Диалоги, диалоги, диалоги

Шахматы

ШАХМАТЫ

— Поиграем в шахматы?

— Как вам будет угодно, босс.

— Кидай кости.

— Выпало 1,6,4,7.

— Значит, тысяча шестьсот сорок седьмой. Я выбираю место. Раскручивай. Стоп! Вот сюда. Что там?

— Гасконь.

— Отлично! Выбирай фигуру.

— Шарль де Баац.

— Это ещё что за фрукт?

— Пятнадцатилетний дворянчик рода д"Артаньянов.

— Д"Артаньян? Хм... Пожалуй. Ходи.

— Поездка в Париж.

— Деньги на дорогу.

— Мало денег.

— Плюс лошадь.

— Старая кляча.

— Шпага.

— Старомодная.

— Добрый совет отца: «Принимать деньги только от короля»

— Задиристость.

— Рекомендательное письмо к капитану мушкетеров.

— Драка в провинциальном городке.

— Оскорбитель — трус.

— Чернь налетает с побоями.

— Обморок. Чернь решила, что он убит.

— Обыскали, забрали деньги и письмо.

— У оскорбителя есть враг. Он приходит на помощь.

— Оскорбитель подает в суд. Три месяца тюрьмы.

— Враг оскорбителя ссужает крупную сумму на поездку в Париж.

— В Париже новая ссора.

— Мушкетер не реагирует, знакомит со своими двумя братьями.

— Все четверо отправляются на дуэль.

— И побеждают.

— Но кардинал подает жалобу. Король гневается.

— Капитан вступается. Король простил и назначил аудиенцию.

— Оберегая лицо, не стал играть в мяч. Оскорбления и новая ссора.

— Друзья помогают.

— У оскорбителя друзей больше.

— Горожане вмешиваются.

— Слишком рьяно. Пытаются спалить дворец.

— Отказываются от этой затеи.

— Владелец дворца подает жалобу королю.

— Оскорбитель признает свою вину.

— Кардинал вмешивается.

— Король приглашает в свидетели хозяина дворца.

— Кардинал перехватывает его.

— Не успевает.

— Скучно. Мелкая игра, Ваша милость.

— Дебют, приятель. Чего ты ожидал? Делай крупные шаги.

— Кардинал гневается.

— Король даёт деньги.

— Они уходят на погашения долга.

— Частично.

— Расписка потеряна.

— Это уже что—то. Ладно. Благорасположение квартирной хозяйки.

— Хозяйка замужем.

— Муж — остолоп.

— Но бывший военный.

— Но в отлучке.

— Но неожиданно возвращается.

— Не застукал.

— Заподозрил и выследил.

— Удрал.

— Снова выследил с приятелями.

— Друзья пришли на помощь.

— О скандале доложили капитану.

— Покаялся.

— Капитан требует клятв отказа.

— Дал.

— Другая женщина.

— Порядочная.

— Горничная влюбилась.

— Не реагирует.

— Горничная открылась.

— Ну и что? Подумаешь. Воспользовался без ущерба.

— Горничную обманул. Перехваченные письма к предмету любви.

— Предмет любви равнодушен и ничего не знает.

— Пробрался ночью, тайком, выдавая себя за другого и...

— Ничего страшного, она не заметила: темно было.

— Горничная гневается. Отомстила. Уморила голодом, ничего не смог.

— В следующий раз взял реванш.

— Горничная выдала. Включила свет. Хозяйка выгнала обоих, были свидетели.

— Выбросил женщин из головы.

— Богатая вдова, соблазн.

— Много претендентов, перестал об этом думать.

— Она его предпочитает.

— Ну ладно! Тогда согласился на брак. Каково? А?

— Отказала из—за клеветы.

— Плюнул. Геройство в военной кампании.

— Наемный убийца: женщин обижать нельзя.

— Уехал без следа с тайным поручением. Убийца сбился со следа.

— Вернулся, убийца напал на след.

— Шальная пуля. Убийца, умирая, признался.

— Обиженный провинциал объявился.

— Бессилен.

— Нашел утерянную расписку.

— Невероятно. Как?

— Доброжелатель нашел, навел справки, продал.

— Ну, ладно, допустим, поверил. Тогда — заплатил вторично.

— Вспылил и отказался платить. Суд. Сумму утроили.

— Занял у друзей и заплатил.

* * *

— Богатая вдова — выгодная партия!

— Сын вдовы — негодяй. Похищение и тюрьма!

— Помощь кардинала!

— Смерть вдовы в тюрьме.

— Секретное поручение! Успех переговоров.

— Жадность кардинала! Переговоры сорваны. Опала!

— Ушел в отставку, продал должность.

— Кардинал не отпустил.

— Как? Он нужен? Тогда патент капитана!

— Но надо заплатить пошлину, а нечем!

— Банкиры предлагают кредит!

— Гордость не позволяет.

— Выгодная женитьба!

— На бывшей проститутке. Гордость тем более не позволяет!

— Вернулся к банкирам!

— Банкиры отказали!

— Один не отказал!

— Ваша милость! Так не честно! Это ход назад. Это против правил.

— Ну, хорошо, отказал, но потом передумал и тайно не отказал.

— Тяжело с вами играть, Ваша милость.

* * *

— Приказ о назначении маршалом!

— Не успел получить. Убит пушечным ядром!

— Остались мемуары.

— Никто не обратил внимания.

— Кроме талантливого романиста.

— Всё переврал.

— Так даже лучше.

— Мало кто дочитал до конца.

— Но все читали хоть что—то!

— Дрянная экранизация.

— И хорошая музыка.

— Продолжение экранизации, разумеется, отвратительное.

— Но с хорошими актерами!

— Но на отвратительной плёнке.

— Что значит, отвратительной?

— Темной.

— Ненавижу тёмные фильмы. Ну ладно, хорошо. Тогда другие экранизации!

— Все ещё более отвратительные.

— Но один хороший фильм.

— Но ещё пара мультфильмов.

— Что? Мультфильмы? По мотивам наших шахмат???

— Да! Причем, оба — примерзейшие! И главные герои в виде собак! И других животных!!!

— Нет! Только не это! Мерзость какая! Слышать ничего не желаю! Сдаюсь! Уноси эту дрянь. Хватит! Больше сегодня не играю в шахматы!

Ирод

ИРОД

— Иоанн, я давно хотел тебя увидеть.

— Ирод, я никогда не желал встречаться с тобой.

— Иоанн, я наслышан о словах твоих.

— Ирод, я наслышан о делах твоих. Не правда ли, слова мои таковы, что лучше были бы они делами? А дела твои разве не таковы, что лучше бы они были словами?

— Иоанн, ты намерен обвинять меня?

— Ирод, твои стражники привели меня, не спрашивая моих намерений.

— Стражники были грубы, прости их. Ты у меня в гостях.

— Так я волен уйти?

— Не прежде, чем ответишь на мои вопросы. Я слышал, тебя называют пророком. Я бы хотел приобщиться к твоим пророчествам.

— Кто вопрошает мудрости — тот сам идет за советом. Кто велит призвать к себе, тот не вправе ожидать искренности.

— Так ты боишься сказать мне правду, Иоанн?

— Правда в том, что никто не говорит тебе правды, Ирод.

— Так скажи её ты.

— Она тебе не понравится.

— Смотря по тому, как скажешь.

— Я не мастер умаслять горечь правды приправами из похвалы.

— Ты меня ненавидишь, Иоанн?

— Ненавидит народ, Ирод.

— Я не искал любви народа.

— Значит, тебе не дорог народ.

— Меня любит жена, мне этого достаточно.

— Как ты можешь быть уверен в женщине, которую не любишь сам?

— Что ты несешь, Иоанн? Я не люблю жены своей? Я?

— Ирод, я говорил, что правда моя тебе не понравится.

— Это не правда, это — клевета.

— Ты не должен был брать её в жены. Ты осквернил себя прелюбодеянием, Ирод.

— Иоанн, ты не только дерзок, ты ещё и глуп! Наш обычай предписывает брать в жены вдову старшего брата.

