Дикая охота

Глава 1

Небо стремительно темнело, облака набухали влагой. Блистали еще беззвучные молнии — они рождались где-то под жарким небом августа. Холодный сентябрьский ветер крепчал. Он нес неприятности и зло — тут обод Колеса года был сломан, отсюда в умирающим мир просачивались неведомые твари...

Ржали кони и рвались в небеса. Стаи гончих азартно носились над крышами, ожидая привычную забаву. Черепица с грохотом падала вниз.

Хозяин Охоты поправлял белоснежные перчатки, стоя на крыльце. Голова дико болела, а надо защитить девочек — они не должны видеть этот ужас. Их это не касается. Они должны жить и не бояться. Проклятье снова и снова находило его, заставляя рваться в небеса и нести смерть. Он не в силах ему противостоять, но в его силах возвращаться домой, к своей семье.

Хорошо, что это бывает раз в пекарскую дюжину лет. Иначе он давно бы сошел с ума.

***

Ей было отчаянно плохо и одиноко. Уже давно она не чувствовала себя настолько ребенком, и никогда до этого она не чувствовала себя преданной.

Мэгги сидела в кресле, забравшись в него с ногами как в детстве. Только сейчас рядом не было ласковой мамы, чтобы обняла и утешила. Мэгги забилась подальше, чтобы её не нашли, чтобы не потревожили — в спальню было разрешено заходить только бабушке, но та сейчас отчаянно радовалась жизни в объятьях резко помолодевшего Криса Папийона. Мэгги даже понимала её — сама бы хотела оказаться в надежном кольце рук Йона и ни о чем не думать. Просто вдыхать его такой непривычный аромат дыма, холода и мугунхвы. Что такое мугунхва, он тактично не объяснял, да и Мэгги это было неважно. Важно сейчас было другое — Йон далеко, он не тут, он уехал по делам в Самайн, а был отчаянно нужен здесь. Он был нужен Мэгги.

Слезы упрямо текли сами, она устала с ними бороться, но теперь Мабону не грозило исчезнуть — радости Криса и Бри хватало, чтобы Мабон еще долго благополучно существовал, даже если она не вернется из Сердца зимы.

Но до чего же больно было половине сердца Мэгги! Казалось, что будь её сердце целым, то она бы не выдержала боли. Её отец... Батюшка... Папа… Тот, кого она безоговорочно любила, тот, чьему слову она верила, тот, в чьих руках она взлетала под потолок и никогда не боялась, что её не поймают... Он предал её. Он предал не только её, но и свою мать. Наслать проклятие Забвения на собственную мать…

Плечи Мэгги вздрогнули в беззвучном плаче — она не ожидала, что её отец способен на такую низость. Только не он.

Она помнила его веселый смех.

Она помнила его добрые карие глаза.

Она помнила его объятья — крепкие и честные.

И знала: это все — ложь. Этот мужчина оказался способен убить свою мать. А ведь Бри, бывшая леди Голдберри не сделала ничего страшного — она следовала своему сердцу, выполнив свой долг жены и матери. Она была верной супругой лорду Марку Голдберри, она была хорошей матерью Алистеру Голдберри, и только после взросления сына, она позволила себе быть счастливой с тем, кого выбрало её сердце когда-то давно.

— Папа... — сорвалось с губ Мэгги. — За что... Она не заслужила такого...

Да, стоило признаться самой себе — она в чем-то понимала отца. Она сама до сих пор была в шоке от того, что её бабушка связала жизнь с бывшим цирковым рабом. Мэгги вздрогнула и резко выпрямилась — срочно надо навести справки: а выкупил ли Крис Папийон свою жизнь у хозяина цирка?! И если он не выкупил — надо как можно скорее оформлять его выкуп, чтобы Бри была спокойна на жизнь своего супруга.

Да, Мэгги осознавала — если история Бри Папийон всплывет в обществе, то весь высший свет Осени подвергнет Мэгги остракизму. Она была благодарна Крису и бабушке за то, что они не собирались оставаться в Мабоне и афишировать возвращение Бри, леди Голдберри, к жизни — хлопот это доставит ужасающе много. Хотя и жизнь вне Мабона тоже принесет множество проблем. Мэгги, не зная, способен ли Крис Папийон содержать Бри, принялась обдумывать выделение ежелунного содержания для неё. Лучше ни в чем не зависеть от мужчин и быть свободной, а то... Слезы опять потекли из глаз — снова вспомнился отец... Как он мог... Он же Голдберри!

Мэгги решительно вытерла слезы — хватит! Надо помнить, что прежде всего она — Голдберри! Пусть она не в силах ничего изменить, пусть отец оказался подлецом, здесь и сейчас она сделает все, чтобы её Ба больше никогда не зависела от прихоти мужчин. Если у той не сложится с Крисом Папийоном, то ей всегда будет куда вернуться и всегда будут деньги это сделать.

Она встала, подошла к туалетному столику и принялась приводить себя в порядок, пудрой скрывая следы слез. Она слышала, как стукнула входная дверь — Бри и Крис вернулись в дом. Мэгги должна встретиться с ними и многое обсудить. У неё нет времени на собственные переживания — от неё зависят судьбы Йона, Криса и Бри как малость. О себе она подумает потом.

Она вышла в коридор, направляясь в гостиную — предстоит серьезный разговор о будущем всех Голдберри. «И Папийонов...» — добавила про себя Мэгги. Только в гостиной уже шла своя беседа, и Мэгги замерла в коридоре. Она не собиралась подслушивать, она хотела дать время для завершения разговора.

Бархатисто, очень мягко сказал Крис:

— Бри, ты же знаешь, что скоро свадьба Йона и...

— Знаю, милый, — напевно прозвучал голос Ба.

— Мне кажется, что Мэгги не знает всей правды о Йо...

— Это только их дело. — твердо произнесла Бри. — Если Алистер...

Крис невоспитанно перебил её — сразу видно, что он бывший цирковой раб:

— И Алистер, и Йон могли ошибаться. Ты об этом подумала, солнышко? Это может оказаться очень важно для Мэгги.

