Дочь утопленника

Глава 1

Торчащие из земли, изогнутые, обнажённые корни цеплялись за подол и беспощадно рвали новый, вышитый оберегами сарафан. Но я продолжала настойчиво продираться сквозь эту враждебную чащу, и ни испорченный наряд, ни поцарапанное лицо не могли пошатнуть мою уверенность и уж тем более заставить отступить.

Все мои мысли были заняты несчастной Ясной — моей сестрицей. Как удивительно: ещё недавно я готова была прибить непутёвую, а сейчас рискую ради неё собственной жизнью. Она, дурёха, на болото полезла, как я догадалась после, за жениха просить, приворот делать. Искали чуть не целую седмицу, а потом Ясна сама к нам из леса вышла. Истощённая, с потускневшими волосами и потухшим взглядом. И это наша-то хохотушка… Раньше замолкнуть ни на минуту не заставишь, а теперь немая была да хворая, словно жизнь из неё кто вытягивал. Ни на один наш вопрос не ответила, а как до дома дошли, так тотчас и слегла.

Обвинили во всём, знамо дело, меня.

— Купава! — восклицала матушка. — Это же ты за ней не доглядела, окаянная! Лежит теперь моё дитятко, ни ест, ни пьёт и с постели не поднимается… — причитала она.

Я тогда на свою голову возразить осмелилась. Сказала, что, может, дитятку самой осмотрительнее быть стоило да к старшим почаще прислушиваться?

В ответ на что получила звонкую пощёчину и повеление матушки отправляться на болота, задабривать тамошнюю нечисть, просить, чтобы смиловалась, чтобы не забирала душу любимой дочурки.

У меня от негодования внутри всё кипело. Ясна была младше меня всего на два года, только вот я должна была вести себя как подобает приличной девушке и хорошей хозяйке, нести за всё ответственность, а эта непутёвая всё ещё могла резвиться как дитяти малое, и всё ей с рук сходило.

Вечно лучшая, беззащитная и самая любимая, одним словом — отрада. Это, правда, и не мудрено: она-то в матушку пошла. У обеих косы рыжие да толстые, обе телом мягкие, а глаза… Синие-синие, словно озёра в безоблачный июльский полдень, право дело, залюбуешься.

Совсем не то, что я — вся в отца-утопленника. Так же, как и он, высока да тонка, волосы угольные, ещё и бледная как поганка.

В деревне поговаривали, что я отродье лесное, что место моё на болотах, завывать вместе с ветром да путников, заплутавших в трясину, затягивать. Только вот пророчества эти меня ничуть не страшили — клеймо нелюбимой дочери было куда хуже и тяжелее…

Покойная бабка Анисья сказывала, что, покуда я была ещё крохой, матушка с заезжим купцом спелась, а ко времени, когда сестрица моя вот-вот родиться должна была, отец и узнал всю правду — соседи ему разболтали. Жене он тогда и слова не сказал, да только вот, как только малышка Ясна на свет появилась, так он сразу с мостков и прямо в реку-то сиганул — не смог выдержать предательства.

А я вот ещё выдерживала. И ежедневные упрёки, и проклятия за то, что я так сильно была на него похожа, и постоянно витающее в воздухе чувство моей ненужности. Так, не зная любви и ласки, я дожила до семнадцати лет, и не было за эти годы ни одного дня, когда бы я не задавалась вопросом: почему отец бросил меня? И могла ли моя судьба сложиться хоть немногим лучше, если бы в тот роковой день он принял решение жить?..

Но на болота я отправилась не из-за тумаков матушки. Будь моя воля, она бы меня и раскалённой кочергой из дома не выдворила, дело в другом… Люблю я сестрицу. Она хоть и балованная была да наивная, а всё ж на меня никогда зла не таила и перед матушкой всегда защищала. Одним словом, любила. Ясна была единственным светлым лучиком во мраке моего существования, а потому ради неё я готова была на всё.

В лес я пошла на закате, в то время, когда в деревнях, за плотно закрытыми дверями, засыпали люди, а в чаще просыпалась нечисть. Эти часы, когда граница между Явью и Навью истончалась, считались самыми опасными, но в то же время самыми верными для ворожбы и заключения сделок с тёмными силами.

Приближаясь к топям, я отчаянно пыталась унять свой страх, утешаясь тем, что взяла с собой подношения. Однако, как только впереди послышался заливистый смех, сердце забилось сильнее, а на лбу выступили холодные капельки. Догадываясь о том, кто может поджидать меня впереди, на непослушных ногах я двинулась дальше.

Когда мою макушку царапнуло что-то острое, я обмерла, а после резко запрокинула голову. Чутьё не обмануло меня — это были они… Болотные русалки. Неестественно худые, они молча смотрели на меня и раскачивались на ветвях берёз. Все деревенские знали, что русалки могут защекотать до смерти, но мало кто ведал, что нечистью они были пугливой, что ими двигала игривость и тоска, а потому ещё они любили болтать и загадывать путникам загадки. Я стояла, не в состоянии пошевелиться, и думала, что же из этого ожидает меня.

Вскоре нежички начали спрыгивать на землю, становясь преградой между мной и болотом. У них были обычные человеческие ноги, бледно-зелёные лица и спутанные грязно-русые волосы, из которых торчали застрявшие водоросли и болотная трава. Головы их были увенчаны венками из осоки, а рваные белые рубахи до пят развевались от стремительно налетевшего ветра, поднявшего в воздух запах влажной травы.

Болотные девы приближались, начиная шипеть и смеяться, тянули ко мне свои длинные руки. А их безумные взоры были направлены в самую душу. От этой жути бросало в ледяной пот. Не отводя от них взгляда, я онемевшими пальцами нащупала в плетёной котомке длинные янтарные бусы и бросила их русалкам. Они тотчас отвлеклись от беззащитной, стоящей перед ними жертвы и, словно кошки на мышь, бросились на украшение.

А я пустилась бежать. Вперёд, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этих нечистых. Я неслась без оглядки, спотыкаясь о торчащие корни и отбиваясь от хлеставших меня по лицу еловых ветвей. Неподалёку уже виднелись пугающие топи, но несмолкающие голоса позади страшили гораздо сильнее. Казалось, сейчас они пустятся вдогонку, навалятся на меня со спины, вопьются острыми ногтями в плечи и будут щекотать до последнего вздоха…

Остановилась, вернее, обессиленно рухнула на сырую землю я только тогда, когда в лёгких перестало хватать воздуха, а в животе начало неистово колоть. Только тогда я осмелилась обернуться — за мной никто не гнался, я была абсолютно одна. Слава Богам, русалки приняли подарок.

Передохнув минуту-другую, я поспешила подняться. В чаще сгущалась тьма, и тропинка, ведущая к болоту, становилась едва различимой — стоило поторопиться.