— А разве предписывает обычай иудеев делать вдовой ту, на которой желаешь жениться? Или у Иродов свои обычаи?

— Чем не угодил тебе род Великого Ирода?

— Великим отца твоего называют за великие злодеяния.

— Я прикажу отрезать тебе язык, Иоанн!

— Тогда ты не услышишь ответов на свои вопросы, Ирод.

— Я запрещаю плохо отзываться о моем отце.

— Жаль, что Октавиан не слышал о твоем запрете.

— Его звали Август! Ты дерзок даже в именах, Иоанн! Не удивительно, что в твоих словах мало смысла! Цезарь Август не мог оскорблять моего отца!

— Возможно, это не оскорбление, но он сказал, что предпочел бы быть свиньёй Ирода, чем сыном Ирода.

— Молчи!..

— ...Он прав! Свиней Великий Ирод не резал, а младенцев велел истребить всех, и их было загублено много — реки крови текли по градам Иудейским. И собственного сына не пощадил он, так боялся Нового Царя, того, кто грядёт. Он боялся, и ты дрожишь.

— Ты Его видел? Где Он? Каков Он? Как Его найти, говори же, ну?

— Ты ищешь Его, чтобы убить?

— Я не убийца.

— На тебе кровь брата, Ирод.

— Я не убивал Филиппа.

— Откуда же ты знаешь, что Иродиада — вдова?

— Знаю. Я изгнал Филиппа, для меня он все равно, что мертв.

— Так не ссылайся на наш обычай, когда прелюбодействуешь с женой брата, который жив. Обычай предписывает заботиться о близких своего умершего брата, растить его детей вместе с его вдовой, а если детей у него не было — продолжить его род. Обычай велит делиться своим имуществом с семьёй брата, Ирод. Обычай не велит изгонять брата и прибирать к рукам его царство, его жену, его дочь. Разве для того ты женился на Иродиаде, чтобы спасти её от бедности и растить её дочь? Нет, для того, чтобы завладеть деньгами, наследством, троном.

— Филипп злоумышлял против меня. Напрасно отец отдал ему четверть царства. Но ему было мало — он задумал отнять мою часть.

— Поэтому ты опередил его и отнял его честь. А заодно отнял и жену с дочерью.

— Я люблю Иродиаду! И я люблю её дочь. Я взял поступил по законам предков, Иоанн.

— Ты посягнул на власть Филиппа, его жену ты использовал для того, чтобы укрепить свою власть его властью, чтобы присоединить его земли. Она стала тебе ступеньками к владычеству над страной. Ты использовал её в посягательстве на царскую корону, ибо звания тетрарха тебе мало. Ты — тиран, Ирод.

— Клевета! Мной руководила любовь!

— К собственной племяннице...

— Что ж из того?

— Да, но только к другой племяннице, не к Иродиаде...

— Что?!

— Ты сам признался, Ирод. Ты любишь Саломию. Чтобы получить власть над ней, ты женился на её матери. Ты отнял у покойного брата царство, ты отнял у него его жену, и ты мечтаешь отнять у него и дочь, которая тебе племянница по брату. Двойное родство. А ты хочешь обладать ею. Тебе мало быть тираном и прелюбодеем, Ирод. Ты замыслил кровосмешение.

— Что брат мой взял в жены дочь Аристовула, брата нашего, это ты кровосмешением не называешь. А я лишь женился на вдове брата, что и должно было сделать при её вдовстве.

— И Саломия, дочь Филиппа, также племянница тебе. Что же — и её очередь придет. Тебе не нужны женщины, Ирод, тебе нужны царицы из рода отца. Тогда уж надо было изгнать Иродиаду вместе с Филиппом и жениться на их дочери. Твое коварство не совершенно, Ирод. Ты не станешь великим.

— А ведь я считал тебя святым человеком, Иоанн... Теперь я убедился, что ты безумец. Тебе не следует разрешать проповедовать перед народом.

— Ты уже лишил меня этой возможности, Ирод. Из твоих темниц мой голос не очень—то слышен.

— Я говорил, что не собираюсь лишать тебя свободы. Я велел доставить тебя во дворец, чтобы порасспросить о Человеке, о котором ты говорил.

— Ты бы лучше стремился узнать побольше о себе, Ирод. О том Человеке не беспокойся. О Нем ты услышишь в свое время.

— Я хочу знать всё сейчас! Говори. Ты называл Его Богом? Почему? Разве Бог — среди людей? Как ты мог так богохульствовать?

— Ты и сам не веришь, что Он простой человек, иначе не расспрашивал бы меня о Нем.

— Он ещё ничего не сделал, но о Нем уже так много говорят...

— А ты сделал так много, но о тебе помалкивают.

— Ты уводишь в сторону, Иоанн.

— Приходится, раз ты меня не слушаешь, напоминать тебе мои слова.

— Иоанн, в том, в чем ты меня обвиняешь, нет ни капли смысла.

— Зато в твоей женитьбе смысла слишком много, Ирод. Ты подражаешь римлянам. Они мостят себе трон, укладывая под себя женщин. Ты усилил власть с помощью женщины, теперь ты и управлять страной будешь с её слов.

— Замолчи! Не смей плохо говорить о моей жене! И не смей плохо отзываться о римлянах!

— Так кого ты больше боишься — жены или римлян?

— Я не боюсь никого, Иоанн!

— Ты станешь подражать им в прелюбодеянии, а затем, в угоду им введешь те же жестокости, что и у них. Начнешь ты с того, что велишь убить ради чести, продолжишь тем, что станешь убивать из страха, а кончишь тем, что будешь убивать для забавы, Ирод.

— Ну что же, говори, Иоанн, говори. Мне даже забавно слушать околесицу, которую ты несешь.

— Послушай, Ирод. Римляне торгуют женами и дочерями, покупая себе власть. Из века в век они творят такое безо всякого стыда. Родоначальник нынешней династии, Юлий отдал дочь Помпею, дабы из врага сделать друга. А ведь она была обещана Цепиону. Помпей чтобы не сделаться врагом Цепиону, обещал ему собственную дочь, а ведь она была обещана Фавсту, сыну Суллы.

— Это было век назад, сейчас все иначе.

— Так поступали всегда, и так будут поступать впредь. У них и боги такие же развратные, как они сами. Для Помпея такое было не в диковинку, и Юлий был не лучше. Когда Помпей был молод, он из расчета взял в жены дочь претора Анистия, чтобы избежать преследований за хищение государственных денег. Когда Помпей достиг власти, он развелся с Анистией и взял в жены падчерицу Суллы Эмилию, хотя она была замужем и уже беременна. Бог проклял этот брак, ибо Эмилия умерла родами в доме нового мужа.

— Мне нет дела до Помпея. Оставим римлян. Не забывай, мы под властью Цезаря.

— Все они хотят называться Цезарями после Юлия. А Юлий чем лучше прочих римлян? Женами мостят они путь к власти, а потом расправлялся с тестями, когда превосходят их силой. Юлий развелся с Помпеей, чтобы развязать себе руки, женился на Кальпурии, дочери Пизона, которого в благодарность провел в консулы. Клеопатру он тоже использовал для усиления могущества, а про родину свою забыл. И она вертела им, как хотела. Из—за неё его в конечном счёте и убили. Царственная египетская блудница! Была замужем за обоими своими братьями, вела войну с каждым из них и казнила обоих. И римлян водила за нос. Марк Антоний бросил к её ногам честь своего государства, забыв о законной жене. Она бы и другого Цезаря, Октавиана, окрутила, да не вышло.

— Дерзок ты, Иоанн. Не смей дурно отзываться Божественном Цезаре, ведь это он сделал моего отца царем. Не смей также и молвить дурного слова об Августе Цезаре, отчиме Великого Цезаря Тиберия, да продлит Господь его годы.

— Августом он стал, присвоив себе единоличную власть после победы над своим соправителем, Антонием. Ему неугодно было прозываться Октавианом, поскольку это напоминало о его низком происхождении. Отрекшийся от предков — вот с кого ты берешь пример, Ирод, да ещё с отца своего, умертвившего жену и двоих детей, между прочим, твоих братьев, Антипа...

