Дневник Многоликой Княжны

Пролог

В детстве мне нравилось слушать сказки. Их часто рассказывал папа, когда мы со Стёпкой ложились спать. И если мой младший брат любил рассказы о могучих богатырях, то я просто обожала историю о Многоликой княжне.

«Давным-давно в далёком Сули́цком княжестве жила юная княжна. Она была прекрасна, но бессердечна. Огромное самолюбие затмевало её чувства. Своей красотой княжна гордилась больше всего на свете.

Князь и княгиня правили государством мудро. Они славились добротой и справедливостью, вот только их дочери не досталось ни одного из этих качеств. И как бы ни старались, родители не могли перевоспитать её.

С каждым днём сердце княжны сильнее черствело, а сама она проводила всё время перед зеркалом, любуясь своей красотой. И не было в мире никого, кто мог бы сравниться с ней. Так думала княжна, пока однажды служанка не обмолвилась, что есть в Прави многоликая богиня Берегиня, которой подвластны все лица. Даже лицо княжны.

Ужаснулась княжна: ведь богиня легко могла забрать её красоту себе. Выгнала она из комнаты служанку, запретив ей произносить имя Берегини.

Кружила княжна по комнате, не находя себе места, как вдруг её осенило.

— Ах, как же, наверное, прекрасно — иметь множество лиц! — воскликнула она. — Не надо бояться состариться и потерять красоту: можно постоянно менять лица и быть вечно молодой!

Тогда в сердце княжны родилось новое, доселе неизвестное ей чувство — зависть. Очень уж ей захотелось превзойти многоликую богиню.

Как-то раз княжна надела одежду простолюдинки и убежала из замка, чтобы прогуляться по городской площади. В тот день на ней проводили ярмарку: музыканты играли заводные мелодии; диковинных товаров торговцы продавали немерено (чего там только не было!); народу скопилась тьма-тьмущая, яблоку негде упасть.

Долго бродила она по площади, как вдруг приметила девушку. Та покупала расписной платок в соседней лавке.

Статная, ладная, и на лицо красавица, таких редко сыщешь. Глаза зелёные, яркие-яркие, а волосы рыжие, густые и длинные, вон коса какая — ниже пояса спускается. Щёки румяные, веснушками усыпаны.

Шла за ней княжна до самой окраины, и когда девушка шагнула в безлюдный переулок, догнала и преградила ей путь. Отняла княжна у неё лицо, и та упала на землю. Безликая, заснула девушка беспробудным сном.

Скоро по княжеству разнеслась дурная весть: кто-то похищал лица у красавиц. С каждым днём спящих девушек становилось всё больше, и никто не мог их разбудить. Впрочем, виновника искали, но без толку — казалось, что он неуловим.

А княжна хорошела и веселела. По ночам она пересчитывала лица в своей коллекции и радовалась, что ещё чуть-чуть — и превзойдёт саму Берегиню.

Прознала об этом многоликая богиня и спустилась из Прави на землю. Пришла она во дворец в образе старухи в самый разгар праздника — княжна отмечала восемнадцатилетие. В подарок Берегиня преподнесла ей волшебное зеркало. И только посмотрелась в него княжна, как в зеркале замелькали все лица, которые она украла. Разгневанная богиня приняла свой истинный облик и обрушила на воровку жестокое наказание.

Уснула княжна беспробудным сном, а душа её была обречена жить в чужих телах до тех пор, пока не искупит вину перед девушками, которых обокрала. И лишь после того, как примерит она все лица и проживёт множество жизней, сможет проснуться в собственном теле».

Вот так заканчивалась сказка и никто не мог сказать, что было дальше. Раньше я могла бесконечно раздумывать над этим, перебирая разные варианты, пока пару лет назад, в одном путешествии, в мои руки не попал дневник (той самой!) многоликой княжны.

Часть первая

Эгоизм

13 августа, 1718 год.

Однажды я думала, что носить чужие лица очень весело. Теперь сомневаюсь и с ужасом жду дня, когда снова придётся выбрать, какое лицо надеть.