Пройдя ещё какое-то время, я наконец-то вышла к нему… К месту, которым пугали маленьких ребят, к месту, которое считалось обителью нечистой силы и к которому седмицу назад, по глупости своей, приходила сестрица Ясна.

На удивление, болото предстало предо мной совсем не таким, как баяли о нём мудрые пращуры. Для них и для всех деревенских болото было жутким, а мне оно показалось жутко красивым…

Мутную гладь, покрытую илом, окружали заросли ивняка. Седые, словно подёрнутые туманом, кусты с белёсым пушком на листьях казались призрачными. У самой воды они были низкорослые и приземистые, а чуть поодаль ивовые деревья возвышались над остальными и низко кланялись ветвями до самой земли.

Я смотрела на всё с затаённым дыханием и широко распахнутыми глазами. К страху примешивался восторг.

Посреди болотной жижи на островке из мха, переплетённых корней и торфа рос небольшой куст голубики, и я подумала, что под плотным мшистым ковром вокруг него наверняка кроется коварная глубина.

Когда я уже собиралась достать и опустить в воду краюху хлеба, то заметила какое-то шевеление. И в этот миг поняла, что вся манящая красота этого места скрывала собой жуть…

Из-под длинных ветвей деревьев выплывали по-неземному прекрасные, на первый взгляд, девицы. Мавки… Догадалась я. Эти твари были куда опаснее болотных русалок, ими двигала лютая злоба и жажда мести живым за свои прерванные жизни.

Они выходили из воды и, шлёпая по земле босыми ногами, с которых стекала мутная жижа, направлялись прямо ко мне. Их пышные и, на удивление, сухие ядовито-зелёные волосы, обладающие магической силой, прикрывали оголённые тела, а сияющие колдовские глаза хищно горели зелёными огнями.

Я крепче сжала в руке котомку и начала отступать назад. Про Ясну я, разумеется, не забывала ни на мгновение, но против такой толпы мавок в одиночку мне было не сдюжить. Заметив моё отдаление, твари ощерились, и даже воздух, наполненный гнилостным смрадом, словно бы стал гуще, не позволяя вдохнуть полной грудью.

Когда меня начали обступать, я швырнула под ноги нечисти прихваченный из дома пучок полыни, да только может ли одна ветка сдержать такую древнюю силу? Горькая трава лишь разозлила их, и мавки, все как одна, кинулись на меня.

Хотелось бежать, да ноги ослабли, хотелось завопить, да только вот голос осип. Так и стояла я пред ними неприкаянная, в ожидании скорой погибели. Одна из мавок оказалась проворнее всех. Она стремительно приблизилась и, вцепившись в моё горло, потянула меня в сторону топи.

Пытаясь разжать её длинные и холодные, словно январский лёд, пальцы, я поскользнулась на луже, которая успела натечь с нечистых, и, увлекая за собой проклятую мавку, полетела на землю. Котомка выпала из моих рук, а корюшка хлеба, которую я, нашёптывая заговор, должна была опустить в трясину, откатилась куда-то в сторону.

Ударившись лицом о холодную мокрую почву, я думала, что тотчас потеряю сознание, но боги не смиловались надо мной, и я, всё ещё пребывая в чувствах, была подвергнута последующим мукам…

Мавки одна за другой сползались ко мне, вертелись и изгибались как хищники, а после наваливались сверху. Я знала, что сзади у этих тварей нет спин и что обычно они никогда не показывают этого путникам, чтобы заманить их подальше в трясину. Но я была не добрым молодцем, которого они могли очаровать красотой, а простой деревенской девчонкой, от которой прятать своё уродство было бессмысленно. Потому-то мне были видны все их отмершие внутренности… Бьющееся чёрное сердце, лёгкие и зелёные кишки, при виде которых хотелось исторгнуть из себя всё съеденное за день…

В тот миг, когда тело полностью парализовал холод, а я поняла, что не выдерживаю натиска и что рёбра мои вот-вот треснут, я сорвала с пояса железную булавку и вонзила её в тело ближайшей мавки. Сначала ничего не происходило, а потом над самым ухом я услышала резкий, пронзительно оглушающий визг и… на меня снизошло облегчение. Тяжесть схлынула, и я смогла сделать полный вдох. Не зря бабка Анисья говорила, что боится нечисть железа, ох не зря. Балансируя на грани сознания, мне казалось, что, возможно, я уже мертва и мой невесомый дух летит высоко-высоко в небо, но, повернув голову, стало понятно, что это не так.

Передо мной простиралось всё то же болото. Только теперь оно пузырилось и хлюпало, а прямо из трясины выходил кто-то, чей силуэт из-за сильного удара я видела очень мутно. Но слышала, как прошуршала трава, и чувствовала, как холодные руки приподняли мою голову, а потом откуда-то сверху в глаза нескончаемым потоком полилась вонючая болотная вода. Стало неистово противно и холодно. Голос вернулся ко мне, и я смогла закричать настолько громко и истошно, насколько могла. Я замотала головой и хотела вскочить, но те же самые руки удержали меня. Удержали настойчиво, но не грубо.

Мне показалось, что, прежде чем я снова обрела способность моргать и видеть, прошёл не один час, на самом же деле всё произошло быстрее.

Когда невидимое нечто отпустило меня, я резко села и принялась оттирать лицо рукавами грязной рубахи. Затем подняла свой, не затуманенный более, взор и обомлела. Рядом со мной, опустившись на колени, сидела женщина. У неё была гладкая полупрозрачная кожа, тёмные глаза, роскошные длинные волосы цвета глубокого болотного омута и тонкий венок из синих незабудок. От неё пахло сыростью, но не угрозой.

— Очнулась наконец, девонька, — чарующий нежный голос разнёсся над топью.

Я смотрела на неё во все глаза и никак не могла понять, кто же это. Русалки были игривыми и глупыми, мавки жестокими и злыми, а существо, сидящее передо мной, казалось воплощением власти и мудрости. Она смотрела на меня не как на жертву, а как на любимое украшение, как на собственность…

— Кто ты? — спросила я наконец.

Голова была тяжёлой.

— Неужто главное чудовище из ваших враков не признала? — весело спросила она. — Моё имя Ила. Я — болотница.

Болотница?! Я хотела вскочить, но сил хватило только на то, чтобы отползти на пару шагов назад. Хозяйку топей я всегда представляла уродливой и тощей злыдней, а на деле вот оно как получается…

— Удивлена?

Я решила попытаться разоблачить ту, что сидела передо мной, развеять морок.

— Болотница не может быть в таких красивых одеждах и говорить таким певучим голосом, — заявила я.

— Может, коли в трясину утащить не желает.

— А ты что, не желаешь, что ли? — недоверчиво спросила я. — Вон гнилью мне в лицо уже плеснула.

