Длани Владыки

I. Дхо'Харан

Месяц К’шар, 388 г. правления Раэхнарра, окрестности гарнизона Диаман

Кожистые крылья развернулись, ловя поток поднимающегося от земли горячего воздуха. Кацат дернул повод, заставляя летуна запрокинуть голову и подняться выше. Пространство вокруг едва ощутимо подрагивало, покалывало отголосками грозовых разрядов. Сухие грозы часто проносились над Исайн'Чол, настолько, что это смутное предчувствие угрозы стало практически привычным. Им придется или подняться почти к самым облакам, чтобы миновать фронт, или остановиться где-то и переждать. Вот только спираль Краэтт уже осталась позади, а o’хаэ не думал подниматься выше или отклоняться от выбранного маршрута — строго на северо-восток, так быстро, будто хотел сегодня обогнать молнию.

Кацат позволил силе растечься вокруг, пространство исказилось сильнее, задрожало, а воздух стал еще прозрачнее и невесомей. Кусочки мозаики кружились вокруг, испуганно разлетаясь от мощных взмахов крыльев. Энергия приближающейся грозы заполняла воздух, первые разряды потрескивали на кромке одежды и кончиках волос. Кацат потянулся вперед, собирая больше силы, ощущая, как зеркальная мозаичная гладь окрасилась зеленоватыми всполохами. Мигнуло. На целый такт верх и низ перемешались, на них пахнуло леденящей пустотой, так искусно прячущейся между кусочками мира, а потом под крыльями летунов показался первый ряд валовых укреплений Диамана. Разразившаяся гроза бушевала где-то позади. Проскочили. Пальцы Кацата крепче стиснули поводья, будто этого было достаточно, чтобы придать пространству вокруг больше стабильности. Не сейчас, не после того, как в голове разлетелся и собрался на осколки мир. Тончайшая зеленоватая дымка окутала сознание, бесцеремонно проникла под кожу, внутри словно натянулись невидимые нити, впивающиеся в позвоночник, заставляющие держаться ровно все то время, что летуны, заложив крутой вираж, снижались, цеплялись за камни взлетных площадок гарнизона.

Возвращаться сюда было… странно. Еще страннее — не прислушиваться к дрожи пространства, в любую секунду ожидая, что оно завьется петлями дорог, рассыплется кавернами и провалами, исторгнет из себя очередную снежную бурю. Диаман спал, окутанный зеленоватой дымкой. Она вилась под ногами, цеплялась за кончики пальцев, напевала едва слышную песнь. Кацат шел за ней до самой привратной башни, едва ощутимо дышащей пылью и невесомой костяной взвесью, что проникала под кожу с каждым вдохом, недовольно скреблась внутри, рвалась наружу и тут же успокаивалась, стоило отозваться — позволить зеркальным осколкам смешаться с ней, перемолоть в труху и пыль, растворить зеленое белизной.

Багровая луна украсила башню густыми тенями. Тяжелыми, тягучими, и более надежными, чем камни, по которым они стелились. Пульсирующие жилы старых скреп переплетались с ними, удерживая цельной конструкцию, что должна была рухнуть еще обороты и обороты назад, но так и застыла, скованная зеленоватыми осколками безвременья и собственной живой тенью. Один шаг — взметается вверх костяная пыль, а время будто сворачивается клубком, откатывается назад, как южное море, обнажая все те же камни, скользкие от пропитавшей их крови. Пахнущие отголосками старых смертей. Раэхнаарр стоял на вершине. Узкая каменная дорожка, что зависла в воздухе, удерживаемая застывшей во времени тенью. Зеленые искры, отматывающие назад время для крепости. Сероватая костяная пыль — нить, протянутая обратно, чтобы не заблудиться, не потеряться в бесконечном танце чужих гаснущих огоньков.

Нет смысла тянуть. От Диамана до Источника Денхерим — четыре перехода или один зеркальный портал. Один длинный шаг через мертвую, искаженную реальность. Зеленые искры пляшут вокруг, оплетают пальцы причудливой вязью. Мир отзывается охотно. Будто только и ждал, что кто-то тронет застывшую мозаику, вдохнет в нее на мгновение жизнь, напомнит о тех, кто обороты и обороты шагал сквозь нее, наполняя зеркальные тропы холодными черно-белыми осколками. Шаг в пустоту и один такт, чтобы почти ощутить чужое касание, терпкий и раскаленный запах крови. Кромки зеркал всегда были непозволительно остры.

Он спал. Все это время спал, затянутый в мутную пелену обязательств и пустых ничтожных дел. Пробуждение оказалось жестким и резким, как битые зеркала, стеклянной крошкой сыплющиеся на открытые раны, впивающиеся в плоть и растворяющиеся в крови. Черное и белое — резко, полно, глубоко, до дрожи и рези, до острого чувства дыхания после смрадных и душных подземелий, пусть и вдыхать приходилось осколки льда и раскаленное стекло. Денхерим пел, шептал, звал, ластился под руки и обиженно вонзал зубы, жалуясь на тишину и пустоту. Проникал глубже, манил и тянул отголосками силы, которые и так были им. Растворял в себе, безмолвно обещая, показывая бесконечную глубину пустоты и звезды на дне, отражался в гранях тысячи зеркал, даря редкое чувство принадлежности. Цельности. Отравлял каждым касанием, сладковатым гнилостным безумием, стекал с пальцев клейким маслом, но снова и снова дарил звезды, редкие как капли росы. Желанные более, чем сама жизнь. Он уже мог обрести все это. Еще тогда мог.

Пространство дробилось и искажалось. Рассыпало во все стороны жадно рыскающие жгуты черно-белой энергии, рвалось, желая заполнить глухую внутреннюю пустоту, коснуться живой плоти, сплетая жилы и камни, наполняя себя чужой ускользающей жизнью. Даже продвинуться вперед сквозь искажения стоило немалых усилий. Шаг, еще шаг, до самых литых стен, в которых больше нет ни зазоров, ни проходов. Единый монолит. Темный, живой, дышащий, корчащейся в бесконечной агонии. Дышащий безумием и заражающий им все вокруг, обращая в свое хищное искаженное подобие. Уродливое пятно, расползающееся все дальше по хрустально белым нитям и угольно-черным зрачкам. Снять бы его. Сорвать. Выправить, как выбившийся сустав, уже воспаленный и пропитавшийся кровью и гноем, вскрыть и позволить умелым рукам исправить и заровнять.

Кацат смотрел долго. На содрогающуюся в агонии крепость, отдающуюся каждой пульсацией в его сосредоточие, на перекрученные нити перепутанных связей, на искаженные, будто старые переломы, пространственные скрепы. Все можно исправить. Распутать болезненное проклятие, сковавшее стены, очистить и выправить вдоволь напившийся чужой кровью и безумием Источник. Напомнить ему о звездах и зеркалах, о бесконечных глубинах и белоснежных хрустальных нитях, об игре лунного света на мозаиках мира. Влить силу, так много, чтобы в бесконечных бликах Танцующего Источника утонуло все, окрасилось новым цветом, выдохнуло и, наконец, распрямилось как должно.

Корона давит на Раэхнаарра. Кацат едва ощущает ее тяжесть — самым уголком сознания ощущает, но и этого достаточно, чтобы слышать отголоски песни всех четырнадцати Источников, неровный мотив, тянущий во все стороны, оборванный и наспех соединенный там, где не хватало целого большого звена. Пустота, которой совершенно не на что опереться. Что будет, если позволить этой силе идти вперед? Дать свободно разлиться вокруг, вплестись в окружающий неровный ритм, усмирить серым и зеленым, протянуть исчезающие тропинки над пустотой. Сила поднимается широкой волной, примеривается, готовясь запустить острые костяные когти в пульсирующий искажением клубок.

