Distillatio
Distillatio
Акробатка выбежала на манеж. Крутанулась на одной ноге и развела руки в стороны, изображая гордую птицу. Зал отозвался жидкими овациями: первые ряды пустовали, и лишь на дальней скамье сидела пара влюбленных, попеременно глядящих то друг на друга, то в центр зала. Чадило.
Партнер хлопнул в ладоши и сделал сальто назад. Поманил к облезлой тумбе. Кувырок. Лира покачнулась. По блокам поползла веревка. На полпути к куполу они наконец зависли в воздухе.
Она напряглась всем телом, подбрасывая мужчину к верхней дуге. Стальное кольцо сдавило кожу на бедре. Там, под рубчиком трико, сдвинулась в сторону замшевая заплатка.
Обруч был мал для двух взрослых тел. На нем свободно могли зацепиться двое подростков или трое разновозрастных арлекинчиков, но не двое рослых атлетов. Свобода канатоходца или пресловутые подкидные доски уступали статике в двух вещах – им нужна была веселая музыка и непрерывное внимание зрителя.
Корпус к коленям, а носки в противовес. Под грохотание барабанов акробатка исполнила в воздухе пируэт. В стыке между двумя пластами шатровой ткани прорезалось затянутое дымом заводов небо. Изобразив на лице улыбку, она натянула воображаемую тетиву целясь во встрепенувшуюся парочку.
Лопнула керосинка. Белая пушинка соскользнула со снаряда и полетела на ковер из опилок.
– Какого черта ты разбрасываешь свои вещи! – Анкель крутанулась на стуле и запустила через вагончик заталькованым комком.
– Так это не мои, – пробасил Фиро и, звонко оторвавшись от бутылки, понюхал прилетевшие в него чулки, – Они вообще-то женские. Рыбой пахнут… Мёрда, может мы тебе и вторую ногу отчекрыжим? Должна получиться сносная уха.
Из щелей в фургончике не сквозило, но Мёрда, оттиравшая с лица грим, поежилась. Сжала губку чуть сильней, и из нее по смальцово-цинковой бели потекла черная жижа, не так давно изображавшая слезинку.
– Ай! Утром он лежал в бочке для грязного белья.
В склянках с низенького гримерного столика реальность отражалась запоздало. По граням флакончика духов проплыла недовольная гримаса гимнастки. Анкель баюкая ушибленную руку, угрожающе поднялась. Раздвигая сохнущие простыни, она пригрозила:
– Мне оставь!
Пустые бутыли ютились в ящике, отбрасывая янтарные блики на облезлые стены. Они не соревновались с углями, но блескучий след, отскочивший от поднятой тары, слепил.
Паучиха перетирала травы. Отстукивала пестиком под тихий напев.
Побеги толокнянки встречались по пути к границе не часто, но каждый привал Пика притаскивала охапки веточек и листьев в подоле или широком расшитом платке. Сушила, крошила и вываривала, раскладывая каши и порошки по мешочкам и коробочкам под половицами.
Запасы трав соседствовали с вытянутыми зернышками, чем-то похожими на крохотных полосатых жучков. Когда в фургончик пробивалась сырость, они светлели, а на раскаленном противне покрывались темной корочкой. От этого запаса осталась примерно половина, остальное ушло в несколько джезв. Пика разлила варево, проскрипела:
– Рот после бормотухи сполосни, Радость Моя. И ты, Мальчик Мой, сплюнь хотя бы. – Анкель и Фиро доставалось по полчашки ежевечерно, но, несмотря на горький жребий, даже гимнастка, морщась, тихла.
– Несправедливость и безобразие. Чего ради рисковала?
– Душа Моя, толкни Суслика, – сервиз был един, и даже если посуда разбивалась, ей всегда находилась замена с тем же изгибом ручки и желтым налетом на боках, – а ты, Радость, не ной. Бинтик пообсушим и наложим на беду твою.
Фарфор и цирковой купол перекликались узором – полосами горчичного и грязного белого. Мёрда растолкала силача, которому налили напитка в палец от дна, и сама начала с трудом глотать налитое до краев. Варево напоминало смесь мыльной воды с песком, оно стекало по горлу, облепляя. Оставляя сладковатый привкус, за которым приходил неминуемый болезненный кашель.
Кашель поднимался в нос, и сразу после него на несколько минут закладывало уши. Мир начинал гудеть и плавиться, а за осевшей гущей проглядывал результат жеребьёвки. На дне спрятался красный цыпленок.
– Опять? – клоунесса с надеждой обернулась на спящих вповалку, поверх горки из драных ковриков и одеял, детей.
– Нет! Делай что хочешь. Хоть руками дербань, а их в это не впутывай! – гимнасты плеснули остатки в проход, и Фиро, попытавшись вслед за партнершей скорчить злобную гримассу, тут же отправил посуду в сторону проигравшей:
– На улицу идешь? Сполосни тогда и наши.
Пика собрала гущу пальцами и сказала темной кашицей детские лбы.
– Потом. Для начала схожу к этому, может, на мясо выдаст.
– Зажмотит. – Анкель протянула маленький, помятый букет фиалок, – козе передай. Повадились а то, из горшков повыдирают, ниткой перевяжут и здрасте, жаль, что вы шею не сломали, ведь это было бы так красиво. Хоть бы ромашки притащили или васильки, а не эти сопливые.
– Она тебе музыкальное сопровождение организовала.
– Плевать, пусть давится, подстилка кучерявая!
Под босыми ступнями зачавкало. Сначала липкий вывар, после влага мостовой. Скошенные плитки впивались углами. Ими были обиты все дороги на колотящих колёса подъезках, у перрона, где установились циркачи, и дальше в глубине рабочих кварталов.