Тёмные брови Илы сошлись на переносице, и я мгновенно пожалела о своих словах. Вывести её из себя и потерять расположение означало для меня скорую и, скорее всего, мучительную смерть.

— Да ежели бы не эта вода, то навсегда бы слепой осталась, — недовольно сказала она. — Мавки-то мои знатно тебя потрепали. Поэтому стоит тебе быть благодарной: я добротой, может, и не отличаюсь, а жизнь твою всё ж сохранила.

— Это ведь я уколола мавку булавкой.

— Какая же ты наивная, девонька, — усмехнулась Ила. — Да твоя булавка им что веточка острая, отбросили и не заметили.

Я замолчала, не верилось, что всё происходит взаправду и что могущественная, погубившая тысячи душ хозяйка топи вступилась за меня.

— Нужна ты мне, — задумчиво сказала она.

— Ну разумеется, — осмелев, ответила я. — Вы, нечисть, просто так никогда не поможете, всегда плату потребуете.

В считанные секунды Ила приблизила ко мне своё искажённое раздражением лицо.

— А вы, люди, что же, часто просто так помогаете? — прошептала она так, что от страха я, кажется, к земле приросла.

Я хотела возразить, но вдруг поняла, что и среди нас действительно ничтожно мало бескорыстных.

— Вот видишь, — торжествующе сказала болотница, увидев моё смятение. — Вам до Богов тоже ещё далеко. А будешь такой неблагодарной, я прикажу гадюкам обвить твои руки и ноги, а после утяну в болото и буду лично топить там несколько дней, пока ты окончательно не испустишь дух.

Слова, сказанные Илой, сломили и подчинили бы любого, но только я, уставшая всю жизнь слышать угрозы от матушки, напротив, воспряла духом.

— А для чего так сложно? Зачем ты вообще со мной говоришь? Почему просто не скормишь мавкам?

Не знаю, откуда во мне взялась такая храбрость, но отчего-то я была уверена, что хозяйка топей меня не тронет.

— Правильные вопросы задаёшь, девонька, — довольно улыбнулась Ила. — Наивная, но храбрая. Это хорошо.

Удивительно, но моя язвительность вернула ей расположение духа.

— Как по-твоему, что должно быть у каждой болотницы?

Она пропустила меж пальцев прядь, похожую на пучок влажной озёрной тины.

— Болото?

Её вопрос показался мне странным.

— Это само собой, но ещё, — она наклонилась ниже и вкрадчиво прошептала: — Болотник.

Я молчала, не понимая, к чему она клонит. Как вдруг выражение лица Илы приобрело совсем уж строгий и царственный вид.

— Говори, Купава, кто тебя в топи отправил?

О Боги всемогущие, она знает моё имя…

— Откуда ты…?

Ила не дала мне договорить.

— Отвечай!

— Сама пошла, — соврала я, но тотчас пожалела, ибо поняла, что болотница мне не поверила.

— Кто ж в здравом уме сам в топи отправится?

— А кто сказал тебе, что я в здравом уме? — маскируя свой страх, с вызовом спросила я.

— Это точно, — согласилась Ила. — Ох и не знаю, — деланно рассуждала она. — Нужна ли Всемилу такая наследница.

Всемил… Это далёкое, полузабытое имя отозвалось в моей памяти щемящей тоской.

— Ты помнишь моего отца…

Я встрепенулась и обхватила ледяные ладони болотницы своими.

— Прошу, расскажи мне всё, что ты знаешь о нём! Я… Я готова платить.

— Чудесно, — губы Илы растянулись в победоносной улыбке. — Рассказ мой будет короток, да правдив. Слушай.

Я придвинулась ближе к ней.

— Твой отец стал болотником.

— Что…

Я не могла поверить в это.

— Но как? Ведь его тело видели покоящимся в реке…

— Река впадает в наши топи, Купава, а оттого, что сердце Всемила было переполнено болью и ненавистью, чистая речная вода отторгла его дух, а течение принесло его тело сюда.

Болотница погрузилась в воспоминания и стала ещё более загадочной.

— Я сразу узнала его, ведь однажды он меня спас. Я тогда была ранена и запуталась в сети, и он, понимая даже, что я нечистая, высвободил меня. — Голос Илы, когда она говорила о нём, становился ещё прекрасней и звенел тысячей колокольчиков. — За спасение я наградила его. Предрекла, что коли нить его жизни прервётся близ водоёма, его душа не отправится в Навь, её притянет сюда и наше болото мгновенно примет его дух.

— Что? — с ненавистью прошипела я. — Наградила…? Да какая же это награда… Ты прокляла его! — выплюнула я. — Теперь он навечно обречён бродить между Явью и Навью! Ты сделала его такой же нечистью, как и сама! Очень по-болотному!

— О нет, девонька, я спасла его душу от смерти и забвения. А в воду он бросился сам, из-за людей, не из-за меня. — И более того, я подарю вам возможность встретиться.

— Он не помнит меня! — сопротивлялась я, хотя больше всего на свете мечтала увидеть отца. — Твоя единственная цель — затащить меня поглубже в трясину и разорвать на куски.

— Их цель, — она мотнула головой в сторону притихших мавок, — действительно такая, а вот моя — нет.

— С чего вдруг такая щедрость? Чего ты попросишь взамен?

— Ты станешь проводником между болотом и сушью и поможешь нам расширить границы.

Я хотела возмутиться и возразить, но в этот момент в воздухе засияло множество маленьких блуждающих огоньков. Они парили меж кочек и мерцали ровным серебряным светом. В деревне сказывали, что это болотник, сидящий глубоко-глубоко, с приходом темноты зажигает эти огни. От этого и от мыслей о папе я вдруг почувствовала себя в безопасности.

— Отец ждал тебя, — сказала Ила, глядя на огоньки. — Он хотел, чтобы ты росла с ним на болоте, но ты была послушной и никогда не появлялась здесь. Я утешала его, старалась облегчить его горе как могла, но больше всех на свете он по-прежнему любил тебя, Купава. Твоё имя означает кувшинка, нежная водяная лилия, понимаешь?

Я понимала.

— Тебе было предначертано оказаться здесь.

— То есть, мою сестрицу…

— Твоя сестра сама пришла на болота, сама позвала мою магию, поэтому Всемил почуял родную кровь и через неё позвал тебя.

Ила с материнской нежностью провела рукой по моим волосам.

— Он хотел вернуться к тебе, Купава, хотел забрать тебя с собой, но больше не мог ступить на сухую землю.

Сердце моё разрывалось от любви к отцу и горя нашей разлуки, а оттого я, плохо соображая, что делаю, порывисто прижалась к болотнице. Она опешила, но не оттолкнула меня.