— Не сейчас, — пальцы впиваются в плечи, как и всегда — легко миновав все линии обороны, так крепко, что чувствуется жар и биение крови. Не сейчас, когда всей воли и сил Раэхнаарру едва хватает, чтобы удержать обрушившуюся мощь. Когда ни на мгновение не утихает схватка на границе, а Рубеж Черных Башен дрожит и того и гляди расколется под раскаленной солнечной мощью. Не сейчас, когда выиграть Денхерим означает проиграть Раэхнаарра Кэль.

Денхерим поет, опутывает тягучей вязкой пеленой, сковывает и отступает, срезавшись о внезапно обретшую алмазную твердость зеленоватую дымку. Она тянется вперед, оплетается вокруг властным прикосновением, ледяными тисками успокаивает разум, очищает взгляд, и все, что он видит — затянутая собственной тенью громада старой крепости. Тихая, скованная тяжелым тревожным сном. Грозящая пробудиться от каждого неровного вздоха.

Кацат смотрит вверх, не видя неба в свете трех лун, только ощущая безмолвное успокаивающее присутствие. Из него никогда не получилось бы достойного манш’рин. Ни один из них, выбирая между Источником не изберет что-то иное. И не сочтет цену достойной. Серебряная маска плотно прилегала к лицу и ей совершенно не мешали белые денхеримские гербы.

I. Илиа'харан

Фейрадхаан мир всегда напоминал ло’дас: если играешь действительно хорошо, то выиграть невозможно. Из всех ловушек найдется выход, а против стратегии — своя контратака. Можно получить преимущество, разыграть кон в свою пользу или даже ощутить временное превосходство, но… три хода, доска поворачивается и отсчет начинается заново. В ло’дас редко играли, соблюдая все правила. Необходимость победы, торжества превращала трехходовое преимущество в условный выигрыш. Бесконечность партии лишала ее смысла. Фейрадхаан слишком хорошо разбиралась в иллюзиях, чтобы верить в упрощенность мира.

Золотые и серебряные клетки медленно движутся по кругу, сменяют друг друга, растворяются в слоях реальности над старой доской и снова возникают из небытия. Их танец выглядит хаотичным, но и он подчинен сотне мельчайших условностей, следствий старых ходов и запланированных ловушек. Стоит всмотреться внимательнее — и перед глазами разворачивается тонкая подрагивающая сеть скрытых механизмов, едва заметное касание — и она уже сплетена по-другому, вывернута и выгнута, грозя через несколько ходов отразиться совсем иным образом. Только глупец думает, что игрок — тот, кто передвигает фигуры. Истинная власть принадлежит управляющему доской. Клетки дрогнули и поменяли цвета, обращая в пыль все стратагемы и превращая заведомо проигрышную позицию в удачный ход. Фейрадхаан вытянула вперед руку и подтолкнула малую сайн к замершему в ловушке всаднику с луком, который всего такт назад мог рассчитывать на знатный трофей в виде Золотой Башни. Доска менялась, перетекала из одной формы в другую, но как бы не оборачивалась ситуация, Фейрадхаан не сомневалась — в конце концов все сложится именно так, как она видит. Не важно, сколько позиций и маленьких оборотов придется проиграть, когда завершится большой — вся доска окрасится золотом. Предопределенность власти пьянила.

Отдаленное дрожание силы прошло легкой рябью, отдалось вибрацией в кончиках пальцев. Она замерла, изучая его, пробуя на вкус самым кончиком языка, едва сдерживаясь, чтобы не вонзить поглубже зубы, подтащить к себе и изучить поподробнее. Не время. Фейрадхаан отступила в сторону, почти сливаясь с тенями зала, беззвучно перемещаясь туда, где сейчас надлежало сделать ход. Огромная доска вокруг опасно шаталась, скрепя напряженными до предела нитями, и оставалось совсем немного времени, до того как главная из них крепко застынет в ее пальцах. Каждая сайн имеет шанс заменить Крадущую на доске, почувствовать, как от каждого ее хода меняется мир.

Власть любит символы. Пальцы Фейрадхаан скользили по сплаву свинца и серебра, скрытым в изгибах короны бурым разводам. Символы и цену. Пульсирующая волна энергии казалась далеким эхом, звала и манила к себе. Коснись, обуздай волну. До золотого превосходства — всего один шаг. Такт абсолюта, за которым очередное бесконечное падение. Идеальная ловушка для мотыльков.

Свинцовая корона лежит на самом краешке доски, сейчас свободным от фигур. Фейрадхаан слепо щурится, всматриваясь в глубину холодного сияния, приближается, будто падает в его глубину, и так же стремительно отстраняется, любуясь расходящимися бликами. Власть — в возможности. В тонкой грани неопределенности перед моментом выбора.

Сеть стягивается вокруг свинца и серебра, вертится, будто клетки доски, по которым, словно следуя течению водоворота, скользит фигура, танцует по строго отмеренным нитям, еще не осознав, не ощутив — каждый ход изучен, отобран и принят во внимание. Как бы не вязались нити — узор будет неизменен.

Границы клеток кажутся нерушимыми: золото и серебро, абсолютная противоположность, не позволяющая усомниться в исходе. Фигурка сайн застыла в окружении серебра. Сила, холодная и терпкая, давит, сминает, обжигает ощущение сжимающихся вокруг сердца когтей. Почти ставшим реальным небытием. Но нити дрожат, нити плетутся сквозь реальность, вжимаются острыми крючьями, и стоит лишь потянуть за них, как мир начинает бешено вращаться вокруг, превращая в бессмыслицу любой сложный расчет. Власть в возможности влиять, не совершая хода.

Серебро холодит прикосновением, растекается в мыслях, замирает нитями, шепчет едва уловимым эхом. Ему легко поддаться, легко не заметить, как движение чужой тени, до мельчайших подробностей повторяющее твою собственную. Фейрадхаан ловит его кончиками пальцев, следует ему, вплетая в танец свой собственный узор, пока они не сливаются так, что уже невозможно сказать — чье движение рождает начало. До тех пор, пока это перестает иметь значение. Тень тени, начало и отражение.

Истинная власть там, где между золотом и серебром нет разницы.

I. Схолах'харан

Тень не терпит слабостей и не прощает ошибок. Тень способна ждать бесконечно долго и всегда остается наготове. Любой, кто хоть раз шагнет в ее ледяные объятия, знает — он вернется и однажды станет всего лишь частью бесконечно холодного моря. Победа тени — это всегда лишь вопрос времени. И чем сильнее становишься, чем больше ты покоряешь ее, тем ближе ее победа. Потому что однажды ты просто не заметишь, что уже стал ее частью. Шаг вперед здесь — это всегда шаг в глубину. Ни маяков, ни огней и не единой возможности повернуть назад. Бесконечное падение в пустоту. Стоит только на мгновение забыться, потерять контроль — и тень не оставит ни шанса покинуть ее объятия. Не отпустит добычу и на мгновение, выпотрошит до самой сути, оставив только оболочку, пустую, равнодушную и такую же жаждующую наполнения, как она сама. Просто еще одна тень.

Никто не осмеливался забираться в тени так далеко, как это делали Вельде. Растворяясь, следуя по самой грани дозволенного, позволяя ледяным когтям добраться до самых отдаленных уголков и неизменно ускользая туманом из пальцев. И ни на мгновения не забывая о цели. Чтобы вернуться — нужно всегда идти вперед. Рихшиз позволил себе раствориться в черных потоках, отдаться их течению. Время в тени замедлялось, размазывалось и будто бы не существовало, но все же где-то в смутной глубине своего сознания он ясно ощущал — пора возвращаться. Вперед и вверх.

Шаг. Чернота вокруг стала плотнее, осязаемее, сомкнулась над головой холодными водами подземных озер, утягивая глубже, не желая отпускать зазевавшуюся добычу. Ускользнувшее чувство времени подвело его. Один нестерпимо медленный удар сердца — отсутствие движение, принесшее мгновенное ускорение падения. Тень не терпит неподвижности. Остановиться здесь — означает сдаться, отдаться милости темных потоков. Тень не оставляет возможностей рассуждать, только действовать, и, если рассудок подвел, все что остается — довериться инстинктам. Позволить цели вывести себя на поверхность. Если она окажется достаточно значима.