— Милый, я много раз говорила — ты не Голдберри, ты не понимаешь, что это значит.

Он слишком серьезно сказал:

— Я знаю одно: ложь и недоговоренности всегда ведут к одному — к неприятностям. И это не зависит оттого, Голдберри ты... Или Папийон. Или еще кто. Это едино для всех.

Мэгги даже забыла, как дышать. Беседа прервалась — кажется, все же Бри при всей своей тяге к свободе, была слишком Голдберри. Она обиделась. Мэгги с трудом заставила себя остаться на месте — нрав своей бабушки она знала, и не хотела вносить разлад в только-только воссоединившуюся пару. Пусть она не знала, есть ли у Криса Папийона достоинства, за которые его стоит ценить, пусть по положению он ей был совсем не ровня, пусть в обычной жизни они никогда и ни за что не пересеклись бы, но теперь Крис был семьей, и с этим стоило считаться. Даже если приходится каждый раз себе напоминать: этот циркач — её родственник. Она не должна ссорить Ба и Криса. Мэгги на цыпочках вернулась обратно в свои комнаты, давая им время помириться. Голова начала побаливать. Мэгги только тайн Йона не хватало. Впрочем... Если это общая тайна Йона и отца, она знает, где можно получить ответ, не ссоря Криса и Ба. Она выскользнула из комнат через коридор для слуг и поспешила обратно в семейный склеп.

На улице уже совсем стемнело, но Мэгги не боялась темноты, вдобавок в склепе всегда был фонарь. По пути она собрала несколько золотых листьев клена в скромный осенний букет.

Джон уже починил выбитую лордом Мотыльком дверь и тщательно посыпал солью дорожку от слишком шустрых Голдберри. Наверное, он и в склепе навел порядок... Она мысленно извинилась перед парнем и, справившись с замком, вошла внутрь, нарушая рисунок из соли на каменном полу. Мэгги еле зажгла масляную лампу под недовольными взглядами охранных черепов и осторожно принялась спускаться на первый подземный этаж. Сейчас, когда не надо было никуда спешить, она первым делом подошла к кенотафу родителей и положила листья клена перед ним. Мэгги прочитала короткую молитву и провела рукой по надписи, отдавая дань памяти родителям. Их тела так и не были найдены, и потому саркофаги, предназначенными им, когда-нибудь займут она и Йон... Язычок пламени моргнул, заставляя Мэгги вздрагивать — все же посещение семейного склепа не самое приятное времяпрепровождение. Она пошла прочь. Ей надо решить кого из родственников будить — деда или дядю. Лорд Марк Голдберри почил давно, зато был пронырлив и знал слишком многое, что покойнику вроде и не нужно, и заодно он был ослаблен давним пребыванием в могиле. Дядя Джеймс умер относительно недавно, почти перед помолвкой Мэгги, он мог быть в курсе истории Йона. Только Мэгги не была уверена, что у неё хватит сил самостоятельно загнать его обратно в саркофаг. Она задумчиво остановилась, не в силах сделать выбор.

— Не стоит, малышка... Не тревожь их — дай им время еще поспать... Его у них так мало осталось... — раздалось у Мэгги за спиной, заставляя произносить короткую молитву — даже узнав голос тети Амели, все равно было страшно. Мэгги медленно развернулась к сидящей на крышке саркофага мерцающей фигуре и сделала реверанс.

Амели, кузина её матери, умершая чуть больше восьми лет назад, махнула рукой.

— Малышка, не стоит реверансов — только оказавшись тут, понимаешь, что весь этот дикий этикет яйца выеденного не стоит. Что-то случилось, Мэгги?

Она довольно бодро спрыгнула с крышки саркофага и подошла ближе, обдавая девушку могильным холодом.

— Даже не знаю, тетушка, можете ли вы мне помочь. Я хотела бы узнать об обстоятельствах своей помолвки.

Мэгги помнила случайно оброненные Йоном слова о том, что он должен был Голдберри жизнь и вернул долг, спасая её.

Амели мрачно сказала:

— Не мое это дело такое рассказывать — я не Голдберри по крови, но и хвала небесам, что я не Голдберри. Эта ягодка не всем приходится по вкусу — слишком коварная и опасна золотая ягода Осени.

Крышка саркофага Марка Голдберри тихонько подпрыгнула от удара изнутри, но не слетела, удерживая своего пленника. Амели передернула плечами.

— Видишь, даже после смерти они слишком Голдберри — слишком пекутся о своей мнимой чести.

Мэгги старательно молчала — она помнила, что тетя Амели всегда страдала многоречи… болтливостью. Одинокая, никогда не выходившая замуж, запертая в доме Голдберри, как в тюрьме, она любила мрачные истории и бульварные рассказы. Под аккомпанемент глухих стуков из саркофага Амели продолжила:

— Голдберри прокляты с рождения, малышка. Каждый лорд уже в колыбели знает, что обречен на проклятье. Сесиль и Алистер так радовались, что у них родилась ты — девочка из рода Голдберри, которой проклятье Охотника никогда не коснется... Посмотри на Мабон! — Тетушка театрально раскинула руки в стороны, словно не помня про каменные стены вокруг. — И представь другие времена года — везде кипит жизнь, кроме Мабона. Тут живем только мы — никто не в силах выносить наше проклятье. Никто не способен выжить рядом с нами. Не даром земли исчезают именно тут — боюсь, в этом вина Голдберри... Мы слишком опасны.

Ей пришлось сделать паузу — Марк Голдберри как с цепи сорвался в своем саркофаге, кажется, молотя его изнутри уже ногами.

Амели поманила Мэгги на лестницу, чтобы сказать, вздрагивая от каждого звука удара из саркофага:

— Слишком Голдберри... Слишком важны, слишком уверены, что это не дело женщин, не те знания, что нам нужны. Все очень просто, Мэгги. Каждую пекарскую дюжину лет в одну из ненастных ночей гнилая кровь Голдберри подчиняется зову небес и отправляется на Дикую охоту в небеса.