— Мое терпение велико, но не безгранично, Иоанн!

— Чтобы сохранить о себе добрую память, он выбрал в преемники Тиберия, и этот поступит также. При Тиберии Август кажется святым, но после него ...

— Иоанн, молчи! Ни слова плохого о моём господине и моём друге Тиберии я не позволю тебе произнести!

— Молись за продление жизни Тиберия, Ирод — в этом ты прав. Кто придет после него? Друз? Если только доживет. Клавдий? Навряд ли. Он не настолько хитер, чтобы украсть власть, а ведь только таким путем она переходит из рук в руки. Калигула, вот кто! Этот юнец уже готов выхватить печать Цезаря из слабеющей руки Тиберия. Знаешь, почему я ставлю на него? Потому что никто не верит, что он на это способен. Последний удар тиранам всегда наносят самые близкие, самые верные, самые надёжные друзья. Этот — из таких. Этот не пожалеет никого. При нем тебе своей власти не удержать, счастье твое, если он ограничится заточением тебя где—нибудь на выселках.

— Иоанн, мое терпение кончается. Ты о многом осведомлен, но ты не мудр, Иоанн. Ты готовишь себе смерть своими речами.

— А ты труслив, Ирод. Ты не скажешь лишнего, но дела твои готовят тебе не завидную участь.

— Если хочешь, поговорим обо мне, но оставь моего отца и оставь римлян. Не твое это дело — их судить.

— А твои дела, Ирод — им подражать. Ты хочешь повелевать, как Ирод и как Цезарь, готовься быть таким же вероломным.

— Хватит меня обвинять! Я не отвечаю за дела других.

— Иродиада...

— Прочь! Прочь с глаз моих, или я за себя не ручаюсь!

— Ты отпускаешь меня?

— Нет, ты останешься моим гостем. Я хочу дать тебе время, чтобы ты одумался. Мы поговорим после. Ты должен рассказать об этом Человеке.

— Значит, ты боишься меня, коли не отпускаешь.

— Я боюсь за тебя, Иоанн. С такими мыслями тебе не долго осталось ходить по земле.

— Кто же меня убьет, Ирод? Ведь смертной казни нет. Или ты уже решился?

— Мне не нужна твоя жизнь, Иоанн, но ты сам призываешь опасности на свою голову!

— Моя голова во власти Господа, а не людей.

— Не зарекайся, Иоанн. Кто знает свою судьбу?

— Моя голова не дает тебе спать Ирод...

— Я не враг твоей голове, Иоанн.

— Не зарекайся, Ирод. Кто знает свою судьбу?

— Пересмешник... Стража! Уведите дерзкого.

* * *

— Может быть и вправду, надо было Иродиаду изгнать, а на Саломие жениться? Впрочем, это ещё не поздно. Вздор, о чем это я? Иродиада так любит меня. Только что же она за Филиппа вышла? Да и не по её ли наущению он замыслил против меня? ... Иоанн умен, да... Но и он не умеет читать в сердцах человеческих. А Саломия — прелесть, как хороша!

* * *

— Что ты так печален, супруг мой, накануне своего дня рождения?

— Слова Иоанна запали мне в душу.

— Как можно смущаться наветами смутьяна?

— Смутьяна, говоришь? Но ведь он не призывает к бунту. Он упрекает меня.

— Кто осмелится упрекать своего повелителя, тот и есть — смутьян. В чем он посмел тебя упрекать?

— В подражании римлянам.

— Римляне — достойные люди, им подражать не зазорно. А в чем именно?

— Он упрекает, что я женился на тебе.

— Наглец! Его ли это дело — разбирать твою волю?! Вели его казнить за дерзость.

— Ни за дерзость, ни за что иное не хочу я казнить его, да и не смог бы без одобрения Рима. Но и выпускать его нельзя.

— Вели убить его тайно!

— Да зачем же его убивать? И за что? За его вздорные слова? Если за слова убивать — так впору было бы истребить целое царство.

— Если царство встанет у тебя на пути — истреби царство. Будь велик.

— Вот уже и вправду ты учишь меня, как поступать, как он предсказывал. Чему ты меня учишь? Величие разве в убийстве?

— Не в убийстве, а в истреблении врагов. Чем больше их истребишь — тем больше твое величие. Твой отец, мой дед знал это. Он велел избить четырнадцать тысяч младенцев, ибо среди них точно был его враг. Твоего отца уж нет, а люди до сих пор его зовут Великим Иродом. Если же он убил бы одного — только того самого, его бы презирали.

— Он убил невинных, а того, кого боялся, не убил.

— Так убей ты! Убей Иоанна — сегодня же, немедленно!

— Что же за спешка у тебя? Из крепости в Махеры ему не убежать.

— Сегодня убей, чтобы завтра не омрачать праздник.

— Успокойся, ты сама не ведаешь, что говоришь.

— Вот как?! Ты уже защищаешь его передо мной?

— Я просто справедлив.

— Не желаю такой справедливости, в которой словам оборванца ты придаешь больше значения, чем просьбе любящей супруги.

— Он упорно обвиняет меня в прелюбодеянии. Что плохого в том, что я женился на тебе?

— Как ты можешь усомниться во мне? Ты уж не сожалеешь ли о том, что принял мою любовь?

— Ну что ты! Никогда! Я так люблю тебя и твою ... дочь!

— Нашу дочь. Мы — одна семья.

— Да, да, Саломию, дочь нашу.

— Так не будь мрачным.

— ...Она не похожа ни на меня, ни на Филиппа. Гибкая, как лань, тонкий стан, девственные перси, глаза — огонь, волосы — пламя! И на тебя она не слишком похожа, Иродиада.

— Хочешь, она станет танцевать для тебя и твоих гостей на празднике твоем?

— Я уже просил её, однако, она сказала, что смущается. Уж я просил... Приказывать ей я не решился, хотя ведь мог. Что же за танец — по принуждению?

— Я попрошу её ещё раз. Она просто оробела. Она юна и стесняется твоих гостей.

— Неужели она согласится?

— Она сделает все, что попросишь, супруг мой. Она твоя ... Твоя дочь. Мы обе — твои.

— И обеих вас я люблю.

— И мы тебя. Однако, накажи этого дерзкого.

— Послушай ...

— Как хочешь. Я только высказала предположение, что так будет лучше для всех. Но если ты считаешь, что лучше его отпустить, конечно, отпусти. Ведь никто не сможет принять решение лучше, чем ты, супруг мой и господин!

— Ну что ж, пожалуй, это так и есть. Я советуюсь со многими, но решаю всё сам.

— Конечно! Только ты принимаешь решение, а наш долг — повиноваться.

— Как не прав был он, обвиняя тебя. Ведь ты вовсе не стремишься взять верх надо мной!

— Нисколько, мой повелитель.

— Я вижу. Нет, не прав он. Он не столь мудр, как о нем говорят.

— Он вовсе и не умен даже. Кто мудр — так это ты, Ирод.

— Неужто станет танцевать Саломия для моих гостей?

— Для тебя, для тебя одного, столько, сколько захочешь!

— Хотелось бы мне, чтобы и гости увидели...

— Она будет танцевать только для тебя, но и при гостях тоже. При этом лишь для тебя. Она любит тебя, как и я. Мы обе.

— Теперь только и мыслей, что об её танце...

* * *

— Саломия будет танцевать. Отлично. Но Иродиада!.. Вот уж она помышляет руководить мной, как ты, Иоанн, предупреждал. Умно же я поступил, что не показал виду, что её раскусил. Прав ты, Иоанн, женщина у власти — большое зло. Ну да мной помыкать ей не удастся! А Саломия будет танцевать, и уже скоро!

* * *

— Слава тебе, Великий тетрарх Иудеи Ирод! Долгие годы! Многая счастье, Сосипатр!

— Здоровья и богатства! Счастья тебе нескончаемого, Ирод Антипа!

— Удачи тебе во всем, и всех благ мира!

