она умела. Весь день она не видела Найта. А за обедом его стул пустовал. Томас доложил, что молодой господин читает в библиотеке и просил его не беспокоить.

— Голоден? — спросила Вилл.

— Не знаю, Ваша Светлость. Он не сказал.

Она кивнула и велела отнести ему обед позже.

К вечеру проклятие улеглось, оставив после себя только пустоту. Вилл ходила по кабинету, хваталась за стол, за подоконник, за собственные пальцы, которые не слушались.

— Идиотка, — сказала она себе в пустоту. — Ты идиотка. Он же ребёнок. Он просто хотел, чтобы ты помогла ему.

Но не шла извиняться. Она сидела в темноте, когда в дверь постучали. Один раз. Коротко.

— Войдите.

Виннайт стоял на пороге. В руках — книга. Глаза красные — вероятно, он плакал. Но голос был твёрдым.

— Я разобрался сам, — сказал он тихо. — Про военные кампании. На них напали, потому что союзники попросили помощи. А потом предали. Не из-за ресурсов.

Вилл смотрела на него ошеломлённо. На его распухшие веки, на книгу, которую он сжимал так, что побелели костяшки.

— Молодец, — сказала она охрипшим голосом.

Он кивнул, развернулся. И уже взявшись за дверную ручку, сказал, не оборачиваясь к ней:

— Я знаю, что вы не хотели меня. Но я всё равно рад, что живу здесь. Спасибо, что не выгнали меня.

Дверь тихо закрылась. Вилл уронила голову на руки. Проклятие молчало — не награждало, не било. Оно оставило её наедине с собой, с собственной злобой, чувством вины и мальчиком, который простил её, хотя она не заслуживала прощения.

В ту ночь она почти не спала. А утром приехал Роланд. Он приехал без предупреждения — как всегда. Въехал во двор на гнедом жеребце, бросил поводья подбежавшему конюху и даже не снял плаща, когда Томас открыл ему дверь. Без экипажа, без охраны, как будто это он во временной петле и после каждой смерти сможет возродиться. Глупый наследный принц.

— Она ещё жива? — спросил он вместо приветствия у пожилого дворецкого.

— Как видите, Ваше Высочество, — ответил Томас сухо. Он знал, что принц шутит, но такие шутки в отношении его госпожи ему не нравились. Он любил её как собственную дочь.

Вилл сидела в гостиной у камина, пила травяной чай и читала книгу, когда принц ворвался, даже не постучавшись. Хорошо, что она видела его коня в окне, которое выходило на конюшню, и слышала разговор с дворецким, иначе его приезд был бы для неё сюрпризом. А сюрпризы она ненавидела.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал Роланд, разглядывая её с порога.

— Спасибо за комплимент, — ответила она, поморщившись. — Садись и не топчи порог.

Он сел в кресло напротив, закинув ногу на ногу, и посмотрел на подругу. Принц был красивым, даже слишком — с тёмными волосами, правильными чертами лица и вечно насмешливыми голубыми глазами. Если бы она не знала его с самого детства, могла бы случайно влюбиться.

— Отец нашёл мне невесту, — сказал Роланд, принимая чашку из рук Томаса. — Дочь маркиза Норвудского. Ей шестнадцать, она боится лошадей и говорит только на андарском языке.

— Вы будете идеальной парой, — заметила Вилл, подняв седую бровь.

— Смейся, смейся, — он отпил чай, зажмурившись от удовольствия. — Пока я ехал сюда, вспоминал нашу с тобой помолвку. Ты хотя бы не боялась лошадей. И говорила по-человечески.

Вилл усмехнулась. Сухо, безрадостно.

— Мы ненавидели друг друга.

— Не ненавидели. Просто не любили, — Роланд поставил чашку. — Знаешь, я до сих пор жалею, что мы не поженились. Ты была единственной, кто не лебезил передо мной.

— В детстве закрывал мне нос рукой, и когда я открывала рот, чтобы вздохнуть, кормил меня мокрицами. И плакал как девчонка, когда тебя укусила пчела за зад. Как я могла лебезить перед плаксой?

Он рассмеялся, а потом посмотрел на неё. На её руки, обвитые чёрными линиями. На лицо — старое, морщинистое, с жёлтыми белками глаз.

— Я всё ещё зову тебя замуж, — сказал он тихо.

— Ты сам разорвал помолвку, когда меня прокляли.

Вилл выдержала его взгляд.

— Отец настоял, — запротестовал принц, оправдываясь.

— Ну да, ну да, папенькин сынок, — Вилл закатила глаза. — В любом случае, мы не подходили друг другу и никогда не были бы счастливы. Но у тебя ещё есть шанс обрести счастье, ты обязательно найдешь ту, которая полюбит тебя и которую полюбишь ты. Не соглашайся на меньшее только потому, что твои поиски ещё не увенчались успехом. Ты умный, красивый, добрый, но очень упрямый мужчина, и ты обязан быть счастлив. Возможно, даже с той молоденькой дочерью маркиза.

Роланд хотел ей что-то ответить, но в дверях появился Виннайт. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь войти.

— Входи, — позвала Вилл. — Принц не кусается. Больше не кусается, — подмигнула она Роланду, вспомнив, как в детстве они дрались, и он сильно её укусил за ногу, оставив ей шрам, и она выбила ему зуб в отместку. С тех пор он держал их подальше от неё.

Найт сел на край дивана, подальше от принца и поближе к тёте, и пожалел, что вообще зашёл. Нельзя прерывать взрослых, но Томас сказал, что приехал наследный принц, и он не смог удержаться, уж очень хотелось увидеть его. Роланд тоже разглядывал его с любопытством — словно необычную зверушку.

— В шахматы умеешь играть, будущий граф? — спросил он, подперев подбородок рукой. На самом деле мальчик был главной причиной его приезда, ему было жутко интересно посмотреть на ребёнка, с которым теперь нянчится его подруга. Она вскользь упомянула мальчика в двух последних письмах, и этим очень заинтересовала Роланда.

— Немного, — неуверенно ответил Вин.

— Научишь меня?

— Это вы должны меня учить, Ваше Высочество.

Роланд расхохотался — громко, искренне. Виннайт растерянно моргнул, потом улыбнулся краешком губ — неуверенно, но уже без прежнего ужаса, и только сейчас понял, что нахамил принцу. Он имел в виду, что принц опытнее, старше и умнее его, поэтому наверняка лучше ребёнка умеет играть в шахматы, а прозвучало это так, словно он обязывал его преподать себе урок.

Они играли до вечера. Дважды принц проиграл — Найт ходил быстро, расчётливо, без юношеской горячности. Роланд смотрел на него с уважением.

— Толковый мальчик, — сказал он Вилл, когда Вин вышел умыться перед ужином. — На самом деле, я теперь даже не знаю, кому из вас сочувствовать. Я думал ты его заклюёшь, а он тоже оказался не промах. Жаль, что не могу остаться подольше, чтобы понаблюдать за вами.

Она не ответила принцу, недовольно цокнув языком.

Ужин подавали в малой столовой — слишком тесной для парадных приёмов, но достаточно тёплой для трёх человек. Камин разгорелся, бросая оранжевые блики на тёмный дуб стен. На столе — фарфор с синей каймой, тот самый, что выбирала Эбигейл. Серебро, вычищенное до скрипа.

Роланд занял место справа от Вилл — вопреки этикету, но она не возражала. Вин сидел напротив, выпрямив спину так, будто его могут наказать за плохую осанку. Он не привык ужинать с такими важными гостями. Только недавно начал спокойно относиться к приёмам пищи с тётей, а тут нарисовался наследный принц.

— Не смотри в тарелку, как приговорённый, — сказал Роланд, подцепив вилкой кусок мяса. — Я и правда больше не кусаюсь. В отличие от твоей тёти.

Найт поднял глаза. Быстро — и снова опустил.

— Я... извините, Ваше Высочество. За то, что нахамил днём. Я не хотел. Я имел в виду, что вы... старше и умнее. И опытнее. Я не должен был говорить «это вы должны меня учить». Это прозвучало грубо.

Роланд поперхнулся вином.

— Ничего страшного, — ответил он, вытирая губы салфеткой. — Я, конечно, не люблю лишние обязанности, но я был рад быть должным научить тебя.

Вин покраснел до кончиков ушей.

— Ешь, — сказала Вилл, чтобы прервать неловкость, ребёнку явно нужна была помощь, пока он не заработал несварение. — Суп остывает.

Мальчик послушно поднёс ложку ко рту. Роланд смотрел на него с любопытством, как на загадку, которую не мог разгадать.

— Знаешь, — принц откинулся на спинку стула, — я боялся за тебя, когда узнал, что ты переезжаешь сюда. Думал, она тебя съест. Я имею в виду — в переносном смысле. В прямом она не ест людей. По крайней мере, при мне.

— Роланд, — предостерегающе сказала Вилл, надеясь осадить его, пока он не наговорил ребёнку глупостей.

— Что? Я честен! — он повернулся к Виннайту. — А теперь я вижу, что вы вдвоём... Я даже не знаю. Хорошо ладите друг с другом.

Мальчик положил ложку и посмотрел на принца серьёзно, почти по-взрослому.

— Она добрая, — сказал он тихо, чтобы защитить тётю в глазах Роланда. — Просто не умеет это показывать.

Тишина повисла над столом. Томас замер у стены. Вилл перестала жевать. Ей было так стыдно от того, что она нагрубила ему вчера, а он всё равно не держал на неё зла и защищал её перед принцем. Давно никто не называл её доброй. Она почувствовала, как проклятие дёрнулось в запястьях — коротко, растерянно, не зная, бить или нет. Не ударило. Замерло.

Роланд медленно положил приборы на стол.

— Ну, — сказал он. — Я, пожалуй, больше не буду донимать твою тётю. Ты слишком хороший защитник, мне с тобой не совладать.

Он улыбнулся — искренне, без насмешки. Вин не понял, шутят с ним или нет, но улыбнулся в ответ. Робко. И из-под опущенных ресниц посмотрел на тётушку, которая слегка покраснела.

Вилл быстро допила чай и ушла в кабинет, оставив их заканчивать ужин без неё, чтобы не чувствовать эту неловкость, витавшую в воздухе. Назвал её доброй, как ума вообще хватило? Наивный, ничего не мыслящий ребёнок.

У двери она остановилась. Прислушалась. Мальчик что-то рассказывал принцу про шахматы. Роланд тихо смеялся.

Вечером, после ужина, Виннайт пришёл к ней с букетом.

Простые полевые цветы — ромашки, васильки, колокольчики, сорванные в саду и перевязанные грубой бечёвкой. Он держал их в дрожащих руках, и лицо его было бледным. Это так напомнило ей сцену в четвертой жизни, поэтому она замерла на месте, не зная, как реагировать.

— Я... я хотел... — начал он, но замялся.

Вилл смотрела на цветы. Не лилии. Слава богам, не лилии.

— Да? — спросила она, принимая букет. Пальцы её дрожали — проклятие дёрнулось, коротко, болезненно, она едва удержала лицо.

Виннайт пока молчал, собираясь с духом, поэтому заговорила она.

— Спасибо тебе, — сказала она сухо.

Он выдохнул — тихо, почти неслышно, и широко ей улыбнулся. Немного помолчав, герцогиня добавила — через силу, сквозь ком в горле, сквозь проклятие, которое уже занесло копьё для удара:

— Вин... прости меня. За вчера. За то, что я наговорила. Я не хотела этого говорить. Я так не думаю. Твой отец... он был хорошим человеком, и ты тоже хороший.