— За... чем? — все же спросила Мэгги, уже зная ответ. Уж легенды о небесных охотниках она знала — Осень полна ими. Только никто в Осени не связывал Охоту с родовым именем Голдберри.

— Сеять кровь и страдания, малышка. — Тетушка Амели в лучших традициях бульварного романа упивалась этими словами, повторив: — Смерть, кровь и страдания. Зачем же еще.

— Лорд Сноухилл... — Мэгги надеялась, что её глупое предположение не подтвердится, ведь жизнь можно задолжать и иным способом, но Амели слишком серьезно кивнула:

— Он оказался в неудачном месте в неудачное время, малышка. Ему просто не повезло. Пойдем-ка. — Она поманила призрачной рукой Мэгги за собой. — Я покажу тебе кое-что, что ты должна знать. Только обещай — ты не притронешься к защитным плетениям.

Мэгги тут же вскинулась.

— Я Голдберри, я знаю, что стоит, а что не стоит разрушать!

— Да-да-да, в тебе тоже это есть — отравленная гордость Голдберри, заставляющая делать глупости. Не соверши глупости, Мэгги. Не соверши глупости!

— Тетушка, вы не могли бы говорить чуть яснее и понятнее, умоляю вас!

— Куда уж понятнее, малышка.

Они спускались ниже и ниже, даже ниже, чем ярус, где по ошибке похоронили Йона. Воздух стал совсем затхлым и сырым — вентиляция не справлялась. По стенам текла влага. Тьма тут стала гуще и злее, не пуская свет фонаря Мэгги дальше пары шагов. Амели тоже светилась не так ярко — даже на неё действовал окружающий мрак. Здесь все было пропитано чужим, слишком сильным гневом.

— Пойдем, — неуверенно сказала Амели, оказываясь на последнем ярусе склепа. — Пойдем. Ты должна это видеть, чтобы понять, что связывает твоего жениха и твоего отца. Только не трогай защитные плетения. Даже они не справляются с ненавистью и злом.

Проход был совсем узким — только-только пронести тело. Казалось, еще чуть-чуть, и стены окончательно сомкнутся, хороня Мэгги тут, но за очередным поворотом открылся большой зал, где на полу в сети кое-где уже порванных плетений лежали похороненные в саванах тела. И их было отчаянно много. На телах, сияя алыми глазами во мраке сидели многочисленные кумихо с тремя, а то и девятью хвостами. И шкуры у них были черными, как и положено злым демонам.

Мэгги вздрогнула от неожиданности — с таким она не ожидала столкнуться.

Амели еле слышно выдавила:

— Это свита сиятельного Лисьего принца Йона. Она вся полегла в неравном бою с Дикой охотой. Живым остался лишь Йон, которому твой отец по никому неведомой прихоти сохранил жизнь. Мэгги, твой жених — всего лишь собственность Голдберри, он раб, чью жизнь взяли по старинному обычаю.

Мэгги сглотнула — она знала этот обычай. Когда кто-то неминуемо должен погибнуть, но спасается благодаря чьей-либо помощи, то его жизнь навсегда переходит в собственность спасителя. Так, говорят, лорд Креван хотел поймать Мотылька. Так, по-видимому, и попался Йон, который говорил когда-то Мэгги, что должен Голдберри жизнь.

Мэгги закрыла глаза, чтобы не видеть полные злобы взгляды кумихо, но даже через веки она ощущала их ненависть.

— С-с-свободу... — раздалось в тишине. — Дева... Дай нам свободу...

Амели дернула Мэгги назад, увлекая прочь оттуда.

— Не смей! Представь, кого они убьют первым, вырвавшись отсюда?!

***

Она не помнила, как поднялась назад, из полной гнева и боли тьмы в прохладу осенней ночи. До сих пор в её ушах дрожал от еле сдерживаемой ненависти голос одного из кумихо: «Свободу!». Справедливое требование от того, кто погиб от рук Голдберри. Только не в силах Мэгги дать эту свободу: она знала, что черные кумихо — абсолютное зло. А еще она знала о бывшем цвете шкуры Йона только с его слов. Рыжим или черным кумихо он когда-то был?

Она горько рассмеялась она в небеса. Это все было неважно... Вся её помолвка — откровенный фарс. Всё, что она знала о Йоне, одна сплошная ложь. Дело даже не в том, что Йон раб, а Голдберри никогда не выходят замуж за рабов, а дело в том, что Йон и слова не мог сказать против этой свадьбы — он собственность Голдберри, и, что ему велели, то он и выполнял. А она так ждала эту свадьбу. Она так хотела быть с... Мэгги сжала раскалывающуюся голову руками — иначе она бы развалилась на части, как когда-то её сердце. Она хотела быть с Йоном, она любила его. А он? Наверное, после всего того, что случилось с ним, с его друзьями и сопровождающими, он должен ненавидеть Голдберри. Особенно Мэгги — из-за неё он не только потерял жизнь, из-за неё он расстался с последним, что принадлежало только ему — с собственным сердцем.

Она без сил прислонилась к двери склепа. Впрочем, сил стоять не было, и она опустилась на выложенную камнем дорожку. Было отчаянно морозно для Мабона — только внутри всё равно холоднее. В душе Мэгги всё оледенело — она Голдберри, и она своим незнанием доставила Йону столько боли. Ни о какой свадьбе она уже не думала — это просто невозможно между ними. Она отвратительно хорошо умела считать. Помолвка состоялась, когда ей было пять лет. Сейчас ей восемнадцать... Прошла пекарская дюжина лет. Мэгги, даже если Йон не лгал о своих чувствах к ней, никогда не позволит жертве Дикой охоты встать в её главе. Йон не станет из-за неё Диким охотником. Он не станет Голдберри по браку. Она не позволит проклятью добраться до него — это было бы слишком... Нужно постараться хоть как-то возместить то, что причинили Йону Голдберри, если такое вообще можно исправить.

— Отец, как ты мог... Как ты мог настоять на свадьбе...