Рихшиз падал, выстраивая в сознании длинный узкий коридор собственной памяти, множества вещей, что составляли его сущность и могли существовать только за пределами тени. Ступени вечной лестницы вверх. Или вниз. Для места, где не существует направлений — никакой разницы нет.

Тень словно редела, медленно и неохотно, Рихшиз почувствовал, как ледяные когти тени отпустили его, сворачиваясь незаметным клубком в складках плаща, украшенного императорскими гербами. Лицо холодил край серебряной маски. Проникал колючими искрами под кожу, вымораживал до самой сути с жадностью, достойной тени, но, неизменно — выводил вслед за собой на поверхность.

Когда серебряный холод впервые коснулся его, Рихшиз не ждал перемен. Сменив герб — невозможно сменить сущность. И есть вещи, что оставались вечными: даже оказываясь у трона, все Вельде отступали в его тень, незаметные, не узнанные — и тем совершенно точно выделяемые. Так было всегда.

Но вначале вместо тяжелого, крошащего в пыль и перемалывающего под себя удара, он почувствовал лишь тонкую стальную струну, протянувшуюся сквозь всю его сущность, разворачивающую, подсказывающую, направляющую, а потом и вовсе вместо привычно-уютной тени оказался на слишком ярком для него свету. Без возможности ускользнуть и раствориться. Только — принять удар от мира, который наконец-то разглядел его слишком уж хорошо.

Рихшиз пытался раствориться в собственной безликости — за полотном серебряной маски и темного плаща, но на фоне других излишне белых одежд и небрежных манер лишь сильнее оставался на виду. И уже не ощущал себя тенью большей, чем сами тени. Скользить среди них, таиться, стало сложнее, а возвращаться — неизменно легче.

Рихшиз поправил серебряную маску на лице и окончательно шагнул в живой мир. Горячий, безумный и слишком открытый, мгновенно навалившейся сотней красок и ощущений. Он замер, расфокусируя сознание и позволяя миру плыть сквозь него, делиться жизнью и ритмом. Привычный холод бежал вдоль позвоночника, отдавался требовательным зовом в пальцах, и Рихшиз уверенно скользнул туда, где нетерпеливое ожидание грозило вот-вот разлиться искрящейся, горячей и гневной волной, способной в один такт выжечь любые отголоски теней.

I. Тайо'харан

Альтальэ всегда нравился мир. Такой хрупкий, он пересыпался костяной пылью в ладонях, умирал и каждое мгновение жил. Завораживающее зрелище, которым он хотел насладиться в полной мере, рассмотреть каждую крупинку нарождающейся смерти. Она — будущее, единственно возможное для всего мира. Единое, общее, цельное, рассыпающиеся на крупицы возможностей и вероятностей.

Костяная пыль сыпалась с ладоней, висела неощутимой взвесью в воздухе, стелилась лунной дорожкой под ногами. Альтальэ никогда не выбирал путей, они сами приводили его туда, куда необходимо. Но задерживался он только там, где ледяная длань смерти по-настоящему ясно ощущалась сквозь биение жизни.

Он не мог пройти мимо только принявшего корону тих'гэар. С его пальцев сыпался прах и хрустящий пепел, серая пыль кружилась вокруг, а каждый шаг отдавался холодным пламенем и сухой рассыпающейся кровью. Альтальэ притянуло к нему, как железную стружку притягивают магниты в кузнице. Костяная пыль танцевала вокруг ладоней, отпечатывалась словами клятв на лице, руках, самой его сути и не оставляла иных выборов и шансов. Он всегда знал, что именно и почему выбрал, и никогда не спрашивал, почему выбрали его.

Альтальэ нравилось наблюдать. Пылинки оседали вокруг, очерчивали иные силуэты — жизнь, состоявшую из тысяч маленьких смертей. Ему нравилось читать их, ловить капли пролитой крови и знать, когда прольется кровь каждого из них. Костяной флер вился за ними, будто имел собственный разум и страсть: ложился плащом на плечи и стискивал в стылых объятиях, тянул назад сотнями рассыпающихся прахом рук и шепотков несгибаемого Кацата, отвоевывавшего каждый свой миг у подступающего безумия; летел искрящимися крыльями, заманивал танцующими тропинками, вертел, будто хрупкого мотылька, вечно безымянную и безликую Фейрадхаан; скользил по костям и плоти, стискивал ледяными тенями и ускользающей реальностью невозмутимого Рихшиза; смеялся и отравлял каждым касанием, вонзался острыми иглами в неистового Горциара. Они все защищались от него, делали шаг в сторону, не замечая, как падают в самое сердце бури. Вдыхали стылый воздух так, будто тот являлся самой жизнью. Альтальэ лишь улыбался, ощущая, как и сам становится лишь прахом, пылью и костяной взвесью.

Иногда голос праха становился слишком силен, Альтальэ ясно слышал его, но отчего-то лишь упрямо раскладывал кости, собирал тонкие пылевые нити, рисуя ответы на не заданные вопросы и прокладывая невидимые тропинки в костяной взвеси. Рано или поздно все станет лишь прахом и пылью, но он хотел, чтобы они умирали как можно дольше. И стылые когти размыкались, становились тише шепотки, а кость под ногами обращалась сталью, звенела призывными колокольчиками на тропинках из мира теней, стягивала кровящие раны.

Альтальэ смотрел на мир сквозь прорези серебряной маски и чувствовал, как вес смертоносной короны из стали, свинца и серебра самым краешком давит и на его плечи, а костяная пыль кружится вокруг в своем бесконечном танце.

I. Окиа'харан

Сила. Терпкий раскаленный поток пламени, растекающийся по жилам, зовущий, обещающий, облекающий второй кожей и подчиняющий. Самовольно, неумолимо, не оставляя не единого шанса уклониться и избежать ломающего кости, выплавляющего жилы и перемалывающего в прах удара. Застывшее Сердце пахло песком, кровью и медью. Мучительно-жестокое, болезненное и ядовитое. Невыразимо сладкое и притягательное.

Когда Горциар впервые коснулся его, ему показалось, что он ослеп, лишился разом всех чувств, которые заменила горечь сдираемой раскаленным песком кожи. Сила погребла его, протянула и небрежно отбросила в сторону. Нет сопротивления — нет интереса. Он застыл, пытаясь заново собрать свою сущность из осколков, а потом снова потянулся к самоубийственному сиянию. Зову Источников невозможно сопротивляться.

Сердце Эшсар равнодушно. В нем не кипит страсть, его не смущает ярость, и оно ничего не смыслит в притягательности. Совершенная мощь, лишенная цели и воли. Сила текла свободно, наполняя собой каждую клетку тела, обращая его своим подобием. Ластилась, не замечая, что каждое ее касание — раскаленные когти и крючья, искала выход и направление. Управлять ей — легко.

Сила гнулась, ломалась, обрушивалась слепящей волной и послушно замирала в тисках чужой воли. Когда манш’рин касается Источника, сердце перестает быть равнодушным. Чужая мощь завораживала, выбивала из-под ног осколки реальности, затягивала в себя и совершенно бесцеремонно покоряла. Не оставляя выбора и возможности уклониться. Медь плавилась, и даже танец песка оказался подчиненным единому рисунку. И каким бы смертоносно-обжигающим он не казался — невозможно не попробовать поймать его в ладони. Обжечься до самой кости, с восторгом наблюдая, как шипит и пузыриться кровь, как жалкая плоть расползается в стороны, а раскаленная сталь не оставляет шанса вздохнуть.

Мощь манш’рин Л’ли’эда’эда’ры казалась неоспоримой. Совершенной.