— А ты? — прошептала я. — Почему ты не явилась мне раньше? Или ты тоже была человеком и тоже не можешь уйти отсюда?

— Нет, я никогда не была человеком, — сказала она, поглаживая мою спину.

Её прикосновения дарили невыносимый холод, но вместе с тем спокойствие.

— Я полноправная хозяйка этого места, я дух самого болота.

Слова прозвучали настолько величественно, что я отстранилась.

— Я могу выйти из трясины, но мне не покинуть лес. Я иссохну, пока буду добираться до вашей деревни.

— Что я должна сделать, чтобы… — заветные слова казались мне невозможными. — Я могла встретиться с ним?

— На самом деле ничего сложного. Ты должна лишь остаться, просто остаться здесь.

— Просто… Остаться? — я пробовала это слово на вкус, и оно вдруг показалось мне тёплым и сладковатым, словно парное молоко.

— Да, Купава. Оставайся. Я стану твоей покровительницей, буду вплетать в твои косы осоку, обучу сильному, нерушимому колдовству на воде, — ласково говорила Ила. — Ты будешь знать все тайны ядовитых болотных кореньев. Ты станешь болотной ведьмой. Но главное, ты встретишься со своим отцом.

Болотница приложила ладонь к земле, и от её руки ко мне потянулась дорожка робких нежно-голубых незабудок.

— Подумай только, ты обретёшь истинную семью и получишь то, чего у тебя никогда не было, — она сделала паузу.

Цветы нежными лепестками дотронулись до моих пальцев.

— Материнскую любовь.

Я замерла и посмотрела в её тёмные, манящие своей глубиной глаза. Её слова попали в самое сердце, и я не могла поверить своему счастью. Но счастье ли это было?

— Если я останусь, то стану такой же… тёмной? Из-за меня будут гибнуть люди?

— Будут, и это им воздастся по заслугам. Но ты не думай о том. Ты думай о своём счастье и о здоровье сестры своей.

— Она поправится? — с надеждой и наивностью, за которую корила меня болотница, спросила я.

— Коли покинешь болота, сестрица твоя умрёт, — честно и без капли жалости ответила Ила.

Внутри всё сжалось.

Болотница дала мне самое ужасное, что можно дать человеку, — выбор, оба варианта которого повлекут за собой чью-то смерть…

— Так вот какова истинная плата, — отчаянно прошептала я и закрыла лицо ладонями. — Но как он может… Она ведь тоже его дитя.

— Она не ты, Купава. Ни к чему плакать о тех, кому ты не нужна.

— Нужна! — отчаянно крикнула я, размазывая по лицу злые слёзы. — Я нужна им!

— Что ж, ежели ты так уверена, ступай обратно.

— Я не хочу, чтобы Ясна умирала!

— Когда ты вернёшься в деревню, Ясна будет здорова, но лишь пока ты находишься рядом.

— Я буду, я непременно всегда буду рядом.

— Порой люди бывают более жестокими, нежели нечисть, — печально улыбнулась Ила. — И я покажу тебе это, Купава, строптивая дочь утопленника.

Она поднялась на ноги и приказала:

— Вставай.

Я повиновалась и уже спустя несколько мгновений оказалась в её крепких ледяных объятиях.

По телу пробежали мурашки. Когда она разомкнула руки, в воздухе передо мной, в обрамлении кувшинок, парило большое зеркало.

Оттуда глядела девица, очень похожая на меня, только глаза и космы её горели зелёным колдовским пламенем, а вместо грязного сарафана на ней была длинная, не подпоясанная рубаха без защитных знаков.

— Ну коли примет тебя матушка в этом обличье, вмиг спадут мои чары и останешься ты в деревне, а коли погонит — возвращайся к нам. Болото милостиво.

Ила прижала ладонь к моим глазам, а когда отняла, стояла я уже не в сердце леса, а на крыльце отчего дома. Я потянулась к ручке и в этот момент меня посетила чёткая мысль, что вот сейчас всё и изменится. Что своим самоотверженным поступком я смогу заслужить уважение и любовь матушки.

— Ой, Боги! Ой, страх-то какой! — послышались крики позади меня.

Я мгновенно узнала матушкин голос и обернулась.

Она стояла возле калитки, прижимая к себе здоровую и румяную Ясну, державшую в руках лукошко ягод. Обе смотрели на меня ошарашенными глазами.

— Сестрица! — воскликнула я и, улыбаясь, бросилась было к ней.

Истошный вопль матушки меня остановил.

— Непущ-щу-у-у! А ну, сгинь, нечистая!

Держа одной рукой любимую доченьку, второй она ловко подхватила с земли кочергу, наставила её на меня и принялась махать ею, оттесняя меня за ограду.

— Да что же такое с вами, это же я, Купава! Не гоните меня! — взмолилась я. — Я должна быть рядом с Ясной, иначе болезнь вернётся и заберёт её.

— Да ты и есть болезнь! Вселилась в тело моей старшей дочери и обмануть хочешь, нечистая!

— Но…

— Не пущу тебя к ней, окаянная! — взревела матушка. — Проваливай на своё болото, только там тебе и место!

Я замерла и взглянула в глаза сестрицы. В них был истинный страх, но вместе с тем что-то ещё… Сочувствие?

Когда я уже хотела обратить свою мольбу к Ясне, мимо моего виска, зацепив прядь волос в качестве последнего предупреждения, просвистела кочерга. Перелетев через забор, она приземлилась в соседний курятник, откуда тотчас послышалось встревоженное кудахтанье птиц.

— Ты же чуть голову мне не рассекла! — закричала я.

— И жаль, что не рассекла! Я вон сейчас топор-то возьму и как прицелюсь поточнее! А ну, проваливай со двора!

Моё израненное сердце было втоптано в грязь, а остатки тёплых чувств были окончательно и безвозвратно отвергнуты.

Вылетев со двора, я, заливаясь горькими слезами, стремительно пронеслась через деревню. И только возле лесной опушки, наконец сбавив шаг, позволила себе отдышаться. Они причинили мне боль. Они всегда причиняли мне боль, а я терпела. Но больше я терпеть не намерена. За всё нужно платить. За боль — особенно.

Со стороны леса послышалась протяжная песнь, и я поняла, нет, теперь уже почувствовала — это русалки принялись водить хоровод. Они зазывали меня, а к их голосам примешивался ещё один — ласковый голос Илы, которая совершенно по-матерински звала меня домой, словно загулявшуюся допоздна дочурку.

И я шла к ней, к отцу и к безжалостной, удушающей топи, которая была ко мне более милосердна, чем любой из живущих ныне людей.

Я шла, словно раненный зверь, не замечая, что космы за моей спиной неистово развевались.