Отчаянно хотелось плакать, но глаза были сухи — Мэгги не могла себе позволить слезы. Только не сейчас. Ей нужны силы, ей нужно все исправлять. Где-то внутри Мэгги продолжал звучать крик: «Свободу!». Только это совсем не в силах Мэгги. Хотя... Она заставила себя встать. Дать свободу Йону она еще в состоянии. Она пойдет в Сердце зимы. Она найдет сердце Йона и вернет его вместе со свободой. Она сделает это, ведь она Голдберри, а Голдберри всегда платят по счетам.

Половинка сердца в груди совсем зашлась от боли, и Мэгги снова спрятала её как можно дальше — сейчас так жить было правильнее. Ей нельзя отвлекаться на собственную боль. Она заставила себя выпрямиться и пойти прочь. Она исправит то, что совершил её отец. Она окончательно уверилась: они, Голдберри, зло. Зло, пробравшееся в Мабон и отравлявшее всю Осень. Им тут не место — она закончит свои дела тут и уйдет, передавая земли под власть лорда Мотылька. В конце концов её всегда манили поезда фермеров, они всегда будили в ней странную тягу к переменам. Просто время перемен наконец-то пришло, и она шагнет в них одна.

Мэгги медленно шла по окружной дорожке, словно напоследок пытаясь все запомнить: высокое звездное небо, прохладу ночи, под утро обещающую изморозь на траве, шелест кленов, летящие по ветру золотые листья, темный абрис дома и многочисленных хозяйственных пристроек. Когда-то при отце тут были большие конюшни с гунтерами для охоты... Мэгги даже вздрогнула и прокляла саму себя — это же надо быть настолько недалекой! Она быстро направилась в сторону заброшенных конюшен — Охота должна начаться оттуда. Она в состоянии все исправить. Она уже делала так!

Она справится! Йон не узнает унижения, боли и потери друзей.

Мэгги прикрыла глаза, чтобы не началось головокружение, как в прошлый раз. Сейчас надежных, удерживающих в своих объятьях рук Йона не будет. Надо постараться устоять самой. Она принялась яростно раскручивать свое колесо времени. Получилось один раз — получится всегда!

В голове грохотало так, что под плотно закрытыми веками плясали молнии. Мэгги с трудом заставила себя открыть глаза. Оказалось, что гремели небеса — надвигалась гроза. В лицо летела мелкая надоедливая пыль, заставляя щуриться и сгибаться.

Мир Мабона сошел с ума. Носились в воздухе псы Охоты, родичи Жути. Вырывались из рук конюхов огромные жеребцы, копытами выбивавшие о землю искры. Хозяева охоты в алых кителях обсуждали с призрачными джентльменами в черных сюртуках детали охоты.

Мэгги быстро понеслась через толпы призраков — у неё было слишком мало времени, чтобы спасти кумихо. Найти в кипящей злобой призрачной круговерти отца оказалось непросто — Мабон кишел мертвецами, пытавшимися увлечь за собой живую душу Мэгги. Не раз и не два ей приходилось кричать, что она Голдберри, вырываясь на свободу — оказаться среди охотников она не хотела.

Отец нашелся у самой конюшни. Он стоял, прижавшись к шее великолепного мощного гунтера, и что-то шептал ему.

Мэгги бросилась к отцу с криком:

— Папа!

Тот удивленно повернулся к ней.

— Мой светлячок... Ты выросла... — ошеломленно сказал он.

Она влетела к нему в объятья — все же она очень скучала по нему. Даже если он подлец, даже если он убийца, она все равно не могла его перестать любить. Да, уважать его она не могла, не могла принять его выбор, не могла понять его, но любовь от этого же не исчезнет. Мэгги прижалась к нему сильнее, потому что колесо времени начало тянуть её назад. Она взмолилась:

— Отец, откажись от охоты. Откажись! Не сегодня! Прошу, только не сегодня...

Он, крепко прижимая её к себе и гладя по волосам, лишь прошептал:

— Прости, светлячок, но я не могу. Я не могу. Время прорыва не выбирают.

Её личное колесо времени дергалось, пытаясь вернуться в исходное состояние, и Мэгги в отчаянии прокричала, уже теряя отца во времени:

— Не убивай принца! Прошу, не убивай Лисьего принца — я люблю его!!!

Колесо одолело Мэгги, отбрасывая её без сил в настоящее.

Она упала на землю, беззвучно плача — не в её силах было что-то исправить.

Мэгги с трудом нашла силы встать — ей многое предстоит сделать. Если она не может исправить ошибки отца, то исправить свои в состоянии. Ей нужно добраться в суровый январь за сердцем Йона. Иного решения, чтобы все исправить, у неё нет. Мэгги решительно направилась к стоявшему на поле фермерскому поезду — они все равно на днях собирались в путь, так что ничего страшного, что она их чуть поторопит. За ней летел ветер — поднималась буря, через которую никто не должен прорваться: ни Йон, ни король Осени, ни лорд Мотылек. Она совершила ужасную ошибку, ей и отвечать. За пределы Мабона это не должно вырваться — честь Голдберри не должна пострадать. Пусть от неё ничего не осталось, пусть все слова о чести лишь нелепое вранье, Мэгги одна из Голдберри, она не позволит, чтобы её родовое имя вымарали в грязи, даже если Голдберри и она сама это заслужили.

Через тепло Октября, через веселье Самайна, через заморозки Ноября в предзимье — денег, чтобы оплатить путь почти до Зимы у Голдберри хватало. Главное, чтобы хватило сил держать бурю, через которую никто не должен пойти за ней.