В сизом дыме терялись крыши ближайших домов. Свет от керосинки мягко освещал десяток шагов до фургончика антрепренера.
– Ой, ты чего тут?
Фонарь покачнулся на дежурном крюке над навесом.
– Он монеты считает, нечестно будет, если отвлечется, – Фавна оставила тарелку с кашей на коленях и протянула обе пухленькие ладошки вверх, – все мне?
– Слышала, да? – Мёрда влила остатки в себя, демонстрируя “черную метку”. – Она вспылила и совсем не то хотела сказать.
– Покрывательство тоже порок, – Пенка уткнулась широким, мокрым носом в букет, – передай ей, что не ее собачье дело, где я и с кем. И это. Кукарачам, естественно.
Замусоленные карамельки хранились у антрепренера в столе и вынимались тем чаще, чем регулярнее случались удачные выступления. Мёрда прятала свои по карманам, до тех пор, пока обертки не начинали топорщить ткань.
Со времен перевала это были первые конфеты.
Между бумаг и разбросанных фрагментов реквизита стол громоздко перечеркивал пространство. Антрепренер, сухонький старичок, поднял голову от круглой шляпной коробки и сбросил на дно горсть монет.
– Что вам опять нужно?
Правая половина лица провисала, отчего он нещадно шепелявил и сильно раздувал ноздри на выдохе.
– Когда нам оплатят за труд? – Мёрда почесала щеку и сняла с нее лоскут ненавистной чешуи.
– Погляди-ка, какое дело, – под пресс-папье лежали три одинаковых бланка, по краю которых он прошёлся, сверяясь с числами, – на откаты. На овсо и морковку для лошадей. На питание вам. Еще колесо обновить, канат обковать, вернуть заложенные в аренду паспорта.
– Настоящие?
Начиканная первой стопка монет возвышалась над двумя поменьше и тремя пустотами. Медные аверсы терлись, и по ладоням прошел странный зуд. Он проник через подушечки пальцев. Над ухом послышалось хихиканье.
– Хорошая фальш, должен ведь я за собственный труд подсуетиться.
“ Хи-хи-хи…Щекотно”
“ Руки чистые, лишь бы в рот не тянула”
– Так, может, взять отсюда, – она подхватила из первой стопки и попыталась перенести деньги в сторону, отчего в голове зазвенело громче:
“ Ой!Ой все девочки!Теперь точно беда!”
“ Будет тиф разносить”
“Или холеру!”
“Или корь!”
“ Или чесотку! Самое интересное! Как будет скакать и повизгивать!Ох!”
“ Как завертелась, ты смотри-смотри!”
– Дыра сожрет ваш реквизит и остатки ниток. Госпожа Вейн, вы еще не отошли от манежного куража?
– Ветер, наверное. – От ожесточенного трения закушенный ноготь разогрелся, – И все расходы вы записываете в бумаги. Для себя?
– Для себя в том числе, – антрепренер тяжело встал и попытался протиснуться в узкий проход, поднимая ее под подмышки. – Всегда три экземпляра.
– Один вам. Один потерять, а третий кому? – она упёрлась пятками в пол, не желая так быстро покидать комнатушку.
– А третий туда, – начальник указал в потолок. – Вы не пили сегодня?
– Да не хотелось как-то. В бухгалтерию? – сорвалось у нее благоговейным шепотом.
– Хуже. В налоговую.
Старичок оттеснил ее к двери. Пенки и след простыл.
– То есть мы занимаемся контрабандой, скрываемся от столичной гвардии, но платим налоги? Зачем? Они же нихрена не делают!
– Так уж вышло. Они, знаешь ли, крайне эффективно ищут должников. Подите вон отсюда.
В скрипе ржавых петель послышалось отчетливое, ноющее:
“Конечно-конечно…Бейте меня…Сильней толкайте. Никому не нужна. Никто меня не це-е-е-енит”
Ночные метания в душной комнатушке прерывались храпом и копошениями. Ближе к рассвету загрохотали колокола, возвещая о пересменке. Выскочившая Мёрда больше не смогла уснуть. Из темного угла бубнило, а в подушке под ухом разыгрывалась какая-то драма:
“Двиньтесь. Чего вы слиплись?”
“Не с тобой свалялись, вот завидки и берут”
“Их обслюнявили, а они и рады”
Последней каплей стало тявканье и ленивый взрык.
В узкой низенькой клетке развалился лев. Вытянул лапы от угла до угла и не поднял головы со свалянной шерстью даже на короткую перебежку мимо его пристанища.
Дрессировщик хранился в сундуке, плотно обмотанный тряпкой. Ткань присохла к вискам, глазницам, а узел на затылке впутался в волосы и оказался перемазан раздавленными личинками. Клейкая масса отнюдь не позволяла голове удержаться на колоде: та соскальзывала, как только клоунесса делала замах.
Воздух вздрагивал до тех пор, пока в щебете с посвистами не прорезался галантный баритон:
“Для того, чтобы эффективней расчленять трупы, рекомендую вам покрепче взяться за рукоять”
Мёрда с удивлением взглянула на обух.
“Да-да, я именно к вам обращаюсь. Вы сплетаете пальцы и заводите лезвие слишком глубоко за голову. Вчера, крутись у ваших ног хоть одна животинка – вы бы остались без ступни.”
– Разве? Топорище неплохо закреплено.
“ Вы бы от неожиданности выпустили из рук великолепного меня. Попытались поймать или хотя бы оттолкнуть животное, а там рана, гной и дело с концом. Доверьтесь профессионалу. Поищите край, и метьтесь в него.”
– Череп несколько более круглый, чем чурка.
“Но принцип тот же”
– Ну, допустим, под краем вы имели в виду пересечение вертикалей с горизонталями. Переносье? Угол челюсти?