А потом раскаленный песок обернулся ледяным стеклом. Вымерз до самой сути в чернильно-фиолетовый, застыл насквозь пронзенный тонкими острыми копьями и рассыпался сухой костяной пылью. Медь растеклась под серебром и свинцом, а Горциар почувствовал, как холод прорастает ядовитыми кристаллами сквозь плоть, стремится вверх и тут же давит, вжимает в равнодушный призрачный мрамор дворцовых плит. Пламя грызло его, жадно выискивало малейшую щель и опадало, бессильно соскользнув по гладкой стальной поверхности, чтобы в следующую секунду снова вцепиться, накрыть яростью и восторгом, почувствовав отстраненную беспощадную силу нового Владыки.

Сила рассыпалась иллюзией. Горциар замирал среди мятущихся пятен светотени, чувствуя, как даже ток крови смиряется в единую застывшую точку. Тяжелый шлейф древней мощи растворялся, небрежно отброшенный в сторону, а тяжелая свинцовая корона казалась лишь безделушкой в чужих руках.

Сила не была абсолютной, а ее привкус напоминал сухую медную пыль.

II. За пустотой

Поединок. Мы близко познакомились.

А. Первухина «Ветер перемен»

430 г.п. Коадая, гарнизон Чи, Исайн’Чоль

Шелест. Он не стихал ни на такт — звучал на самой грани слуха, растворялся во множестве повседневных звуков, стоило лишь обратить на него чуть больше внимания, и неизменно возвращался снова. Гарнизон Чи тонул в шелесте множества переплетенных тончайшей паутинкой нитей, отзывался на каждое движение. Нити сдерживали движение. Кацат прислушивался к ним, касался самыми кончиками пальцев неожиданно жесткой и непривычно неподатливой мозаики пространства. Пустоты в Чи было намного меньше, чем в Денхериме. Непривычное постоянство. Мир вокруг него самую чуточку колебался, изменялся в мельчайших своих деталях, вспыхивал в разливающихся отголосках силы. Безжалостно выдавал охватившее его волнение. Кацат замер, стараясь угомонить вихрь собственной силы, удержать его в хрупких пределах плотной ткани и успокаивающего холодка стали, но от этого стало только хуже — Денхерим не терпели неподвижности. Все его существо жаждало движения. Изменения. Но позволить себе нервно расхаживать из угла в угол, как это делал кто-то из нетерпеливых Эшсар, он просто не мог.

Чужая сила будоражила пространство, разрывала его короткими яркими всполохами, и Кацат заставил себя прислушаться к ней — понять по ряби разбегающихся волн, какие камни их породили. Знакомых всполохов почти не было. Он ясно чувствовал лишь тяжелый холодок теней Трайд, но их хозяин казался настолько закутанным в свой кокон, что того и гляди рухнет на ту сторону. Серая паутинка Леконт почти сливалась с окружающим фоном Источника, но их безошибочно выдавала то и дело пробегающая по нитям дрожь. Не только ему не хватало контроля. В спину кольнуло ощущением чужого внимания, и Кацат вновь заставил собственную силу замереть. Не стоило демонстрировать излишне много любопытства. Силу соперника надлежит узнавать в бою, но удержаться от попыток выяснить хоть что-то заранее никак не удавалось. Впрочем, даже если бы все здесь позволили бы себе открыть лица — это не дало ровным счетом ничего. Решения принимали ашали, а понять их логику для гайтари всегда оставалось за гранью мыслимого.

Мозаика пространства вокруг снова дрогнула, и Кацат с трудом удержал ее неизменной — не стоило демонстрировать кому бы то ни было, как ему хочется оказаться где-нибудь подальше от рваных пульсаций Источника Леконт. Ближе к холодным зеркалам и плавным течениям Денхерим. Сколько бы он не вслушивался, но пространство вокруг танцевало только вокруг него одного. И сколько бы Кодекс не требовал выходить за пределы собственных стен, он предпочел бы не удаляться от них слишком далеко. В конце концов, гарнизон Т’зих’зир ничем не хуже Чи. Вот только никто не хотел позволять последней верной короне крови севера находиться так близко к источнику собственной силы. В каком-то смысле его пребывание так далеко на западе можно было считать гарантией крепости границы у Денхерима. Пространство вокруг вновь затанцевало рябью. Не самые лучшие мысли для того, кто хочет сохранить хотя бы подобие контроля.

Чужая звонкая сила обдала холодом виски, незримо подталкивая вперед. Пора. Кацат с ленивой демонстративностью соскользнул вниз, на утоптанную тысячами ног тренировочную площадку. Он не думал, что доведется шагнуть на нее первым из всех. Ди’гайдар — боевые двойки — всегда были основой военной единицей дейм, а сила их зависела от того, насколько два совершенно разных существа смогут действовать как одно целое, поэтому все двойки формировались так рано, как это только возможно, но никогда в пределах одной грани Источников. Ашали указывали возможность — называли тех, кто может попробовать, но даже им было не под силу предсказать исходы. Доверять можно только собственной силе — никто не даст ответов вернее.

Шаг. Все догадки, предположения, смутные надежды и опасения остались где-то далеко, надежно спрятанные за гладью черных зеркал. Кацат не сдерживался. Острые зеркальные копья вонзились в плотные нити, окутывающие площадку, расшатывая ее и превращая пространство вокруг в нечто… менее стабильное, мозаику, из которой можно будет слепить все, что угодно. Кто бы ни оказался на той стороне — он не собирался проигрывать.

Разбегающаяся рябь изменения остановилась, будто натолкнулась на монолитную стену. Расползшиеся нити замирали, прихваченные серо-зеленой изморозью. Застывали, чтобы рассыпаться пылью, стоило чужой хватке хоть на мгновение ослабнуть. Кацат сощурился, вглядываясь в черноту чужой маски. Знаков различия здесь никто не носил, но есть вещи, которые невозможно спрятать. Как изменчивую силу Денхерим. Он не сомневался в том, что узнан, а значит, имел право на равную информацию. Стылая сила дразнилась, текла вперед, вымораживая мир неподвижностью. Не южанин и не восточник — слишком холодно для первых, а силу последних Кацат знал слишком хорошо. Значит, кто-то из западных. Но не Леконт. Энергия пульсировала диссонансом, а шелест казался резким и недовольным. Своих так не приветствуют.

Кацат еще размышлял, торопливо перебирая варианты и сочетания — все, что знал об арон запада, все, что можно было использовать как лазейку в чужой обороне — а противник уже устремился вперед, рывком сокращая разделяющее их расстояние. Обороняться он и не собирался. Но атаковать в лоб Денхерим? Мозаика дрогнула, стремительно перестраиваясь, мир вертелся, меняясь быстрее, чем успевало отмерять свои такты сердце. Тсоруд или Элехе? И тем, и другим хватило бы безумия на подобную выходку, но… не для того, чтобы продолжить прямую атаку, понадеявшись лишь на собственную силу и скорость. Кацат едва успел подставить рукоять нагинаты, блокируя удар тяжелого меча. Пространство покачнулось, заставив его отступить на шаг. Кэль. Кому еще придет в голову подобное безрассудство? С беззвучным треском пространство вокруг раскололось, выпуская множество тонких призрачных копий. Мир звенел пустотой. Пустота замирала, исчерченная тонкой серой нитью, заполненная тусклыми зеленоватыми искрами, что стремились остановить бесконечное падение — распад — неизменная судьба любой не-пустоты.

Давление тут же ослабло, а широкий круговой удар почти остановил движение призрачных копий. Но Кацат не собирался дать противнику возможности ускользнуть и выиграть время. Кэль славились своей способностью совершить невозможное — ускользнуть из смыкающихся над головой жерновов, но не менее они славились талантом под эти жернова попасть, погнавшись за призраками вместо надежных троп.

* * *

Раэхнаарр Кэль не сомневался — единственным аргументом, которым ашали довольствовались при формировании ди’гайдар, являлось их своеобразное чувство юмора. Но все же иногда в выбор закрадывался здравый смысл, иначе на площадку бы вместе с ним спустился Фэльч. Что может быть интереснее, чем заставить кровников договариваться. Разве что заставить кого угодно договориться с Эшсар. Вероятно, у ашали все же было больше здравого смысла, чем ему думалось изначально. Пусть и Денхерим были лишь немногим лучше южан.