Покинув гостеприимный поезд в снегах предзимья, Мэгги замерла на окраине небольшого, полностью деревянного городка — отсюда ей предстояло путешествовать в одиночестве. Денег, снятых в банке Ноября, должно было хватить на запасы, подходящую одежду и коня... Оленя? Собачью упряжку? Как-то же они здесь путешествуют среди снегов. Она сглотнула — страх холодными, острыми коготками пробежался по спине. Она ничего не знает о Зиме, кроме узора небес в Сердце зимы — на него ей и предстоит ориентироваться, чтобы найти то самое место, где её чуть не принесли в жертву. Сейчас она не так сильно была уверена в том, что обязана пройти весь путь в одиночестве, чтобы не подвергать свое имя поруганию, тем более что Йон никогда ей не сказал ни одного плохого слова о своем преображении в Зимнего стража. Наверное, сейчас твердое, надежное плечо Йона как никогда было бы необходимо — она боялась холода. Она помнила — женщинам не выжить в предзимье. Она помнила это. И помнила, как сама же отрицала эту истину. Сейчас тяжелое, ледяное дыхание близкой Зимы пугало её — ей же предстояло зайти в самое Сердце холода. Плащ заиндевел на Мэгги, лицо застыло ледяной маской — страшно было представить, что её путь лежит туда, в нетронутые поля снега, в ледяные торосы, в нагромождение скал, где ходили только Зимние стражи и веселились Небесные танцоры.

Мэгги помнила: живым не место в Сердце зимы — она еще дальше спрятала свою половинку сердца. Только так она могла попасть в царство холода.

Рядом вздыбились снега, словно взрываясь изнутри — из земли, снега и льда вышел огромный мамонт и остановился рядом, пугая Мэгги до смерти. Было бы сердце у Мэгги — оно бы остановилось от страха перед огромным мохнатым зверем, доверчиво протянувшим ей хобот.

Мэгги невольно подалась назад при виде длинных острых бивней и лишь потом до неё дошло кого же она видит перед собой.

— Неко...

Хобот снова придвинулся к Мэгги, словно для рукопожатия. Мэгги осторожно погладила самый его кончик по неожиданно мягкой и теплой шерсти.

— Тебе нельзя со мной, Неко. Я иду в Сердце зимы — там живым не место.

Неко пристально посмотрела на Мэгги, словно что-то пытаясь донести до девушки. Та снова повторила:

— Нельзя, Неко. Я мертва — у меня нет сердца, а тебе еще жить да жить.

Вместо ответа Неко обвила Мэгги хоботом за талию и отправила себе на загривок.

...Я давно умерла, Мэгги... Только твоя вера в то, что может быть другой выбор, дает мне силы жить и воспитывать дочь... Закончится твоя вера — уйду и я. Потому я здесь — тебе не выжить в Сердце зимы без меня...

Неко взрыла своими бивнями снега, уходя под землю — мамонты издревле так путешествуют, пролагая дороги для новых рек. Пусть тут никогда не потечет вода, потому что сюда не придет тепло, но предназначение мамонтов от этого же не исчезнет.

***

Мэгги казалось, что тут, в мрачном и темном сердце зимы, ничто не способно измениться, но это было не так. Был разрушен алтарь, на котором её чуть не сделали зимним стражем. Снег кругом порос алыми цветами, пока Мэгги не поняла — это человеческая кровь застыла на морозе яркими, неживыми кристаллами, так похожими на розы. Вспышкой боли пришло осознание — какой страшный бой когда-то принял Йон, чтобы дать Мэгги свободу... И ведь ни словом, ни взглядом не намекнул ни тогда, ни потом, когда она радостно готовилась к свадьбе. В её фантазиях это было так просто: он лишь пришел и забрал её. Ведь он же Йон...

Мэгги прикрыла глаза — на что она раз за разом обрекала его своим незнанием.

Неко своими бивнями легко приподняла разрушенный алтарь и откинула его в сторону, тот разлетелся на огромные куски льда.

Мэгги поблагодарила её:

— Спасибо! Неко, ты права — если сердца где-то и хранятся, то только тут.

Неко принялась бивнями взрывать смерзшуюся землю под алтарем.

Мэгги опустилась на снег рядом, руками разгребая и откидывая в стороны комья земли. Пальцы оледенели, она их почти не чувствовала, но снова и снова Мэгги перерывала землю в поисках сердец... И тут в темноте рядом возникли чужие мужские руки, помогая откидывать в стороны землю.

Мэгги вздрогнула и подняла глаза.

— Йон...

Он грустно улыбнулся, продолжая откидывать мерзлую землю.

— Ты очень старалась не дать мне прорваться сюда, но это мое право — быть рядом с тобой.

— Йон...

— Просто прими как данность — я имею право тут находиться.

Именно ему первой попалась жестяная коробка с сердцем. Он достал её и осторожно открыл — черным прахом разлетелось по ветру сердце уничтоженного Йоном Зимнего стража.

Йон отбросил в сторону пустую жестянку.

— Если я правильно помню, то их должно быть тридцать, а живых — порядка пяти, вместе с моим сердцем, — тихо сказал он, и Мэгги вздрогнула, понимая, на какой страшный бой она его тогда обрекла своей верой.

Йон поймал руку Мэгги и осторожно поднес к своим губам, целуя узкую полоску кожи между перчаткой и краем пальто:

— Все хорошо, малыш. Сейчас достанем все сердца и вернемся в тепло. Все будет хорошо, я обещаю.

Мэгги лишь кивнула — что-то тихонько пропело в её жилах, вызывая странное желание нестись в небеса, где робко подглядывали за происходящим на земле Небесные танцоры.

И снова коробка с сердцем, и снова летел прах по ветру.

Раз за разом, коробка за коробкой, пока не нашлось пять живых сердец. Их надо было забрать с собой в тепло Осени — Зимние стражи сами придут за ними, подчиняясь зову сердец.

— А вот и... — Йон сглотнул, смотря на мерно бившееся в коробке собственное сердце. — А вот и я...

Мэгги подняла на него глаза. Она знала, что нужно сделать, но как же не хотелось снова причинять боль Йону. Она прошептала:

— Прости меня... Прости за боль. Тут все началось, тут все и должно закончиться.

— Мэгги...

— Прости...

Бивень Неко опередил кинжал в руках Мэгги, вскрывая грудную клетку Зимнего стража.

Руки Мэгги мелко дрожали, когда она вкладывала в обнаженную грудь трепыхавшееся, как напуганная птичка, сердце.

Она положила ладони на его еще ледяную грудь. Его глаза бессмысленно смотрели в черные звездные небеса. Сюда никогда не заглянет солнце.

