Дикая кровь: ведьмина лощина

Глава 1

Шум жизни небольшого города обволакивает со всех сторон: у стен домов переговариваются люди, торговцы громко зазывают покупателей, дети со смехом, похожим на перезвон колокольчиков, играют в догонялки. Слышен стук колес повозки о каменную мостовую, тяжелое дыхание и фырканье тянущих ее лошадей. Небо, затянутое серой пеленой, не мешает дню течь своим чередом, хотя некоторые горожане то и дело поглядывают вверх, сетуя на приближающийся дождь.

Старушка, сидящая возле одного из домов, жалуется своей подруге:

— Затягивает, затягивает...

— К дождю, — со знанием дела кивает головой в платке ее собеседница. Возникает небольшая пауза.

— А Марфа-то опять цены на масло подняла! — вспоминает первая.

— Вот ведь скотина! И сколько теперь, пятнадцать? — спрашивает ее собеседница.

— Семнадцать! — восклицает та, потрясая сухоньким кулаком.

— Ох, грабеж! — придерживает ее вторая, хватаясь рукой за сердце.

— А сама-то, сама — всё толще и толще! — продолжает причитать старушка.

— Да, скоро в дверь проходить не будет, такие бока отрастила! — ехидно подмечает вторая.

— Уже сама как корова, — добавляет зачинщица этого разговора.

Их душевный разговор прерывает раскатистый гром. Обе старушки вздрагивают и задирают головы к небу.

— Что-то рано...

На каменном полу темной камеры, едва устланной гнилой соломой, сжался от холода парень. На вид ему нельзя было дать больше восемнадцати: жилистый, худой, он мелко подрагивал, отчаянно пытаясь сохранить последние крупицы тепла, которые еще не успели испариться за проведенную здесь ночь.

«А где это — здесь?» — внезапная, хлесткая мысль проносится в голове.

Насмерть перепуганный парень резко распахивает глаза — карие, с переливом в глубокую зелень. Он шипит сквозь сжатые зубы, ведь резкое движение отзывается ноющей болью по всему телу: ощущения такие, как будто его пару раз переехала лошадь. Зрачки судорожно расширяются, пытаясь пробить плотную темноту. Сердце испуганной птицей бьется о ребра. Воспоминания возвращаются рваными, болезненными вспышками: вчерашний день, рутинный выход на улицу — и всё... Голова трещит, но он пытается вспомнить, что было дальше и почему он здесь?

Внезапно в эту тишину врывается новый звук. Тяжелый. Уверенный, гулкий шаг кованых сапог, останавливающийся у двери его нынешнего места нахождения. «Или скорее заключения. Черт, так это же какие-то казематы! Псины из стражи, наверное, заметили и врезали по голове, вот и не помню ничего», — возникает в голове парня объяснение происшедшего. — «Еще и побили, походу. Так, а где?..» Металлический скрежет ключа, поворачивающегося в ржавом замке, бьет по ушам не хуже вчерашнего грома. Тяжелая дубовая дверь с натужным воем отворяется, впуская в камеру ослепительный, режущий глаза луч масляного фонаря.

— Вставай, шериф просил перевести тебя, — эхом раздается голос в пустой камере, отдаваясь гулом в голове.

Кряхтя, парень поднимается на ноги и, пошатываясь, идет к выходу, где вперед пропускает его нежданный посетитель, прервавший его раздумья, и закрывает за ним дверь. Глаза постепенно привыкают к свету, а тело начинает слушаться. Каменный коридор предстает перед ним темными стенами с креплениями для фонарей и отсутствием окон.

— Налево, — толчок в спину прерывает попытки осмотреться.

— Иду, иду, — бурчит парень себе под нос и начинает свой путь. «Попадос, аж к шерифу ведет. Они не могли накопать что-то значительное сами. Кто-то сдал. Билл, скотина — это точно он! Мы ему еще давно в печенках сидим, с тех пор как объединились и начали приносить больше, чем он. Не зря так искры из глаз летели при взгляде в нашу сторону, когда его Коготь отчитывал. Надо было его тогда кончать, вот говорил мне...» — лихорадочно проносятся мысли в его голове, пока их не прерывает новый тычок в спину.

— Налево, — напоминает о себе его сопровождающий. Повернув, они продолжили идти по коридору.

Еще через два поворота и одну дверь обстановка меняется: каменные стены становятся более ухоженными и менее гнетущими, а дерево, появившееся в интерьере, добавляет живости обстановке. «Шикует, волчара позорный, такой дворец своей конторе отгрохал». Когда они подошли к дубовой двери, на которой висит табличка с выбитой надписью «Шериф», конвоир приказал стоять на месте.