Ответа не последовало. Голова, в которую вошел наконец колун, повисла на нем, и, ударившись раз о деревянную планку, истекла слизистой серой кашицей.
Циркачи выползали на свет неохотно, морщась. Первым показала нос Анкель. Она повертела головой и вытряхнула из одеяла три комочка пыли. Прокатились, измазываясь пуще прежнего, и под материнское:
– Если утоните, можете не возвращаться!
Дети в момент заполнили собой все пространство, а следом за ними выскочил пудель. По обычаю он должен был броситься к клетке, дразнить неповоротливую львиную тушу. Повел носом и, ощутив тошнотворный запах, сменил курс направляясь к куче металлических прутьев.
Еще несколько недель назад за ними слонялись из угла в угол две львицы, бросаясь на каждого мимопроходящего. Единственный, кто мог зайти в клетку, хлестал пол и ласкал любимиц. Кошки следили за дрессировщиком из темноты, и если он подносил воду не им или смел коснуться кого-то из коллег, начинали ворчать, выгадывая момент ближе к вечеру, когда впопыхах пролетит мимо кукарача или груженая реквизитом фавна.
Захихикала старшая девочка. Она тянула на себя потертую плеть, а в противовес ей двое младших возились с измочаленным концом.
– Крови нет, – Суслик возник незаметно, несмотря на собственные габариты, легко подступился к клетке и постучал ладонью по ней, – для него важен аспект охоты, иначе не будет есть. Опять.
– А какие еще варианты? – Мёрда попыталась просунуть миску в пищевую щель. Животное лениво потыкалось носом в миску, брезгливо приподнялось и вздохнуло. Очень по-человечески, осуждающе.
“Кошмар. Наедине с ди-иким зверем”
“Поберегись, это он кажется славным, но вернёшься резче и пасть сохраняется!”
“Он чувствует твой страх!”
Мёрда сглотнула и попятилась.
– Пика просила передать, что идет на рынок, – он почесал у бакенбарда пальцем, – понадеемся на потроха. Они очень мне помогли при переброске. Помню, две недели шел один по промерзлой земле, только в реку суну руку, а там барахтается. На ночь бросаешь, а к утру хоть как от палки колбасной откусывай.
– Хорошо с лошадьми - выведешь их на клевер, они и радуются. Куда ты вообще шел?
– О секретных заданиях не распространяются, но прикрытием была перепись.
– Душа Моя, что мешало тебе натянуть хоть подобие ботинок?
Человеческое общежитие осталось позади за несколько коротких шагов, но голоса и запахи тянулись шлейфом. Цеплялись за юбки и бесконечные паучьи платки.
Суслик тягал гири. Кукарачи кружили у его ног, выспрашивая про клады древних людей. Лев бурчал. Впереди звякали колокольчики над дверьми, а о высокие порожцы сбивали с подошв комья грязи.
– Что тебе рассказывал Георг, пока ты его перевязывала? – Мёрда помассировала козелок.
Булыжники под голыми стопами скользили, и нога все стремилась подвернуться под недовольные оклики-плевки со всех сторон:
“Только отмыться успел, и снова они топчутся и топчутся. Никакой управы…”
– Вовремя заинтересовалась, Душа Моя. Сразу, как кончилась дрессура. – Пика смазала тушь, – Разное. Пока пулю выковыривали, умолял, чтобы перед смертью его запечатлели на стекло. А как дырку турундой заткнули, так там песни народов мира пошли. Тебе бы понравилось, если бы я твои тайны разбалтывать принялась, не думаешь?
Мёрда сообразила из пальцев рамку, захватила ей клок неба и черепицы. В один ряд с цветными пластинками, на которых великие иллюзионисты изрыгали огонь или свершались казни, ни крыши, ни облака встать не могли. Им предстояла участь воспоминаний.
– Сплетни составляют основу моих знаний о правительстве, и всех, кто менее гадок. Ты ведь не читала у него в сердцах, а пересказав точь в точь все равно донесешь смыслов. Ты умная очень. Внимательная. Ты ведь знаешь, что я тебя очень и очень люблю. Говорил ли он тебе что-то про голоса?
– На Суслика не жаловался вроде. – Пика изобразила как открывает книгу.
Силач читал без остановки ежевечерно, ровно до момента, пока чаши не расходились по рукам. Независимо от света и размера букв на страницах. Комментировал короткие эпизоды, отчего все события со стороны слипались в огромный бесформенный комок бесконечной, бессмысленной истории. Он жадничал, за единственным исключением: Георг до снадобья не замолкал, стонами пугая кукарач. Глушил его лишь смех, и отвлекал от боли рассказ.
Циркачки прошли молчаливую, заброшенную после уплотнения часть города, и теперь вокруг появились его печальные обитатели.
– Юлишь, Душа Моя. И льстишь… У вас такое платье красивое!
Бакалейщица не расслышала слов, но улыбнулась интонации. Мешковина и остатки зерен в банках, пустой прилавок. Недалеко от выдвижной полки мутнели закатки.
– Платье красивое, и продать нам нечего. Ладно. – Паучиха проверила кошель во внутреннем кармане, в нем зашуршали лоскутки и иголочки.
“Ох, поработать бы сейчас!”
“Да какая работа, в такую погоду? Лучше давай, как она пуговку расстегнет, упадем и за чей-нибудь сюртук зацепимся. Хоть мир посмотрим!”
Звенящие голоса стали тише, когда Мёрда заткнула уши. Утонули в мерном гуле других: в ворчании камней, птичьей перекличке, в пульсе на кончиках пальцев. После умывания утром они не стихли, только в пути, когда клоунесса отклонялась от маршрута, становились тише.