— Живи... Просто живи и будь счастлив. Прошу, небеса, дайте ему хорошую жизнь — он заслужил.

Она смахнула ледяные бриллианты со своих ресниц — сердце Зимы не позволяло даже оплакивать свои ошибки. Где-то внутри, где Мэгги спрятала свое сердце, пробился все же родничок боли, и не прикрыть руками, не остановить рвущуюся боль, не заговорить её — Мэгги теперь с этим жить и жить.

Что-то зазвенело в её жилах, низко и грозно, а потом отпустило. Мэгги не поняла, что за напев проснулся в ней. И снова что-то коснулось её, вызывая желание нестись в небеса, а потом с сожалением, словно убедившись, что ошиблось, отскочило прочь почти с плачем.

Она посмотрела на Йона, лежавшего на льду без сознания, и поправила на нем одежды — он теперь живой, он может замерзнуть тут до смерти.

— Неко, прошу... Позаботься о нем. А я... Мне надо спешить.

Она поняла, что же звенело в её крови. Это была песнь Охоты — небеса Сентября звали её. Они звали хоть кого-то из Голдберри. Мэгги не могла не ответить на призыв — иначе Охота призовет Бри.

Неко понятливо кивнула и... Снова бивнем взломала лед, выпуская на волю старую реку, промерзшую почти до дна. Из ледяного крошева и воды выскочил снежный кельпи, разрешая на себе прокатиться.

Мэгги бросила последний взгляд на Йона — отныне ему жить свободно и счастливо без Голдберри, а она... Она как-нибудь с этим смирится. Рано или поздно.

Она подумает об этом позже — пока же небеса Мабона звали её, они умоляли прийти хоть кого-то из Голдберри и спасти их.

Мэгги пришпорила кельпи и понеслась прочь.

Небеса Мабона бурлили — из тумана пропавшего Сентября уже вырывались неведомые твари, которым человеческий язык не придумал названий. Ещё летя на кельпи, Мэгги отсекла Мабон от жилых земель, защищая от тварей — никто из живых теперь не найдет Мабон и Сентябрь. Никого из живых не увлечет за собой Дикая охота. Только сейчас Мэгги осознала — Мабон был пуст не из-за того, что Голдберри зло. Мабон был пуст, в нем жили только Голдберри потому, что их семье было важно, чтобы никого из живых они не увели за собой в небеса.

Она не зло. Они все не зло. Не спали и не упокаивались они после смерти в своих склепах лишь по одной причине — они даже после смерти несли свою службу по защите Осени от неведомых тварей, прорывавшихся в их мир там, где колесо года было сломано.

Мэгги ворвалась в склеп и помчалась по ступенькам вниз мимо уже собиравшихся на зов Охоты Голдберри.

Она быстро, перепрыгивая через две ступеньки, летела в самую тьму, полную злобы и ненависти.

Вслед ей несся крик Марка Голдберри, златокудрого красавца, который когда-то своим именем и честью защитил оступившуюся Бри Голдберри:

— Не смей, Мэгги! Они зло! Они убьют тебя, а потом убьют всю Осень!

Она не слушала его, встав перед защитными плетениями и храбро взглянув в алые глаза черного кумихо. Старательно прогоняя страх от собственной лжи, она сказала:

— Я через три дня стану госпожой Ким. Я стану вашей госпожой. Только зло за ободом Колеса не хочет дать мне эти три дня. Но будущей властью над вами я заклинаю вас — придите мне на помощь. Помогите защитить мои земли и земли Августа — те земли, где родились вы.

— Зачем нам это нужно? — спесиво сказал черный девятихвостый кумихо, подходя ближе, к защитным плетениям, болью пытавшимся его отогнать прочь.

— Один раз послужите службу — помогите защитить мир. И я вас отпущу — вы уйдете на перерождение и вернетесь в этот мир, как вы верите. Откажетесь помочь — я оставлю вас тут навечно, но не позволю миру забыть о вас — я расскажу миру такую сказку, что вы веками будете существовать, даже когда мир за стенами вашего склепа исчезнет навсегда. А вы будете жить своей проклятой призрачной жизнью без возможности перерождения. Это мое слово. У вас есть выбор — честно заслужить перерождение послужив мне и лорду Йону сегодня, сейчас или века сидеть взаперти без надежды на перерождение. Выбор за вами, господа. У вас пять минут. Время пошло.

Кумихо прищурился, рассматривая Мэгги. Он все же признал:

— Теперь я вижу, что вы точно избранница принца Кима. Вы злы и справедливы.

— Время идет — я могу справиться и без вас, господа!

Кумихо оглянулся на остальных лис и твердо сказал:

— Мы принимаем ваше предложение — один день беспрекословной службы взамен на покой. Ваши мертвецы Голдберри слишком живы и мешают предаваться заслуженному отдыху, будущая госпожа Ким.

Мэгги резко, заставляя себя забыть страх, сорвала защитные плетения.

— Господа, нас ждет охота!

Где-то сверху раздался голос дяди Джеймса:

— Точно твоя кровь, Марк! Это же не девчонка, а парень в юбке. И кого умудрился нам родить Алистер?!

Марк мрачно сказал:

— Настоящую Голдберри — если она сможет удержать эту свору бешеных лис в узде.

Мэгги, проходя мимо них, бросила вскользь:

— Дамы рода Голдберри, неужели вы пропустите такую потеху? Неужели вам не надоело лежать в своих саркофагах и не знать, за что вы заперты тут?

— О, небеса, — выругался дядя Джеймс, — точно Голдберри! Слишком крутая ягодка получилась у Алистера.

***

Мабон совсем сошел с ума — по земле неслись твари, уничтожая все живое и поедая земли. С диким стоном и скрежетом пропадал Мабон в пастях чудовищ, становясь туманом.

Мэгги пришпорила коня, взлетая в небеса. Время Охоты пришло. По левую руку от неё летели кумихо в своих разноцветных одеждах, развевающихся на диком ветру, а по правую руку неслись джентльмены в алых кителях и леди в великолепных амазонках.