— Спасибо, друзья, благодарю. И вам желаю удач и успехов в делах. Да свершится воля господа, да будет с нами мир и счастье.

— Да приумножится твоя слава и твоё богатство, зять мой, Антипа!

— Благодарю, Агриппа, да уж богатство моё — не чета твоему. Хотя, если принять во внимание твои долги, так они, пожалуй, превзойдут мою казну!

— Люблю твой весёлый нрав, Антипа!

* * *

— Погоди, даст бог, все твои богатства станут моими. Припомню я тебе, дядюшка, твои слова, до самой смерти их не забуду!

* * *

— Осанна Ироду!

— Счастлив я иметь таких друзей и соправителей, как вы. Благодарю. Продолжим пир наш.

— Ты достоин счастья, Великий Тетрарх. Кто ещё более достоин, нежели ты? Ты мудр, силён, богат, знатен. Иудея должна благословить тот день, когда ты стал первым среди нас.

— Правду ли говорите, нет ли — о том Господь ведает. Но слова мне ваши нравятся, ибо вы искренне любите меня и желаете мне счастья.

— Тебе, и семье твоей.

— Жене и дочери твоей желаем здоровья, а красоту им желать — то было бы дерзостью: они таковы, что краше и не представишь.

— Падчерица моя, Саломия ведь и танцует. Да и обещала она станцевать для нас сегодня. Вот уж мы насытились, пора и на танец взглянуть. И то сказать, я и сам любопытствую... Она ведь мне сюрприз приготовила.

— Саломию зовите! Саломию! Музыканты, не подведите!

— Что ж она не идёт?

— Идёт уже.

— А я думал, уж и не будет танцевать, застесняется.

— Идет. Музыка!

— Великий, Позволь велеть свет погасить. Танец с факелами будет.

— Делайте, как велит моя супруга.

— Слышали? Ирод сказал — повиноваться супруге его.

— Да погасите же свет! Что за нерадивые! Ах, вот уже ... всё... готово, да.

* * *

— Что—то мысли теряются... А зачем сейчас мысли — на танец посмотреть, ведь я так ждал... Кто это сказал — повиноваться супруге? Дерзкий! Здесь только я — повелитель. А, впрочем, пустое — вот уж и танец...

* * *

— Усладила! Чародейка! Волшебница!

— Браво!

— Ах, что за движения!

— Какая фигурка! Гибкая, как серна, а формы—то каковы!

— Ирод, твоя дочь — сокровище! Огонь так и мелькал от факелов, а она — чаровница. Какова, а? Какая гибкость! Ни одного неточного движения! Какая игра страсти!

— Какая натура!.. Талия... Пупок... Грудь... Глаза... Шея...

— Ах, перестань, слова — чушь. Она!.. Не отвести взгляда. Молодая такая... Желанная.

— Когда бы не её высокий сан, ей—богу, бросился бы на неё и в объятиях сжал!

— Моя! Моя, только моя она!.. ... Дочь, да! Племянница. Моя. Эй! Кто там! Вина ей! Вздор — прочь. Уберите кубок! Дайте ей. Из моего кубка, из моих рук... Нет, не пей, ты молода ещё... А впрочем... Саломея, подойди ко мне! Дай я тебя поцелую...

— Ирод, ей уж и замуж пора ... Так ведь, а?

— Вздор!!! Она юна ещё!!! Ребёнок. Не к спеху. Как ты меня, однако!.. Потешила, да, клянусь, я тебе... Что хочешь ты от меня — я всё!.. Что тебе?.. Чем наградить, а? Проси!!!

— Ну, коли она — ребенок, подари ей это золотое блюдо.

— Блюдо? Вздор! Моей любимой... дочери, да?.. Блюдо? К чему? Мало!!! Красавица моя, душенька... Что хочешь — всё тебе... Что же дать тебе? Проси же — я твою волю, вот... как свою, да!..

— Она смущена.

— Да, а вы что думали? Конечно, такая молодая... Накинь же что—нибудь на себя — видишь, как они смотрят... Танец кончился, прикройся... Сейчас прикройся уже... Подойди, я тебя прикрою... Нагая же совсем... Потом, да... Потом. Но сейчас — проси! Чего ты пожелаешь? Всё тебе, клянусь!

— Уж таки всё!.. Тетрарх — опомнись. Эй, что подмешали вы в вино? Ирод, ты не всякую волю за танец исполнишь, я знаю...

— Вздор! Всякую! Для моей ненаглядной... Маленькой, нежной... как же не похожа она на Филиппа! Оно и к лучшему, Филипп, видно и не при чем тут, так я и могу вполне... её любить... падчерицу мою... ух ты моя нежная... пальчики—то какие, а? А ножки? Ножки!!! Прикройся же, я тебе сказал... Потом, после — это мы... Сейчас проси — что тебе? Какой награды?

— Ирод, подари ей два таких блюда. Три, десять... Сорок...

— Вздор — всё! Всё, что попросит, вплоть до полцарства — всё!!! Клянусь.

— Чур меня! Что за клятвы, тетрарх великий?

— Да, я клянусь, что до полцарства, что бы ни попросила — всё ей дам... моей... моя ты... Как смеете не верить моему слову?

— Молчит она.

— Что молчишь?

— Мать зовет меня... Я приду сейчас. Я вернусь...

— Ну, иди, голуба моя, радость, краса, раз мать тебя зовет.

— Вот отпустил ни с чем. И блюда даже не подарил ей.

— Вздор — желание за ней. Сейчас она вернется, клянусь, и я исполню её желание, в чем бы оно ни состояло. И уж она мне ... Как танцевала, а? Какова она? Уж она мне... Любое желание... Я ... Она... Эй, вина ещё мне и гостям!!!

* * *

— Ах, как прав ты, Иоанн, не на той племяннице я женился... Мне бы тебя раньше послушать... Только ведь не добра ты мне желаешь, а зла. Ну и что ж — будешь сидеть в темнице, обличать меня — а мне и дела нет. А дельное что скажешь, так я и воспользуюсь. Как славно, что я велел схватить его! Как тяжела же голова моя!

* * *

— Матушка, мне страшно, они так смотрели на меня... И дядя — он особенно как—то.

— Ты не должна называть его дядей. Он тебе отец и повелитель.

— Отец. Он смотрел такими глазами!

— Дочь, не страшись, привыкай к этим взглядам. Чем сильнее блестят глаза мужчин, тем слаще будет твоя жизнь. Привыкай. Ты уже не маленькая.

— Они довольны, кажется. Я смущена.

— Ты молодец. Но почему не сняла ты повязку с бёдер в конце танца, как я тебе велела?

— Матушка, я и без того переломила себя, обнажив грудь. Они меня видели всю. Я не смогла.

— Впрочем, так даже лучше. Он готов на всё.

— Он... Отец спрашивал моего желания...

— Я слышала, дочь.

— Он предлагал полцарства.

— Зачем нам половина? С кем его делить? Нет уж, пусть остается целым.

— Матушка, я не понимаю. Остальные говорили про золотое блюдо.

— Мерзавцы! Они лизоблюды, хоть и именитые. Сами ничего дальше блюда не видят.

— Что же мне попросить?

— Проси голову Иоанна.

— Что? Зачем? Как это — голову? Я не понимаю.

— Зачем тебе понимать — достаточно понимать мне. Я тебе говорю Саломия, доченька, слушай меня и делай, что я велю.

— А это хорошо ли для него?

— Какое тебе дело?

— Я видела его вчера — он такой несчастный. Мне его жаль.

— Видела? И куда только стража смотрит! Ты спускалась к нему в темницу?

— Я видела его в окне подвала. Он спросил меня — не твоя ли я дочь. Я сказала, что да. Тогда он назвал меня сорным семенем.

— Негодяй!

— Нет, матушка, он добрый. У него грустный взгляд. За что его посадили в темницу? Я хочу, чтобы его выпустили. Если я попрошу дядю... отца ... Если я попрошу его отпустить — его отпустят?

— Проси его голову, это и означает, что его отпустят. Только помни, как надо сказать.