В проулках болтали кирпичи, вазоны с цветами у сдвоенных дверей. Вывеска над закрытой аптекой перечисляла скудный ассортимент. На главной улице, перетекшей в аллею из фонарных столбов.
– Понеслась-то как, понеслась. Душа Моя, хоть бы ручку подёргала.
“Бинты стиранные, кипяченые из хлопчатобумажной ткани. Три. Шесть. И десять метров, на шве. Отсутствуют.”
– Не знаю, мне просто кажется, что нам туда не нужно.
Вопреки собственным словам Мёрда приникла к стеклу. Аптекарша курила, закинув ноги на стойку и стряхивала пепел в лоток с затупленными иглами. Сигарета напевала, и ее невнятный напев гудел в мундштуке, как ветер в крохотной печной трубе.
– У Георга в бреду были голоса? Да?
– Да. А теперь помолчи.
“Сигареты от астмы. Собираются под заказ. Детям от пяти лет.”
Объятия Пики, крепкие, слегка придушили клоунессу, заставив ту отступить. В арку и дальше по дорожке. И верхняя, и нижняя пары рук держали ее крепко, мешая уронить голову.
Сковавшее голову огненное кольцо затухало, сменяясь ощущением влаги на запястьях. Капли пота будто плавили кожу и клапаны жабр. Вдох оглушил.
Прохожие беззвучно открывали рты. Дети били мячом по меловым воротам. Дома в безмолвии выросли.
Они встроились в колею, промелькнули у полукруглого фасада. К некоторым зданиям улочки сходились как к центрам сети: к домам правительств, кабакам, заводу.
Параллельно им, от столба до столба, тянулись провода телеграфных линий. Прямиком в ланцетное окно. Крохотный кубок, сваренный из металла, венчал ворота.
Работницы в робах толпились у входа. Они не торопились и расступались, ощущая движение.
Черепичную крышу в нескольких местах грубо пробили, вставив в тело особняка из зеленоватого кирпича несколько труб.
В расширенной проходной, сидел подслеповатый старичок. Охранял тетрадь, табурет и ружье, победно висевшее на единственном гвозде.
Подписи в некоторых графах заменяли крестики. В клетках, датированных месяцем ранее, пустых полей не было вовсе. Ближайшие - сияли белизной.
Резная мебель не заполняла залов, вместо нее, между подпиленных перегородок стояли чаны. Жидкости в них, и вокруг на паркете застыли кислящими пленками. Пламя согревало только одну металлическую плиту. У нее суетливо двигалась болезненного вида девушка: перемешивала и приподнимала на жерди куски серо-зелёной материи, загибала пальцы отсчитывая секунды и досыпала из кармана щепоти кристаллов.
В один из циклов девушка обернулась, отреагировала на какой-то звук, отозвавшийся мягким толчком между мёрдиных лопаток. Охранник взял ее и Пику под локоток. Оперся поднимаясь и с силой потянул к рабочим местам. Равнодушно и монотонно.
Мёрда затоптала ногами в попытке вырваться, и сердце, застучало за желудком, толкая ядовитую кровь к немеющим конечностям.
Мимо проплыл косяк проема. Стык бывших гостиных. Охранник потянул их в бок словно стараясь что-то обойти.
К ним подбежала девушка, та же девушка, что вечером сидела на пустующей трибуне. С жердью и ведром наперевес. Вопреки нахлынувшему страху клоунесса закрыла седую охранничью голову, но тот все равно присел на пол.
Девушка замахнулась палкой, но не ударила, а только принялась беззвучно шевелить губами. Ругаться.
Безучастные женщины собрались и встали стеной. Не последовало взмахов руками, только Пику и Мёрду оттянули в сторону, что-то доверительно сообщая. Щекоча кожу у уха.
Защитницы искали в них знакомые черты, но замечая характерные для нелюдей изъяны – разрезы множественных глаз, чешуйки, перепонки, шевеление нижних рук, – отступали, провожая взглядами до поворотной лестницы.
Бывший хозяин здания обладал некоторым вкусом, ведь на полосатых обоях остались светлые квадраты и пустые рамы. С лестниц никто не снял фигурных перил. А двери закрывались мягко, словно петли смазали пару часов назад.
Мёрда зажмурилась и принялась ждать, пока щелчки в ушах соберутся в цельную картинку.
“У тебя все в порядке?”
– Кажется, я сошла с ума.
Первое существо, которое обратилось к ней, спустя тишину оказалось мышью. Животинка привстала на задние лапки и потянула за штанину. Дернула носиком и распалась радужной пылью в луче, отраженном от кривой линзы.
– Поздравляю, Душа Моя. Но ты, к моему большому сожалению, не права. Или права не в полной мере. – Паучиха поправила затертый гобелен. – Наслаждайся. И собери порошочек, полезная в хозяйстве вещь. Позволяет не возиться со ступкой, как минимум. Хотя редко такая форма стабильна долго.
На нежно-розовом полотне сказочной поляны козы резвились и ели траву. Вокруг ходили лиловые фигурки людей. Собирали многогранные белые камушки. Несли камни к центру, где располагалось черное пятно. Какие-то дары летели вниз, но часть поднималась к Паучьему логову.
Такие гобелены служили для труппы ковриками и утеплителем в зимние ночи. Вхожая резиденции старых алхимиков, Пика приносила компоненты и редкие чудеса. Светящиеся камни, или платки, способные уплощить и спрятать под собой яблоко.
– Понимаешь ли, у Георга этот побочный эффект был ожидаем, даже желаем. Его разговоры со львом успокаивали. Когда обдумываешь разговор с любимым существом, нет времени стонать от боли.
– И что мне теперь делать?
– Георгу можешь посочувствовать. Или задать вопрос по-другому, мне же нужно знать, чем тебе помочь.