Найт замер. Смотрел на неё широко раскрытыми глазами — в них было удивление и недоверие.

— Вы... вы правда так считаете? — переспросил он тихо.

— Правда, — ответила она искренне. — Я была неправа. Я часто бываю неправа. И я... я постараюсь больше так не говорить. О нём. И о тебе.

Проклятие ударило — резко, под дых, из носа грозилась пойти тёплая струйка крови. Вилл стиснула зубы, не показывая, что ей больно. Не сейчас. Мальчик смотрел на неё долго, не прекращая улыбаться.

— Всё хорошо, тётя, — сказал он. — Я знаю, что вы не со зла.

Он хотел добавить что-то ещё, но раздумал. Развернулся, почти бегом бросился к двери, но на пороге обернулся.

— Тётя?

— Что? — спросила она.

Он помедлил. Сжал дверную ручку так, что побелели костяшки, потом выдохнул и сказал:

— Ничего. Просто... спасибо. Что извинились.

И убежал, оставив дверь открытой. Когда он ушёл, она долго смотрела на букет, поглаживая цветы морщинистыми пальцами и думала, принеси он ей лилии, она бы ударила его или нет?

На следующий день она велела Томасу найти учителей мальчику.

— Математика, история, — перечислила она, сидя в своём кабинете. — Языки. География.

— Гувернантку нужно? — уточнил Томас.

— Нет, — она помолчала. — Пока нет, я не уверена, что смогу найти подходящую, подумаю об этом позже, пока только учителей.

Томас поклонился — почти незаметно, но Вилл заметила. Он был рад. Она сделала вид, что не заметила.

После обеда она села писать Шейду.

«Барон, Принц приезжал. Виннайт играет в шахматы лучше, чем я ожидала. Я спросила, кто его научил, он сказал, что Вы. Это так? Даже Роланд похвалил — а он скуп на похвалу, Вам тоже должно быть приятно. Сейчас мы ищем учителей для мальчика — математика, история, языки, думаю насчет географии, но пока я справляюсь сама. Трудно найти хороших преподавателей. Я боюсь ошибиться с выбором, и пустить в дом кого-то похожего на его предыдущую гувернантку. Очень переживаю. А как Ваши дела?».

Она сложила лист, запечатала сургучом и позвала Томаса.

— Отправь барону утром.

Томас взял письмо, поклонился, затем вышел. Вилл осталась одна. Ответ пришёл через два дня — плотный конверт, сургуч с восковой печатью. Шейд писал неразборчиво, торопливо, будто царапал пером по бумаге.

«Герцогиня, надеюсь вы в добром здравии, слышал о вашей болезни. Да, это я научил Виннайта шахматам, он очень способный ученик. Шахматы учат думать перед ударом. Я рад, что принц похвалил мальчика.

Учителей ищите долго. Не спешите. Я присмотрю человека при дворе, может найду кого-то. Могу связаться со своим бывшим наставником, он уже стар, но очень умен и терпелив.

Мои дела — как у солдата в мирное время. Скучно. Слишком много бумаг, слишком мало дел. Думаю о вас. О мальчике.

Скоро приеду. Берегите себя».

Вилл перечитала трижды. Думаю о вас. Три слова, от которых проклятие заворочалось — не больно, тревожно, как зверь, почуявший чужого на своей территории.

Она снова положила письмо в ящик стола — туда, где лежали письма Эбигейл. Как драгоценность. Проклятие не одобрило этого. Ударило под рёбра — коротко, сухо. Вилл стиснула зубы и не убрала письмо.

— Привыкай, — сказала она темноте.

Когда проклятие шепчет

Экипаж Шейда остановился у крыльца в серый, промозглый полдень. Он вышел без суеты — поправил меч на поясе, окинул взглядом окна и нашёл её силуэт в кабинете на третьем этаже. Не помахал, только задержал взгляд на секунду дольше, чем следовало.

— Дядя! — Вин вылетел из дома, забыв про плащ, холодный ветер трепал его светлые волосы.

Шейд поймал его, приподнял — мальчик уже был почти взрослым, но всё ещё позволял себе это, хотя бы на мгновение.

— Опять вырос, — заключил барон, ставя племянника на землю. — На полголовы.

Разумеется, он преувеличивал, но Виннайт был так горд собой, и эта маленькая ложь того стоила. Шейд потрепал мальчика по волосам, растрепав их ещё больше.

— Я уже почти как вы, дядя, — выдохнул Вин, не скрывая улыбки.

Они вошли в дом вместе. Вилл спустилась только через час — достаточно поздно, чтобы он не понял, как сильно она ждала этой встречи. На ней было тёмное платье с высоким воротником, скрывающим чёрные линии на шее. Волосы убраны в строгий пучок — седые, тонкие, как паутина.

— Барон, — кивнула она сухо.

— Герцогиня, — ответил он, и в его глазах цвета летнего луга промелькнула радость.

Шейд занимался с Вином с утра до вечера — меч, шахматы, карты, пока тётушка не видела, бесконечные разговоры о тактике и стратегии. Вилл наблюдала за ними, стараясь быть максимально незаметной, но и дядя, и племянник всегда её замечали, однако молчали, чтобы не ставить её в неловкое положение.

Она стала мягче. Сама этого не замечала, но Шейд всё видел. Они реже ругались, хотя она очень любила поспорить — иногда вместо крика просто замолкала и сжимала челюсть, чтобы не сказать лишнего. Улыбалась — криво, сухо, краешком губ, за что проклятие каждый раз било её словно плетью по спине. Но она упрямо смотрела в глаза — ему, Найту, Томасу — и не отводила взгляд первой. Она всё чаще неосознанно поглаживала ребёнка по голове или спине, замечая это только тогда, когда внутренности сводило от боли.

— Вы меняетесь, — сказал Шейд однажды вечером, когда они остались вдвоём в гостиной.

Найт уже спал. Камин догорал, бросая багровые отсветы на стены. Шейд сидел в кресле напротив, положив руки на колени. Вилл смотрела на огонь.

— Не меняюсь, — ответила она категорично.

Шейд не спорил. Сидел, глядя на её профиль — острый нос, впалые щёки, морщинистый лоб, седые волосы, убранные в пучок.

— Вы реже ругаетесь, — заметил он.

— Не с кем ругаться.

— Вы улыбаетесь.

— Это не улыбка.

Она подняла на него глаза. Серые, холодные, без надежды на снисхождение.

— Я не становлюсь доброй, барон. Я просто выбрала другую стратегию. Злость требует сил, которых у меня больше нет.

Шейд кивнул. Не поверил — но спорить не стал. Она тоже решила промолчать.

— Тогда, — сказал он, вставая и пересаживаясь на диван рядом с ней, — позвольте хотя бы назвать это «передышкой».

Он улыбнулся — не насмешливо, а как-то по-мальчишески, и она вдруг заметила, что у него была ямочка на подбородке. Шейд взял её за руку. Она не отдёрнула. Проклятие молчало. Вилл ждала удара, но его не было. Только тепло чужой ладони — грубой, шершавой, мозолистой. Рука воина.

— Вы странный, — сказала она. — Я стара, жестока, эгоистична и проклята. Чего вы добиваетесь?

— Не знаю, — честно ответил Шейд, пожав плечами. — Может, хочу разглядеть ту красивую герцогиню с портретов в библиотеке, которую вы прячете от меня.

Они сидели в гостиной до полуночи. Говорили о погоде, о Найте, о том, что старый мост в восточной части парка пора чинить, о том, что Вилл нашла несколько кандидатов на роль учителей мальчика. Но вдруг она поймала себя на мысли, что уже давно не считает минуты до того, как останется одна. Она хотела сказать что-то колкое, просто чтобы поспорить со своими чувствами, но не нашла слов. Просто сидела, чувствуя тяжесть его руки на своей, и слушала, как потрескивают дрова в камине.

Проклятие молчало.

Утром Вину пришла в голову гениальная, по его мнению, мысль.

— Тётя, посмотрите на нашу тренировку! — попросил он за завтраком, сжимая вилку так, что побелели костяшки. Он определенно нервничал. — Дядя сказал, что у меня получается сложный выпад. Я хочу показать вам его.

Вилл отложила хлеб, который собиралась откусить. Проклятие шевельнулось в позвоночнике — предупреждение.

— Я занята, — начала она, собираясь отказаться от приглашения.

— Пожалуйста, — продолжил канючить мальчик. И посмотрел на неё с надеждой в глазах. Просто не оставил ей выбора!

Впервые за много лет она вышла во двор не по делу. Стояла у крыльца, опираясь на трость, и куталась в тяжёлую шерстяную шаль. Холодный ветер трепал седые волосы, суставы ныли, но она не уходила.

Найт взял учебный меч — тот самый, который Шейд ему подарил, встал в стойку и выдохнул. Выпад получился красивым — быстрым, точным, почти взрослым. Но нога скользнула по мокрой траве, и он рухнул, больно ударившись коленом о влажную землю, и разбил его в кровь.

Сначала — тишина. Потом — всхлип. Не от боли даже — от стыда. Он хотел показать ей, чему научился, хотел, чтобы она гордилась им, а теперь сидел на земле, прижимая руки к разбитому колену, и не мог поднять глаза.

Шейд шагнул к нему, но Вилл оказалась быстрее. Её старое тело не слушалось — суставы хрустнули, когда она опустилась на корточки рядом с мальчиком. Она не думала о том, как выглядит со стороны, не думала о проклятии, которое в любой момент могло ударить. Просто протянула руку к племяннику.

— Покажи.

Вин поднял на неё заплаканное лицо. Осторожно убрал ладони, которыми обнимал пострадавшую ногу, и показал её тёте. Колено было содрано до крови, оно было в грязи и песке, который наверняка попал в рану. Вилл осмотрела ногу повнимательнее. Эбигейл в детстве падала постоянно — с лестниц, с деревьев, с ровного места. Тогда она промывала раны, прижигала йодом, и говорила: «Ничего страшного, до свадьбы заживёт». Те же слова вышли сами, бездумно, на автомате.

— Ничего страшного, — сказала она ободряющим тоном. — До свадьбы заживёт.

Найт смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Слёзы ещё не высохли, но лицо уже изменилось — удивление пришло на смену боли.

— Вы... вы не злитесь? — спросил он тихо. Голос дрожал, как натянутая струна.

Вилл выдержала паузу. Проклятие ударило — резко, между лопаток, будто кто-то вогнал нож. Стиснула зубы, не показывая это мальчику.

— За что? — спросила она. Искренне. Честно. — За то, что ты пытался произвести впечатление? Глупости.

Она поднялась на ноги, опираясь на трость. Протянула ему руку. Вин взял — несмело, боясь, что она передумает и одёрнет. Вилл не одёрнула и помогла мальчику встать. Шейд стоял в трёх шагах, скрестив руки на груди. В его взгляде было удивление. И нежность. Тёплая, тяжёлая, как одеяло в зимнюю ночь.

Она отвернулась первой.

— Обработайте рану, — сказала сухо. — И не бегайте по мокрой траве. Я пришлю к вам Томаса.

Виннайт улыбнулся сквозь слёзы, размазывая их по щекам грязными ладонями. Вилл обернулась на него, покачала головой и пошла в дом, разыскивая дворецкого, чтобы тот принёс мальчику лекарства.

Остаток дня она просидела в кабинете, но буквы прыгали перед глазами. Она слышала из открытого окна, как Вин смеялся во дворе — Шейд, кажется, рассказывал ему что-то смешное. И не могла заставить себя работать.