Уже месяц я живу на окраине города в маленьком каменном доме, слишком тесном для большой семьи. В крохотной комнатушке кроме меня спят три сестры той девушки, чьё лицо я ношу, а в соседней ютятся пятеро братьев. Ах, как прекрасно было в моих просторных покоях! А здесь приходится довольствоваться твёрдой деревянной лавкой и прохудившимся одеялом (совсем не таким мягким, как моя перина во дворце!). Первые пару недель от такого сна жутко ныли все косточки! Сейчас немного привычнее, но я не собираюсь оставаться тут вечно! Ещё неделя, самое большее — месяц, и матушка с батюшкой уговорят эту злобную богиню вернуть моё лицо и заберут меня домой. Уж тогда я устрою пир и наемся от пуза, а то у этих бедняков постоянно не хватает еды. Конечно, можно и наколдовать, но моя магия перестала работать, пока я в чужом теле.

Зато сила той девушки действует отлично. Жаль, что она бесполезная. Мелкое целительство — подумаешь! Кому оно надо? Птичек лечить? Зверушкам кости вправлять? Не волшебство, а смех один! Не удивительно, что с такими способностями она торгует на рынке!

Тут вообще очень скучно и нет никаких развлечений. Постоянно нужно работать. Мать с отцом и братьями с утра пораньше уходят в поле и возвращаются на закате. А мы с сёстрами и самым младшим братом (приходится их так называть) остаёмся дома. Но и там дел немерено. Скот накорми, воды с речки натаскай, печь растопи, обед свари (в поле родителям и братьям отнести надобно). А ещё хорошо бы на рынок успеть (капусту продать); и к ужину что-нибудь приготовить. Конечно, мы делим обязанности, но всё равно тяжело. И не дело это, чтобы дочь князя похлёбку стряпала и на рынке горланила, будто торговка какая! Стоит ли говорить, что к ночи я валюсь с ног?

И как они выживают?

19 августа, 1718 год.

— Анька, ну поиграй со мной! — канючит неугомонный мальчишка.

— Хватит ко мне лезть! Видишь я занята важным делом?

— Что за дело — бумагу изводить! Тогда научи и меня!

— Я тебе уже сказала: уходи и не мешай мне!

— Ты, как проснулась, совсем злая стала, Анька! Где моя добрая сестра? Раньше ты всегда со мной играла!

Этот мальчишка — восьмилетний младший брат, пристал ко мне с самого утра. Наконец-то выдалась свободная минутка, чтобы сделать запись в дневнике, а он донимает меня глупой игрой. И почему я должна тратить своё время на его салочки?

— Твоя добрая сестра ещё спит! — выкрикнула я и, захлопнув дневник, сунула его за пазуху. — И если ты меньше будешь ко мне приставать, она быстрее проснётся!

Я вскочила с лавки и побежала на пригорок, пока мальчишка не разревелся. Но как бы быстро не уносили меня ноги, я всё равно услышала его всхлипы.

Ну и пусть!

24 августа, 1718 год.

— Анька, просыпайся! — заглянула в комнату мать. — Сегодня с нами в поле пойдёшь.

— Почему я? Пускай Катька идёт!

— Она ходила вчера. Теперь твой черёд.

— Ну матушка…

— Не спорь! Живо собирайся!

Хорошее пробуждение, ничего не скажешь! И угораздило же Гордея, одного из старших братьев, повредить ногу! Бесполезная магия Аньки залечила его рану только наполовину. Честно, я старалась, но большего сделать не вышло! Теперь нам с сёстрами по очереди приходится работать в поле вместо него. Что за напасть такая!

Нынче придётся прополоть поле от сорняков. Огромное поле в сотню гектаров! Ещё и солнце сегодня греет сильнее обычного, ещё только раннее утро, а жара стоит невыносимая. Да у меня вся кожа сгорит!

— Кать, ты спишь? — подёргала я за плечо старшую сестру.

— Сплю. Чего тебе, Анька? — сонно пробормотала она.

— Может быть сходишь сегодня вместо меня, а?

— Ещё чего! Мне и так на прошлой седмице пришлось за тебя на рынке торговать, пока ты где-то гуляла. На сей раз иди сама!