Комната делилась на ярусы. На втором, среди разбросанных обложек, расположились горы исписанных свитков, вырванных страниц. Те не лежали неподвижно, в отсутствие даже мелкого сквозняка они шевелились.
– Как это прекратить?
– Оно либо само пройдет, либо ты проживешь в моем мире месяц. Либо всю жизнь. – Из многочисленных складок появилась узкая колба. Пика присела на пол, принимаясь ворошить кучу.
– А что это вызвало?
– Вариантов масса, Душа Моя. И жизни было не обязательно выбирать только один из них. Например, в случае с Георгом, эффект давал отвар. Сложилось мнение, что и фазы луны, могут повлиять на способность воспринимать память форм. Лицо у тебя такое… – Пика обвела ее силуэт, – Ты действительно испугалась того просточка?
– Немного.
– Душа Моя, откуда в тебе столько параноидальной мути? Как ты можешь находиться в опасности со мной?
Обшарпанная лепнина изображала животных, стоящих на задних лапах. С цветами и инструментами они двигались к центру композиции. Но проем, где мог располагаться фонтанчик или бездонная урна, заложили кирпичом. Напротив выступал из стены камин из такого же красного кирпича.
– Тебя давно не пытались закидать тухлыми яйцами?
– Зато Суслика собаки не унюхали в нашей вонище. – в приграничье собаки одичали, но голосов не подавали, ограничиваясь присутствием на периферии зрения. Паучиха разгребла страницы, ровняя их по полу – Очередная тихая забастовка. Обещали новостей, а теперь кормят завтраками. Даже из этого захолустья стянули учеников, значит ритуал готовят.
Остатки писем ушли в топку посреди пути, на огне стерилизовали щипцы. Циркачи выскребли все, что успели собрать под прикрытием долгой дороги к центру. Но Мёрде на мгновение показалось, что слетевшая к ее ногам бумага вместо формул и расчетов украшена вязью признаний. Зарябило.
– Когда тебе позволят вернуться, что будешь делать?
– Тю, известная вещь, единственное, что мне светит – уйти за горизонт, облака в сетки упаковывать. Дело по сути своей бессмысленное, но крайне медитативное. Сложи аккуратненько, уголок к уголку, для порошочка.
– Значит, ты заранее смылась, как только услышала первые воззвания?
– Душа Моя, далеко за примерами ходить не нужно. Анкель с Фиро на руках должны носить, они это знают, но бегут – ветер переменится и ничего им не простят. Особенно того, что она его не любит. Кукарач обожает, а патлатого терпит, даром что свой.
– Это ты как Таинственный Пик или сама по себе рассуждаешь?
– Ага. Громче крикни, чтобы нас точно повязали. Это мы оба мудрости от сердца отрываем и тебе в клюв складываем.
– Глупости какие.
Лязгнуло. Через дымоход влетел щелчок пружины. Обитатель верхнего этажа подал признаки жизни.
– Они чего-то ждали, говоришь? – Мёрда с тревогой высунулась из укрытия.
Человек преодолел длинный коридор меньше чем за минуту, и, откашлявшись, заговорил:
– Дорогие дамы! Собирайтесь, собирайтесь. Говорил ведь, все будет нормально.
Под аккомпанемент голоса клоунесса обошла людный зал стороной. Мелькнула в коридоре, отмеряя расстояние в шагах. Искать не пришлось. В белёной коморке аскетично стояли кровать и тумба. Высился и отбрасывал тень крупный латунный агрегат, к которому и сходились провода.
– И вот сегодня наконец прислали благостные новости!
Средняя из трех катушек нагрелась. Белая лента была криво оборвана, оставляя на виду конечную “Ы”.
Телеграфы устанавливали в каждом крупном ведомстве. Изредка на площадях. Один из таких, еще старого образца, открывал заслонки и гулко проворачивал штангу, прорисовывая в воздухе точки и знаковые узлы. Движение такой машины всегда означало дурную весть.
– Сегодня ночью, ближе к рассвету, прибудет скорый поезд. Вы сможете получить паек на месяц. Привезут одежду и, конечно же, тех, кто уезжал на заработки!
Нагрелось реле. Вибрировал латунный язычок. Мёрда щелкнула по нему. Нажала, посылая импульс, и в глубине родился звук, механически забубнивший над темечком:
“ОБЕСПЕЧЬТЕ ДОСТУП ПЕРВОМУ ПЕРРОНУ ТЧК ОЧИСТЬТЕ РАЗВОРОТНУЮ К РАССВЕТУ ТЧК ВОЗМОЖНО ПРИМЕНЕНИЕ СИЛЫ”
– И сюда добрались. Гадство.
***
Город окружал лес. Редеющий на спусках, а у туманной, вышедшей из берегов реки обернулся голыми стволами. Разлив подбирался к переулкам.
Мёрда возвращалась одна, но с каждым кварталом видела все больше ярких пятен на опустевших домах. Афишу на бетонную тумбу наклеили низко и криво. Антрепренер, величаво опираясь на трость, указывал, куда перевесить ленту с флажками.
– Пляши русалка, аванс занесли, – Фиро юрко закрепился на столбе, застучал молотком.
– У людей хлеба нет, с какой радости? – клоунесса шагнула в сторону, пропуская Суслика, тот нес стремянку. Кукарачи раскачивали ее, повисая между перекладин. – Нам нельзя тут оставаться надолго. Нельзя!
– Чего это? – акробат покрутил пальцем у виска и оглянулся на всякий случай, будто ему сообщили о соглядатае, – Жрачку принесла или раньше головушкой стукнулась?
– Говорю же, в ноль или цену конскую заламывают. Нам бы уехать поскорей, у Пики плохое предчувствие.
– Ах, плохое предчувствие, – Фиро хрипло рассмеялся, – наш волшебник вернется к вечеру?