— Почему надо просить голову?

— Ну, так говорят. Голову — означает жизнь. Ты скажешь: я прошу голову Иоанна Крестителя и тебе приведут его в полное твое распоряжение.

— Я поняла — голову Иоанна.

— Да, и скажи непременно 'на блюде'. Это такая формулировка. Отец поклялся на блюде — ты же слышала — они говорили о блюде. Так проси голову на блюде. Не перепутай, смотри.

— Матушка, я постараюсь. Голову Иоанна на блюде — и они его отпустят.

— Молодец. Дай я тебя поцелую. Скажи, как я велела — и ничего не слушай, ступай опять ко мне, не разговаривай с ними больше. Так надо.

— Я поняла, я мигом вернусь.

— Ну, ступай же, радость моя. ... Доченька моя... Красавица моя... Плоть от плоти моей...

* * *

— Оружие моё против тебя, Иоанн. И против тебя, Антипа.

* * *

— Вот она — вернулась. Подойди ко мне, красавица. Ну что, какую награду тебе? Что мать присоветовала?

— Молчит...

— Не бойся, я любую просьбу, клянусь, вплоть до полцарства. Исполню. Дай же поцелую тебя.

— Матушка и я хотим... Я хочу...

— Ну не томи же, говори, радость моя.

— Голову Иоанна Крестителя на блюде.

— Голову?.. На блюде?.. Верно ли я понял тебя?..

— Да, голову Иоанна на блюде. Я пошла, меня мать зовет.

— Голову Иоанна...

— Какая экономия, Ирод! Не нужно отдавать полцарства! Что же ты медлишь? Вели послать стражника!

— Замолчите! О чем это вы? Разве дочь моя такова, чтобы требовать эдакого подарка?

— Ну, уж это её выбор.

— Это не её выбор, а матери её. Напрасно я разрешил советоваться ей. Пристало ли мне исполнять такое?

— Слово сказано, Ирод, слово Великого тетрарха.

— Моё слово нерушимо, но может быть, она передумает?

— Конечно, передумает, коли ты ей велишь передумать. Но пристало ли тебе переспрашивать?

— Голову этого человека я бы хотел видеть на его же плечах. На блюде... Ишь, чего присоветовала.

— Так ты откажешься? Жаль, мы не прочь были бы полюбоваться головой смутьяна.

— Я от своего слова не отказываюсь. Стражник! Возьми это блюдо, ступай, принеси мне на нем голову Иоанна Крестителя. Вина гостям!!! Музыка! Почему смолкла музыка?! Пир продолжается!

— За Ирода — хозяина своего слова!

— За тебя, Антипа! Многие годы царствию твоему, многая здоровье тебе и твоей семье!

— Да будет так.

* * *

— А он всё равно не жилец на этом свете. Отпусти я его, так, пожалуй, возглавит бунтовщиков... А тут и случай подвернулся. Да и не я же виноват в этом — и не мой грех. Это она, жена моя, Иродиада. Её проделки... А Саломия во всем её слушается. Чиста, наивна... Своей воли не имеет. Легко же будет её склонить. Только надо от матери её подальше. Как же мне не пришла в голову мысль?.. Эх, Иоанн, где же ты раньше был?.. Как, однако, тяжела моя голова! А вот тебе, Иоанн, уж больше не знать головной боли... Тьфу, что это мне в голову идёт, господи, прости.

* * *

— Великий тетрарх, я принес...

— Не надо! Не мне! Ей! Отнеси Саломие. Она просила. Это — её.

— Слушаюсь.

— А нам — взглянуть?

— Смотрите, коли желаете, коль вам не мерзко.

— Голова врага хорошо смотрится на блюде.

— Почему же вам он враг был?

— Он — смутьян. Он проповедовал против тебя.

— Он говорил правду.

— Этим—то он и опасен.

— Теперь — нет.

— Теперь — да! Теперь его словам станут верить! Если бы сидел он взаперти — его бы не слышали! Если бы разделял со мной мою роскошь — ему бы не верили! Что проповедовал он — знал бы только я. Враг, который не скрывает своих мыслей — лучше друга, скрывающего замыслы. Он не так опасен. От врага ждешь зла — он не предаст! В темнице он мне не мешал вовсе. Даже если бы и был в народе — не так страшно было бы его учение, как теперь, когда он — жертва за слова свои!

— Слово сильно, и, сказанное в народе, оно опасно, Ирод.

— Только на словах он мне угрожал. Слово мое его убило. Кабы знал, что она попросит — не давал бы слова.

* * *

— Но Саломия какова... Быть не может, чтобы в такой юной душе... Нет, то не она, то мать её. Она — чиста. Она — нежная душа, ангел. Это — мать. За что? Теперь мне не отступить. Ты прав, Иоанн, я не должен был жениться не ней. Не на той племяннице я женился...

* * *

— Матушка, возьмите.

— Он? Точно — он? Да, он!!! Услышаны мои молитвы. Что Иоанн, будешь знать, как идти против меня?

— Вы говорили, что его освободят, маменька.

— Что? Ах, да... Говорила, да. Они и должны были так поступить. Стражник не понял приказа отца твоего — его накажут, не беспокойся. Ты не виновата.

— Почему ему отсекли голову?

— Я же говорю — стражник.

— Отец не удивился.

— Он не подал виду при гостях. Забудь обо всем. Забудь его. Мало ли смутьянов ходит по нашей земле? Одним меньше — так и лучше.

— Матушка, я хочу побыть одна.

— Ступай.

* * *

— Вот как легко я справилась с тобой, Антипа. Только не нравится мне такая победа. Мне ты отказал, а дочке — уступил. Как ты смотрел на неё! Надо бы поскорее выдать её замуж. Вот хотя бы за другого брата твоего, тоже Филиппа. А она и противиться не будет — ничего в этом не смыслит, чиста, юна, податлива.

Золото и Сталь

ЗОЛОТО И СТАЛЬ

Мини-роман в диалогах

ДЕНЬГИ И ШПАГА

— Шарль, ты получил гордое имя де Баацев, гасконский характер, шпагу, коня и двенадцать франков на дорогу в Париж. Для мужчины этого более, чем достаточно.

— А для женщины этого было бы даже чересчур много, — произнес Некто невидимый (N) рядом в красном берете.

— Никогда не принимай денег ни от кого, кроме короля. Дорожи славой храбреца. Будь лучше задирой, чем трусом. Помни, что храбрость мужчины, как честь девушки, должна быть вне подозрений. Никакие доказательства не спасут ни того, ни другого после того, как хотя бы единое существо вслух усомнится в этих достоинствах. Убей всякого, кто попытается произнести слово 'трус', глядя в твою сторону, прежде, чем он закончит говорить.

— Смело рискуй жизнью, но никогда не рискуй ни деньгами, ни здоровьем. Особенно цени своё лицо. Оно тебе очень пригодится, — неслышно добавил N.

— Не верь никому, кроме Короля, мой сын, но верь всякому слову Короля, ибо если он назовет день ночью, а черное белым, стало быть, отныне так оно и будет.

— Отец, я сохраню ваши наставления в своем сердце!

— Езжай к нашему земляку де Тервилю. Постарайся заменить ему сына. Его сыновья к его отчаянию не годны для военной карьеры. Старшего по причине увечья он отдал в монахи...

— Вот так всегда: Господу предлагают всякий хлам, а для себя оставляют самое лучшее, — произнес N, но не был услышан. — Потрошки на жертвенный огонь, а филейную часть в собственную утробушку.

— А младшего сына объявил вместо старшего своим наследником.

— Знакомая история с продажей первородства за чечевичную похлёбку — неслышно добавил N.

— Но и этот сын не оправдал надежд отца.

— А кто их оправдал, простите? — усмехнулся N.

— Чрезмерное его хвастовство уже сейчас привело к тому, что вокруг него гораздо больше недоброжелателей, чем друзей, а это в военном деле никуда не годится. После чести дорожи своими товарищами, а когда станешь офицером, жалей своих людей более, чем себя. Только так ты сможешь достичь звания маршала, и черт меня подери, если ты этого не добьешься.