Вечером она сидела одна в спальне. Сняла перчатки, закатала рукава и внимательно рассматривала себя.

Правая рука — от запястья до локтя — была чистой. Там, где ещё утром тянулась толстая чёрная линия, пульсирующая и злая, теперь была просто старая морщинистая кожа. Ни следа. Вилл смотрела на это пустое место и не верила своим глазам.

Просто сказала «ничего страшного». Просто убрала грязь с разбитой коленки. И линия исчезла.

Проклятие ждало до полуночи. А потом ударило.

Сразу — без предупреждения, без пульсации, она почувствовала взрыв в груди, как будто кто-то сунул руку между рёбер и сжал её органы. Из носа потекла кровь. Вилл согнулась пополам, вцепилась в край кровати. Ногти скрежетнули по дереву. Она не закричала — только закусила губу до крови, чтобы не разбудить мальчика в соседней комнате. А то он прибежал бы к ней, а потом ему бы долгое время снились кошмары.

Проклятие билось внутри, царапалось, требовало выть, просить пощады, обещать, что она больше никогда не будет доброй. Она молчала. Лежала на боку, в темноте, прижимая колени к груди, и терпела. Каждый удар был платой за её мягкость. Каждая вспышка боли — платой за то, что она не превратилась в чудовище.

Она не знала, сколько прошло времени. Час. Два. Вся ночь.

Утром Томас нашёл её на полу — с запёкшейся кровью на лице, с синяками под глазами и дрожащими руками. Он помог ей подняться и принес прохладной воды.

— Позвать лекаря, Ваша Светлость?

— Не надо, — ответила она хриплым голосом.

Вилл вытерла лицо мокрым полотенцем и вскоре пошла на завтрак. За столом Виннайт смотрел на неё встревоженно — заметил бледность, тени под глазами, припухшие губы.

— Вы не спали? — спросил он обеспокоенно.

— Спала, — коротко ответила она. — Плохо. Ешь.

Он не спорил. Только подвинул к ней тарелку с хлебом, который она ела каждое утро — ближе, чем обычно. Шейд молча налил ей чай до того, как служанка успела подойти.

Вилл сделала глоток. Чай был горьким, нужно попросить Томаса заменить служанку, которая заваривала сегодня чай. Но она улыбнулась, тронутая заботой барона и своего племянника, и допила до дна.

После завтрака барон Винтер уехал, оставив Вилл и Найта, и отчего-то герцогине было грустно. Не успел экипаж Шейда отъехать, как она с нетерпением стала ждать от него письма.

День, когда небо сломалось

Вилл проснулась от того, что не могла пошевелиться. Каждый мускул, каждая кость, каждая клетка горела от боли. Чёрные линии пульсировали в такт сердцу, быстрее, громче, больнее обычного. В горле пересохло, в глазах темнело при каждом вдохе. Она знала, какой сегодня день.

Годовщина проклятия. Тот самый день, когда Алландо посмотрел на неё с ненавистью, на которую способен только униженный мужчина, и сказал свои слова. Слова, которые стали её проклятием.

«Ты была так груба со мной, и ты будешь такой со всеми, но в конечном итоге это тебя погубит».

Она лежала, скрючившись, и кусала подушку, чтобы не кричать. Проклятие билось в позвоночнике, в рёбрах, в черепе — требовало, чтобы она вспомнила. Вспомнила, какой была. Вспомнила, почему её прокляли.

И она вспомнила.

Бальный зал тонул в свете свечей. Тысячи огней отражались в хрустале люстр, в золоте эполетов, в её глазах. Ей было двадцать семь. Она была молода, богата и красива — знала это, пользовалась этим, наслаждалась.

Алландо стоял перед ней, сжимая в потных ладонях букет. Низкий, некрасивый, с тяжёлым подбородком и масляными глазами. Ему было почти пятьдесят. Он что-то говорил про брак, про поместья, которые у него были в столице, про то, что «вы составили бы моё счастье, герцогиня».

Она не слушала. Смотрела на его лицо — на родинку на щеке, на редкие волосы, на то, как он облизывал тонкие губы, когда нервничал, и содрогалась от отвращения. У неё было всё: богатство, молодость, титул, помолвка с наследным принцем, титул принцессы, а потом и королевы. А у него ничего кроме пары домов, живота и баронства.

— Вы смешны, — сказала она презрительным тоном. Громко, чтобы слышали все. — Вы думаете, что такой, как вы, может рассчитывать на руку женщины моего положения? Возвращайтесь в свою деревню, граф. Может быть, там найдётся дура, которая клюнет на вас. Или у неё просто не будет выбора, кроме как стать вашей женой, потому что никто, у кого есть право выбора, не выберет вас.

Он замер. Букет выпал из рук. Гости в бальном зале зашептались. Кто-то засмеялся — тихо, прикрывая рот веером. Алландо посмотрел на неё с ненавистью, с обидой, которая очернила его сердце.

— Ты пожалеешь об этом, — сказал он тихо, сквозь зубы. Больше в его глазах не было и намека на влюблённость. — Клянусь.

Она отвернулась, ничего ему не ответив. Ей не хотелось тратить на него ни секунды своей жизни.

Через месяц она заметила первую морщину. Стояла перед зеркалом, в одной сорочке, и смотрела на уголок глаза — тонкую линию, которой там не было вчера. Потом — вторую. Третью. Они появлялись, пока она смотрела, как трещины на разбитом фарфоровом сервизе.

Она позвала лучших магов страны, обещала заплатить им несметные богатства, но те разводили руками, бормотали про «тёмную магию», про «проклятие». И никто не мог ей помочь. А она ненавидела всё сильнее — его, себя, этот мир, который позволил такому случиться.

К двадцати восьми годам она выглядела на пятьдесят.

К тридцати — на семьдесят.

Слугам приказали не смотреть на неё, но слухи и шепотки по поместью не прекращались. Со временем она сократила штат до пяти человек, перестала выходить из дома, не приглашала бывших подруг в гости, а принц по приказу короля разорвал с ней помолвку. Она не могла его в этом винить, но ей было очень обидно. Весь мир был против неё. Только Томас и Эбигейл видели, во что она превратилась, и оставались на её стороне. Сестра плакала, но не отворачивалась от неё. Никогда.

А потом сестры не стало. И Вилл осталась одна со своим проклятием и своей ненавистью, которая росла, росла, росла, питая чёрные линии, которые теперь покрывали её почти целиком.

— Тётя?

Голос пробился сквозь боль, тонкий, испуганный. Вилл открыла глаза. Найт стоял на пороге её спальни — бледный, растрёпанный. В руках он сжимал книгу. Ту самую.

— Уйди, — прошептала она слабым голосом. — Уйди, пожалуйста. Не надо.

Ей показалось, что в его руке нож. Он снова убьёт её.

«Сейчас, — подумала она. — Сейчас он подойдёт. Скажет «прости». И всё начнётся заново».

Но Вин не двинулся с места. Смотрел на её лицо — залитое потом, искажённое болью, старое, усталое. И не боялся. Он принёс воды, поставил бокал и графин на прикроватную тумбочку, поправил одеяло, которое она сбила в судорогах. А потом сел на пол у её кровати — на холодный паркет, как в ту ночь, когда она простудилась.

— Я здесь, — сказал он тихо. — Вы не одни.

— Я не хочу, чтобы ты видел меня такой, — выдавила она сквозь зубы. — Уйди, пожалуйста.

Он не ушёл. Взял её за руку — сухую, морщинистую. И начал читать вслух.

«Сказки старого леса».

Глава за главой. Страница за страницей. Вилл не помнила, когда провалилась в сон. Только сжимала его пальцы — детские, тонкие, тёплые — и не отпускала. Ей снилась Эбигейл, которой она читала сказки, затем маленький мальчик, который разбил коленку, и пронзительный взгляд зелёных глаз красивого мужчины.

В очередной раз Вилл проснулась от того, что кто-то посапывал рядом.

Найт лежал на полу, свернувшись калачиком, прижимая к груди книгу. Светлые волосы разметались по паркету, лицо было бледным, под глазами — синие тени. Он не ушёл. Просидел с ней всю ночь, а потом уснул там, где сидел. Вилл смотрела на него долго. Проклятие затихло. Боль ушла, оставив после себя только слабость и странную, неправильную пустоту в груди. Каждый год в один и тот же день, когда Алландо проклял её, она испытывала невыносимую боль, которая заставляла её жалеть о том, что она всё ещё жива.

Она подтянула одеяло — своё, тёплое, — накинула на плечи мальчика. Он не проснулся. Только улыбнулся во сне, чувствуя тепло, напоминающее материнские объятья.

Когда Вин открыл глаза, он испугался. Вскочил, отшатнулся, прижался спиной к стене. Глаза — огромные, виноватые.

— Я... я не хотел, — забормотал он. — Я просто... вы кричали, а Томас был внизу, и я... простите, я нарушил правила. Я знаю, что нельзя входить без стука. И нельзя оставаться, если тебя попросили уйти. Я больше не буду. Правда! Простите.

Он ждал наказания. Она видела это — его плечи сжались, пальцы вцепились в книгу, как если бы она была щитом. Вилл выдохнула. Проклятие дёрнулось — без боли, скорее вопросительно: ну что ты скажешь? Крикнешь? Ударишь?

— Ты не ушёл, — сказала она. Голос был сухим, хриплым, но в нём не было злобы. — Спасибо.

Вин замер. Смотрел на неё так, будто она заговорила на другом языке. Моргнул. Потом ещё раз.

— Не за что, — прошептал он неверующе. — Вы... вы не злитесь?

— Нет. Я устала быть одна. И... спасибо, что держал за руку.

Он улыбнулся — робко, краешком губ.

К полудню следующего дня Вильгельмина смогла встать. Тело ныло, проклятие напоминало о себе тупой пульсацией, но она переоделась, причесалась и спустилась вниз. Найт ждал её в прихожей, переминаясь с ноги на ногу. Смотрел на неё тревожно, но молчал. Она посмотрела в окно. День был холодным, но солнечным — редкое явление для этой осени.

— Сходим в сад? — спросила она.

Он удивился. Кивнул.

Томас собрал корзину: хлеб, сыр, яблоки и графин с морсом. Вин понёс всё сам, отказавшись от помощи, хотя корзина была достаточно тяжелой. Они гуляли долго — по мокрым дорожкам, мимо голых кустов, мимо старого дуба, возле которого Вин недавно разбил колено. Они вышли на поляну. В центре стояли старые качели — деревянная доска на верёвках, привязанных к толстому суку дуба. Краска облупилась, верёвки истлели, но качели ещё держались.

— Мы качались здесь с Эбигейл, — сказала Вилл. — Когда были маленькими. Я толкала её, а она смеялась. Говорила, что хочет долететь до неба.

Она посмотрела на качели.

— А потом она выросла, вышла замуж за твоего отца и уехала от меня. Я осталась здесь совсем одна.

Вин не ответил. Поставил корзину на землю, подошёл к качелям и потрогал верёвку. Оглянулся на тётю.

— Можно? — спросил он неуверенно.

— Конечно.

Он улыбнулся. Сел на доску, оттолкнулся ногами. Качели скрипнули, но выдержали.

Вилл стояла в стороне, смотрела, как он раскачивался — выше, выше, выше. Светлые волосы развевались на ветру, а лицо было счастливым. По-настоящему. Впервые за всё время, что она его знала. На мгновение она даже залюбовалась его лицом. Потом он спрыгнул, подбежал к ней, и крепко взял за руку.