– Вот уж да. Ей было бы хорошо явиться вовремя. Знали бы Вы, госпожа Вейн – антрепренер приподнялся на мысках, – каких трудов стоило устроить этот тур. Как вернется, передайте задачу – обмерить Анкель. Раз нечем кормить, пускай животинка делу послужит.
Растянули холсты. Три года назад, в одном из крупных заграничных туров, группа художников ходила на все заявленные выступления, вместо оплаты оставляя в ящике наброски. Занимали первые ряды, ловили отлетевшие снаряды, не стремились выражать симпатии. Антрепренер даже пытался их спровадить, но Таинственный Пик сидя на кассе, лукаво подмигивал и пропускал их. В последний день выступлений они не пришли, но прислали делегата с крупными полотнами.
Холсты скрывали за собой быт: расставленные тумбы и козлы, перегородки и брусья, короб для номера с распиливанием. Костюмы небрежно болтались между гримёрками. Чтобы в один миг сгрести пожитки и сорваться.
Фургончик проветрили. Люк заколотили. Мёрда суетливо потянулась к стопке чемоданов. Встряхнула один. Цветные мячики раскатились в стороны.
На бархатную обивку полетели рубашки и шарф. Подушка не влезла. Клоунесса отбросила ее в сторону. Чемоданчик перевернулся. Ручка держалась на честном слове и одной клепке. Та отлетела от одного движения.
– То есть синичек настрелять вы не додумались? – Анкель застала Мёрду с шилом и несколькими ремнями. – Плевать на синичек. Ты чего творишь?
– Не знаю, как вы, а я сваливаю.
– Куда? – акробатка изогнула тонкую, как ниточка бровь, и стоило ей это сделать, с улицы немедленно послышался визг и детский рев. – Что у вас случилось?! Ну, так пойди и обратно отбери! Главное в глаза ему той палкой не тычь…Было бы из-за чего. Так куда тебя понесло?
– Забурюсь в ближайшие кусты или подвал. Пересижу. А дальше – посмотрим.
Ремень плохо прокалывался, но в отверстие, образовавшееся после нескольких ударов, проволока прошла без проблем. Ручка получилась длинной.
– Обижусь, – Анкель встала в позу сахарницы, – одна умная! Всё знаешь!
– Внезапно стало так безопасно, правда?
– Старый – жмот, но жлобливость не делает его клиническим идиотом. Вечером мы свое отыграем, специальный человечек посчитает всю эту нищету. Шатер с балок сдернем и на маленьком плоту двинем за границу. Брось, говорю!
Мёрда добавила к скромным пожиткам тарелку и несколько ложек. Ложки терялись с той же частотой, с которой кукарачи набивали синяки. Она утрамбовала свои пожитки. Больше половины чемодана пустовало.
– Подставлять и предавать – отвратительно.
– Ха! Не впрягайся за незнакомцев и целее будешь. – Анкель изящно опустилась на правое колено, держа перекроенные дважды шортики, – будем работать, в свое удовольствие. Да, мне придется натянуть шкуру. Рынок. Спрос!
Широкие крепкие ладони, самое то для правильного хвата. От них пахло хвоей и гретой смолой. Готовая запротестовать, Мёрда взяла знакомую ладонь. Сухая. Жестковатая. Клоунесса поцеловала подушечку среднего пальца. Приподнялась, повторила это же с тылом, прижимаясь плотнее к струнке сухожилия.
– Долгожители, – Анкель завистливо стукнула по полу, дощечка вякнула, но ее голос перекрыла волна нежности и тепла прошедшая по Мёрдиным волосам, – Пообещай мне, что ты будешь водить их в школу или в храм когда меня не станет. И что первыми ты спасёшь именно их. Только их. Обещай!
– Обещаю, – Мёрда придвинулась ближе, надеясь получить право на еще один поцелуй. Оставила его на холме большого пальца. – Могу даже поклясться.
– Вот и ладненько. Возьми пару старых костюмов, если уж подставлять кого-то, значит подставлять конкретно.
Запах она унесла с собой, лишь коротко обернувшись.
– Горько. – Мёрда попыталась растереть льдинку внутри.
Из глубин тайника отозвались с интонацией Пики:
“Горше станет, когда роса растает”
Вместо хитроумных механизмов или магических заслонок паучиха оставила в зазоре между половицами тоненький шнурочек. Потянуло ягодной сладостью. С корнем аконита соседствовали очищенные желуди, а в углу лежали нанизанные на нить ромашковые головки. Хозяйка старательно разложила припасы в несколько слоев.
Мёрда прикинула количество вещей и остатки места в экстренном чемоданчике. Повертела пузырек с густой темной жидкостью. Подбросила и с выдохом прошептала прямо в дыру:
– Самое важное это…
“Зависит от того, кто спрашивает”
Отвечали не плетенки и не ягоды голубики. Дальше, за слоем паутины, вибрировало. Шуршало. Под всеми запасами лежала тетрадь. Не фолиант с толстой обложкой и тиснением на корешке, а сшитая из разнородных обрывков с промокашкой, книжка размером с ладонь.
“Сначала их нужно залить маслом, через пару минут задохнутся и притихнут”
Оглавление перекликалось с длинным списком ингридиентов, Пика вписывала пункты карандашом. Выполняя их, плевала на палец затирая. Бумага серела, чернила тонули в разводах и катышках. На развороте красовались круги и линии направляющих, то к одной условной травинке, то к другой. По страницам ползали маленькие сияющие точки. Под их полосатыми жучиными тельцами исчезали края букв и длинные строки – как из памяти нерадивого ученика.
“Истолочь в ступке”
– Может, для начала гуманно прибить? – Мёрда кашлянула, пролистнула еще несколько страниц.