Мир вновь разлетелся беспорядочными осколками, перемешался крошкой и стеклянной пылью, но его собственный удар от этого не отклонился ни на гран. Лучше всего Кэль умели видеть свою цель. И сокращать расстояние к ней до удара меча. Раэхнаарр на мгновение выпустил из жесткой узды свою силу, стягивая пространство под ногами хоть в какое-то подобие устойчивости. Считалось, что Денхерим нельзя подпускать близко, но Раэхнаарр думал, что держаться на расстоянии — тактика еще более глупая и безумная. Они не Глассиар, чтобы открывать каверны под ногами, но перемешанные куски пространства выглядели ничуть не лучше. А мельтешение осколков уж как-то можно игнорировать, если не полагаться слишком сильно на глаза. Цель и кончик клинка. Все остальное — не имеет смысла.

Нагината — оружие средней дистанции, ей нужен хотя бы шаг и простор для маневра. Оттолкнуть от себя, открыть провал под ногами и ударить вихрем копий для верности. Классический прием, который невозможно провернуть, когда противник делит с тобой каждую пядь пространства. Удары короткого клинка перемежались тяжелыми выпадами силы, и Раэхнаарру казалось, что чужая оборона постепенно прогибается под натиском. Шаг, еще один. Но вместо колко-пряного торжества победы с каждым тактом накатывало кисловато-острое раздражение. И это все? Что могли увидеть ашали, если заставили их скрестить клинки?

Глаза над темно-серой кромкой маски не выражали ничего. Такие же бело-голубые, как свет Фаэн, скрывающий луны. Пустота. А спустя такт мир под ногами исчез. Холодная, гулкая, колкая пустота навалилась разом со всех сторон, мгновенно поглотив все зеленоватое и серебристое — здесь попросту не существовало времени, не существовало материи, которую можно было вернуть в исходное состояние, только пустота, более абсолютная и жадная, чем даже тени восточных пределов. Чужая сила растекалась и сливалась с пустотой, сдавливала ее в жесткий тугой ком. Мигнуло. Ослепительный свет лун и надежная твердость ударивших в спину камней вернули ощущение реальности, а вместе с ним — холодное жало клинка, скользнувшего вверх от горла по темной ткани расползающейся под его напором маски.

Проигрыш, оказавшийся приятнее померещившейся победы.

II. Падение

432 г.п. Коадая, гарнизон Чи, Исайн’Чоль

Крепость падала. Серебро расходилось волнами, оставляя после себя непроглядную черноту, поглощающую все, что касалось ее хотя бы краем. Крепость стояла. Откованная заново зеленым и серебром, восстановленная из разлетающейся черной пыли. Умирала и возрождалась, застыв на шатких качелях времени и пространства. Серое-черное-зеленое. Бесконечный цикл, что повторялся снова и снова.

Но Кацат чувствовал — расползающейся под пальцами мозаикой ощущал, что каждый новый цикл продляет черноту, что завоевывает свое быстрее и легче, а зеленого с каждым разом требуется все больше, его паутина медленней, и скоро — совсем скоро не останется ничего, кроме искрящейся черноты. Крепость падет.

Это знание не было уникальным: как он сам ощущал дрожь истончающихся нитей, так застывший рядом Раэхнаарр чувствовал бессилие зелени. Будь здесь хоть кто-то из способных рисовать петли… Но никто из Элехе не пришел в Чи, а по ту сторону пустоты слишком осязаемой стала ледяная хватка Глассиар. Крепость обречена.

Мысль не успела стать словом, как все нити вокруг недовольно всколыхнулись, зеленое прянуло в сторону, растворяясь холодным серебром. Мозаика рассыпалась, не успев собраться. Кацат целый такт наблюдал за вновь опадающей в пустоту крепостью, а потом шагнул вперед, туда, где зелень отчаянно стремилась стянуть пустоту лучшим из материалов — кровью и обнаженной костью. Стоило ли помедлить еще такт?

* * *

Холодно. Два оборота назад пустота коснулась его лишь самым краем, но сохранилось в памяти так отчетливо, будто не ушла совсем — затаились на время среди осязаемых нитей, а теперь жадно вгрызлась в плоть, ловя ускользающие такты дыхания. Раэхнаарр стянул зелень плотнее, прокладывая сквозь пустоту дорожку замерших шагов, туда, где она становилась абсолютной, вымораживала, разрывала на части… Слишком сильная и от того уверенная в собственной неприкосновенности.

Сердце Элехе билось где-то совсем рядом, но так же оно могло быть на другом конце мира — холодное и недоступное, не желающее поделиться и искоркой силы. Словно в насмешку над ним эхо Танцующего стало сильнее и ближе, облекло плечи плащом, даря еще крупицы — возможности шагнуть вперед, разорвать холодную пелену. Сколько бы Глассиар не твердили о пустоте, под ногами они предпочитали иметь нечто… более материальное.

Широкий клинок взлетел вверх, ловя дополнительными лезвиями чужие мечи — слишком короткие, чтобы оказаться помехой на расстоянии шага. Под ногами разлилась пустота — на долю такта — а потом мозаика мира прошла рябью, даря крошечный островок стабильности. Достаточно, чтобы завершить намеченный удар. Смерть или слава. Пустота разомкнулась, принимая того, кто так долго удерживался на самой ее грани.

Где-то за спиной движение черноты замедлилось, зелень меняла ее на серебро, а крепостная башня стояла, оплетенная густой паутиной — застывшая за самой гранью времени. Вечность на грани падения.

Раэхнаарр беззвучно спрыгнул на более надежный участок земли. Мир вокруг него самую чуточку подрагивал, искрил чужим недовольством, едва ощутимо касался загривка холодным дыханием пустоты. Он улыбнулся: как бы не близка была пустота, в нужный момент она оказалась достаточно надежна.

Чужая ярость гремела сухой грозой.

II. Беззвучие

1 г.п. Раэхнаарра, Исайн’Чоль

Изнутри дворец выглядел совсем иначе. Он все еще оставался чужим — лишь смутно ощущал грядущие перемены и присматривался к тем, кто вступил под его своды. Обманчиво хрупкий и неподвижный, но с легкостью игнорирующий любую попытку изменить даже единственный фрагмент мозаики. Не приветствующий гостей и не признающий хозяев.

Кацат поднимался по причудливо петляющей винтовой лестнице. С каждым шагом приходилось сдерживать порыв передвинуть ее сегменты и сократить путь, но башня хотела меняться еще меньше, чем весь остальной дворец. И все-таки смутное внутреннее ощущение до предела натянутой струны вело именно сюда.

Башню венчала взлетная площадка. Залитая слепящим светом Фаэн, она плавилась под ногами и тут же заращивала чужие следы. Постоянная даже в мелочах. Свет бессильно скатывался с белой ткани плаща, отражался и атаковал снова, чтобы без остатка впитаться уже матовую черноту одежд тих'гэар.

Кацат шел, чеканя шаг, а сапоги приминали черную ткань. В тяжелой черноте тонули любые звуки. Он остановился прямо за спиной, безмолвно наблюдая, как обнаженные пальцы скользят по свинцово-стальным граням, ранятся в кровь, но неумолимо очерчивают древний узор. Вниз не падало ни капли — корона забирала все. Чужая сила распадалась осколками, вяло колебалась где-то на самой границе восприятия и не делала и попытки сдержать накрывающую ее мощь черных зеркал и холодных водопадов. Непростительная беспечность.

Доля такта — странное равновесие покачнулось, а потом зеленое и серебряное распалось окончательно, чтобы скрыться под тягучей зеркальной гладью. Пространство здесь все еще не повиновалось ему, но Кацату было все равно. Сила, больная и болезненная, рвалась из жил вместе с кровью, впитывалась в черноту одежд, вытягивала нити из самого сердца, но если сейчас она была желаннее всех Источников Исайн'Чол — он не собирался сдерживаться.