— И ни слова о дамах? Какое упущение! Без помощи женщин при дворе Короля Франции этому юноше ничего не сулит. Разве что я помогу... — и N щёлкнул пальцами левой руки.

— Отец!

— Молчи. Тебе ещё только пятнадцать лет. У тебя уйма времени! Но не теряй его понапрасну. Мы с матерью можем не дожить до твоего счастья.

— Не забывай ссориться со всяким, кто в состоянии держать в руках шпагу, но не собирается быть твоим приятелем, никому не верь, но не подавай виду! — воскликнул N и растаял.

ШПАГА И ПАЛКИ

— Посмотрите—ка на этого молодца! Его кобыла сейчас сдохнет от усталости!

— Давай, скажи что—нибудь остроумное, повесели дам! — произнес N.

— У неё не хватает сил даже поднять собственный хвост, а он взгромоздился на неё со всей амуницией!

— Тинэйджеры не выносят насмешек. Он станет сердиться, а дамам только того и нужно. Петушки дерутся, курочки смеются. — развеселился N.

— И как это мамаша отпустила такого юнца одного, да ещё верхом на кобыле, которая рассыпается от старости!

— Мосье де Баац! Слово за вами. Вспомните—ка, чему вас учил папаша! Проучить мерзавца! — и некто N толкнул молодого человека.

— Эй, любезнейший! Защищайтесь, сударь, ибо я вас намереваюсь насадить на этот вертел как каплуна!

— Яйца курицу учат. Вздуть его! — неслышно крикнул N.

— Щенок, уноси—ка ноги, пока цел! Да скажи маменьке, чтобы не отпускала тебя без сопровождающих!

— Ну что же, уже пора вытаскивать из ножен шпагу, молодой человек! Или будете продолжать словесную дуэль? — прокомментировал N.

— Если вы, сударь, сей же миг не соблаговолите защищаться, воля ваша, я проткну вас насквозь, хоть мне и противно поднимать шпагу на безоружного, я не позволю вам произнести более ни одного оскорбления!

— Эй, слуги! Вы чего рты поразевали? Будете спокойно смотреть, как убивают вашего господина? — и N стал толкать оторопевших слуг, — Отдубасьте—ка этого молокососа!

— Жан, Пьер, Ренэ, вперёд! Покажем этому безобразнику, как поднимать оружие на нашего господина!

— Вот и разобрались. Дамы, поёдемте. Здесь и без нас справятся, — усмехнулся N.

— Кажется, они его убили, господин де Боснэ.

— Нам ли печалиться об этом?

— А вдруг это посыльный? И его покровитель начнет его искать?

— Не похоже. Впрочем, обыщите—ка его.

— Пошарьте по карманам. Может быть денежки найдёте! — воскликнул N.

— Конверт.

— Что? А ну—ка! Письмо де Тревилю! Ба! Отец — земляк рекомендует своего сына капитану мушкетеров! Спрячу—ка я его.

— Зачем оно вам, господин де Боснэ?

— Ну уж ему—то оно точно уже ни к чему.

— Браво, Боснэ! Эхе—хе... Господин Дюма, что это вы выдумали какого—то Рошфора? Это же обычный сутяга и жалобщик Боснэ, тот самый Боснэ, который достал своими тяжбами всех соседей, добряк Боснэ, дамский угодник, проживала отцовского наследства, мой любезный Боснэ... — господин N стал пинать юношу носком сапога, — Эй, Шарль! Поднимайся. Все ушли уже! Вставай! Боснэ вызвал караул. Ежели не встанешь, да не унесёшь ноги, то сидеть тебе в тюрьме за дебош, которого ты не учинял. Лежишь? Видать, крепко отделали. Ну что же, в тюрьме тебя подлечат. И оберут. И разденут до нитки. Ах, как я обожаю этих судейских, ведь это прелесть, что такое! Как они в несколько дней из человека делают тряпку! Чудо! Чудо!

КРЕСТ И СЕРА

— Как вы себя чувствуете, сын мой?

— Святой отец, я весь — сплошные раны, но это меня не тревожит. Хуже то, что я ограблен. Но и это бы ничего. Я унижен!

— Смирись, сын мой.

— Святой отец! Простить такое?!?

— Вспомни, каким мукам и унижениям был подвергнут Спаситель.

— Но я...

— Мужайся, сын мой. Господь смилостивился над тобой. Этот дворянин со многими враждовал и один из его врагов велел передать тебе вот эти деньги. Также он уплатил расходы за пребывание твое в тюрьме эти три месяца, и внес за тебя штраф, так что тебя выпустят на свободу.

— Но я не могу принимать милости!

— Это не милость. Это подарок.

— Ни милости, ни подарка я не могу принять ни от кого, кроме Короля!

— Так возьми эти деньги взаймы, сын мой.

— Пожалуй, взаймы... Меня бы они очень выручили.

— Вот и славно, сын мой.

— Давай, выбирайся отсюда, приятель! Тебе предстоит ещё попортить кровь моему старинному оппоненту, этому Ришелье — произнес N, изящный, хотя и никому не видимый мужчина неопределенного возраста. Но молодой гасконец не услышал этих слов, не увидел говорящего и не ощутил никакого запаха серы.

СЛУЧАЙ И УДАЧА

— Сударь, мне показалось, что вы усмехнулись? Не надо мной ли?

— Браво, юноша. Вы ищите ссоры? Бросьте. Дуэль с вами мне не доставит славы. А судя по говору, вы гасконец. Менее всего я расположен убивать земляков. Вы в Париже, сударь, и коли вам пришла охота искать вражды, так я вам укажу, на ком следует потренироваться фехтованию.

— Но, сударь...

— Истинно так. Я беру над вами шефство. Ведь вы же приехали служить королю?

— Да! Именно!

— Ну, так и я о том же толкую. Мы вызовем на дуэль этих выскочек, гвардейцев кардинала. Вон он там стоит один из них, де Бернажу. Ждите меня здесь, я всё улажу.

— Ну вот, приятель, ты уже впутался в такую заварушку, что мало не покажется — усмехнулся N.

— Всё отлично! Мы дерёмся. У Бернажу есть братья, да и меня есть два брата.

— Братья, вы слышите, господин Дюма? — вмешался N, — Какие ещё де ля Фер, д'Эрбле, и дю Валон?

— Мы деремся четверо против четверых.

— Четверо?

— Так принято. Дуэль скучна, когда дерутся двое. А секундантам что же — прохлаждаться? Увольте! Драться и только драться! Кстати, дуэли запрещены, имейте это в виду. Разрешены лишь стычки. Улавливаете? О дуэли необходимо договариваться заранее, а стычка — это, так сказать, случай, мгновенная ссора. Ну так вот примерно часа через четыре в Булонском лесу мы случайно встретим Бернажу и его братьев и случайно с ними поссоримся.

— Отлично, дружок. Приехал служить Королю, а начинаешь с того, что нарушаешь его указ. Как мне это нравится! — и господин N растаял в воздухе.

УДАЧА И СТАЛЬ

— Атос, вы рехнулись? Драться на пару с мальчишкой? Его заколют, как цыпленка, а мы останемся втроем против четверых?

— Мне всегда хотелось посмотреть, справимся ли мы втроем против четверых или нет. А лучшего повода не представится.

— Да и я шепнул на ушко! — добавил N.

— Арамис, что толку обсуждать? Дело решено.

— Портос, ты прав. Отступать нельзя.

— Это вот этот юнец — ваш четвертый? А завещания вы уже составили?

— Уместный вопрос. А сами? — поинтересовался N.

— К шпагам, господа!

— Эй, Бернажу! — подначивал N. — Ты, я вижу, слишком опрометчив! Думаешь, что с мальчишкой легко справиться? Ну—ка соберись, не то он тебя проткнёт! Он славно фехтует, да к тому же гибок, как пантера! Ну вот, что я говорил! Бедняга, собирайся—ка ты к нам, в Ад, ибо в небесной канцелярии тебе место не забронировано.