“ Избавиться от крылышек и глазок, иначе убегает и горчит”
– Вам не сложно будет?
– Лучше придержите ее при себе. Не хотелось бы, чтобы что-то потерялось. – Суслик вежливо подцепил авоську двумя пальцами, но женщина поспешила ко входу.
Люди нестройными рядами выбирались из своих убежищ. Толкались, щурились при свете цветных ламп. Среди них мелькали в основном женские черты. Зрительницы сменили робы и передники на нарядные шерстяные платья.
Осунувшиеся, они несли к перрону пустые корзины.
Первые из пришедших стеснительно обходили лагерь и до захода солнца успели , вежливо поболтав с антрепренером, занять своими вещами лучшие места. В кусках брезента, ручках и мешках путались новые приходящие, дети падали и расшибали локти в попытках пролезть к первым рядам. Пробивались с боем подростки, а младшие отбиваясь от родителей, начинали носиться по округе. Стучали по клетке. Заглядывали под полог и кулису, где кукарачи изнывали от нетерпения.
Над манежем приглушили свет.
Пенка чихнула. Пуховка сочилась легкой пудрой.
Фавна глубоко вдохнула и выбежала в центр залы. Раздались разрозненные хлопки.
– Почтеннейшая публика! Дамы-дамы-дамы! И еще раз дамы с их кавалерами! Имеем честь приветствовать вас! – она покрутилась циркулем, давая зрителям себя хорошенько запомнить:
Шагнули за полог, и кончился город,
Считайте, что в чудо распахнут ваш ворот!
И на пороге, с первого шага,
Дым превращается в дикую брагу,
И каждая тень у скрипучих стропил
Ждет, чтобы зритель про страх позабыл!
Ударила об пол металлическим набалдашником. Выскочила искра. Фавна исчезла в едком лиловом дыму, заливаясь тонким смехом, переходящим в покашливание. Публика охнула. Старичок с озерцом-залысиной обмахнулся ладонью. Разогнал клубы котелком.
– Так-то лучше. Добро пожаловать в обитель чудес!
Стартовый фокус, обычно исполняемый Таинственным Пиком. Паучихе поразительно шла накладная бородка, но из города она не вернулась. Не сложила магического знака, и пришлось довольствоваться примитивной пиротехникой.
Антрепренер вытянул из брюк колоду. Постучал ребром о ребро, сложил крестом. Снял верхний слой. Сдвинул. Встряхнул. Смятая слабыми старческими пальцами карта расширилась и взмыла белым голубем под купол.
Зарокотали барабаны. Вверх потянулись указующие персты. Птица сделала круг, тревожно забилась, уворачиваясь от фонарей.
– Пади! – раздался приказ, и комок белых перьев камнем бросился об пол.
Свет затух. Скрипнул поворотный механизм впуклого зеркала, и в тонком лече поднялась акробатка. Вытянула носок. Летящий шаг оборвался. Ее изящная ножка встретилась с носилками. Аптекарша принесла их еще до выступления, попыталась приладить у перрона, а после разложила между двумя дубовыми ящиками.
Анкель стрельнула глазами в зрителей на жердях, провела руками по лицу и распрямилась. Потеплела и выкрикнула:
– Корону мне!
Замелькали пайетки. За три короткие связки она преодолела барьер и встала на подиум. Сложилась вдвое и провела рукой по старому полотну. В театре разума потертый бархат превращался в поле, по которому королеве предстояло гулять, собирая последний букет.
“Хрупкая, почти прозрачная дева” – так роковую встречу описывал бывший монарх.
Под томный напев шарманки, Фиро прокрался ближе и оставил венец у борта. Прикоснулся к плечам Анкель и замер. За ним тянулись две стропы, свисали с плеч, как обрывки мантии поверх оголенного торса.
Форма выступления менялась, завися от желания акробатов: они могли повиснуть на кольце ангелами или хлипкой трапеции городскими ведьмой и ведьмаком, плавно подняться на канатах, но номер с петлями начинался резким взлётом.
Алле-оп! Завращался зал. Король подхватил незнакомку под ребра. Подтолкнул и дал стечь каплей, зависнуть без страховки вниз головой, перед новым кульбитом. Держало только трение тел.
– Мама классная, да?
– А? – Мёрда потерла ногу. Пока они учились, клоунессу Фиро не удержал. – Да. Самая лучшая.
В кулисах кукарачи катали по полу кубы. Топорщились жабо, а по лбам тек пот. До настоящего совета им не хватало лишь роста. Остальное – молоточек, повелительное перо и кость для верного пса – выстрогал Суслик.
Пудель вился у ног, сдергивая вязаную шапочку. Первый номер близился лишь к середине. Снаружи маняще поддувал ветерок.
Туманная влага привлекала слизней. Моргали светлячки, подстраиваясь под гнусавое пение переносного органа.
Зал тяжело вздохнул. Нос правого клоунского ботинка косил, поднимая при ходьбе земляные комья. Мёрда прошла несколько метров от шатра.
Качался на дежурном крюке фонарь. Шевелились травинки, кусты. На передних она могла приметить даже движение отдельных веточек. Шелест и хруст. Хряскнуло слишком громко для зверя, а в подлеске мелькнул силуэт.
Она присела на корточки, сощурилась в надежде ошибиться, но движение проявилось снова. Силуэтов стало два, они повернули округлые очертания голов друг-к-другу, переговариваясь.
“Кхм-кхм. Не сочтите за грубость, но моя коллега хотела вам кое-что сообщить, пока не поздно”
Галантный баритон топора прорезался сквозь взволнованный гвалт скамеек и переговоры недовольных жизнью камней.
– Со мной хочет поговорить пила? – Мёрда непроизвольно повернулась к собеседнику и зашептала.