— У стен кровь Тсоруд. Хочет говорить с о'хаэ, — весь смысл слов сейчас заключался только в необходимости их слышать. Они звучали, выстраивались хрупкой тропой среди черной зеркальности, вели обратно на поверхность. Кацат говорил почти беззвучно, лишь намечая каждый звук, но не позволяя им сорваться до конца, разорвать такое уютное и надежное кольцо сил. Время хотелось остановить. Поднять волну зелени и серебра, смешать ее окончательно и позволить застыть холодом и искрами. Еще хотя бы на такт.

— Идем, — исчезнувшая было сила легко и почти привычно соткалась касанием за плечами. На целый такт она жадно обняла черноту, сдерживая и помогая ей вернуться в давно очертанные пределы, а потом соскользнула, отступила в сторону, облекаясь плащом и доспехами. Черная ткань легко выскользнула из-под ног.

II. Клятвы

1 г.п. Раэхнаарра, Исайн’Чоль

— Вы собираетесь скреплять клятвы?

Рихшиз напоминал о ритуале трижды, и ему пришлось бы сделать это еще раз, если бы не Альтальэ. Никто не разделит твоих мыслей, кроме тебя самого, никто не пойдет за твоим знаменем в точности так, как желаешь. Клятва Дланей всегда оставалась гарантом верности и последовательности. Раэхнаарр мог войти в хроники как единственный тих'гэар, которой попросту о ней забыл. Не ощутил необходимости. Но все же ритуал должен быть соблюден.

Свинцовая тяжесть давила на виски, сковывала холодом, растекалась жидким серебром, едва способная удержаться в четких стальных границах. Сила и давление, которое можно [необходимо] разделить. Раэхнаарр слушал слова клятв — одно за другим, не произносимые вслух, но столь четкие, что казались выжженными на теле. Отпечатавшимися по другую сторону век, вплавленные в мысли нерушимой сутью. Сила текла вперед — зеленое серебро, перемешенное медью и шелестящей теневой гладью, отголосками всех покоренных Источников. Длани не служат Раэхнаарру Кэль, Длани служат тих'гэар, а потому их клятвы впечатывались в свинец и серебро, отражались в стальном ободе короны.

Тонкие, едва ощутимые нити и тяжелые цепи, готовые в любой миг обрасти шипами, сковать окончательно и обратить в свое подобие. Он позволил чужой сущности просочиться сквозь пальцы, развернуться, растекаясь холодными черными волнами в новой границе. Зеркала застывали и на долю такта ему показалось, что звезд в них стало самую чуточку больше. Или они просто приблизились? Окончательно смешались с зеленью и серебром, так что уже и не разделить, не расчертить границ и не отнять. Только спаять крепче каждым неосторожным касанием.

Я — твой клинок и твой щит, орудие твоей воли и проводник твоих мыслей. Твои глаза и голос, твоя сила и твоя тень.

Слова клятвы оплетали разум. Ложились одно за другим, стальными штырями впиваясь в нервные узлы, протягивали невидимые цепи сквозь тело, тонкие, невероятно прочные, последовательно сковывающие, изменяющие разум, чувства, сознание — одно за другим, подчиняя единой цели и единой воли.

И не будет иной цели, кроме той, что укажешь ты.

Цепи растворялись. Впитывались, вплетались в естество, подменяя его собой, отбрасывая в сторону все, что раньше казалось важным и ценным. Они исчезли, оставив после себя ощущение — безусловное чувство направление, еще более явное и сильное, чем то, что когда-то вело его к черным зеркалам и холодным водам. Один такт — и внутри не осталось ничего, кроме переливающегося зеленым и серебром шепотка.

Я буду смотреть на мир твоими глазами.

Кацат поднялся, чуть повел плечами, будто примериваясь к новому, едва застегнутому доспеху.

— Дхо’харан.

Рука, направляющая Волю. Тот кто будет стоять справа и чуть впереди, намечая удар и первым встречать чужой. Достаточно близко, чтобы успеть отыскать в любой пустоте хотя бы клочок прочности.

Серебро коснулось лица, потянулось, впиваясь в каждую клеточку, будто стремилось срастись с кожей, проложить новый путь по венам и смешаться с кровью. Кацат повернулся, вглядываясь в сумрак тронного зала через тонкую серебристую пелену.

Ничего не изменилось. Мозаика не дрогнула, лишь обрела завершенность.

II. Приоритет защиты

291 г.п. Раэхнаарра, столица Исайн’Чоль

Пространство застыло. На целый такт мир обратился неподвижностью, а потом она раскололась, разлетелась пылью, смешиваясь и многократно отражаясь в искристых колокольчиках паутинок. Даже бесконечная гроза над городом будто стихла и отдалилась. Лицо Рихшиза под серебряной маской не дрогнуло, но он и такта не сомневался в том, что происходит несколькими уровнями выше. Никто не играл в ло’дас по всем правилам — партии растягивались на века, а закончиться могли в самый неожиданный момент. Если бы кто-то посторонний сейчас мог видеть Голос тих'гэар, то мог бы поклясться, что даже тени в складках его плаща беззвучно смеются. Но лишних наблюдателей во дворце не было. Рихшиз коснулся кончиками пальцев стены, посылая импульс энергии, и проскользнул в образовавшуюся щель — дел сегодня предстояло еще много. Наконец-то хоть некоторыми из них сможет заняться кто-то еще.

Движению тени не хватало плавности. Слишком рваное и дерганное, оно рождало рябь, растворяющуюся в тишине дворцовых коридоров. Рихшиз вслушивался в ее отзвуки, каким-то внутренним чутьем улавливая первопричины внезапной тревоги. Слишком тихо. Ни одна гроза не могла успокоиться так быстро.

Край галереи уплыл куда-то вверх, изгибаясь и оплетаясь причудливой колонной по внешней стене, а затем так же резко прянул вниз, разлетаясь пылью по стеклянной крыше приемного зала, давно облюбованного Дланями в качестве общего кабинета. Рихшиз предпочитал свой собственный.

Мраморные плиты напоминали доску для ло’дас: чередование цвета и формы, легкая рябь, то и дело грозящая изменением. И изящная фигурка, подкатившаяся к узким носкам сапог. Рихшиз поднял серебряного Всадника-с-мечом, взгляд его задержался на установленной в центре зала доске. Больше никаких ненадежных столиков. Доска медленно вращалась вокруг собственной оси, подвешенная на невидимых нитях, а вокруг нее едва заметно мерцал купол. Тень скользнула вперед, едва ощутимо касаясь невидимой глазу поверхности, и тут исчезла, поглощенная серебристой вспышкой.

Шаг. Мир выцветал, отдалялся и приглушал звуки, а тень вокруг сгущалась, отбрасывая мелкие и незначительные элементы окружающего мира. Реальность из теней выглядит иначе: никакой шелухи, лишь голая суть, отпечатанная на всех слоях. Но чем дальше, тем меньше знакомых очертаний, пока не окажется, что весь мир — густая гулкая тень. Стены дворца подернулись дымкой, оставаясь контуром, скорее намеченным в памяти, чем существующим наяву. Ни фигурок, ни доски — здесь не существовало ничего, только все еще переливались кольца и петли защитных плетений, чья изнанка напоминала перепутанный клубок змей, окруженный пустотой.

Рихшиз рывком вернулся в реальность. Тень взметнулась недовольной рябью, сворачиваясь уютным клубком и растворяясь в складках темного плаща. Даже защита короны выглядела менее совершенной. Вероятно, когда дворец и город наконец рухнут в расстилающуюся под ними каверну, доска так и останется висеть над пропастью в ожидании следующего хода.

Фигурка крошилась осколками в пальцах, а презрительное недовольство растекалось острыми иглами теней. Осколки еще не успели коснуться пола, как вспыхнули зеленоватыми искрами и всадник-с-мечом занял свое место на доске, целый и невредимый.