Она отвернулась к стене и с головой накрылась одеялом. Придётся идти самой. Ну почему я больше не княжна? Приказала бы ей и дело с концом! А тут… простолюдины не привыкли друг другу приказывать.

Вечер, примерно девять часов.

Ох, умаялась в поле, черкну пару строчек и спать. Какая же тяжёлая это работа! У меня с трудом разгибается спина, а пальцы, мало того, что болят ужасно, так ещё и кожа огрубела и стала непонятного зелёно-коричневого цвета (как ни пыталась отмыть — не смогла!), а в некоторых местах стёрлась до крови. Приходилось обматывать ладони тряпками, чтобы дальше вырывать траву. А ещё я ужасно загорела и едва не получила солнечный удар! Ну и кошмарный выдался день! Поскорей бы матушка с батюшкой забрали меня домой!

30 августа, 1718 год.

Гордей выздоровел, слава богам. Не нужно больше работать за него в поле. Мне двух раз хватило на годы вперёд! Остаётся только надеяться, что никто не покалечится снова.

Сегодня ходили с Катькой и младшим братом Севой в соседний городок, продавать капусту на тамошнем рынке. Вчера родители и братья принесли с поля пять больших мешков. Мы загрузили их в телегу, чтобы было легче везти и по очереди тащили её всю дорогу. Севка, ясное дело, просто шёл рядом, хотя поначалу рвался помочь, но так становилось ещё тяжелее. Я впервые заметила, какой он худой. Кожа да кости, честное слово! А лицо! Щёки впалые, скулы торчат. Одни карие глаза и остались. Внезапно в голове промелькнула мысль, что будь члены его семьи слугами во дворце, им всем жилось бы намного лучше.

1 сентября, 1718 год.

Второй день не могу прийти в себя. Позавчера на рынке произошла странная ситуация. Какой-то мальчишка, одетый в обноски, воспользовался моментом, пока Катька с Севкой пытались всучить покупательнице лишний вилок, а я на секунду отвлеклась, и умыкнул из мешка кочан капусты. Опомнилась я, когда он со всех ног понёсся прочь, петляя мимо лавок с товарами, к переулку. Истошно вопя «Держите вора!», я бросилась за ним. Он бегал быстро, но мне удалось его поймать в тупике между домами и прижать к стенке. А потом…

Не понимаю, почему отпустила его. Этот мальчишка был такой же худой, как Севка и бормотал что-то про больную мать и про то, что им совсем нечего есть. А я не обязана всех жалеть! Но всё-таки дала ему уйти, а когда вернулась к Катьке и младшему брату, сказала, что не смогла догнать воришку.

Что со мной такое? Зачем я соврала?

7 сентября, 1718 год.

В начале недели прошли грибные дожди. Сейчас везде подсохло, грязь уже не хлюпает под ногами, поэтому мы всем семейством отправились в лес. Никогда не думала, что собирать грибы так весело! Устроили соревнование: кто быстрее наполнит корзинку. И пока мы с братьями и сёстрами дурачились, воруя грибы друг у друга (вскоре к нам присоединилась и мама), папа молча собрал четыре корзины и один большой мешок. Он вообще не любит много разговаривать. Но за эти месяцы я поняла, что, если не знаешь, как поступить, можно прийти к папе и получить хороший совет.

Ещё я нашла в лесу птицу со сломанным крылом. Она барахталась, молотя по земле здоровым крылом. Честное слово, хотелось пройти мимо. Мало ли птиц на свете, одной больше, одной меньше. Но внутри вдруг закололо, и я ощутила магию на кончиках пальцев. Ладно, от меня не убудет, а птицу и правда… жалко.

Не знаю, как описать чувство, нахлынувшее на меня, когда я залечила повреждённое крыло и птица взлетела в небо.

9 сентября, 1718 год.

Вчера в честь дня рождения княгини — моей матери — на площади устроили гуляния для простого народа. В первый раз я была среди людей, а не в шикарной карете с открытым верхом рядом с матушкой и батюшкой. Карета проехала по площади, люди бросали цветы, кричали пожелания. Матушка сидела, держа папу за руку, и они оба выглядели такими счастливыми. Будто их дочь сейчас не спала беспробудным сном во дворце, а её душа не скиталась по чужим телам! Будто у них вообще не было дочери!