— Сударь, вы ранены. Я сожалею. Позвольте, я помогу вам забинтовать рану.

— Да ты с ума сошел! Смотри, сейчас твоего дорогого Атоса пригвоздят. Скорей к нему на выручку! — не выдержал N.

— Проклятье! Атос, держитесь!

— Браво, Шарль! Сударь, отдайте—ка вашу шпагу, не то мы проткнем вас с двух сторон!

— Ваши аргументы весомы и убедительны.

— Они говорят, что дуэль четверо против четверых интересна! Что тут интересного? Как только один победил, остальные оказываются в меньшинстве, и всё закончено! — сокрушался N.

— Портос, Арамис! Мы идем на подмогу!

— Пожалуй, партия решена. И кто бы мог подумать, что один удачный удар так быстро приведёт к развязке, — проворчал N.

КОСТИ И ЗОЛОТО

— Друг мой, не желаете ли сыграть? Игра у де Тревиля — это путь в общество.

— Благодарю, Атос. Я не играю.

— Вы мудры не по годам, дорогой Шарль.

— Верно, приятель! Рисковать жизнью следует всегда, когда тому представляется удобный случай. А рисковать деньгами — никогда, тем более, ежели их не хватает! Впрочем, с моей помощью, вы могли бы обыграть всех этих простаков. Но я не собираюсь вам помогать. Если вы станете удачливым игроком, вам не быть хорошим военным, — проговорил N.

— Атос, вы мне льстите!

— Ничуть! Со шпагой в руках вы доказали свою храбрость, поэтому можете себе позволить отказаться от игры, не обращая внимания на то, как это будет расценено.

— Атос, так вы советуете мне играть?

— Некоторую сумму мушкетер должен спускать в карты. Благоразумный лишь ограничивается содержанием одного кошелька и не играет в долг.

— Я так и сделаю.

— Шарль, вам везёт!

— Атос, а вам не нужны деньги? Девятьсот пистолей для меня слишком большая ноша.

— Если часть выигрыша одалживать друзьям, то есть шанс, что вы не будете бедствовать, когда фортуна отвернется от вас. Достаточно будет лишь получить долги.

— В долг? Мне не хотелось бы, чтобы между нами возникали финансовые отношения.

— Никаких отношений, просто помогите мне их потратить.

— Нет уж, пожалуй, лучше их взять у вас в долг, иначе вы никогда не разбогатеете, дорогой Шарль!

— На игре не разбогатеть. Богатеют на предательстве или на женитьбе. Впрочем, это — одно и то же. — уточнил N.

— Часть выигрыша, я полагаю, следует пропить? Надеюсь, Атос, вы разделите со мной кампанию?

— Как вы могли подумать, что я брошу вас одного в таком благородном деле?

— Вот для чего нужны друзья! — воскликнул N. — Чтобы облегчить ваше счастье и порадоваться вашему горю. Но эти двое, кажется, по—настоящему хорошо относятся друг к другу.

БУМАГА И ЗОЛОТО

— Д'Артаньян, как вы смели просить у меня отставку?

— Выше преосвященство, я хотел купить чин лейтенанта гвардии.

— Служба у меня стоит гораздо выше! Много есть капитанов, а не то чтобы лейтенантов, которые продали бы с радостью свой чин за ваше место! Наместничество — не менее! Вот что светит человеку, состоящему у меня на службе!

— Ваше преосвященство, вы очень добры, но я не чувствую себя таким долгожителем, чтобы дождаться этих милостей. Я предпочел бы синицу в руках.

— Правильно! Таких ловких шпионов ещё поискать. А сватовство племянницы кардинала на Принце — ведь оно удачно закончилось. Кардинал, раскошеливайтесь! — неслышно произнес некто N.

— Я дам вам патент капитана!

— Ваше преосвященство слишком добры!

— Но не сейчас.

— Тогда я предпочел бы лейтенанта, но сейчас.

— Послушайте, д'Артаньян, при вашем возрасте если я дал бы вам патент капитана, то вам посчастливилось бы перескочить через головы двух десятков лейтенантов. У вас появится множество врагов. Чтобы этого не случилось, вам следует отличиться.

— Разве я недостаточно отличился на секретной службе Вашего преосвященства?

— Это известно только мне и вам. Вам следует проявить себя гласно.

— Но ведь сейчас нет кампании!

— Это скоро будет, поверьте мне.

— Значит, я должен дважды заслужить мой патент?

— А кто вам сказал, что вы его уже заслужили? Вы лишь заслужили право на его приобретение. Вы имеете право его купить.

— Купить? Но я нищ!

— Очень плохо! Это страшный грех.

— Но не я устанавливаю жалованье себе, мой господин!

— Зато вы устанавливаете себе свою судьбу. Впрочем, если вы просите меня похлопотать о вас, то, извольте, у меня есть на примете одна вдовушка...

— Жениться?

— Вас это смущает?

— Нисколько. Лишь бы женщина была честна и благородна.

— Послушайте, где же вы найдёте честную, благородную, да ещё и богатую?

— Да, Королева уже замужем, других таких нет, — подтвердил N. — Да и она честна и благородна лишь постольку, поскольку о ней нельзя говорить правду ни вслух, ни шёпотом. А богатство... Да чем она владеет по—настоящему? Она же не может распоряжаться даже своими подвесками!

— Да вот вы же мне предлагаете разве не такую?

— Разумеется не совсем благородную...

— Не совсем?

— Вдовство — тяжкое бремя.

— Я знаю, о ком вы говорите, ваше преосвященство. Её знает весь Париж.

— Разве она от этого стала хуже?

— Пожалуй, я бы вернулся к просьбе об отставке.

— Глупости! Я уже приготовил вам патент капитана. Будьте любезны внести двадцать четыре тысячи экю пошлины. Даю вам на это двадцать четыре часа.

— Но где же мне найти такую сумму?

— Ну, хорошо, даю сорок восемь часов. Этого более чем достаточно, чтобы жениться на ком угодно, а не только что на вдове.

— Через сорок восемь часов я просто повторю свою просьбу об отставке.

— Через двадцать четыре часа ты будешь женат на деньгах, дурачок! — воскликнул N. — А через неделю поймёшь, что просто попал в рабство к очередной бабёнке.

ЗОЛОТО И КОСТИ

— Мадам, вы мне очень привлекательны, но, боюсь, я не готов тотчас под венец. Не угодно ли будет нам поближе узнать друг друга?

— Правильно, надо только иметь к ним подход, а жениться вовсе не обязательно — усмехнулся некто N. — Горячее сердце не мешает лгать женщинам. Ай да гасконец!

— Я понимаю, шевалье, к чему вы клоните. Только имейте в виду: со мной этот номер не пройдет. Вы можете завладеть мной и моим состоянием только через алтарь.

— Вязать, пока возможно! — хихикнул N. — Напрасно, сударыня, вы воображаете себя столь желанной для этого парня. Ваши деньги ему намного важней. Ему дано 48 часов.

— Я вовсе не покушаюсь на ваше состояние, мадам, но чувства надобно проверить.

— Никаких пробных сближений не будет. Оставьте эти надежды.

— Я вовсе не то имел в виду.

— Послушайте, мсье выскочка. Я не собираюсь разбираться в ваших намёках. Я говорю прямо: вот она я и мое состояние, и получить всё это можно, сказав только одно слово 'да' священнику перед алтарём.

— Но, мадам, вы же не станете отрицать, что не всякий раз и не веред всяким ваши требования...

— Молчите, сударь, ещё одно слово и вас выгонят взашей!

— Пожалуй, мне надо время.

— Кардинал дал вам двадцать четыре часа, и думать тут нечего и некогда.

— Мадам, вы неплохо осведомлены!

— Гнать его прочь! — щёлкнул пальцами N.

— Сударь, я, кроме того, осведомлена и в том, сколько молодых людей на вашем месте не колебались бы ни минуты.

— Здесь я с вами, пожалуй, соглашусь, но Шарль де Баац...