Не зная, что над деревней в тот миг сгущались чернильные тучи, а землю усеивала паутина трещин, из которых тонкими струями сочилось, возвращая людям их собственную гниль, болото.

Глава 2

Торчащие из земли, изогнутые обнаженные корни цеплялись за подол, и беспощадно рвали новый, вышитый оберегами, сарафан. Но я продолжала настойчиво продираться сквозь эту враждебную чащу, и ни испорченный наряд, ни поцарапанное лицо не могли пошатнуть мою уверенность и уж тем более, заставить отступить.

Все мои мысли были заняты несчастной Ясной – моей сестрицей. Как удивительно, еще недавно я готова была прибить непутевую, а сейчас рискую ради нее собственной жизнью. Она, дуреха, на болото полезла, как я догадалась после, за жениха просить, приворот делать. Искали чуть ни целую седмицу, а потом Ясна сама к нам из леса вышла. Истощенная, с потускневшими волосами и потухшим взглядом. И это наша то хохотушка… Раньше замолкнуть ни на минуту не заставишь, а теперь немая была, да хворая, словно жизнь из нее кто вытягивал. Ни на один наш вопрос не ответила, а как до дома дошли, так тотчас и слегла.

Обвинили во всем, знамо дело, меня.

– Купава! – восклицала матушка. – Это же ты за ней не доглядела, окаянная! Лежит теперь мое дитятко ни ест, ни пьет и с постели не поднимается… – причитала она.

Я тогда на свою голову возразить осмелилась. Сказала, что может дитятку самому поосмотрительнее быть стоило, да к старшим почаще прислушиваться?

В ответ на что получила звонкую пощечину и повеление матушки отправляться на болота, задабривать тамошнюю нечисть, просить, чтобы смиловалась, чтобы не забирала душу любимой дочурки.

У меня от негодования внутри все кипело. Ясна была младше меня всего на два года, только вот я должна была вести себя как подобает приличной девушке и хорошей хозяйке, нести за все ответственность, а эта непутевая, все еще могла резвится как дитяти малое, и все ей с рук сходило.

Вечно лучшая, беззащитная и самая любимая, одним словом – отрада. Это, правда, и не мудрено, она то в матушку пошла: у обеих косы рыжие да толстые, обе телом мягкие, а глаза… Синие-синие словно озера в безоблачный июльский полдень, право дело, залюбуешься.

Совсем не то, что я – вся в отца-утопленника. Так же, как и он, высока да тонка, волосы угольные, еще и бледная как поганка.

В деревне поговаривали, что я отродье лесное, что место мое на болотах, завывать вместе с ветром, да путников, заплутавших в трясину затягивать. Только вот пророчества эти, меня не чуть не страшили – клеймо нелюбимой дочери, было куда хуже и тяжелее…

Покойная бабка Анисья сказывала, что покуда я была еще крохой, матушка с заезжим купцом спелась, а ко времени, когда сестрица моя вот-вот родиться должна была, отец и узнал всю правду, соседи ему разболтали. Жене он тогда и слова не сказал, да только вот, как только малышка Ясна на свет появилась, так он сразу с мостков и прямо в реку то сиганул – не смог выдержать предательства.

А я вот еще выдерживала. И ежедневные упреки, и проклятия за то, что я так сильно была на него похожа, и постоянно витающее в воздухе, чувство моей ненужности. Так, не зная любви и ласки я дожила до семнадцати лет, и не было за эти годы ни одного дня, когда бы я не задавалась вопросом почему отец бросил меня? И могла ли моя судьба сложиться хоть немногим лучше, если бы в тот роковой день, он принял решение жить?..

Но на болота я отправилась не из-за тумаков мату. Будь моя воля, она бы меня и раскаленной кочергой из дома не выдворила, дело в другом… Люблю я сестрицу, она хоть и балованная была да наивная, а все ж на меня никогда зла не таила и перед матушкой всегда защищала. Одним словом, любила. Ясна была единственным светлым лучиком во мраке моего существовании, а потому, ради нее я готова была на все.

В лес я пошла на закате, в то время, когда в деревнях, за плотно закрытыми дверями, засыпали люди, а в чаще, просыпалась нечисть. Эти часы, когда граница между явью и навью истончалась, считались самым опасными, но, в тоже время, самыми верными для ворожбы и заключения сделок с темными силами.

Приближаясь к топям, я отчаянно пыталась унять свой страх, утешаясь тем, что взяла с собой подношения. Однако, как только впереди послышался заливистый смех сердце забилось сильнее, а на лбу выступили холодные капельки. Догадываясь о том, кто может поджидать меня впереди, на непослушных ногах я двинулась дальше.

Когда мою макушку царапнуло что-то острое, я обмерла, а после, резко запрокинула голову. Чутье не обмануло меня, это были они… Болотные русалки. Неестественно худые, они молча смотрели на меня и раскачивались на ветвях берез. Все деревенские знали, что русалки могут защекотать до смерти, но мало кто ведал, что нечистью они были пугливой, что ими двигала игривость и тоска, а потому, еще они любили болтать и загадывать путникам загадки. Я стояла, не в состоянии пошевелиться, и думала, что же из этого, ожидает меня.

Вскоре нежички начали спрыгивать на землю, становясь преградой между мной и болотом. У них были обычные человеческие ноги, бледно-зеленые лица и спутанные грязно-русые волосы, из которых торчали застрявшие водоросли и болотная трава. Головы их были увенчаны венками из осоки, а рваные белые рубахи до пят развевались от стремительно налетевшего ветра, поднявшего в воздух запах влажной травы.

Болотные девы приближались, начиная шипеть и смеяться, тянули ко мне свои длинные руки. А их безумные взоры были направлены в самую душу. От этой жути бросало в ледяной пот. Не отводя от них взгляда я онемевшими пальцами, нащупала в плетеной котомке длинные янтарные бусы и бросила их русалкам. Они тотчас отвлеклись от беззащитной, стоящей перед ними жертвы, и словно кошки на мышь, бросились на украшение.

А я пустилась бежать. Вперед, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этих нечистых. Я неслась без оглядки, спотыкаясь о торчащие корни и отбиваясь, от хлеставших меня по лицу, еловых ветвей. Неподалеку уже виднелись пугающие топи, но несмолкающие голоса позади, страшили гораздо сильнее. Казалось, сейчас они пустятся вдогонку, навалятся на меня со спины, вопьются острыми ногтями в плечи и будут щекотать до последнего вздоха…

Остановилась, вернее обессиленно рухнула на сырую землю, я только тогда, когда в легких перестало хватать воздуха, а в животе начало неистово колоть. Только тогда я осмелилась обернуться – за мной никто не гнался, я была абсолютно одна. Слава Богам, русалки прияли подарок.

Передохнув минуту-другую, я поспешила подняться. В чаще сгущалась тьма и тропинка, ведущая к болоту становилась едва различимой – стоило поторопиться.