Пространство вокруг осталось безмолвным и неподвижным, но Рихшизу отчетливо померещился ехидный смешок. Он резко щелкнул пальцами, и из тонкой пространственной прорехи на доску высыпались информационные кристаллы, достаточно, чтобы счесть фигурки застигнутыми горной лавиной. У кого-то было слишком много времени на игры, а он — всего лишь Голос, а не Воля.

II. Перед балом

Перелом, Исайн'Чоль

Бал близко. Это не было мыслью — ощущением, нарастающей тревогой, чувством до предела натягивающихся струн, быстрой и нервной пульсацией всех Источников, что неизменно — каждый цикл — готовились замереть, чтобы забиться с новой силой, нарастающей, утихающей, неизменной… Но до этого еще такты и такты, отмериваемые неспешным движением по небосводу Фира, чьи белые невесомые лучи чертили квадраты на тяжелом мраморе далеко выдающегося вперед балкона под самой вершиной дворца. Одно из немногих мест, что всегда оставалось постоянным. Будто насквозь пропитанное золотой нитью чуждой и одновременно такой родной силы, собравшей в себе все и ускользающей из пальцев с эфемерностью пыли. Дыханием чего-то невероятно древнего и незаслуженно забытого.

Город отсюда казался далеким и незначительным. Раэхнаарр Кэль с трудом улавливал нервные пульсы его силы, быстрые сталкивающиеся друг с другом потоки энергии, перекрывающую их мерную пульсацию, исходящую откуда-то из самой глубины, что была много ниже даже сети подземных туннелей. Город жил, несся вперед с молчаливой неизменной готовностью к неизбежному — началу, концу, любому движению. Но исходило оно отсюда — из текучих и медленно изменяющихся с каждым тактом дворцовых стен, извивающихся спиралью ступеней бесконечных лестниц и танца золотых и серебряных фигурок по клеткам ло'дас. Фигурок, еще не осознавших, чья рука дергает незримые нити, принимая их лишь за собственные желания.

Но время еще было — крошилось песчинками сквозь пальцы, искрилось пылью в лунном свете, опадало зелеными искрами к острым носкам сапог. Беззвучно хрустело в такт чужим шагам. Раэхнаарр не шевельнулся, лишь позволил кокону силы развернуться сильнее, впуская в себя острые грани зеркал и холодную гладь черных денхеримских озер. Кацат коснулся балконного ограждения, и от кончиков его пальцев во все стороны разбежалась недовольная искаженная рябь, пространство дрогнуло, неохотно меняясь и перестраиваясь, но тут же вернулось в исходное состояние, лишь отдалось болезненной вибрацией в посмевшего потревожить его. Этот балкон не терпел перемен. Вероятно, на его вкус их и так оказывалось слишком много.

Раэхнаарр не позволял себе коснуться чужих мыслей, лишь безмолвно наблюдал, как Кацат поджимает пальцы, гася отголоски искажений, опирается защищенными темной сталью предплечьями на перила. Тонкая серебряная маска была небрежно заткнута за пояс, и лишь занавесь снежно-белых волос скрывала тонкие черные прожилки проклятия, кровеносными сосудами исчертившие его лицо. Они пульсировали отчаянно и резко, будто вся проклятая кровь Денхерима стремилась вырваться на свободу, разорвать наконец запершую ее круговерть зеленых искр. Сила качнулась вперед — серо-зеленым смутным потоком, мягким шелестом рассыпающихся хлопьев праха, успокаивающей холодной изморозью. Не так, как хотелось бы, и вполовину не так, как необходимо, но достаточно, чтобы очередной бал знаменовал лишь смену циклов. Черная вязь отступала, а где-то у самого дна озер просыпались звезды. Время на исходе. Но им нужно было удержать его еще немного. Задача почти непосильная даже для тих'гэар Кэль. Раэхнаарр сжал руку, будто пытался удержать рассыпающееся в пальцах стекло песочных часов.

— Пора, — слово не было произнесено, оно пришло острым нетерпеливым ощущением, прошлось кромкой лезвия по пальцам, бесцеремонно и уверенно задевая обоих.

Раэхнаарр легко оттолкнулся от перил, скользнув вниз — один шаг в пустоту, чтобы уже на следующем ощутить под ногами изменчивый камень коридоров дворца. Кацат нарочито медленно отпустил натянутые такт назад почти до предела нити, позволяя мозаике пространства вернуться в исходное положение. Задумывался ли Раэхнаарр хоть раз, что он может просто не успеть? Тонкие нити тянулись вперед, перемещая плиты полов, подсовывая нужные проемы и перемещая ступеньки лестниц. Каждая — за долю такта до того, как оказывалась нужна. Сместить хотя бы одну и чуть дальше и… По черным зеркалам шла рябь, змеились холодные трещины и рассыпались осколки, а искривленное пространство покорно складывалось за спиной. Куда бы ни шел тих'гэар — его Воля следует за ним. Серебряная маска вернулась на свое законное место.

III Вкус веры

Он придет за ней. Тонкие нити свивались в спирали, стягивались в плотный пульсирующий клубок, сжимались и разлетались неряшливыми клочьями, едва коснувшись свинцовых граней, втягивались в тускло блестящие серебряные, бессильно скользили по равнодушию стали. Фейрадхаан смотрела на корону пристально и неотрывно, не позволяя сомкнуть себе ни одно из трех полупрозрачных век. Узкие щели зрачков то сжимались, превращаясь в неразличимые трещины, то разворачивались, заполняя всю склеру непроглядной, втягивающей кружащиеся вокруг сполохи энергий темнотой. Скоро.

— Мы потеряли П’етт, — голос Кацата едва шелестит на грани восприятия. Даже привычная черная взвесь окутывающего его искажения распалась отдельными хлопьями, обнажая стянутые полупрозрачной нитью тусклые серые шрамы, по которым едва ощутимым покровом вьются серо-зеленые искры. Сражаться за Северным Кругом Кацату легче, чем любому другому, но не против манш’рин. И все же от П’етта не осталось и клочка цельной реальности, прежде чем призракам Рагальд удалось оттеснить зеркальные мозаики Денхерима в Чи, прямо под разрастающиеся каверны Глассиар.

— Я иду в Чи, — серое и зеленое растворяется в безгласном обсидиане, и в том, чья мощь ткется тяжелым вороненым доспехом за плечами, нет ничего от Раэхнаарра Кэль. Когда Длани отступают, остается только тих’гэар.

— Оставь корону здесь, — Фейрадхаан скользит сквозь вязкую черноту обсидианового плаща, едва ощутимо задевает броню, а взгляд ее призрачным касанием стелется все дальше и дальше от столичных шпилей к падающему в каверны Чи. Будто не она просит о невозможном.

Корона Исайн’чоль — не символ власти. Корона — ключ ко всей мощи Источников Исайн’Чоль. Оставить ее — все равно что не верить, что хватит сил удержать на голове.

Обсидиан взмывает вверх непроглядной скалой. Нависает со всех сторон, давит легчайшие призрачные нити, обращает паутинки в прах. Обсидиан идет трещинами, сыпется серым песком и зеленой медью, когда острые зубцы короны разжимают хватку, выскальзывают из кожи и кости, пятнают кровавым следом дворцовый камень.

— Я тебе верю.

Едва ощутимая дрожь коснулась призрачной паутины, отозвалась неслышным гулом расходящегося эха. Дворец содрогнулся, зашелся криком расходящихся защитных скреп, сквозь которые чужая воля неумолимо прокладывала дорогу к его сердцу. Сейчас.

Фейрадхаан медленно и неохотно отвела взгляд от короны. На старой доске фигурка Крадущей меняла клетку, уступая ход Серебряному Всаднику-с-копьем.

За спиной Фейрадхаан кружились сотни нитей, вплелись в стены и пол, растворяясь выжидающим беззвучием силы. Я тебе верю.

А стоит ли?