— Тётя, смотрите! Я долго тренировался, чтобы тот выпад получился идеально, теперь я уверен, что смогу!

Он отбежал на середину поляны, нашёл прямой сук, представил, что это меч, и встал в стойку. Выпад вышел резким, сильным — почти без ошибок. Найт замер, потом повернулся к ней, ожидая оценки.

Вилл кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Только ноги шире ставь, иначе упадёшь опять.

Он кивнул, повторил — уже лучше. Ветер холодал, солнце садилось за деревья, и тени становились длиннее.

— Одевайся, — сказала она. — Простынешь.

— Ещё пять минут, — попросил он.

— Нет. Твоя мачеха тоже говорила «пять минут», а потом неделями кашляла. Больше я детишкам не верю, можешь не канючить.

Вин вздохнул, но послушался. Накинул куртку, которую взял с собой, чувствуя, как стало теплее, и помог тёте укутаться в шаль. Они расстелили плед на влажной траве возле качелей и решили перекусить на свежем воздухе. Вилл помогла разложить всё содержимое корзины, наполнила стаканы дрожащей рукой и сделала сэндвичи с сыром. Голодный мальчик с удовольствием накинулся на угощение, а герцогиня сидела, съёжившись, чувствуя, как проклятие словно плетью хлестало её по спине в отместку.

— Расскажите мне ещё что-нибудь о мачехе, пожалуйста, — попросил мальчик, когда доел своё яблоко и допил морс.

Вильгельмина задумалась, поправив выбившиеся локоны из причёски, и посмотрела на Найта, затем перевела взгляд на небо, на котором начали собираться тучи, за которыми спряталось солнце.

— Она боялась грозы, — сказала наконец. — До дрожи. Когда мы были маленькими, она забиралась ко мне в постель с криком «Вилл, Вилл, небо ломается». Я смеялась над ней. Закрывала её уши руками и говорила, что так она не услышит ломающегося неба. Мы часто спали вместе, пока ей не исполнилось десять, потом родители начали её одергивать, но мы всё равно были очень близки, и в грозу она продолжала приходить ко мне за утешением.

Вилл замолчала. Проклятие дёрнулось в спине — не сильно, скорее напоминание: осторожно, не говори лишнего. Она не подала виду. Улыбнулась и проглотила боль вместе с холодным морсом.

— Она познакомилась с твоим отцом на весеннем балу, когда ей едва исполнилось пятнадцать. Она безумно влюбилась в него, но он тогда ещё был женат на твоей маме. Через год после этого твоя мама умерла, а она начала активно добиваться внимания твоего отца. Я была против. Сказала: «Он тебя недостоин. Он вдвое старше, только что потерял жену, и у него ребёнок от первого брака». А она из раза в раз отвечала мне: «Я его люблю». Как будто этого достаточно.

— А разве нет? — спросил мальчик, доев последний сэндвич.

Она задумалась, огляделась вокруг, посмотрела на сад, который выращивала их мама, на качели, на которых она качала сестру, на мальчика, которого полюбила её сестра, и погладила его по голове, убирая мешающие волосы с лица.

— Может, этого и правда достаточно.

Дома их ждал горячий ужин и камин в гостиной, возле которого они могли погреться. Вин сел писать письмо дяде — про качели, про болезнь тёти и про то, что наконец-то отточил выпад до совершенства.

Вильгельмина поднялась к себе ближе ко времени сна. Проклятие молчало. Только где-то глубоко, в самой сердцевине костей, ещё тлело — как уголь, который вот-вот погаснет. Или она просто мечтала об этом. Вилл подняла руку и внимательно рассмотрела её. Ещё одна линия исчезла. Или две. Она давно сбилась со счёта. С улыбкой она зашла в свою комнату и начала готовиться ко сну. Той ночью ей снилась Эбигейл, которая прибежала к ней ночью во время грозы.

Я буду послушным

Не зря она переживала, что мальчик простудится, так и случилось.

Вин лёг спать поздно — усталый, но довольный, с мокрыми после прогулки волосами. Вилл слышала из коридора, как он возился в своей комнате, как скрипела кровать, как он тихо напевал что-то себе под нос. А потом наступила тишина.

С утра он был тихим, немного поникшим, почти не разговаривал во время завтрака, а потом она весь день его не видела. Работы было настолько много, что она не успевала на ужин, поэтому решила пропустить его. Томас пришёл с докладом, когда она уже собралась ложиться. Старый дворецкий выглядел обеспокоенным.

— Молодой господин не спустился к ужину сегодня, Ваша Светлость. Я стучал — он не отвечает.

Вилл замерла. Проклятие дёрнулось в позвоночнике — предупреждение.

— Я сама схожу, — сказала она решительно, игнорируя проклятие. — Может, он просто уснул.

Комната Виннайта находилась через стену от её спальни, но она никогда не заходила туда, уважая личное пространство племянника. Томас готовил комнату, служанка меняла постель, убиралась и зажигала свечи. Дверь не была заперта. Вилл толкнула её, и та открылась с тяжёлым протяжным скрипом.

В комнате было темно. Шторы задёрнуты, камин не топлен, воздух — холодный, спертый, с запахом болезни. Вин лежал на кровати, скрючившись под тонким одеялом, и дрожал так сильно, что зубы стучали. На лбу — испарина, щёки горели лихорадочным румянцем, губы потрескались.

— Тётя... — прошептал он, не открывая глаз. — Я... я не звал. Я не хочу... не выгоняйте...

Вильгельмина подошла ближе к мальчику и села на край кровати — осторожно, словно боясь случайно раздавить его своим старым, тяжёлым телом. Провела прохладной ладонью по лбу. Он горел как печь.

— Что ты говоришь, глупый? — спросила она тихо. — Зачем тебя выгонять?

Найт не ответил. Он был в бреду — метался, хватал руками воздух, звал маму, папу, Эбигейл. А потом затихал, сжимался в комок и шептал одно и то же:

— Я буду хорошим... я буду хорошим... только не бросайте...

Проклятие ударило в тот момент, когда Вилл взяла его за руку. Боль пришла не изнутри — снаружи, будто кто-то провёл раскалённым железом по спине. Она стиснула зубы, но не отпустила его пальцы — маленькие, горячие, цепкие.

Вилл позвала Томаса. Велела принести воды, чистые тряпки, отвар из тех трав, что оставил лекарь. Потом — сама сняла с мальчика мокрую рубашку, обтёрла его прохладным полотенцем водой, завернула в сухую пижаму и укутала в одеяло. Руки её дрожали — от боли и от старости.

Проклятие билось в рёбрах и в висках, но она не уходила. Сделала компресс и положила на горячий лоб мальчика. Вин застонал, но не проснулся, только выдохнул что-то бессвязное.

Потом она взяла книгу, что лежала на его тумбочке — «Сказки старого леса», потрёпанную, зачитанную до дыр, — и начала читать вслух, как он читал ей.

Голос её был хриплым, скрипучим, иногда срывался на кашель. Но она читала. Про рыцарей, которые не бросали своих королей. Про девочку, которая искала свет в тёмном лесу. Про то, что даже самая длинная ночь заканчивалась рассветным утром. И про то, что добро всегда побеждало зло.

Проклятие билось — раз, два, три. Из носа потекла кровь. Вилл вытерла её рукавом, не переставая читать.

Томас вошёл под утро. Увидел её — сидящую в кресле у кровати мальчика, с книгой в руках, с запёкшейся кровью на лице. Мальчика — бледного, но спокойного, впервые за ночь крепко уснувшего.

— Маленькая госпожа была бы горда вами, — сказал он тихо.

Вилл подняла на него глаза. Красные, усталые, почти безумные.

— Я не ради неё, — ответила она тихо, чтобы не разбудить мальчика. — Я ради него. И ради себя.

Дворецкий не ответил ей, только поставил на стол свежий графин с водой и вышел, притворив за собой дубовую дверь.

К обеду жар усилился. Вин метался в постели, сбивал одеяло, звал мать. Потом отца. Потом — её.

— Тётя... не уходи... я один... все уходят... мама, папа, мачеха... тётя...

Вилл сидела на полу у его кровати — так близко, как только могла. Держала его руку в своей. Гладила горячие, тонкие пальцы, терпя нападки от проклятья, которое наказывало её почти не останавливаясь.

— Я здесь, — шептала она. — Я не уйду. Слышишь? Не уйду.

Лекарь приехал во второй половине дня — седой, усталый, с вечно кислым лицом. Осмотрел мальчика, покачал головой, прописал горькие настойки и постельный режим.

— Кормите с ложки, сам вряд ли сможет, — велел он. — Бульон, каша, вода. И не отходите далеко, отслеживайте состояние ребёнка, кризис может повториться.

Два дня она не отходила от его постели.

Кормила бульоном — по глотку, по ложке, терпеливо, пока он не отворачивался. Поила мерзкими отварами — он морщился, но глотал, потому что знал, что она делает это для его же блага, и старался не капризничать. Вилл меняла компрессы, обтирала его влажной тканью, поправляла одеяло и читала книгу, чтобы помочь ему заснуть.

Проклятие билось после каждой заботы. Отхаркивалось кровью из горла, пульсировало в глазах, выкручивало суставы. Но она упрямо оставалась с ребёнком. Смотрела на его лицо — бледное, худое, с синими тенями под глазами — и вспоминала.

В прошлой жизни Томас написал ей письмо: «Мальчик сбежал три дня назад. Нашли в лесу, в бреду, под старым дубом. Он звал вас, госпожа. Всю ночь звал».

Она не поехала тогда. Осталась в своём холодном, мрачном доме, пила чай и делала вид, что ничего не случилось. А потом добиралась до него ещё дня три. И всё это время этот малыш был один на один со своей болезнью и своими страхами.

— Прости, — прошептала она. Найт не слышал её — спал, тяжело, с хрипом в груди. — Я не должна была уезжать. Я не должна была оставлять тебя.

Она не знала, кому это говорит — ему или себе.

Ночь тянулась бесконечно.

Вин метался в постели — простыни сбились, подушка упала на пол, он её не замечал. Жар вернулся, хоть и не такой сильный, как в первый день. Лекарь сказал, что это нормально. Организм боролся. Мальчик молодой, справится.

Вилл сидела на краю кровати, держа его за руку, и слушала, как он дышал — тяжело, с присвистом, иногда замирая на несколько секунд, от которых у неё останавливалось сердце.

— Мама... — позвал он в бреду. Голос был тонким, детским, непохожим на тот, которым он разговаривал днём. — Мама, не уходи... я не буду больше... я не буду плакать...

Вилл сжала его пальцы. Проклятие ударило — коротко, сухо, но она даже не вздрогнула.

— Я здесь, — сказала она тихо. — Не плачь.

Он не слышал. Видел что-то своё — то, что происходило много лет назад, когда он был совсем маленьким, когда мать ещё была жива, отец не был к нему холоден, а мир был простым и добрым.

— Папа, — Вин выдохнул это слово как молитву. — Папа, я буду хорошим... я выучу всё... только не...

Он замолчал. Затих. Дыхание стало ровнее, но лицо оставалось напряжённым, будто он спорил с кем-то невидимым.

Вилл намочила полотенца, выжала и положила ему на лоб. Он вздохнул — облегчённо, благодарно — и вдруг схватил её за руку обеими руками. Сильно. С отчаянием утопающего.

— Тётя, — прошептал он. — Тётя, не бросайте... я буду послушным... я буду... вы только...