“Не умаляя вашего чувства юмора и познаний в вопросах деревообработки, пила и долото – в моем окружении отсутствуют. Вы ведь даже гвозди мной забиваете. Так вы не будете против меня выслушать?”
– Пожалуй, только быстро.
“Вы бы возвращались несколько в обход. Засланец зашел со стороны начальничьих хором”
– Какой галантный. И ведь не скажешь, что из борделя выкран.
Клоунесса поправила съезжающий на бок парик. Встала на четвереньки, обползая шатер кругом. Хруст веток повторился и с противоположной стороны. Чеканно ударились подошвы, перекатились кусочки гравия.
Лев ударил кисточкой хвоста об пол. Миска полнилась камнями и соломой.
– Скоро тут будет много крови и мяса.
Засов подавался туго, но когда дверца открылась, зверь выгнулся, и похрустывая костями потянулся.
– Не сейчас. Не-нет-нет. Погоди. – Она отдернула руку от заголосивших прутьев. Юркнула под полосатый полог.
Боковых столбов было всего пять. У входа крепике, подкрашенные; в закулисье потертые стволы, между которыми растянули мотки веревок. Мёрда нашла опору в одном из таких. Засеменила, огибая в полутьме ведра и выступы амфитеатра.
Заунывная история любви кончилась, и один из тросиков заскользил вниз. Наизготове встали кукарач. Старшая из них понеслась вдоль первого ряда, выкрикивая:
– Газеты! Свежие газеты! Спешите читать!
Двадцать дядек в манжетах рвут сукно у престола,
Каждый метит присесть, а скамейка-то гола!
Да казна ведь тю-тю, уплыла за кордон,
Где у царственной пассии семья и балкон!
Не зевай, покупай, пока трон не остыл,
Новый бред подписал, а про старый забыл!
– Пошлятина, – кашлянул зритель у самой проходной.
Средняя девочка выбежала следом, и перекувырнувшись дважды затарабанила молоточком по подиуму. После каждого удара она подбрасывала вверх спрятанные в опилках обручи на полых ножках.
Младший из кукарач нетерпеливо мялся. Мусолил сборку на шее. Фавна перебирала пальцами по крышке инструмента. Еще днем, готовясь к последнему выступлению, в кулисы набросали инструментов, а поверх Мёрда бросила чемоданчик.
– Пенка. Они пришли.
– Кто? – кукарачик потянул за ниточку, и накрахмаленные складки начали медленно распускаться.
– Если в зал крикнуть, начнется давка. – Клоунесса рванула вперед и схватила мальчика на руки. – А еще я выпустила льва. Сглупила, понимаю.
– Кто пришел? – повторил тонкий голосок.
На манеже прекратился стук. С улицы донесся скрип кирзовых сапог. Заистерила антрепренерская дверь:
“Коне-е-ечно! Бе-ей-те меня! Несчастну-ю-у…Лома-айте!”
– Потом объясню. Пенка, быстрей.
Лица вытесали из камня, а руки сшили из ваты. Шнурок черным червем выделялся в узкой полоске света. Крепко обхватив заерзавшего мальчишку, клоунесса бросилась в зазор. Упала ничком и покатилась. Над лопатками проскользила сталь. Закругленное дуло летело в предполагаемый живот, но захватило пустоту.
Громыхнуло. Пахнуло порохом и гарью.
Под ногу подвернулась стойка. На плакате клоун игрушечным ружьем целился в зрителя. Мёрда оттолкнула его и побежала вниз по склону холма.
Преследователь затормозил.
В суматохе, очнувшиеся люди принялись разбегаться в стороны. Ломать столбцы и рвать ткань, за которой их уже ждали силуэты. Они шли от железной дороги, бежали закрывая перекрывая пути к отступлению. Алхимикам всегда нужен живой материал.
Спотыкаясь Мёрда бежала по незнакомым улочкам, в поисках выхода. Широкая улица разветвилась, и там где с утра были светлые лавочки, усталые лица и знакомые вывески – поселилась темнота.
Гвалт и рычание позади прерывались параллельным гомоном:
“Оклеивать нужно крест накрест. Навертела от души!”
“Вернутся пьяные. Начнут ключ всовывать, ручку дергать, а я и не откроюсь. Так-то.”
“Это же надо, на ночь глядя так барагозить…А чего попозжа ждать? Что они песни горлопанить, прямо к фонтану побредут”
По мостовым поднималась вода. Заливалась в обувь и хлюпала, выдавая их шаг за шагом. Преследователи не торопились. Спускались следом сужая круг.
Пробежав несколько улиц, клоунесса стряхнула с себя парик, тот разбух и осел в лужу. Первые минуты мальчишка на руках сидел тихо, но ощутив торможение снова потянул за рукав:
– Ты зачем побежала?
Мёрда редко смотрела на них настолько близко. Три одинаковых вихрастых головы мелькали день ото дня, галдели и требовали. Они играли с собакой, поили лошадей, ели сами. Раз сломав булаву, кукарачик заставил ее взглянуть на себя, но единственное, что она запомнила – чудовищную схожесть с Анкель.
– Зачем ты побежала?
– Там беда.
– А мама, там?
– Она прийдет.
– Когда? – он нахмурился, дернул головой вправо, на плеск, – Ма…
– Тш-ш-ш…Это не она. Анкель пошла другой дорогой. – Клоунесса вжалась в стену, вслушалась в завывание кирпича, – Мы должны встретиться у Пики. Поможешь мне ее найти?
– Ладно. Если нужно будет драться, я смогу!
– Надеюсь, что нет, – в лужу из кармана выпала карамелька, показался конверт полный серебристого порошка, – Мне нужно будет чтобы ты скушал кое-что. А потом внимательно слушал.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