Я сбежала подальше от этого шумного праздника — на холм, и просидела там до поздней ночи. А потом моё одиночество нарушила мама — мама Аньки, — злая, как чёрт. Оказалось, что они нигде не могли меня найти. Мы поругались, и я разревелась. А мама, вместо того, чтобы уйти и оставить в покое, крепко меня обняла. Когда за нами пришёл папа, она отослала его домой. Мы проговорили до рассвета. И, видят боги, мне стало чуточку легче.

15 сентября, 1718 год.

Всё чаще сбегаю на холм, когда появляется свободное время. Отсюда открывается прекрасный вид на город и княжеский дворец.

Сегодня меня, задумчиво смотревшую на шпили высоких башен, застала на холме Марина. Она подкралась бесшумно, так, как свойственно только ей, и села рядом.

Марина старше настоящей Аньки (ей шестнадцать) на три года и выше ростом на пару дюймов. Она скромная и симпатичная девушка. У неё умные карие глаза и красивые русые волосы, ей неплохо поддаётся бытовая магия и я искренне удивлена тем, что Марину до сих пор не выдали замуж.

— Тебе никогда не хотелось жить во дворце? — спросила я. Не знаю зачем. Вдруг захотелось рассказать кому-то, кто я на самом деле. Родители, наверное, совсем обо мне забыли. А я скучала по ним. Нечасто себе в этом признавалась, но всё-таки скучала.

— Нет, я люблю наш маленький дом. Тут родители, братья, — она обернулась и взглянула на меня, — ты и сёстры. А там что? Чужие стены, чужие люди.

— А если бы тебе предложили стать княжной?

Марина пожала плечами.

— Я бы не согласилась. Не хочу быть такой как наша княжна. Она украла у тебя лицо, разве ты забыла?

Я помотала головой.

— Хотя мне кажется, что она несчастна, — продолжала сестра. — Наверное, тяжело быть дочерью правителей. Может быть ей уделяли мало внимания.

Или наоборот — слишком много. Но не того, какого хотелось. Я презирала всех этих нянек, которые крутились вокруг меня и исполняли любые желания! Стоило мне только показать на вещь пальцем, как она тут же становилась моей. А у родителей на первом месте всегда стояло княжество. Они были добры и справедливы к народу, а я… не мальчик. Они мечтали о наследнике, но родилась я. Вот и сказке конец.

— К чему вдруг такие вопросы? — опомнилась Марина.

— Да так, — вздохнула я. — Не обращай внимания.

И сделала то, чего совсем от себя не ожидала. Я обняла её. Так же крепко, как мама обняла меня, когда мы поссорились несколько дней назад.

17 сентября, 1718 год.

У нас сегодня переполох. А всё Катька! Кто бы мог подумать, столько времени молчала! Тихоня-то у нас Марина, Катьке секретов доверить нельзя — вмиг разболтает, а тут… Никому и словом не обмолвилась, пока сваты не заявились! И когда только успела!

Свадьбу через две недели назначили. А жених у Катьки смешной! Здоровый, сильный, высоченный парень, такой с одного удара может дружину уложить на лопатки, а папу нашего боится. Аж сжимается весь, когда его видит. Зовут Олег, на пять лет старше Кати. Его семья живёт на соседней улице.

Этим же вечером Катька призналась, что встречалась с Олегом в те дни, когда мы с Мариной и Севой на рынок ходили. А Настя, предательница одиннадцатилетняя, её покрывала.

26 сентября, 1718 год.

На этой неделе ходили покупать ткань для подвенечного платья — простую и не очень дорогую, но хоть здесь мои умения пригодились. Не зря же я княжна! Как никак, в тканях и фасонах отлично разбиралась! Помогла выбрать хорошую ткань и кружево ей под стать.

27 сентября, 1718 год.

Каждый вечер мы с мамой и сёстрами проводим за шитьём. Завтра наверняка закончим, осталась последняя примерка. Получается очень красиво.

Немного подумав, решили украсить горловину и рукава вышивкой. Повезло, что хоть эти навыки (в отличии от магии) у меня сохранились, во дворце я часто коротала скучные дни за пяльцами.