Она не выдержала.

Слёзы потекли сами — горькие, от которых перехватывало горло, и нечем было дышать. Она плакала молча, не вытирая слёз, держала мальчика за руки и гладила его кудрявые, спутанные волосы.

— Никогда, — сказала она шёпотом, но твёрдо. — Я никогда тебя больше не брошу, слышишь? Никогда. Клянусь.

Он не слышал её. Или слышал — потому что дыхание его выровнялось, пальцы разжались, и он провалился в глубокий, спокойный сон, в котором не было боли.

Вилл сидела рядом до рассвета и не сомкнула глаз. Только смотрела на него — на его бледное лицо, на слабую улыбку, которая появилась во сне, на то, как он расслабился, когда понял — она здесь. Она не ушла.

Утром Томас принёс завтрак для неё и для мальчика. Вин спал, и Вилл запретила его будить.

— Вы бы поели сами, Ваша Светлость, — настойчиво сказал дворецкий, глядя на её осунувшееся лицо.

— Потом, — ответила она. — Когда он проснётся.

Томас не спорил. Поставил поднос на столик, поправил шторы, впуская свет, и вышел, оставив тётю с племянником наедине.

На третью ночь после прихода лекаря жар спал. Вилл сидела в кресле у его постели — не спала, просто прикрыла глаза на минуту, чтобы немного отдохнуть, но усталость взяла своё, и она провалилась в темноту.

Найт открыл глаза утром.

Сначала он не понял, где находился. Потолок был знакомым — трещины на лепнине, которые он ночами, когда не мог уснуть, пересчитывал. Запах был горьковатым от лекарств, но тёплым. Он повернул голову вбок.

Герцогиня спала в кресле — скрючившись, поджав ноги, уронив голову на подлокотник. Лицо её было серым, под глазами — синие круги, губы потрескались. На груди — книга, «Сказки старого леса», раскрытая на середине. Пальцы всё ещё сжимали корешок, даже во сне.

Она не ушла. Осталась. Не бросила его одного.

Виннайт смотрел на неё долго. Потом улыбнулся — слабо, по-детски, с нежностью, которая теплилась в его сердце.

— Тётя, — прошептал он тихо. — Вы остались.

Вилл не проснулась, и мальчик не стал её будить. Только накрыл её своей рукой — поверх её руки, старой, морщинистой — и прикрыл глаза. Сейчас он как никогда ощущал, что они одна семья. Маленькая, неуверенная, но разве семья должна быть идеальной? Семья — это просто люди, которые заботятся о тебе.

Вилл проснулась от того, что кто-то крепко сжал её пальцы. Открыла глаза — мутно, медленно. Виннайт сидел в кровати, бледный, осунувшийся, но, слава всем богам, живой. Под глазами — тёмные круги, на щеках — лихорадочный румянец. Он слабо и неуверенно улыбался ей.

— Вы спали, — сказал он хриплым голосом и закашлялся. — Простите, что разбудил.

— Я не спала, — ответила она и погладила его по руке. — Я отдыхала.

Она выпрямилась в кресле, разминая затёкшую шею. Тело ломило — от старости, от бессонных ночей, от проклятия, которое последние три дня билось в неё, как в стену. Но она встала и подошла к столику, где Томас оставил поднос с кашей.

— Тебе нужно поесть, иначе организм не сможет бороться с недугом, — сказала герцогиня, возвращаясь к кровати с миской в руках.

— Я сам...

— Не спорь со мной, молодой человек.

Она села на край кровати и зачерпнула ложку. Рисовая каша на молоке была ещё горячей, пар поднимался над миской. Она подула на ложку — не глядя, машинально, как делала когда-то для Эбигейл, и поднесла её ко рту мальчика.

Найт послушно открыл рот, прожевал и проглотил кашу. И так — ложка за ложкой, глоток за глотком, в тишине, нарушаемой только звоном серебра о фарфор, он съел половину порции.

— Тётя, — сказал мальчик. Голос дрогнул, но он не отвёл взгляда. — Можно спросить?

— Спрашивай.

Он помолчал. Собрался с силами — так собирались перед прыжком в холодную воду.

— В библиотеке есть портрет. Вы там с Эбигейл. Она... она маленькая. И вы тоже маленькая. А Томас недавно сказал, что вам всего тридцать. Но вы выглядите... — он запнулся, подбирая слово. — Старше. Намного. И я не понимаю.

Вилл смотрела на него: на его измученное болезнью лицо, на серые глаза, которые были так похожи на её глаза. Он боялся спросить, боялся услышать ответ, но спросил. Она поставила миску на тумбочку, вытерла руки о салфетку с вышивкой. Проклятие шевельнулось в груди — не удар, предупреждение. Не смей. Не рассказывай. Ребёнок не должен знать.

— Я проклята, — сказала она тихо. — Много лет назад, на балу один граф сделал мне предложение. Я отказала ему. Он обиделся и проклял меня.

Она подняла руку. Чёрные линии вились по коже, пульсировали в такт сердцу.

— Сначала я просто старела. Быстро. Год — и из двадцатисемилетней я превратилась в… себя. Потом линий стало больше. Проклятие росло на моей злобе. А я была очень злой.

Найт смотрел на её руку, не отводя взгляда.

— Теперь, — продолжила Вилл, — я думаю, что смогу снять проклятие. Если буду делать добрые дела, хорошие поступки, если буду заботливой, то линии исчезнут, и, быть может, верну свою молодость.

Виннайт молчал долго. Смотрел на свои руки, сжимающие одеяло, потом поднял глаза и взял её за руку. Прижал её к своей щеке — горячей, влажной от испарины. Вилл не одёрнула. Сидела, чувствуя тепло его кожи, и смотрела на их переплетённые пальцы — старые и молодые, чёрные и бледные. Проклятие молчало. Впервые за много дней. Должно быть, устало, как и она сама.

— Доедай кашу, — сказала она, отнимая руку от его лица. — Остынет же.

Вин улыбнулся и стал ждать, пока она снова его покормит. Он не собирался капризничать. Он хотел быть самым умным и послушным ребёнком, чтобы ей было проще снять своё проклятие. Найт будет рядом и будет делать всё, о чём она попросит. И они станут настоящей семьей. Он очень этого хотел.

Ты мне дороже всех вещей

Завтрак прошёл в тишине — но не той, давящей, которая была раньше, а спокойной, почти домашней. Вин ел овсяную кашу, а Вилл пила чай, разглядывая его краем глаза — поправился ли он полностью? Щёки были ещё бледными, но уже не те провалы, что во время болезни.

— Вы плохо едите, — сказал Вин, не поднимая головы. Она съела только немного супа и пирожное.

— Ты слишком много болтаешь, — ответила Вилл, чуть поджав губы.

Мальчик хмыкнул — почти неслышно, но Томас, стоявший в углу, улыбнулся. Старый дворецкий редко улыбался, но сегодня позволил себе. Виннайт закончил, вытер рот салфеткой и, не дожидаясь просьбы, протянул чистую — ей. Просто потому что ему было ближе и совсем несложно. Ему хотелось отплатить тёте за заботу, она сутками сидела возле его кровати, пока он болел, и ему хотелось, чтобы она почувствовала его благодарность.

Вилл замерла на секунду. Раньше он боялся даже смотреть в её сторону, а теперь подаёт салфетки и хлеб. Замечает, что ей что-то нужно. Заботится о ней. Она взяла дрожащей старческой рукой салфетку. Не сказала «спасибо» — слова застряли в горле. Проклятие ударило коротко, под рёбра, но она даже не вздрогнула.

После завтрака она подошла к зеркалу в своей спальне и закатала рукав.

Чёрных линий оставалось около десяти штук. Но они были глубже других — тёмные, пульсирующие, как старые шрамы. Она жила с ребёнком всего пару месяцев, но проклятие начало отступать, проигрывать ей. Возможно, барон был прав, и она действительно менялась?

Каждый раз, когда она ловила себя на мысли «я рада, что он рядом», её пронзала боль проклятия. Острая, как игла, тонкая, как нить. Но она всё равно была сильнее, она могла выдержать боль, лишь бы не обидеть мальчика, к которому, кажется, и правда прониклась. Раньше она не понимала Эбигейл, когда она рассказывала о своём пасынке и его успехах в учёбе. Как можно так любить чужого ребёнка? А теперь, кажется, поняла. Вопрос был в другом. Как можно не полюбить Виннайта? Более искреннего и заботливого ребёнка она не встречала. И чёрта с два она позволит какому-то дурацкому проклятию, которое на неё наложил пожилой граф с раздутым эго, навредить Найту.

После обеда Томас принес ей новое письмо, написанное бароном, оно было в конверте из грубой серой бумаги, с сургучом с гербом — скрещённые мечи под короной. Вилл сломала печать нетерпеливо, почти грубо, и развернула лист. Почерк Шейда был мелким, угловатым — военная школа, где учат писать быстро, а не красиво.

«Герцогиня. Мои дела при дворе завершены раньше срока. Если позволите, приеду через три дня, а не через неделю. Скучаю по мальчику. И по вам. Шейд».

Вилл перечитала дважды. Скучаю по вам — три слова, от которых проклятие дёрнулось, но не ударило. Только шевельнулось, как зверь, который привыкал к новому запаху. Она взяла перо, обмакнула в чернила и начала писать своим размашистым каллиграфическим почерком.

«Барон. Приезжайте. Вин сломал лук — перетянул тетиву слишком сильно. Скажете ему, что он дурак. Я уже сказала, но он не слушает. Учитель по математике оказался пьяницей, я его выгнала. Теперь Вина учит Томас — говорит, что помнит арифметику со времен своей юности. Надеюсь, из этого что-то да получится, мальчик очень привязан к нему.

Жду. Вилл».

Она отправила письмо с вечерним голубем. Ответ пришёл к утру следующего дня.

«Математика Томаса уровня «сколько будет дважды два». Вину нужно больше. Я привезу книги из столицы и нового учителя — моего наставника. Он не пьёт. Я проверил.

Шейд».

Вилл усмехнулась. Проверил. Конечно, проверил. Барон Винтер не доверял никому, кроме себя.

— Почему вы улыбаетесь? — спросил Виннайт, заглядывая в кабинет без стука. Проворный мальчишка.

— Ничего, — она спрятала письмо в ящик стола. — Твой дядя приедет через два дня. Обещал привезти тебе новый лук.

— Я не специально! — возмутился мальчик. — Тетива была старая...

— Конечно, старая, — она закатила глаза и улыбнулась Найту. Настроение отчего-то было очень хорошим.

Он хмыкнул и убежал доделывать уроки, которые ему задал Томас. Вилл смотрела ему вслед, чувствуя, как проклятие тихо пульсировало в запястье — напоминало о себе. Я ещё здесь.

Она написала Шейду ещё одно письмо перед сном. Короткое, без подписи.

«Привозите старика. И книги. И себя. Здесь холодно без вас».

Ответа она не ждала — он наверняка бы приехал раньше, чем почта. Но наутро голубь всё же принёс конверт. Всего одно слово:

«Согрею.».

Вилл не спрятала это письмо в ящик. Оставила на столе — перечитывать. Проклятие, на удивление, не било, только шипело как рассерженная кошка.

Шейд приехал на следующий день к обеду, как и обещал. Экипаж остановился у крыльца, и он вышел с длинным свёртком в руках — берестяной тул, отделанный кожей, и лук. Вин выбежал ему навстречу, забыв надеть пальто.

— Дядя!