Пройдя еще какое-то время, я наконец-то вышла к нему… К месту, которым пугали маленьких ребят, к месту, которое считалось обителей нечистой силы и к которому, седмицу назад, по глупости своей, приходила сестрица Ясна.

На удивление, болото предстало предо мной совсем не таким, как баяли о нем мудрые пращуры. Для них и для всех деревенских болото было жутким, а мне оно показалось жутко красивым…

Мутную гладь, покрытую илом, окружали заросли ивняка. Седые, словно подернутые туманом, кусты с белесым пушком на листьях, казались призрачными. У самой воды они были низкорослые и приземистые, а чуть поодаль, ивовые деревья возвышались над остальными и низко кланялись ветвями до самой земли.

Я смотрела на все с затаенным дыханием и широко распахнутыми глазами. К страху примешивался восторг.

Посреди болотной жижи на островке из мха, переплетенных корней и торфа рос небольшой куст голубики, и я подумала, что под плотным мшистым ковром вокруг него, наверняка кроется коварная глубина.

Когда я уже собиралась достать и опустить в воду краюху хлеба, то заметила какое-то шевеление. И в этот миг поняла, что вся манящая красота этого места, скрывала собой жуть…

Из-под длинных ветвей деревьев выплывали, по-неземному прекрасные, на первый взгляд, девицы. Мавки… Догадалась я. Эти твари были куда опаснее болотных русалок, ведь ими двигала лютая злоба и жажда мести живым, за свои прерванные жизни.

Они выходили из воды и шлепая по земле босыми ногами, с которых стекала мутная жижа, направлялись прямо ко мне. Их пышные, и на удивление сухие, ядовито-зелены волосы, обладающие магической силой, прикрывали оголенные тела, а сияющие колдовские глаза, хищно горели зелеными огнями.

Я крепче сжала в руке котомку и начала отступать назад. Про Ясну, я, разумеется, не забывала ни на мгновение, но против такой толпы мавок в одиночку мне было не сдюжить. Заметив мое отдаление, твари ощерились, и даже воздух, наполненный гнилостным смрадом, словно бы стал гуще, не позволяя вдохнут полной грудью.

Когда меня начали обступать, я швырнула под ноги нечисти прихваченный из дома пучок полыни, да только может ли одна ветка сдержать такую древнюю силу? Горькая трава лишь разозлила их, и мавки, все как одна, кинулись на меня.

Хотелось бежать, да ноги ослабли, хотелось завопить, да только вот голос осип. Так и стояла я пред ними неприкаянная, в ожидании скорой погибели. Одна из мавок оказалась проворнее всех. Она стремительно приблизилась, и, вцепившись в мое горло, потянула меня в сторону топи.

Пытаясь разжать ее длинные и холодные, словно январский лед, пальцы, я поскользнулась на луже, которая успела натечь с нечистых, и увлекая за собой проклятую мавку, полетела на землю. Котомка выпала из моих рук, а корюшка хлеба, которую я, нашептывая заговор, должна была опустить в трясину, откатилась куда-то в сторону.

Ударившись лицом о холодную мокрую почву, я думала, что тотчас потеряю сознание, но боги не смиловались надо мной, и я, все еще прибывая в чувствах, была подвергнута последующим мукам...

Мавки одна за другой сползались ко мне, вертелись и изгибались как хищники, а после наваливались сверху. Я знала, что сзади у этих тварей нет спин, и что обычно они никогда не показывают этого путникам, чтобы заманить их подальше в трясину. Но я была не добрым молодцем, которого они могли очаровать красотой, а простой деревенской девчонкой, от которой прятать свое уродство, было бессмысленно. Потому то мне были видны все их отмершие внутренности… Бьющееся черное сердце, легкие и зеленые кишки, при виде которых хотелось исторгнуть из себя все съеденное за день…

В тот миг, когда тело полностью парализовал холод, а я, поняла, что не выдерживаю натиска, и что ребра мои вот-вот треснут, я сорвала с пояса железную булавку и вонзила ее в тело ближайшей мавки. Сначала ничего не происходило, а потом, над самым ухом я услышала резкий, пронзительно оглушающий визг и… на меня снизошло облегчение. Тяжесть схлынула, и я смогла сделать полный вдох. Балансируя на грани сознания мне казалось, что возможно я уже мертва, и мой невесомый дух летит высоко-высоко в небо, но повернув голову, стало понятно, что это не так.

Передо мной простиралось все то же болото. Только теперь оно пузырилось и хлюпало, а прямо из трясины выходил кто-то, чей силуэт, из-за сильного удара, я видела очень мутно. Но слышала, как прошуршала трава, и чувствовала, как холодный руки приподняли мою голову, а потом, откуда-то сверху, в глаза нескончаемым потоком полилась вонючая болотная вода. Стало неистово противно и холодно. Голос вернулся ко мне, и я смогла закричать, настолько громко и истошно, насколько могла. Я замотала головой и хотела вскочить, но те же самые руки удержали меня. Удержали настойчиво, но не грубо.

Мне показалось, что прежде чем я снова обрела способность моргать и видеть, прошел не один час, на самом же деле, все произошло быстрее.

Когда невидимое нечто отпустило меня, я резко села и принялась оттирать лицо рукавами грязной рубахи. Затем подняла свой, не затуманенный более, взор, и обомлела. Рядом со мной, опустившись на колени, сидела женщина. У нее была гладкая полупрозрачная кожа, темные глаза, роскошные длинные волосы цвета глубокого болотного омута и тонкий венок из синих незабудок. От нее пахло сыростью, но не угрозой.

– Очнулась наконец, девонька. – чарующий нежный голос разнёсся над топью.

Я смотрела на нее во все глаза и никак не могла понять, кто же это. Русалки были игривыми и глупыми, мавки жестокими и злыми, а существо, сидящее передо мной, казалось воплощением власти и мудрости. Она смотрела на меня ни как на жертву, а как на любимое украшение, как на собственность…

– Кто ты? – спросила я наконец.

Голова была тяжелой.

– Неужто главное чудовище из ваших враков не признала? – весело спросила она. – Мое имя Ила. Я – болотница.

Болотница?! Я хотела вскочить, но сил хватило только на то, чтобы отползти на пару шагов назад. Хозяйку топей я всегда представляла уродливой и тощей злыдней, а на деле, вот оно как получается…

– Удивлена?

Я решила попытаться разоблачить ту, что сидела передо мной, развеять морок.

– Болотница не может быть в таких красивых одеждах и говорить таким певучим голосом. – заявила я.

– Может, коли в трясину утащить не желает.

– А ты что, не желаешь, что ли? – недоверчиво спросила я. – Вон гнилью мне в лицо уже плеснула.