Сегодня наши посиделки вышли особенно тёплыми. Мама и сёстры вспоминали моменты из Катькиного детства, много шутили и смеялись.

Но под конец мне вдруг стало до странного неловко. Ведь здесь должна быть настоящая Анька. А из-за меня она не увидит свадьбу сестры.

2 октября, 1718 год.

Ну вот и прошла свадьба! Уже светает, а гуляния только что закончились. Валюсь с ног от усталости, так много я не танцевала ни на одном балу!

Братья отплясывали так, что я боялась, как бы земля не пошла трещинами. А потом Гордей забрал у дяди Коли — брата мамы — баян и Алёшка с Игнатом горланили частушки. Севка и Настя бегали с другими детьми в догонялки по двору. Мама то и дело смахивала с щеки слезу, думая, что никто не видит. Папа широко улыбался.

А Катька… Она была взволнована, но счастлива. И когда в завершении свадьбы ей надевали платок, мы с Маринкой даже прослезились.

Ну вот, не надо было этого писать. Теперь я снова реву.

Я княжна. Я чёрствая, бессердечная княжна. Так было и так будет.

13 октября, 1718 год.

Всё чаще испытываю новые чувства. Не знаю, как они называются, но это так необычно.

И самое ужасное то, что я начинаю привыкать. К семье: матери и отцу — загорелым и вечно уставшим после долгих часов, проведённых в поле; Гордею, Игнату, Алёшке и Пашке — трудолюбивым братьям с такими разными характерами; тихой Маринке, доброй Катьке (хоть она и живёт теперь в другом доме, но в гости наведывается часто), мечтательной Насте и неугомонному Севке, который неустанно донимает меня изо дня в день. И к чужому имени — Анька — привыкаю тоже.

Это плохо и неправильно. Я не должна. Всё-таки я — княжна.

Или уже нет?

Часть вторая

Смирение

26 июня, 1729 год.

У меня множество лиц и один-единственный страх. Я боюсь, что никогда не верну своё лицо. Оно видится мне всё туманнее, время безжалостно смывает его черты из моей памяти.

— Ярослава! — донёсся женский голос из глубины сада.

Так меня теперь зовут.

— Иду, матушка! — откликнулась я и поспешила на зов.

За одиннадцать лет скитаний по чужим телам я научилась смирению. От избалованной эгоистичной княжны ничего не осталось. Только воспоминания о днях, проведённых дома всё ещё мучали меня по ночам. И хотя в первые пару лет я надеялась, что родители заберут меня, во дворец вернуться не смогла.

К тому же, обнаружилась странность, о которой предупреждала Берегиня. Я была молодой и глупой, поэтому поняла это многим позже. После того, как несколько раз меняла лица и попадала в тот же год.

Жизнь в чужом облике начиналась одинаково — с пробуждения летом тысяча семьсот восемнадцатого года. Значило ли это, что мне не грозило постареть? Увы, нет. Не старели девушки, у которых я когда-то отняла лица. А моё тело, спящее во дворце, взрослело вместе со мной. И если бы мне предстояло проснуться завтра, я бы очнулась не в восемнадцатом, а в двадцать девятом году. Такой коварной оказалась обратная сторона проклятия.

Поэтому в своём дневнике я решила записывать реальную дату, просто чтобы не сбиться со счёта.

Третий месяц я живу в небольшом городке, расположенном недалеко от границы княжества с Магистаном. Раньше мне не доводилось здесь бывать, но я влюбилась в эти места, как только увидела. Да и это пробуждение запомнится мне на всю жизнь.

Я проснулась в светлой комнате, заставленной цветами. Гортензии. Они были повсюду. Белые, розовые, сиреневые и голубые. Матушка как раз ставила свежий букет в вазу на подоконнике. Как я узнала позже, гортензии — любимые цветы Ярославы. Она меняла их каждый день, дожидаясь, когда дочь очнётся.

Матушка Ярославы понравилась мне сразу.

Эта темноволосая женщина невысокого роста добра и отзывчива. Её серые глаза смотрят с теплотой и пониманием. Она любит дочь, я чувствую это и с каждым днём привязываюсь к ней. Знаю, что нельзя, но ничего не могу с собой поделать.