— Стой, — Шейд придержал его за плечо. — Дай посмотреть на тебя.

Он осмотрел мальчика — придирчиво, по-военному. Цвет лица, дыхание, руки.

— Здоров?

— Здоров, — ответил Вин, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Похоже, тётушка рассказала дяде о болезни, ведь сам он не упоминал это в письмах. — Что это?

Шейд протянул свёрток. Вин развернул дрожащими пальцами — лук. Настоящий, учебный, с тетивой из бычьей жилы и резной рукоятью.

— Спасибо! — восторженно выдохнул мальчик. И, спохватившись, повернулся к Вилл, которая стояла в дверях особняка, опираясь на косяк. — Тётя, можно?

Он спросил разрешения. Даже не посмотрел на дядю — только на неё. Вилл с улыбкой кивнула и тут же почувствовала, как чёрные линии на шее запульсировали — тяжело, требовательно. Она снова улыбнулась, чтобы мальчик не испугался, и сказала:

— Голова болит. Пойду прилягу.

Она ушла в библиотеку. Села в кресло у камина, сжалась, прижимая колени к груди. Пальцы не разжимались. Шейд нашёл её через полчаса. Не спросил, можно ли войти. Вошёл, закрыл дверь и сел на подлокотник её кресла. Положил руку на её — поверх пальцев, сведённых судорогой. Манеры как у наследного принца, то есть ужасные, совершенно недопустимые.

— Я не могу сделать ему больно, — сказала Вилл сквозь зубы. — Но каждый раз, когда я... когда мне хорошо с ним... оно наказывает меня.

— Тогда перестань бороться в одиночку, — сказал Шейд. — Позволь мне помочь. Я могу быть рядом, когда тебе больно, — он сжал её пальцы.

Она подняла на него глаза. Красные, сухие, усталые. Он часто отсутствовал из-за работы, так что никак не смог бы быть с ней рядом постоянно. Всё равно ей пришлось бы справляться с этим проклятием в одиночку. Но сегодня она хотела утешения. Она его заслужила.

— Ты странный, — тихо сказала она.

— Ты уже говорила.

Шейд обнял её за плечи и притянул к себе осторожно, как хрупкую вещь. Вилл не отстранилась, прижалась щекой к его груди, чувствуя, как ровно и спокойно билось сердце.

Проклятие молчало.

Вечером Виннайт тайком пробрался в коридор. После ужина тренироваться было «не положено» — так сказал Томас, сославшись на то, что мальчику нужен покой, и максимум, что он мог сделать — это почитать книгу по истории, если так сильно хотел учиться. Но Найт не мог сидеть без дела. Он взял деревянный меч, подарок Шейда, и пошёл в длинную галерею на втором этаже — там, где было больше всего места.

Он делал выпад. Второй. Третий.

Выпад, шаг, поворот. Выпад, шаг, поворот.

Он разогнался, слишком сильно — нога скользнула по ковру, тело не удержало равновесие, и он врезался плечом в старинный стеллаж. Грохот был страшным. Стеллаж покачнулся, заскрипел и рухнул, как подкошенный. Книги посыпались на пол, с грохотом, с гулом, с облаком пыли. А следом — две вещи, которые хранились на верхней полке.

Портрет Эбигейл, сделанный за три месяца до её смерти.

И стеклянный шар со снеговиком внутри.

Портрет ударился о резной край стеллажа — холст порвался, оставляя длинную, косую рану прямо через лицо его мачехи. А стеклянный шар раскололся на множество частей, рассыпался по паркету брызгами, как застывшие слёзы, вместе с острыми осколками искусственный снег рассыпался по паркету и ковру.

Виннайт замер. Он стоял посреди коридора с мечом в руке, окружённый книгами, осколками и пылью, и смотрел на то, что натворил. Вилл выбежала на шум в галерею.

Сначала она увидела стеллаж. Потом — книги. Потом — портрет. Рваный холст и рама в трещинах.

Сердце остановилось на один удар. Потом она увидела Найта. Он стоял, не двигаясь, не дыша. Меч выпал из рук и лежал на полу рядом с портретом. Руки дрожали. Плечи дрожали. Лицо было белым, как простыня, а глаза — огромными, полными ужаса.

Он не сказал «простите». Он не сказал ничего. Просто ждал.

Сейчас, — читалось в его взгляде. — Сейчас она ударит. Сейчас она закричит. Скажет «я знала, что ты никчёмный», «я знала, что ты всё испортишь», «убирайся вон». Так и разрушится его хрупкая семья, он останется один, потому что сам всё испортил.

Ударь его.

Голос пришёл изнутри — тихий, вкрадчивый, масляный. Голос Алландо, голос проклятия, злобы, которую она носила в себе годами.

Ударь его. Сейчас. Ты же видишь — он разрушил единственное, что ты любила до него. Он всегда всё портит. Из-за него умерла Эбигейл. Из-за него ты мучаешься. Он чужой. И он снова тебя убьет, потому что ты заслужила это.

Она пыталась сопротивляться голосу.

Скажи ему это. Сделай больно — и боль в твоём теле утихнет.

Выбери злость. Это проще. Ты всегда выбирала злость!

Вилл сделала шаг вперёд.

И почувствовала облегчение.

Чёрные линии на руках засветились — стали светлее, боль отступила.

Ещё шаг. Виннайт закрыл лицо руками, в глазах собирались слёзы, которые он не смел показать.

Она сжала кулаки.

Разжала.

И упала на колени.

Суставы хрустнули, старая немощь прострелила поясницу, но она не обратила внимания. Опустилась перед ребёнком на пол, развела его руки, закрывающие лицо — худые, дрожащие, — и взяла их в свои.

— Посмотри на меня, — сказала она. Голос был хриплым, тихим, дрожащим, но требовательным.

Вин поднял на неё свои серые глаза. Он заплакал — беззвучно, крупными слезами, которые текли по щекам, срывались с подбородка, падали на её пальцы. Он ожидал, что его выгонят. Он останется совсем один из-за собственной ошибки. И он заслужил это, он виноват во всём. Если она его выгонит, то он никогда не будет винить её, это всё он… Тётя старалась изо всех сил, а он облажался.

— Это просто вещи, — тихо сказала Вилл. — А ты — человек. Ты понял? Я не злюсь. Ты мне дороже всего этого. Вещи можно заменить, а тебя нет.

Проклятие ударило.

Не как обычно — не коротко и сухо. Оно ударило всей своей тяжестью, всей своей злобой. Из носа хлынула кровь — тёплая, густая, она заливала платье, капала на пол, смешивалась с пылью. Но Вилл не выпустила его рук.

Она видела, как одна из самых глубоких чёрных линий на её запястье — та, что вилась от локтя к кисти, толстая, пульсирующая, — лопнула. Как чернота схлынула, обнажив старую, морщинистую кожу. Боль была дикой. Но Вилл даже не вздрогнула, не хотела пугать мальчика ещё больше.

— Тётя... — всхлипнул Найт. — У вас кровь... я позову...

— Сначала ты меня выслушаешь.

Она сделала вдох. Во рту тоже собралась густая кровь со вкусом железа, которую она хотела выплюнуть.

— Я не выгоню тебя, — продолжила она. — Никогда. Даже если ты сожжёшь этот дом дотла. Потому что ты — мой. Понял? Ты мой мальчик. И я не позволю, чтобы кто-то или что-то забрало тебя у меня. Ты — всё, что у меня есть, моя единственная семья, и я тобой дорожу, Найт.

Мальчик смотрел на неё. На кровь, на чёрные линии, которые пульсировали на её шее, на морщинистые, мокрые от слёз щёки. А потом бросился к ней. Герцогиня едва удержала равновесие — он врезался в неё, как маленький смерч, обхватил за шею, прижался всем телом, дрожа, всхлипывая, бормоча что-то невнятное, бессвязное, детское.

— Тётя... тётя... тётя...

Вилл крепко обняла его. Старые руки, узловатые пальцы гладили его по спине, по волосам, по плечам. Она не помнила, когда в последний раз кого-то обнимала.

— Всё, — прошептала она. — Всё, глупый. Всё хорошо.

Шейд, который пришёл на шум чуть позже герцогини, не двинулся с места. Стоял в тени, скрестив руки, и смотрел на разбитый портрет, на плачущего мальчика, на старуху на коленях в луже крови. Он не знал, имеет ли право войти. Кажется, ни мальчик, ни женщина не хотели бы иметь свидетеля этой сцены, поэтому он поспешил уйти, чтобы им не было неловко.

Когда истерика закончилась, а боль прошла, Вилл умылась и решила уложить мальчика спать. Найт держал её за руку, пока не уснул — с мокрыми щеками, с красными глазами, но с тихой, спокойной улыбкой. Он спал, прижимая к груди кусок шерстяного пледа, который пах ею. Вильгельмина сидела у его постели, гладила по волосам, и боль была такой, что темнело в глазах. Каждый удар сердца отзывался в позвоночнике, каждый вдох резал горло.

Но она не ушла.

И впервые подумала, что всё, что она делала в этой девятой жизни, давно перестало быть стратегией по выживанию. Она искренне привязалась к мальчику, кажется, даже полюбила его. Когда он улыбался, она чувствовала тепло, за мгновение до того, как проклятие било её, и после того, как отступало, тепло оставалось с ней. Когда он плакал, ей хотелось сделать, что угодно, пообещать ему всё, что он захочет, лишь бы он снова улыбнулся. И даже если бы ей пришлось умереть ещё хоть сотню раз от его руки, она больше не смогла бы быть к нему жестокой. Она выбирала его. Потому что он — единственное, что она сделала правильно за все эти жизни.

Вилл вышла в коридор. Шейд стоял у двери, прислонившись к стене. Его лицо было непроницаемым, но в глазах было что-то тёплое, тяжёлое. Она шагнула к нему и упала в раскрытые для неё объятья, уткнулась лицом в его плечо и заплакала. Плакала тихо, без звука, содрогаясь всем телом, чтобы не разбудить Найта, а барон держал её, гладил по спине, по седым редким волосам, и молчал.

В доме было темно. В комнате спал мальчик, обнимая плед, пахнущий старой женщиной, которая наконец-то научилась любить. И он полюбил её сильнее всего на свете.

Чудовище, которое научилось любить

Ночь пришла тихая, безветренная, с тяжелой луной, которая висела над садом, словно раскрытая ладонь мертвеца. Вилл лежала в постели, смотрела в потолок и чувствовала, как проклятие ворочалось под кожей — как зверь, который знал, что загнан в угол.

Она ждала. Знала, что это будет сегодня.

Сон пришел не сразу — липкий, тяжелый, пахнущий землёй и старой запёкшейся кровью.

Первый удар.

Она стояла в гостиной, той самой, в которой он убил её в прошлый раз. Вин стоял напротив — взрослый, с пустыми глазами, с ножом в руке. Нож вошёл в горло легко, почти нежно. Она упала на колени, чувствуя, как жизнь вытекала вместе с кровью, и услышала: «Прости, тётя. Я просто хочу, чтобы это закончилось».

Второй удар.

Кухня. Утренний чай. Она подмешала яд в его кружку, когда ему было пятнадцать. Он выпил, не заметив. А потом стоял над ней, держась за живот, и смотрел на нее с ненавистью, которую нельзя было описать словами. «Я знал, — сказал он. — Я всегда знал, что вы меня ненавидите». Тогда он выжил, а потом убил её, проткнув мечом грудную клетку.

Третий удар.