III. Ход Тени

Присутствие исчезло. Такт назад еще скрипели, раздираемые снежной бурей, дворцовые щиты, а теперь все стихло. Раэхнаарр вслушивался в звенящую тишину и всей рассыпающейся серыми хлопьями зеленью чувствовал, как она вот-вот сомнется и исчезнет, только пока не мог угадать, что же докатится до него раньше: холодная вязкость тени, пылающая капель черно-белых мозаик или дышащие ядом стеклянные осколки. Только серо-зеленая взвесь колыхалась за гранью восприятия бескрайнем покоем вереска.

Первой оказалась тень. Вспучилась, наливаясь силой и цветом, почти выбрасывая из своих объятий Рихшиза, и рассыпалась, пугливо пряча в черных складках плаща осколки силы. Серебро шло рябью, и Рихшиз сорвал маску, отбрасывая ее в сторону. Раэхнаарр чувствовал, как натянулись связывающие их нити, а сталкивающиеся друг с другом энергии закручиваются воронкой. В воздухе отчетливо пахло кровью.

— Что случилось? — Раэхнаарр отозвался густой волной сковывающей тень зелени, отвлекая Рихшиза на звучание голоса. На долю мгновения утихшая тень всколыхнулась, сбрасывая его касание. Рихших отпрянул, но тень его стянулась густым коконом, перестав раздирать саму себя изнутри. Еще одно присутствие вернуло контроль быстрее любых слов.

— Опрометчивый ход, — мозаики Кацата сомкнулись вокруг глухой броней, но за ними слишком отчетливо читалась тревога.

— Может быть да, а может быть нет, — Раэхнаарр коснулся пылающих в черных зеркалах отражений, смахивая с них планы северных пограничных крепостей и гарнизонов. Рано.

— Владыка не знает? — Горциар плавил слова в едва различимое шипение, а воздух вокруг него застывал стеклом, бежал трещинами и брызгал осколками, чтобы спустя мгновение опять застыть. Холод тени и жар крови сплетались воедино, впервые за обороты звуча в унисон. Восхитительное единение, если забыть о его причинах.

Раэхнаарр истоничил зелень до едва уловимой дымки, сменяя ее пригибающим императорским обсидианом, гася излишне ретивые вспышки и звон стекла. Вспыхнуло серебро, вплавляясь в кости холодной текучестью масок, но не пригасило колко-острых иголочек тревожного разочарования. Нити крошились в пальцах.

* * *

Свет трех лун играл и преломлялся в хрустальных стенах, расчерчивая причудливыми бликами и тенями старую доску. Раэхнаарр видел лишь небольшой ее кусочек, вынырнувший сейчас из мороков и искажений, и на нем Серебряный Всадник-с-копьем выбрался из ловушки золотых, замерев в окружении Серебряных Башен. Фейрадхаан крутила в пальцах фигурку Золотой Сайн-с-огнем и будто не замечала нависшей над золотыми угрозы.

— Зачем? — Раэхнаарр склонился к самой доске, ловя ее взгляд. Серебряные нити надежно сковывали их, давно переплетясь зеленью, паутиной и россыпью черно-белой мозаики, для него не существовало щитов и преград, но даже коснувшись каждой из мыслей Фейрадхаан, он не мог угадать, какую фигурку она решит сдвинуть на старой доске.

— Один Всадник не станет фалангой, но знает ли об этом Всадник, если возомнил себя Пастырем?

За хрустальными стенами поднималась буря. Она летела вверх по бесконечнм лестницам, оплетала до самых шпилей дворцовые стены, кружилась, усиливаясь с каждым тактом, и замирала, отброшенная звенящей тишиной своего ока. Фейрадхаан поставила фигурку сайн, перекрывая ход своему же Дракону, и встретила его взгляд.

— А что знает возомнившая себя Крадущей сайн? — Раэхнаарр потянулся к составляющим дворец нитям, стягиваяи сплавляя их тяжелым барьером. Хрусталь зазвенел, сплавляясь сталью, а лунные блики заметались, потревоженные прошедшей по залу волной искажений, которая замерла, сузив пространство до четырех шагов и доски.

* * *

В барьер ударилась черно-белая мозаика, вспорола, отыскивая слабое место и отхлынула, сворачиваясь где-то в сознании ленивым довольством, чтобы спустя так проскользнуть в оставленные для нее сегменты и вернуться обратно к обветренным камням балкона и падающей в сгущающуюся тьму Фаэн.

— Тени надлежит следовать, а не чертить узоры, — под пальцами Кацата перила балкона исчезали, причудливо смещались и ткались заново в вечной неизменности. — Так говорят в городе.

— Разве когда-то было иначе? — Раэхраарр привычно переплел с чернотой серебро и зелень, ощущая, как где-то в глубине расцветают и звенят призрачные паутинки, тянутся все дальше и дальше, вбирая в себя каждую доступную им крупицу, и ткутся цепочкой ходов по старой доске, снова и снова прокладывая путь к давным-давно выбранной вдалеке звезде.

Бонус AU: Перевернутая корона

Нити натянулись. То, что находилось так невыносимо далеко, рывком приблизилось, наполняя разум ярким звенящим азартом, терпким запахом крови и острым ощущением тающих в пальцах мгновений.

— Слово сказано. Я дам арон время, чтобы услышать его, — Кацат отвернулся от стола, а мир вокруг плавно качнулся, меняя местами осколки мозаики, перемешивая и переплетая коридоры, ровно так, чтобы обратить призрачное ощущение чужого присутствия в тяжелую и давящую волну силы.

— Границы стоят? — сила падала и растворялась. Зеркала трескались и осыпались пылью, которая смешивалась с серебром и зеленью. Мир менялся так, как ему хотелось. Лишь одна нить по-прежнему ткала свой собственный узор.

Вместо ответа сознание заполнили образы. Чужой разум одним рывком смел разделяющую их завесу, щедро делясь воспоминаниями. Намного плотнее и больше, чем позволила бы даже надетая Маска.

Позволить Кэль одеть Маску Длани — безумие. Еще большее безумие — позволить творить, что вздумается. Под сенью короны безумие Кэль обретало особенно сладкий привкус. Кацат о своем выборе не сожалел ни разу. Лишь о том, что удержать Кэль рядом с собой сложнее, чем подчинить весь мир. Сила вилась лентами и ветром, сила несла с собой стылый искристый холод и жар покоренных песков юга, сила жаждала новой цели.

— Как ты думаешь, что там — за границей Завесы и Черными Башнями? — Кацат не знал, как изменился отсеченный когда-то Велимиром мир. Завеса циклы и циклы хранила границы Исайн'Чол, но возможно, именно теперь у них есть нечто более надежное, чем старые заклятия? Сила искрилась восторгом и текла вперед. Бурная река и ветер, способные снести любую преграду.

— Узнаем. Если такова твоя воля.

Сила удалялась, рассыпалась искрами и эхом. Удержать хоть на миг — сложнее, чем сжать в кулаке все семнадцать Источников.

Завеса содрогалась. Раэхнаарр смотрел на колючие искры и причудливо изгибающийся контур пространства. Еще немного — и она падет, сметенная всей поднятой против нее мощью. Где-то там, за чертой, прятался целый мир, который еще не знал его касания. Тяжелый черный клинок легко вошел в едва наметившуюся брешь, а через его рукоять мгновенно прошел целый шквал силы. Резонанс нарастал, пока наконец не обратился звоном и взрывом.

Раэхнаарр не вслушивался в него. Он обернулся — в точности туда, где за многие карфы от него лопнула тонкая струна, самую чуточку уменьшая непомерный вес сплетения стали, свинца и серебра на чужих висках. Возможно, стоило задержаться там еще на такт? В другой раз. Он вернется через обороты Лотеа и Астар, как только отыщет достаточно того, что могли бы отразить зеркала.

Денхеримские зеркала черны и неподвижны. Способные поглотить любое свечение они давно не отражают ничего кроме серебра и зеленых искр.