Хорошо, что я уже не та капризная княжна, какой была в самом начале! Тогда я могла не оценить её заботы.

У матушки маленький уютный дом и огромный сад, в котором растут цветы множества разных сортов. Он похож на рай. К любимому занятию она подходит со всей душой и это приносит свои плоды. Её цветочная лавка славится на весь город.

Я продаю там цветы каждый день и всё чаще ловлю себя на одной странной мысли. А если я когда-нибудь проснусь в своём теле и не захочу оставаться княжной? Уйду из дворца, куплю себе домик с садом и буду жить спокойной и размеренной жизнью. Что может быть лучше?

1 июля, 1729 год.

У Ярославы необычный дар. Я поняла это, когда на прошлой неделе случайно вывела новый вид пионов. Они… странные. Пока не знаю как назову этот сорт. Нужно сначала разобраться, почему они меняют цвет.

5 июля, 1729 год.

Есть у меня одна тайна. Больше прочих дней недели мне полюбились четверг и суббота. В эти дни я встаю раньше обычного, надеваю самые красивые платья и иду в нашу лавку, чтобы поскорее открыть её для посетителей. Точнее, для одного особого посетителя. Я жду его, с нетерпением поглядывая в окно, а когда замечаю вдалеке знакомую фигуру, что-то загорается внутри меня и мир вокруг становится ярче.

Его зовут Матвей Волков. Высокий, темноволосый мужчина. У него резкие черты лица, но глаза добрые, ярко-синие. Он старше восемнадцатилетней Ярославы на шесть лет. Каждый четверг и субботу Матвей приходит в нашу лавку и покупает самый красивый букет для своей матери. Он никогда не пропускает эти дни и бывает, когда нет других посетителей, мы разговариваем на разные темы.

11 июля, 1729 год.

Я разгадала тайну нового сорта пионов! Кто бы мог подумать, что такое бывает! Оказывается, они меняют цвет в зависимости от настроения человека, которому их подарили. И не вянут. Совсем. Невероятно!

Кажется, у меня есть для них подходящее название.

Хамелеоны.

11 августа, 1729 год.

Последний месяц Матвей заходит в лавку всё чаще. Когда много посетителей, он стоит у окна и наблюдает за мной. Я веду себя увереннее, чувствуя его взгляд. Странное ощущение.

Если покупатель чем-то недоволен, Матвей помогает разрешить конфликт. Недавно он тихо выпроводил злого господина, который кричал, что мои цветы несвежие и вообще я продаю незнамо что, и он обязательно напишет об этом в газете. Не знаю, что такого сказал ему Матвей, но после короткого разговора этого мужичка как ветром сдуло.

По выходным мы гуляем в парке и ходим на редкие спектакли местного театра. В городе мало развлечений, но это не важно. Общество одного человека затмевает всё.

17 августа, 1729 год.

Всё так хорошо, что мне страшно. Боюсь даже делать записи в дневнике, чтобы не сглазить. Матвей пригласил нас с матушкой на обед в эту субботу. Нанёс нам визит сегодня утром и долго обсуждал что-то с мамой, а потом я показала ему наш сад. Сказал, что был бы рад познакомить меня со своими родителями.

Моё счастье омрачает только одно: я помню, что не должна влюбляться. Но что делать с этим глупым сердцем?

21 августа, 1729 год.

Проснулась с чувством тревоги и долго не могла понять, что со мной происходит. Так быстро… Я надеялась побыть здесь ещё немного, хоть пару недель! Но моё проклятие безжалостно. Время вышло. Завтра я очнусь в другом обличии и больше не увижу ни матушку, ни Матвея. И не смогу пойти на обед в субботу.

Сегодня четверг.

Глупо! Как я вообще могла на что-то надеяться?!

Собираясь в лавку, выглянула в окно, заметив, что хамелеоны изменили цвет. Стали тёмно-синими, хмурыми, как море перед штормом. Я схватила ножницы и выбежала в сад. Срезала большой букет.

Он придёт сегодня. Должна же я хоть что-то оставить после себя.

Время в лавке тянулось медленно. Стрелки нехотя передвигались по циферблату. Наконец зазвенел колокольчик, и вошёл он.