Конюшня. Она заперла его там на три дня, когда ему было десять. А потом забыла о нём. Слуги нашли его в бреду, обмороженного, с синими пальцами. Он не убивал её в этой жизни. Она умерла сама — от пневмонии, когда ей исполнилось сорок. А он стоял над её могилой и не плакал. Наконец-то он был свободен от тирании своей тётки.

Четвертый. Пятый. Шестой.

Вилл видела всё. Каждую пощечину, каждое «убирайся», ледяное молчание, которым она одаривала племянника. Как она отказывалась смотреть на него. Как запрещала произносить имя Эбигейл. Как сожгла письмо отца у него на глазах, чтобы причинить ему боль, потому что сама умирала от неё каждую минуту своей жизни.

Она стояла посреди этого кошмара, окруженная своими грехами, и не могла двинуться с места. Хотела прикрыть лицо руками, чтобы не видеть этого, но руки не слушались.

А потом перед ней появился Алландо.

Он был таким же, как в день бала, на котором она его унизила — некрасивым, с тяжелым двойным подбородком и маленькими глазами. Но теперь он улыбался, и в этой улыбке было торжество. Вилл содрогнулась от его мерзкой улыбки, которая перекосила его лицо.

— Ты думала, что победила? — спросил он. — Что несколько месяцев доброты сотрут годы ненависти? Ты была чудовищем, Вильгельмина. Ты останешься им навсегда.

— Нет, — сказала она тихо, но голос не дрогнул. — Ты проклял меня за то, что я была груба. За то, что унизила тебя при всех. Задела твоё мужское эго. Я была злой, признаю, но я не заслужила это чёртово проклятие, только потому что отказала старику, на несколько ступеней ниже меня и по росту, и по статусу. Я рада, что ты заплатил за это не меньше меня. Но кое-что ты помог мне понять, спасибо тебе. Я больше не хочу быть чудовищем.

Алландо засмеялся. Смех его был сухим, как треск старой кости.

— Ты умрёшь от его руки снова. И снова. И снова. Это никогда не закончится, Вильгельмина. Тут уже твоя вина, я бы ограничился только одной смертью, но так даже лучше.

— Пусть, — сказала Вилл.

Она сделала шаг вперед.

— Если он убьет меня — я вернусь. И буду доброй к нему снова. И снова. И снова. Потому что я люблю его. А ты — ты никто. Ты умер. Ты ничтожество, которого все забыли. И я забуду тебя, когда все закончится. Я ещё могу всё исправить, а ты, увы, нет.

Она взяла нож из рук взрослого Винайта из прошлой жизни — тот самый, которым он убил её — и вонзила в свою грудь.

Алландо закричал.

Мир раскололся.

Вилл проснулась от того, что не могла дышать, резко сев на кровати, она судорожно хваталась за горло. Но это была не та боль, к которой она привыкла. Это было что-то другое — освобождение. Она чувствовала, как чёрные линии лопались одна за другой и исчезали с её тела. Проклятие вытекало из неё вместе с кровью, а потом и со слезами.

Когда боль прошла, а кровь перестала идти, она на дрожащих ногах подошла к большому зеркалу в углу комнаты.

Оттуда на неё смотрела знакомая женщина. Молодая. Красивая. Густые чёрные как смоль волосы падали на плечи мягкими волнами, кожа была гладкой, без морщин, без страшных линий, похожих на вены. Только глаза остались прежними, усталыми, пережившими слишком много смертей и потерь.

Она провела пальцами по щеке. Кожа была теплой и эластичной. Она снова выглядела тридцать лет.

Проклятие было снято.

В коридоре послышались шаги. Топот босых ног, тяжелое детское дыхание. Дверь распахнулась — Вин стоял на пороге, растрепанный, сонный.

— Тётя, я услышал, как вы кричали, вам опять... — он замолчал, увидев её.

Смотрел долго. С удивлением, с недоверием, сомневался, стоит ли верить своим глазам или нет. Перед ним была та женщина, которую он видел на старых портретах в библиотеке и гостиной.

— Вы... вы изменились, — сказал он наконец. — Вы снова стали молодой.

— Проклятие разрушилось, — ответила герцогиня ласковым голосом.

Виннайт подошел ближе. Осторожно, как к дикому зверю, которого боялся спугнуть. Протянул руку, коснулся её щеки, которую она недавно трогала — пальцы были тёплыми, детскими.

— Вы красивая, — сказал он. — Как на портрете.

Вилл не знала, что ему ответить. Только положила свою руку поверх его и улыбнулась — впервые не криво, не через силу, а со всей искренностью.

— Идем завтракать, — сказала она. — Томас, наверное, нас уже заждался.

Зима пришла рано. Сад замело, дорожки исчезли под снегом, и дом гудел от ветра, который бился в ставни, как живое существо. Но внутри было тепло. Камины горели с утра до вечера, книги перекочевали из библиотеки в гостиную, и Виннайт развалился на диване с таким видом, будто всегда здесь жил.

Он больше не боялся её. Даже иногда огрызался — по-детски, без злобы, просто потому что чувствовал себя в безопасности, и знал, что его не выгонят. Иногда он проверял границы её терпения, оно, казалось, было неиссякаемым, когда дело касалось его.

— Тётя, вы опять не доели суп, — сказал он однажды с упрёком за обедом, глядя на её тарелку.

— Ты опять лезешь не в своё дело, — ответила она тоже недовольно.

— Томас сказал, что я должен заботиться о старших.

— Томас будет мыть посуду, если не заткнётся. Или ты вместо него, — сощурилась она, переводя взгляд со старика обратно к мальчику.

Томас, стоявший у стены, кашлянул в кулак и сделал вид, что ничего не слышал.

Они много говорили об академии. Вин хотел стать рыцарем, как дядя и как отец. Это было правильно — его судьба стать достойным преемником отца и править графством, в котором он был рождён. Но Вилл оттягивала разговор о поступлении, находила причины подождать, предлагала взять больше уроков, подтянуть латынь, историю, всё, что угодно, чтобы он задержался с ней ещё хотя бы ненадолго.

— Вы не хотите, чтобы я уезжал, — сказал Виннайт однажды вечером, глядя на огонь.

— Не хочу, — призналась она. — Но ты всё равно уедешь. И это правильно. Все дети однажды покидают свой дом, чтобы найти свой путь.

Он кивнул и не спорил, потому что знал — она отпустит. Когда придёт время.

Однажды утром Вилл велела подать экипаж.

— Куда вы, Ваша Светлость? — спросил Томас.

— На кладбище.

Дворецкий больше не стал задавать вопросов, подумав, что госпожа едет навестить Эбигейл. Дорога заняла час. Снег падал крупными хлопьями, лошади фыркали, пар валил из ноздрей. Вилл сидела в экипаже, глядя в окно, и не чувствовала холода.

Могила Алландо была в дальней части, почти у самой ограды. Заброшенная, неухоженная — никто не приходил сюда: у него было ни родственников, ни друзей, ни слуг. Граф умер один, в нищете, потеряв всё, что у него было, сожранный собственной злобой.

Вилл стояла над могилой, сжимая в руке букет лилий, и положила его на снег, рядом с покосившимся памятником.

— Спасибо, — сказала она. Голос был ровным, без злобы. — Ты научил меня ненавидеть. А Найт — любить. Я не знаю, что из этого далось мне труднее. Но, может быть, без твоей ненависти я бы никогда не научилась снова любить.

Она помолчала пару минут. Ветер подхватил снег и закружил его над могилой.

— А теперь гори в аду.

Она развернулась и пошла к экипажу, не оглядываясь.

Шейд приезжал раз в неделю. Как по расписанию — в пятницу вечером, чтобы остаться до воскресенья. Иногда дольше — когда количество работы во дворце позволяло.

Отношения с ним были странными, они не говорили о будущем, не строили планов. Просто были рядом друг с другом, проводили тихие вечера вместе, пили вино в гостиной после отбоя, читали вместе книги, гуляли по саду.

Однажды вечером, когда Найт уже спал, они сидели в гостиной у камина, и Шейд вдруг взял её за руку — она не одёрнула.

Дрова потрескивали, выбрасывая снопы искр в чёрное жерло камина. Вилл смотрела на огонь, но видела не его — видела отблески на полированном дереве столика, на горлышке винной бутылки, на его пальцах, лежащих поверх её. Грубых, мозолистых, солдатских. Тёплых.

— Герцогиня, — сказал Шейд. Голос его был низким, чуть хриплым — то ли от вина, то ли от тишины.

— Барон, — ответила она, не оборачиваясь.

Шейд замолчал. Она чувствовала, как он подбирал слова — так подбирают ключ к старому замку, осторожно, боясь сломать.

— Я хочу, чтобы это продолжалось, — сказал он наконец. Не «я люблю тебя». Не «выйди за меня». Просто — я хочу, чтобы это продолжалось.

Вилл повернулась к нему с немым вопросом.

В его глазах не было страсти. Не было той лихорадочной надежды, которую она видела в глазах других мужчин — давно, в другой жизни, когда была молодой и красивой и не знала цены ни словам, ни чувствам. В глазах Шейда было что-то другое. Терпение. Спокойствие. И тепло, от которого у неё сжималось сердце.

— Чего именно ты хочешь?

Шейд отпустил её руку. На секунду она подумала — он испугался, отступил. Но он не отступил. Взял её лицо в свои ладони — грубые, шершавые, осторожные, как будто она была сделана из хрусталя.

— Тебя, — сказал он тихо. — Всю. Со всем, что было. Со всем, что будет. Я просто хочу быть с тобой и держать тебя за руку, и чтобы это никогда не заканчивалось. Хочу обнимать тебя, дарить покой и гулять с тобой по твоему заросшему саду, найми садовника, пожалуйста. Он умрёт от ужаса, глядя на эти кусты. Я хочу проводить с тобой вечера и ночи, и никогда тебя не отпускать.

Вилл смотрела на него. В горле встал ком.

— Я не умею быть женой, — сказала она. — Я даже не уверена, что смогу просто находиться с тобой в отношениях. Просто не умею, Шейд. Просто отвыкла от людей. Столько лет я была просто чудовищем...

— И что? — спросил барон. — Будь собой. Я и полюбил чудовище. А с человеком вообще проблем не будет, — засмеялся он.

Она не выдержала. Отвернулась, прижала ладонь ко рту, чтобы не разреветься. Но он убрал её руку, мягко, настойчиво, и поцеловал — сначала в уголок губ, потом в щеку, потом в мокрую от слёз висок.

— Ты плачешь, — сказал он.

— Это из-за вина, — ответила она.

— Ты не пьёшь вино.

— Тогда из-за тебя.

Шейд улыбнулся. Редко он улыбался — так, чтобы морщины собирались у глаз, делая его лицо очень красивым, по-юношески прекрасным.

— Я подожду, — сказал он хрипло. — Сколько нужно. Месяц. Год. Десять лет. Я солдат, герцогиня. Я умею ждать.

Вилл выдохнула. Вытерла лицо рукавом — как девчонка, которой давно уже не была.

— Глупец, — сказала она.

— Твоя правда, — согласился он.

Они сидели у камина до полуночи. Говорили ни о чём и обо всём на свете — о Вине, об академии, о том, что весной нужно починить крышу в восточном крыле. Допили вино. Потом он проводил её до спальни, поцеловал в лоб — целомудренно, почтительно, как рыцарь даму сердца. И ушёл в свою комнату.