Темные брови Илы сошлись на переносице, и я мгновенно пожалела о своих словах. Вывести ее из себя, и потерять расположение, означало для меня скорую, и, скорее всего мучительную, смерть.

– Да ежели бы не эта вода, то навсегда бы слепой осталась. – недовольно сказала она. – Мавки-то мои знатно тебя потрепали. Поэтому стоит тебе быть благодарной, я добротой может и не отличаюсь, а жизнь твою все ж сохранила.

– Это ведь я уколола мавку булавкой.

– Какая же ты наивная, девонька. – усмехнулась Ила. – Да твоя булавка им что веточка острая, отбросили и не заметили.

Я замолчала, не верилось, что все происходит взаправду и что могущественная, погубившая тысячи душ, хозяйка топи, вступилась за меня.

– Нужна ты мне. – задумчиво сказала она.

– Ну разумеется, – осмелев ответила я. – Вы, нечисть просто так никогда не поможете, всегда плату потребуете.

В считанные секунды Ила приблизила ко мне свое искаженное раздражением лицо.

– А вы люди, что же, часто просто так помогаете? – прошептала она так, что от страха я, кажется, к земле приросла.

Я хотела возразить, но вдруг поняла, что и среди нас действительно ничтожно мало бескорыстных.

– Вот видишь. – торжествующе сказала болотница, увидев мое смятение. – Вам до Богов тоже еще далеко. А будешь такой неблагодарной, я прикажу гадюкам обвить твои руки и ноги, а после утяну в болото и буду лично топить там несколько дней, пока ты окончательно не испустишь дух.

Слова, сказанные Илой, сломили и подчинили бы любого, но только я, уставшая всю жизнь слышать угрозы от матушки, напротив, воспряла духом.

– А для чего так сложно? Зачем ты вообще со мной говоришь? Почему просто не скормишь мавкам?

Не знаю, откуда во мне взялась такая храбрость, но отчего-то я была уверена, что хозяйка топей меня не тронет.

– Правильные вопросы задаешь, девонька. – довольно улыбнулась Ила. – Наивная, но храбрая. Это хорошо.

Удивительно, но моя язвительность вернула ей расположение духа.

– Как по-твоему, что должно быть у каждой болотницы?

Она пропустила меж пальцев прядь, похожую на пучок влажной озерной тины.

– Болото?

Ее вопрос показался мне странным.

– Это само собой, но еще, – она наклонилась ниже и вкрадчиво прошептала – Болотник.

Я молчала, не понимая к чему она клонит. Как вдруг выражение лица Илы приобрело совсем уж строгий и царственный вид.

– Говори, Купава, кто тебя в топи отправил?

О Боги всемогущие, она знает мое имя…

– Откуда ты...?

Ила не дала мне договорить.

– Отвечай!

– Сама пошла. – соврала я, но тотчас пожалела, ибо поняла, что болотница мне не поверила.

– Кто ж в здравом уме сам в топи отправится?

– А кто сказал тебе, что я в здравом уме? – маскируя свой страх, с вызовом спросила я.

– Это точно, – согласилась Ила. – Ох и не знаю, – деланно рассуждала она. – Нужна ли Всемилу такая наследница.

Всемил… Это далекое, полузабытое имя отозвалось в моей памяти щемящей тоской.

– Ты помнишь моего отца…

Я встрепенулась и обхватила ледяные ладони болотницы своими.

– Прошу, расскажи мне все, что ты знаешь о нем! Я… Я готова платить.

– Чудесно. – губы Илы растянулись в победоносной улыбке. – Рассказ мой будет короток, да правдив. Слушай.

Я придвинулась ближе к ней.

– Твой отец стал болотником.

– Что…

Я не могла поверить в это.

– Но как? Ведь его тело видели покоящимся в реке…

– Река впадает в наши топи, Купава, а оттого, что сердце Всемила было переполнено болью и ненавистью, чистая речная вода отторгла его дух, а течение принесло его тело сюда.

Болотница погрузилась в воспоминания и стала еще более загадочной.

– Я сразу узнала его, ведь однажды он меня спас. Я тогда была ранена и запуталась в сети, и он, понимая даже, что я нечистая, высвободил меня. – голос Илы, когда она говорила о нем, становился еще прекрасней и звенел тысячей колокольчиков. – За спасение я наградила его. Предрекла, что коли нить его жизни прервется близ водоема, его душа не отправится в Навь, ее притянет сюда и наше болото мгновенно примет его дух.

– Что? – с ненавистью прошипела я. – Наградила…? Да какая же это награда… Ты прокляла его! – выплюнула я. – Теперь он навечно обречен бродить между Явью и Навью! Ты сделала его такой же нечестью, как и сама! Очень по-болотному!

– О нет, девонька, я спасла его душу от смерти и забвения. А в воду он бросился сам, из-за людей, не из-за меня. – И более того, я подарю вам возможность встретиться.

– Он не помнит меня! – сопротивлялась я, хотя больше всего на свете мечтала увидеть отца. – Твоя единственная цель затащить меня поглубже в трясину и разорвать на куски.

– Их цель, – она мотнула головой в сторону притихших мавок. – действительно такая, а вот моя – нет.

– С чего вдруг такая щедрость? Чего ты попросишь взамен?

– Ты станешь проводником между болотом и сушью и поможешь нам расширить границы.

Я хотела возмутиться и возразить, но в этот момент, в воздухе засияло множество маленьких блуждающих огоньков. Они парили меж кочек и мерцали ровным серебряным светом. В деревне сказывали, что это болотник, сидящий глубоко-глубоко, с приходом темноты зажигает эти огни. От этого и от мыслей о папе, я вдруг почувствовала себя в безопасности.

– Отец ждал тебя. – сказала Ила глядя на огоньки. – Он хотел, чтобы ты росла с ним на болоте, но ты была послушной и никогда не появлялась здесь. Я утешала его, старалась облегчить его горе как могла, но больше всех на свете он по-прежнему любил тебя, Купава. Твое имя означает кувшинка, нежная водяная лилия, понимаешь?

Я понимала.

– Тебе было предначертано оказаться здесь.

– То есть, мою сестрицу…

– Твоя сестра сама пришла на болота, сама позвала мою магию, поэтому Всемил почуял родную кровь и через нее, позвал тебя.

Ила с материнской нежностью провела рукой по моим волосам.

– Он хотел вернуться к тебе, Купава, хотел забрать тебя с собой, но больше не мог ступить на сухую землю.

Сердце мое разрывалось от любви к отцу и горя нашей разлуки, а оттого я, плохо соображая, что делаю, порывисто прижалась к болотнице. Она опешила, но не оттолкнула меня.

– А ты? – прошептала я. – Почему ты не явилась мне раньше? Или ты тоже была человеком, и тоже не можешь уйти отсюда?