— Господин шериф, привел вчерашнего поджигателя! — говорит его провожатый, обращаясь к человеку за дверью.

— Заводи, — звучит ему короткий, приглушенный деревом ответ.

Конвоир открывает дверь и заталкивает парня внутрь помещения, проходя следом и закрывая дверь изнутри. Перед глазами предстает опрятный кабинет: рабочий стол со стопками бумаг, чернильницей, парой писчих перьев, свечой для плавки сургуча и сам сургуч. «Скорее всего, где-то в ящике лежит нож для писем и конверты», — думает парень. Удобный на вид стул, два шкафа у стены справа от стола со всякими бумагами, свитками и парой книг, и выбивающаяся из этой картины грубая табуретка. Ну и, конечно же, владелец этого кабинета, стоящий у окна, расположенного позади стола - Шериф, уже десяток секунд изучающе смотрящий на парня

— Садись, — сказал шериф, указывая на табуретку.

Виктор скептически осмотрел ее, но, помедлив пару секунд, опустился на сиденье. Табуретка тут же закачалась — ножки были разной длины, — и ему пришлось поерзать, пытаясь устроиться поудобнее. Шериф тем временем подошел к столу. Опершись ладонями о столешницу, он пробежал глазами лежащий перед ним доклад, а затем поднял взгляд на арестанта.

— Ну что, Виктор, рассказывай, почему ты здесь?

Под этим пристальным взором парень снова заёрзал. Он бросил быстрый взгляд через плечо и наткнулся на хмурое лицо конвоира. «Окружили, гады», — суетливо пронеслось в голове.

Виктор повернулся обратно, вскинул подбородок и, глядя шерифу прямо в глаза, дерзко бросил:

— Разве это не ваша работа — говорить, почему я здесь?

Хозяин кабинета лишь усмехнулся.

— Дерзкий, значит. — Он потянулся к ящику стола, достал стеклянную сферу на изящной бронзовой подставке, покрытой узорами, и водрузил ее перед Виктором. — Ладно, я скажу тебе, почему ты здесь.

Он взял со стола лист и начал читать ровным, безэмоциональным голосом:

— Вчерашним вечером на Торговой улице, возле лавки «Перья и когти», торговец Жерон Голденфольд напал на выпускника приюта Святой Георгины по имени Карл. От сильного удара тот упал, ударился головой о каменный бордюр и скончался на месте от травмы головы. Находившийся рядом другой выпускник того же приюта, Виктор, применил против торговца боевую магию. Под удар также попали проезжавший мимо извозчик и его лошадь. Все трое погибли мгновенно. Сам Виктор потерял сознание от истощения сил и был доставлен в управу.

Лист с докладом лег обратно на стол, но Виктор уже ничего не видел. Он застыл еще на середине чтения. Взгляд расфокусировался, разум оцепенел от хлынувших бурным потоком воспоминаний. В груди жаркой волной взвилась ярость на торговца, убившего Карла; следом накатили горькая обида и глубокая скорбь от утраты, которые мгновенно сменились леденящим страхом перед тем, что он совершил. В такт этой эмоциональной буре хрустальный шар на столе начал бешено пульсировать образами. В его глубине взвилось багровое пламя, от которого явственно повеяло жаром; затем его сменила свинцовая туча, принесшая с собой фантомное ощущение промокшей одежды и липкой слякоти. В конце концов сфера заполнилась куском льда, припорошенным снегом, от которого по кабинету разлилась волна глухой, беспросветной безысходности.

Шериф, внимательно наблюдающий за метаморфозами образов в шаре, хмыкнул, доставая из ящика стола новый лист бумаги, на котором было досье на Виктора, и на обратной стороне написал: «Отклик магического поля на эмоциональное потрясение субъекта присутствует. Уровень отклика — средний». Закончив писать, шериф убрал перо, закрыл чернильницу и уже хотел убрать досье обратно в стол, но остановился, почувствовав холодок, веющий откуда-то спереди. Когда он поднял глаза, его взору предстала интересная картина: парень всё так же, сгорбив спину, сидел на табуретке, пустым взглядом смотря в пол, однако кое-что выбивалось из этой картины, а именно — пар, исходящий от него, и иней, покрывающий его одежду и табуретку. Не отводя взгляда от Виктора, он пододвинул листок с досье к себе и, снова взяв перо, зачеркнул слово «средний» в уровне отклика и написал «сильный». После чего на лице шерифа появилась улыбка. Стражник, завидев это выражение лица своего начальника, поспешно отвёл взгляд обратно на парня. В глазах конвоира, еще минуту назад хмурых и безразличных, теперь читались лишь глухая тоска и искреннее соболезнование.