Вилл стояла у двери, прижимая ладонь к груди. Сердце билось ровно, спокойно. Ей было жаль, что он не остался сегодня у неё, она бы очень этого хотела. Вильгельмина задернула шторы, легла в постель и уснула без снов.

Впервые за много лет.

Пионы в саду

Четыре года пролетели как одно долгое лето.

Вилл стояла у окна в спальне и смотрела на сад. Там, под старым дубом, Шейд учил Виннайта управлять мечом — теперь уже не деревянным, настоящим, боевым. Мальчик вымахал, плечи раздались, голос стал низким, мужским, он перерос тётю больше, чем на голову. Ему было семнадцать — через пару месяцев он должен будет отправиться в столицу, чтобы получить свой титул графа и отправиться на свои земли, наводить свои порядки. Вилл как могла управляла графством все эти годы, но наверняка мальчику захотелось бы что-то улучшить или изменить.

Она смотрела на них и вдруг вспомнила: когда-то она стояла у этого же окна и смотрела, как тот же мальчик, только маленький и испуганный, жался к Шейду у крыльца. А теперь он смеялся, отбивая выпад дяди, и казался по-настоящему счастливым.

Через пару дней она должна была родить.

Живот уже тянул к низу, спина болела, но Вилл запрещала себе жаловаться. Она слишком долго была старой, чтобы не наслаждаться каждым мгновением молодости — даже таким неудобным, как это.

— Ты опять стоишь у окна, — сказал Шейд, входя в её кабинет без стука. — Тебе положено лежать.

— Мне положено управлять герцогством, — ответила она, не оборачиваясь. — Лежать буду в гробу.

Он подошел сзади, обнял жену за талию, и положил подбородок на её хрупкое плечо. Щетина щекотала её нежную шею.

— В гробу тебе лежать рано, — сказал он. — Наследница ещё не родилась.

— Откуда ты знаешь, что наследница?

— Чувствую.

Вилл усмехнулась. Он ошибался редко. Через два дня, в ночь на воскресенье, она родила девочку. Маленькую, крикливую, с тёмными волосами и огромными изумрудными глазами. Вилл обнимала дочь и плакала от того, что держала в руках чью-то маленькую жизнь.

— Эбигейл, — сказала она тихо, прижимая свёрток к груди. — Эбби.

Шейд сидел рядом, смотрел на них обеих, и в его взгляде была нежность. И страх. И благоговение.

— Ты сделала это, — сказал он с придыханием.

— Мы сделали, — ответила она хриплым голосом. — Она наша.

Виннайт зашёл в комнату, как только крики тётушки стихли, и повитуха ушла. Он увидел малютку, замер, а потом вдруг улыбнулся так широко, как не улыбался никогда.

— Она похожа на вас, тётя, — сказал он с нежностью в голосе.

Найт осторожно взял сестру на руки — неуклюже, как щенка, потому что никогда не видел новорожденных детей. Эбигейл открыла глаза, посмотрела на него и улыбнулась беззубой, младенческой улыбкой.

— Она меня узнала, — прошептал Виннайт.

— Она ещё никого не узнаёт, — заспорила Вилл. — Но, может быть, ты ей просто понравился.

Он не спал в ту ночь. Сидел в кресле у колыбели, смотрел на сестру и охранял её сон. Вилл нашла его под утро — спящего, с головой на подлокотнике, с рукой, свисающей в колыбель. Малышка обхватила его указательный палец своей крохотной ручкой и крепко спала.

Герцогиня укрыла юношу пледом, чтобы он не простыл, и погладила по непослушным светлым волосам.

Прошло ещё два года.

Вин стал рыцарем — лучшим на своём курсе, как и обещал ей перед началом учебы. Принц Роланд лично вручил ему меч на выпускном и сказал: «Твоя тётя гордилась бы тобой». Вин рассмеялся. Принц тоже. А герцогиня вспыхнула от недовольства и смущения, однако была безумно горда своим племянником.

Вилл и Роланд переписывались регулярно — раз в месяц, иногда чаще. Он женился на той самой девице, которая боялась лошадей. Она родила ему двоих сыновей и стала достойной наследной принцессой, которая, по слухам, любила своего мужа до безумия.

«Ты была права, — писал Роланд в одном из писем. — Я счастлив. Надеюсь, ты тоже».

Она улыбнулась и убрала письмо в ящик стола — туда, где лежали письма Эбигейл, письма Шейда и первое письмо Виннайта после уезда в академию: «Дорогая тётя, я скучаю. У вас тут тепло? У нас холодно. Найт». Остальные она убрала в шкатулку, которая стояла в её спальне, и часто перечитывала их перед сном.

Эбигейл росла шумной, любопытной и совершенно невыносимой. Она лазала по деревьям, закатывала истерики, когда ей не давали сладкое, и обожала старшего брата так сильно, что Найт уже не мог сделать и шагу без маленького хвостика за спиной.

— Она будет такой же, как ты, — сказал Шейд, глядя, как дочь пытается оседлать старую овчарку.

— Я была хуже, — ответила Вилл.

— Невозможно.

— Спроси у Томаса.

Томас, услышавший разговор, сделал вид, что глух. Он продолжал работать дворецким в поместье, отказавшись выходить на пенсию. Он сказал, что будет работать здесь, пока его ноги ходят, а потом будет ползать, если придется, и пускай молодежь не учит его, как нужно работать.

Лето пришло внезапно — жаркое, зелёное, пахнущее мёдом и скошенной травой. Сад утопал в цветах, старые яблони цвели так буйно, как не цвели много лет.

Вилл стояла перед зеркалом в своей спальне.

Тридцать шесть лет. Морщин почти не было — только тонкие линии у глаз, которые появлялись, когда она улыбалась. Тёмные волосы падали на плечи мягкими волнами, пока она упрямо пыталась заколоть их сзади.

И никаких чёрных линий. Чистая кожа. Белая, как снег, как та зима, когда проклятие исчезло навсегда.

В дверь постучали — три удара, коротких, ровных. Найт, не спрашивая разрешения, открыл дверь и посмотрел на тётушку.

Ему исполнилось девятнадцать лет. Высокий, широкоплечий, в дорогом камзоле, на лице — лёгкая щетина, в глазах — смех. Он держал на руках Эбигейл — трёхлетнюю девчонку в розовом платье, с бантом, съехавшим на ухо.

— Мама! — закричала девочка, вырываясь из братских объятий. — Папа сказал, что если ты не пойдёшь, мы съедим всё твоё печенье!

Она только училась говорить, поэтому Вилл с трудом поняла, что она пыталась до неё донести.

— Я так не говорил, — раздался голос из коридора. Шейд стоял, прислонившись к стене, и улыбался — той редкой улыбкой, которую Вилл видела только дома. — Ну ладно, может, и говорил. А ещё я сказал, что чай стынет, собирайся быстрее.

Виннайт поставил сестру на пол и снова заглянул в комнату.

— Тётя, вы идёте? В саду так хорошо... пионы, которые мы посадили в том году, наконец-то расцвели.

Она наконец-то справилась с заколкой, сумев управиться с большей частью своих волос, а остальные оставила ниспадать на плечи, поправила воротник платья и посмотрела на племянника.

— Иду.

Вилл вышла в коридор. Шейд обнял её за плечи и поцеловал в висок. Найт снова подхватил Эбби на руки, и та завизжала от восторга. Они пошли в сад — вчетвером, через залитые солнцем комнаты старого дома, который когда-то был крепостью, тюрьмой.

А теперь стал домом.

Стол был накрыт белой скатертью. Над чайником поднимался пар, и пахло летом.

Вилл села на своё место — во главе стола, потому что она всё ещё была герцогиней, и, несмотря на замужество с бароном Винтером, который тоже стал герцогом, она оставалась главой семьи. Виннайт налил чай тётушке, а Шейд разрезал пирог. Эбби стащила печенье раньше, чем все сели и прикоснулись к чаю.

Солнце светило в глаза. Ветер качал пионы.

И Вильгельмина Крисфорд, герцогиня, когда-то проклятая заносчивым графом, улыбнулась, с любовью глядя на свою семью.

Конец.

То, что я не сказал при жизни

Моему сыну, Виннайту Эйленбергу.

Если ты читаешь это — меня уже нет. Прости, что не сказал всего при жизни. Мой отец не учил меня нужным словам, а мать умерла слишком рано. Всё, что я знаю о любви, я узнал от твоей матери, а потом — от Эбигейл. И то, что я не сказал им, я скажу тебе.

Ты был моей гордостью. С первого дня, как ты открыл глаза и закричал — так громко, что повитуха испугалась и выронила ножницы. Я стоял в дверях и смотрел на тебя. Ты был маленьким, красным, сморщенным — как все младенцы. Но мне ты казался самым прекрасным существом на свете. Я боялся брать тебя на руки — думал, сломаю. Ты был таким хрупким. А я — таким грубым.

Твоя мать говорила: «Ты солдат, Люций. Научись держать сына так же крепко, как держишь меч». Я не научился. Но я старался. Каждый раз, когда я возвращался домой, я шёл сначала к твоей колыбели. Ты спал, а я стоял и смотрел. Иногда час. Иногда два. Просто смотрел, как ты спишь и дышишь.

Когда умерла твоя мать — я не знал, что мне делать. Я умел только воевать. Умел командовать. Умел убивать. Но я не умел растить сына. Я боялся. Каждую ночь. Каждый день. Я боялся, что сделаю что-то не так, что сломаю тебя, а ты вырастешь и возненавидишь меня.

Ты не возненавидел. Я не встречал ребёнка добрее и смелее тебя.

Потом появилась Эбигейл. Я не думал, что полюблю снова — после твоей матери. Думал, что сердце моё уже перестало биться для кого-то, кроме тебя. Но Эбигейл была другой. Она научила меня снова улыбаться. Она полюбила тебя как своего собственного сына. Это было самое важное для меня. Если бы она не приняла тебя, я бы не женился на ней, как бы ни любил. Ты был всегда на первом месте. Моя кровь. Моё продолжение.

Она говорила мне: «Люций, скажи ему, что ты его любишь. Прямо сейчас. Не откладывай». А я отвечал: «Успеется. Он знает». Глупец. Я не знал, сколько мне осталось. И теперь пишу письмо, которое ты прочитаешь, когда меня уже не станет.

Виннайт. Я люблю тебя. Когда ты смеёшься — мне кажется, что в мире становится меньше тьмы. Когда ты плачешь — я готов уничтожить всех, кто сделал тебе больно. Ты — лучшее, что я сделал в этой жизни.

Я знаю, что ты будешь скучать по мне. Я буду скучать по тебе. Но не замыкайся в себе. Не становись таким, как я — молчаливым и упрямым. Говори. Кричи. Плачь. Смейся. Живи. Эбигейл поможет тебе. Она добрая — добрее, чем я заслуживаю. Она будет любить тебя, всегда любила.

Твоя тётя, герцогиня... она сложный человек. Но в ней есть что-то, чего она сама не видит. Постарайся не судить её строго. Может быть, однажды вы поймёте друг друга. Кроме Шейда, Эбигейл и твоей тётки у тебя не осталось родственников, которые могли бы о тебе позаботиться. Держись за них. Нет ничего важнее семьи.

Учись. Будь честным. Не бойся ошибаться. И помни: нет ничего постыдного в том, чтобы просить помощи. Я не просил. И пожалел.

Я буду смотреть на тебя.

Твой отец, Люций Эйленберг.

P.S. Эбигейл сказала, что если я не допишу это письмо, она напишет за меня сама. Я дописал. Передай ей, что я люблю её. И скажи спасибо. За всё.