Марк Голдберри указал рукой на Осень. Он сказал:

— Надо лететь на Октябрь, защищая людей.

Черный кумихо скривился, но признал его право защищать своих. Он ответил:

— Тогда мы выбираем сторону Августа — так никто никому не будет мешать.

Мэгги обожгла их обоих взглядом:

— Господа... Тут хозяин охоты один. И это — Я! Кто недоволен — знает, где склеп. А кто остается — тот подчиняется только мне. И наш путь лежит туда!

Она указала рукой в центр бури.

Марк потрясенно сказал, приподнимая своего коня на дыбы:

— Мэгги, ты сошла с ума! Оттуда не вернуться!

Она развернулась к деду и зло усмехнулась:

— Зачем мертвецам туда-то возвращаться?

— Мэгги... Ты жива.

Она хмуро улыбнулась, напоминая:

— Я Голдберри и будущая Ким. У меня есть лишь долг — его я и выполняю. Еще раз: кому страшно за свое послесмертие, вы знаете, где склеп. Идите туда и дальше продолжайте трястись над своим призрачным существованием. Остальные идут за мной в центр бури. Ваша задача проста — дать мне увидеть чудовище полностью. Только и всего.

— Чертова истинная Голдберри, — с восхищением в голосе выругался Марк Голдберри. — Я с тобой, моя девочка.

Черный кумихо склонился в поклоне, тоже восхваляя её:

— Истинная Ким — неистовая и гордая. Это честь служить вам!

— Тогда... — Мэгги заставила замолчать собственное благоразумие, шептавшее, что не дело леди таким заниматься. Для этого есть мужчины. — Доброй охоты, господа!

И Охота понеслась в небеса...

Хрипели кони.

Горели в руках загонщиков факела.

Завывали псы, загоняя чудовищ.

Азартно кричали охотники.

А Мэгги снова и снова выполняла простую задачу — разглядеть чудовище, запомнить до последней чешуйки на хвосте, до острия длинного рога, до последнего зуба в хищной пасти и тут же... Забыть. Забыть, вычеркивая это чудовище из мира.

Звенели клинки в руках кумихо.

Пели рожки у загонщиков.

Капала черная кровь из ран призраков.

Гасли факела в их руках.

Один за другим выбывали охотники из строя, исчезая в туманном нигде.

Мэгги было не до того.

Увидеть и забыть.

Увидеть и снова забыть сияющие голодом и ненавистью глаза, хищные морды, предвкушающие охоту в новых землях, рога, копыта, когти и шипы — все забыть, им не место в их безопасном мире.

Она не заметила, как длинный дракон, больше похожий на змею, разорвал и уничтожил Марка Голдберри.

Она не видела, кто занял его место в Охоте.

Ей было не до того.

Увидеть и забыть, несмотря на боль в руке, несмотря на кровь, капающую с брови и мешающую рассмотреть очередную тварь.

Нестись дальше, вплоть до земель Августа и дальше в ничто, ведь мир здесь был прорван, его здесь просто не существовало.

Пал черный кумихо в длинной и узкой пасти какой-то химеры, а его место занял новый белоснежный лис, но Мэгги было все равно — просто увидеть и забыть, наплевав на боль и дикую усталость. Когда-нибудь этот сумасшедший бой закончится, когда-нибудь она получит свободу и свое заслуженное небытие, но не сейчас.

Кони хрипели и падали, лай стихал — Охота захлебнулась, ей не хватило сил.

Мэгги плакала — она не справилась, она не смогла... Кто-то схватил повод её коня, осаживая его.

— Стой, Мэгги! Дальше нельзя! Дальше уже не наш мир! — На неё смотрели самые любимые глаза на свете, на неё смотрел отец. — Стой, светлячок. Ты уже освободила земли Сентября. Дальше уже не наша работа! Оглянись...

Она послушно обернулась, замечая плывущие под копытами коня земли. Равнины и горы, реки и озера, пустые города и мертвые деревни.

— Это исчезнувший Сентябрь, светлячок... Ты молодец. Ты отстояла эти земли. Ты восстановила обод Колеса года. Еще чуть-чуть, и Колесо года можно будет вновь запустить, и мир оживет. Он оживет благодаря тебе, Мэгги. Я горжусь тобой.

Он направил своего коня вниз, увлекая за собой и Мэгги.

— Охота закончилась. Пора возвращаться...

Она тихо пробормотала:

— Мне не зачем возвращаться.

Только отец крепко держал повод, не позволяя ей рвануть в туман.

Мэгги была опустошена этой охотой. Отец помог ей спешиться, ступая на твердую землю Сентября, по которой уже давно никто из живых не ходил. Алистер Голдберри прижал бледную, осунувшуюся Мэгги к себе и зашептал, как в детстве, ей в макушку:

— Светлячок, если бы знала, как я тебя люблю.

Его ладонь скользила по её растрепанной после дикого полета прическе.

— Малыш мой, девочка моя, как же ты выросла... Если бы ты знала, как я горжусь тобой. Никто... Никто из Голдберри не мог бороться с чудовищами, лишь останавливая их на границе нашего мира, а ты... Ты совершила невозможное, светлячок. Ты чудо! Ты мое любимое чудо.

Она плакала и плакала в алый твид кителя. Будь отец жив, то тот уже бы промок.

Нескоро, совсем нескоро она смогла выдавить из себя свою обиду:

— Папа... Как ты мог...

Он замер, прекратив её гладить по голове, лишь прошептал:

— Мой маленький светлячок... Прости... Прости, что не рассказал об охоте, но я не мог...

— Папа...

— ...я не мог рассказать о таком маленькой девочке, которой ты была... Об Охоте... Не мог...

Она оторвалась от его плеча и подняла глаза:

— Папа... Я имею в виду Забвение.

Он долго смотрел ей в глаза. Потом обвел взглядом светлеющее небо — время у него еще было.

Мэгги терпеливо ждала ответа.