– Нет, я никогда не была человеком. – сказала она, поглаживая мою спину.

Ее прикосновения дарили невыносимый холод, но вместе с тем, спокойствие.

– Я полноправная хозяйка этого места, я дух самого болота.

Слова прозвучали настолько величественно, что я отстранилась.

– Я могу выйти из трясины, но мне не покинуть лес. Я иссохну, пока буду добираться до вашей деревни.

– Что я должна сделать, чтобы… – заветные слова казались мне невозможным. – Я могла встретиться с ним?

– На самом деле, ничего сложного. Ты должна лишь остаться, просто остаться здесь.

– Просто… Остаться? – я пробовала это слово на вкус, и оно вдруг показалось мне теплым и сладковатым, словно парное молоко.

– Да, Купава. Оставайся. Я стану твоей покровительницей, буду вплетать в твои косы осоку, обучу сильному, нерушимому колдовству на воде. – ласково говорила Ила. – Ты будешь знать все тайны ядовитых болотных кореньев. Ты станешь болотной ведьмой. Но главное, ты встретишься со своим отцом.

Болотница приложила ладонь к земле и от ее руки ко мне потянулась дорожка робких нежно-голубых незабудок.

– Подумай только, ты обретешь истинную семью и получишь то, чего у тебя никогда не было. – она сделала паузу.

Цветы, нежными лепестками, дотронулись до моих пальцев.

– Материнскую любовь.

Я замерла и посмотрела в ее темные, манящие свей глубиной, глаза. Ее слова попали в самое сердце, и я не могла поверить своему счастью. Но счастье ли это было?

– Если я останусь, то стану такой же… темной? Из-за меня будут гибнуть люди?

– Будут, и это им воздастся по заслугам. Но ты не думай о том. Ты думай о своем счастье и о здоровье сестры своей.

– Она поправиться? – c надеждой и наивностью, за которую корила меня болотница, спросила я.

– Коли покинешь болота, сестрица твоя умрет. – честно и без капли жалости ответила Ила.

Внутри все сжалось.

Болотница дала мне самое ужасное, что можно дать человеку – выбор, оба варианта которого, повлекут за собой чью-то смерть…

– Так вот какова истинная плата. – отчаянно прошептала я и закрыла лицо ладонями. – Но как он может… Она ведь тоже его дитя.

– Она не ты, Купава. Ни к чему плакать о тех, кому ты не нужна.

– Нужна! – отчаянно крикнула я, размазывая по лицу злые слезы. – Я нужна им!

– Что ж, ежели ты так уверена, ступай обратно.

– Я не хочу, чтобы Ясна умирала!

– Когда ты вернешься в деревню, Ясна будет здорова, но лишь пока ты находишься рядом.

– Я буду, я непременно всегда буду рядом.

– Порой люди бывают более жестокими, нежели нечисть, – печально улыбнулась Ила. – И я покажу тебе это, Купава, строптивая дочь утопленника.

Она поднялась на ноги и приказала:

– Вставай.

Я повиновалась и уже спустя несколько мгновений, оказалась в ее крепких ледяных объятиях.

По телу пробежали мурашки. Когда она разомкнула руки в воздухе передо мной, в обрамлении кувшинок, парило большое зеркало.

Оттуда глядела девица очень похожая на меня, только глаза и космы ее горели зеленым колдовским пламенем, а вместо грязного сарафана, на ней была длинная неподпоясанная рубаха без защитных знаков.

– Ну коли примет тебя матушка в этом обличии, вмиг спадут мои чары и останешься ты в деревне, а коли погонит – возвращайся к нам. Болото милостиво.

Ила прижала ладонь к моим глазам, а когда отняла, стояла я уже не в сердце леса, а на крыльце отчего дома. Я потянулась к ручке и в этот момент, меня посетила четкая мысль, что вот сейчас все и изменится. Что своим самоотверженным поступком, я смогу заслужить уважение и любовь матушки.

– Ой, Боги! Ой страх то какой! – послышались крики позади меня.

Я мгновенно узнала матушкин голос и обернулась.

Она стояла возле калитки, прижимая к себе здоровую и румяную Ясну, держащую в руках лукошко ягод. Обе смотрели на меня ошарашенными глазами.

– Сестрица! – воскликнула я, и улыбаясь, бросилась было к ней.

Истошный вопль матушки меня остановил.

– Непущ-щу-у-у! А ну сгинь не чистая!

Держа одной рукой любимую доченьку второй, она ловко подхватила с земли кочергу, наставила ее на меня, и принялась махать ею, оттесняя меня за ограду.

– Да что же такое с вами, это же я, Купава! Не гоните меня! – взмолилась я. – Я должна быть рядом с Ясной, иначе болезнь вернется и заберет ее.

– Да ты и есть болезнь! Вселилась в тело моей старшей дочери и обмануть хочешь, нечистая!

– Но…

– Не пущу тебя к ней, окаянная! – взревела матушка. – Проваливай на свое болото, только там тебе и место!

Я замерла и взглянула в глаза сестрицы, в низ был истинный страх, но вместе с тем, что-то еще… Сочувствие?

Когда я уже хотела обратить свою мольбу к Ясне, мимо моего виска, зацепив прядь волос, в качестве последнего предупреждения, просвистела кочерга. Перелетев через забор, она приземлилась в соседний курятник, откуда тотчас послышалось встревоженное кудахтанье птиц.

– Ты же чуть голову мне не рассекла! – закричала я.

– И жаль, что не рассекла! Я вон сейчас топор то возьму и как прицелюсь поточнее! А ну проваливай со двора!

Мое израненное сердце было втоптано в грязь, а остатки теплых чувств, были окончательно и безвозвратно отвергнуты.

Вылетев со двора я, заливаясь горькими слезами, стремительно пронеслась через деревню. И только возле лесной опушки, наконец сбавив шаг, позволила себе отдышаться. Они причинили мне боль. Они всегда причиняли мне боль, а я терпела. Но больше я терпеть не намерена. За все нужно платить. За боль – особенно.

Со стороны леса послышалась протяжная песнь и я поняла, нет, теперь уже почувствовала – это русалки принялись водить хоровод. Они зазывали меня, а к их голосам примешивался еще один – ласковый голос Илы, которая совершенно по-матерински, звала меня домой, словно загулявшуюся до поздна дочурку.

И я шла к ней, к отцу, и к безжалостной удушающей топи, которая была ко мне более милосердна, чем любой из живущих ныне людей.

Я шла, словно раненный зверь, не замечая, что космы за моею спиной неистово развевались.

Не зная, что над деревней в тот миг сгущались чернильные тучи, а землю усеивала паутина трещин, из которых, тонкими струями сочилось, возвращая людям их собственную гниль, болото.