Моё настроение Матвей уловил сразу. Пока я подбирала букет для его матушки, не проронила ни слова. Просто слушала его голос. Смотрела. Запоминала.

Он пробыл рядом пару часов, а когда собрался уходить, я опомнилась.

Ох, чуть не забыла!

— Подождите, — окликнула я его, доставая букет хамелеонов из вазы. Вода со стеблей капала на мою юбку. — Это вам. Новый сорт пионов… называется хамелеон. Я вывела его сама. Хамелеоны меняют цвет в зависимости от настроения того, кому их подарят.

Матвей принял букет из моих рук и цветы окрасились в жёлтый.

— Вы со мной прощаетесь, Ярослава?

— Нет, вовсе нет. Просто хочу их вам подарить.

На память.

Вы правы, я прощаюсь, но не могу об этом сказать. Это не моё тело, и кто знает, куда меня забросит завтра. Я уйду так или иначе, а вот Ярослава — настоящая — останется. Не стоит создавать ей проблем.

Я бы очень хотела признаться! Одни боги видят, как мне хотелось этого! Но я не имею права. Это нечестно по отношению к самому Матвею. Заставлять его ждать неизвестно сколько лет, пока не проснусь в своём теле… Нет. Я ни за что так не поступлю.

А перед сном я оставила ещё один букет хамелеонов на столе в гостиной. Для матушки.

Часть третья

Раскаяние

19 июля, 1739 год.

Я устала менять лица. Устала жить чужой жизнью, устала от молодости. Хочется покоя.

Двадцать один год длится наказание, и я жду его конца, как манны небесной. Слава богам, в моей коллекции осталось всего одно лицо. Последнее.

Накануне, прежде, чем очнусь в новом теле, мне видится один и тот же сон. Облачённая в сорочку и совершенно босая, я оказываюсь в своих покоях (в замке родителей) и открываю дверь в гардеробную. В ней нет ни одежды, ни обуви, как в былые времена. С многочисленных полок на меня с немым укором взирают лица, а на стене, вместо любимого зеркала в изящной оправе, висит другое — то, что подарила Берегиня. Его массивная золотая рама исписана рунами; они мелькают, пока я подхожу ближе.

С каждым разом лиц на полке становится меньше, но стоит взглянуть в зеркало, как все прожитые жизни проносятся перед глазами. Все, кроме моей собственной.

Сегодня во сне я надела последнее лицо. Оно одиноко дожидалось меня на полке. Его черты давно отпечатались в памяти, ведь это первое лицо, которое я украла.

Какая грустная ирония: всё закончится тем же, с чего началось.

20 июля, 1739 год.

Её зовут Варвара. Хозяйку последнего лица.

Она (теперь уже я) живёт в старой усадьбе на севере столицы и целыми днями пишет картины. Варвара талантлива: люди на её портретах оживают в прямом смысле. Они двигаются, запечатлённые в сценке умелой рукой.

Семья у неё небольшая — мать и две младшие сестры. Отец умер год назад и после этого наступили тяжёлые времена. Без того небогатые, эти дворяне почти обеднели. Распустили слуг — остались пятеро самых верных.

Единственной надеждой на будущее матушка считает выгодный брак. Даже жениха подобрала. Богатый немолодой вдовец, купивший огромный дом по соседству подыскивает себе жену и положил глаз на Варвару. Сейчас он в отъезде, но, когда вернётся, нанесёт визит.

25 июля, 1739 год.

Мне напоминают о женихе при каждом удобном случае, и я с ужасом жду дня, когда придётся с ним встретиться. За эти годы мне порядком надоели дебюты, приёмы и мамаши, мечтающие удачно выдать дочерей замуж. Едва сдерживаю раздражение, чтобы не накричать на мать и сестёр. Но молчу, стараясь ничем себя не выдать.

Сейчас я Варвара.

27 июля, 1739 год.

Этот Вяземский — жених Варвары — оказался мужчиной грузным и неприятным. У него на голове виднелась залысина, а по шее градом струился пот. Но это не самое страшное. Хуже всего то, что он не стеснялся бросать в мою сторону плотоядные взгляды и отпускать неприличные шуточки, а когда матушка отворачивалась, так и норовил ущипнуть меня. Еле удавалось отодвинуться от него подальше.