Алистер глухо сказал:

— Я разрешил ей уехать с ним... Я разрешил ей жить так, как она хочет. Было лишь одно требование, и она с ним согласилась. Мы подписали магический договор. Она знала, что ей нельзя заводить детей. Ей нельзя было продолжить род — она одна из Голдберри, она родила бы не Папийона. Она родила бы Голдберри.

Мэгги вздрогнула и поправила упавшие на лицо волосы.

— Она ждала малыша... И не стала от него отказываться.

Алистер Голдберри лишь кивнул.

Мэгги тихо сказала:

— Ты бы мог пригласить их в...

Он согласился с ней:

— Я пригласил... Я уговаривал... Я умолял... Но Папийон не мог не летать, она отказывалась его бросать, здесь не было цирка, а я отчаянно боялся.

Мэгги сама поняла и ужаснулась:

— Охотник в густонаселенной Весне...

— Среди огромной толпы людей, Мэгги. Только представь — скольких бы он прихватил с собой и скольких бы убил. Я не мог такого допустить, Мэгги. Мне очень жаль. Это моя вина — я должен был настоять, я должен был увезти её силой. Я должен был найти выход. Ты же нашла... Ты же смогла...

Она утешающе погладила его по щеке.

— Просто мне проще — я никого не оставляла на спиной. Мне не к кому возвращаться. Меня никто не ждет. Тебя же и деда ждали семьи.

— Я не мог не вернуться. Я так вас всех любил. Знала бы ты, как отец, твой дед, любил Бри... Он боготворил её. Мы были глупы, Мэгги. Свою трусость оправдывали любовью. Ты же, мой маленький светлячок, оказалась куда храбрее нас всех. Настоящая Голдберри!

Она лишь повторилась:

— Мне не к кому возвращаться, отец...

— Ты ошибаешься…

Она решилась и сказала:

— К сожалению, нет. Возьми меня с собой. Я не жива. Я не мертва. Мне некуда и не зачем возвращаться, отец.

Он лишь молча развернул её за плечи — ярдах в пяти, стараясь не мешать разговору, но в тоже время рядом, чтобы успеть вмешаться и остановить, стоял возле огромного черного шайра Йон. Его длинные расписные одежды порвались, пропитались черной кровью драконов и чудовищ. Кое-где шелк наряда рдел от крови кумихо. Прическа растрепалась, пряди выпали из аккуратного высокого пучка. На обычно безупречном лице были видны ссадины — бой ему дался нелегко. Охота прогнала даже привычную мягкую улыбку, которая всегда жила на его лице. Йон молчал и никак не вмешивался, не уговаривал и не собирался препятствовать выбору Мэгги. Лишь хвост кумихо безвольно повис — только это и выдавало отчаяние Йона, его полное бессилье перед выбором Мэгги.

А она молчала.

Алистер не выдержал и легонько подтолкнул её за плечи:

— Иди... И будь счастлива, Мэгги.

Она оглянулась на отца, и тот улыбнулся на прощание, прежде чем запрыгнуть на своего жеребца:

— Тебе есть к кому возвращаться.

Мэгги выпустила повод своего призрачного коня... И Йон тут же плавно шагнул к ней, обнимая и прижимая к себе. Мэгги привычно укутал до боли знакомый запах дыма, холода и мугунхвы.

— Ничего не говори, ничего не думай, не выбирай — у тебя есть завтра и послезавтра. А сейчас тебе нужно домой, чтобы отдохнуть — подумаешь обо всем позже.

— Йон...

Он подсадил её на алоглазого, неоседланного шайра и взлетел следом, тут же приобнимая Мэгги и прижимая её к себе.

— Я знаю, меня Алистер предупреждал — я был рабом, а Голдберри никогда не опустятся до союза с ра...

Она прошептала:

— Йон, дело совсем не в этом. А в том, что Голдберри и я лично испорти...

Он перебил её:

— Знаешь, как прошла моя первая встреча с тобой? У меня не было сил жить — все мои люди, друзья и придворные погибли. Я должен был вернуть жизнь взамен своей, я заставлял себя жить этой мыслью: я верну жизнь и уже тогда отомщу — за каждого из погибших. За свое унижение. За свою боль — трижды всем из Голдберри воздастся. Так я уговаривал себя. Мне трудно было даже дышать от ненависти — я же не добро. Я никогда не говорил тебе, но я черный кумихо. Когда я родился, родная мать бросила меня, не в силах смириться с цветом моей шкуры.

— Йон... Неважно, кем ты родился — важно, кем ты стал.

— Шшш... Я знал тогда на помолвке — я отомщу за свое унижение. И тут одна маленькая девочка взяла и подарила мне свое сердце, отдавая всю радость своей жизни, отдавая все тепло, всю любовь... Я потом жил в Весне, выживал в Зиме, а маленькое сердце грело меня. Я ловил летящие золотые листья, я любовался голубыми небесами с летящими косяками птицами. Я отсылал леди Божьих птичек во все концы в поисках любви, я прыгал по лужам — я учился жить заново, забывая, что рожден злом. Ты спасла меня Мэгги. Если бы не ты и не твое сердце, то до тебя дожили бы лишь развалины моей души, полные черной ненависти. Я так много тебе должен, Мэгги... Поэтому живи, радуйся жизни со мной или без меня, но только не решай за меня — с кем мне быть и с кем мне жить. Мои три неудачные попытки догнать тебя, надеюсь, закончились, теперь я не позволю тебе рисковать собой в одиночестве.

— Йон...

— Я люблю тебя, Мэгги.

— Я Голдберри... Проклятье Охоты...

— Если ты окажешь мне честь стать моей женой, то ты будешь леди Сноухилл или госпожой Ким. Но даже если ты выберешь одиночество для меня — ты можешь быть не леди Голдберри, а леди Мабон. Это только твой выбор, Мэгги. Лишь помни — я люблю тебя и всегда буду любить. Сейчас не думай, не делай выбор — ты устала. Подумаешь об этом завтра или послезавтра — я никуда не спешу и никуда не уйду.

Он дал шайру шенкелей, и тот устало побрел в сторону Мабона.