Будь я на месте матери Варвары, прогнала бы его взашей! Но она не прогонит.

Семья в незавидном положении и всё благополучие зависит от этого брака.

Ну уж нет. Так просто я не дамся и за Варвару ещё поборюсь!

23 августа, 1739 год.

Три недели я ломала голову, придумывая, как избавить Варвару от этого старика. Не думаю, что молодая восемнадцатилетняя девушка горела желанием выйти замуж за мужчину вдвое (а то и втрое!) старше её. Даже ради спасения семьи. Но, кажется, я нашла выход.

Портреты. Знаю я одного ценителя необычных картин, и если всё получится…

1 сентября, 1739 год.

Пришло время воплощать план в реальность. Дольше тянуть нельзя — не за горами бальный сезон, и тогда от свадьбы отвертеться уже не выйдет.

Вчера я позаимствовала у горничной одежду и плащ, чтобы выбраться из усадьбы незамеченной и надёжно замотала покрывалом лучшую картину, которую возьму с собой.

Утром, спрятавшись в повозке, добралась до рынка, а там не составило труда смешаться с народом. Надеюсь, дома не сразу заметят мою пропажу. Последние дни я усердно симулировала мигрень и выходила в гостиную только после полудня, и то ненадолго, а после возвращалась в комнату и сидела там безвылазно.

Дом, который я ищу, находится в двух кварталах отсюда. Надеюсь, память мне не изменяет и адрес верный. Там живёт Андрей Александрович Прохоров — один из немногих дворян, с которыми я поладила, будучи княжной.

Девушкой я была вздорной, но его мягкость умеряла мой пыл. Тем более он отлично разбирался в живописи, которую я очень любила. Мы могли часами обсуждать её на скучных приёмах во дворце.

И мне, конечно, известно, что у Андрея Александровича есть необычная коллекция картин и что художники часто обращаются к нему за протекцией. Таланты он никогда не пропускает. На это вся надежда.

Но удача изменила мне, когда я не застала его в усадьбе. Дворецкий не пустил меня на порог и дождаться не позволил. Раздосадованная, я оставила дворецкому картину и записку, попросив передать их Андрею Александровичу, а после поймала карету и уехала.

Когда возвращалась домой, заметила в окно кареты знакомую фигуру. Тот мужчина на площади так похож на Матвея. Внутри всколыхнулось давно забытое чувство. Я не видела его столько лет… Неужели любовь не проходит?

9 сентября, 1739 год.

Я уже почти отчаялась, но сегодня моё ожидание было вознаграждено. Прохоров сам приехал в нашу усадьбу взглянуть на остальные картины Варвары, а потом предложил за них такую цену, что матушка едва не лишилась чувств.

Как я и надеялась, теперь выходить замуж за Вяземского ей необязательно. Когда вернётся в своё тело, Варвара сможет сама выбрать жениха.

Сегодня ночью я заснула с чувством выполненного долга.

11 сентября, 1739 год.

Весь день не покидало знакомое чувство тревоги. Но в этот раз ему вторила Берегиня. Я слышала её голос в своей голове. Он шептал:

— Ты готова вернуться, княжна?

Мне страшно. Долгие годы я ждала этого дня, мечтала о том, как верну своё лицо. Корила себя за эгоизм и подлость, которые, как сорняки, проросли в моей душе. Я прожила множество чужих жизней, вместо того, чтобы прожить свою. И если бы только та юная княжна была чуть добрее, если бы ценила то, что имела, кто знает, как всё могло сложиться.

Но больше я не совершу такой ошибки. Возможно, это последняя запись в моём дневнике. Понятия не имею, сохранится ли он, когда, после долгожданного пробуждения, мне захочется забрать его и уцелеет ли тайник, который я соорудила в боковой стенке камина. А может быть, когда проснусь, забуду всё, что произошло за эти годы. В любом случае, сегодня я хочу закончить, дав слово самой себе.

Я, княжна Сулицкого государства, торжественно обещаю достойно прожить остаток жизни, отмеренный мне Судьбой.