— Шарлю де Баацу пора покинуть мой дом! Если Шарль де Баац не надумал сказать 'да', то ему следует сказать 'прощайте'.

— До свидания, мадам. Я подумаю.

— Вон отсюда, нахал!

— Не быть тебе капитаном, д'Артаньян, — ехидно проговорил N.

БУМАГА И ЗОЛОТО

— Сударь, вы четвертый из банкиров, кто обещал мне одолжить нужную сумму, но трое из обещавших уже отказали.

— Неужели?

— Не прошло и нескольких часов, как все они переменили свое решение.

— И какова же причина?

— В этом нет никакого секрета. Все они сказали, что желают мне добра, и, как истые друзья, советуют мне жениться, а не влезать в долги.

— Это — причина?

— Это — повод. А причина, я полагаю, что их обязал так ответить Его Преосвящ...

— Итак, вы понимаете, что я вам отвечу также?

— Я надеюсь, что и среди банкиров встречаются джентльмены, сударь.

— Вы правильно надеетесь, ибо ведь и среди солдат встречаются немые?

— Я буду нем как рыба, если вы имеете в виду неразглашение источника.

— Именно это я и прошу. Никто не должен знать, что я одолжил вас.

— Разумеется. Крепко же плетёт свои силки Его Преосвя...

— Итак, завтра утром вы получите необходимую сумму. Я распоряжусь подготовить векселя.

— Вы спасёте меня от многих неприятностей.

— Вы меня — тоже, если будете молчать.

— Подумайте только, ещё встречаются банкиры, у которых понятие честь кое—что значит! — удивился N. — Ну, ничего, это скоро исчезнет. Это уже вымирающий подвид.

ЗОЛОТО И БУМАГА

— Отчего же, д'Артаньян, вы не внесли требуемую сумму за патент? Я вынужден его аннулировать.

— Ваше преосвященство, я решил не платить казначею.

— Как вы осмелились не выполнить моего приказа!

— Я решил, что это нецелесообразно.

— Выполнять мои приказы? Да вы с ума сошли! Я прикажу вас арестовать.

— Нецелесообразно платить казначею, когда можно уплатить непосредственно вам. Дело в том, что мне посчастливилось получить сумму новенькими двойными луидорами, и я полагал, что такие монеты могут вам понадобиться в связи с предстоящей кампанией. В дороге, знаете ли...

— Хитрец! Ну—ка, ну—ка, покажите. Да, новенькие. И кто же вам их ссудил?

— Я вынужден об этом молчать.

— Понимаю, понимаю. Да—с. Вот видите, а вы сопротивлялись. Я полагаю, что эта дама открыла вам отменный кредит. А ну—ка, понюхайте, д'Артаньян, чем они пахнут?

— Ваше преосвященство, разве золото может чем—нибудь пахнуть?

— Вот именно, мсье д'Артаньян, вот именно! Разве оно пахнет как—нибудь иначе, чем остальное золото?

— Я читал, ваше преосвященство.

— Что вы читали?

— О римском императоре и о налоге на мочевину.

— Ну, так если читали... Что же вы мне голову—то морочите?

— Виноват, ваше преосвященство.

— Ступайте. Не забудьте показать вашей даме ваш патент. Ведь и её заслуга в этом есть.

— Ах, Мазарини! Ах, остроумный шельмец! Совсем как мой приятель Калигула! — и N растянулся в ласковой улыбке. — Как же ты будешь беситься, когда узнаешь, что твоя протеже вовсе не вышла замуж за капитана д'Артаньяна!

ЗОЛОТО И СТАЛЬ

Господин министр финансов должен был распорядиться о выдаче господину капитану мушкетеров сто пятьдесят экю. Пока казначей отсчитывал деньги, финансист пригласил мушкетера отобедать. После обеда министр выдал мушкетеру только сто экю.

— Мне кажется, ваш казначей разучился считать, дорогой мосье Кольбер!

— У меня все точно, дорогой д'Артаньян! Я вычел из полагающейся суммы стоимость

обеда.

— Пятьдесят экю за обед! Однако!!!

— Не забывайте, что вы обедали с министром финансов.

— Я и не знал, что министр финансов угощает за деньги, как трактирщик. Пожалуй, оставьте себе и эти сто экю, дорогой министр! Я завтра приведу к вам одного своего приятеля, и мы с ним пообедаем на эту сумму. Портос обожает обедать у министров.

— Вы шутник, господин капитан!

— Не более, чем вы, господин министр. Кстати, в трактире обычно я сам выбираю меню. Позаботьтесь отпечатать его на красивой бумаге, господин министр—трактирщик.

— Господи капитан, это была всего лишь шутка.

— Так я могу получить недостающие пятьдесят экю.

— Разумеется, господин мушкетер. И сверх того от меня пятьдесят экю за остроумие.

'Ловко я вернул свои денежки, да ещё и заработал! — подумал д'Артаньян'

'С таким хитрецом, да ещё и смельчаком лучше дружить, чем враждовать! Право, обед и пятьдесят экю того стоят! — подумал Кольбер'

— До свидания, господин капитан!

— Надеюсь, до скорого, господин министр.

— Надеюсь, вы не очень часто будете приходить ко мне за деньгами, господин капитан. Довольно накладно угощать мушкетеров, господин мушкетер!

— Поверьте, это приятнее, чем арестовывать министров, господин министр!

— Опасно играете, шевалье, — и некто N задумчиво склонил голову набок.

'Автор, эту шутку ты вставил напрасно! — сказал некто N. — Читатель не поймёт, что самое знаменитое дело, после которого д'Артаньян прославился на всю Францию — это арест министра Фуке. И что этому делу весьма способствовал Кольбер, фактически занявший место Фуке. Так что наш капитан имел все основания пошутить о том, что ему знакома такая деятельность, как арест министра финансов, и это не шпилька, а целый осиновый кол в душу Кольбера!'

БУМАГА И СТАЛЬ

— Господин министр, вы меня искали?

— Да, д'Артаньян. Что вы думаете делать после окончания кампании?

— Я полагаю уйти в отставку, господин министр.

— В отставку? Вы? Ведь вы — военный.

— Не только. Я ещё и литератор. Я ведь пишу мемуары. Хочется их завершить.

— Вот как? И для этого вам нужна отставка?

— Как только окончится кампания, меня ничто не удержит. Хочется хорошенько обдумать свою жизнь. Не вечно же таскать каштаны из огня для сильных мира сего.

— Господин д'Артаньян, а ведь вы вполне могли бы получить маршала Франции.

— Вы правы, господин министр. Ведь генералов у нас уже столько, что, кажется, стукни по любому кусту, и из него высыплется их целая гроздь.

— Где же это видано, чтобы генералы сидели в кустах, господин д'Артаньян?

— Помилуйте, господин министр, генералы уж если прячутся, то их не видно.

— Шутки в сторону, д'Артаньян. От вас зависит, чтобы завтрашний штурм принес вам маршальский жезл.

— Значит, я его получу, господин министр!

— Я вам верю, д'Артаньян.

— Этот гасконец знает уж слишком много секретов двора. — шепнул некто N господину министру.

— Слишком много, — подтвердил министр.

— Господин министр, вы просили передать этот ларец с маршальским жезлом генералу д'Артаньяну.

— Да, но только в случае успешного окончания штурма.

— Штурм был успешен. Но генерал...

— Говорите.

— Убит.

— Шальная пуля?

— Пушечное ядро.

— Может быть он только ранен?

— Убит.

— Ну что ж... Не всем же позволено писать мемуары...

— Ха—ха—ха! — покатился со смеху некто N. — Подумать только! Уже в семнадцатом веке профессия мемуариста стала опасней профессии маршала Франции! Это вы ещё не побывали в веке двадцатом! Я уже не говорю про последующие!

Пардоне Муа

ПАРДОНЭ МУА

— Ты меня вчера не приласкал перед сном...

— Разве? ... Извини... Забегался... Устал.

— Вот так всегда. Ждешь ласки, порой целый день.

— При чем тут всегда? Вчера – действительно, а всегда – хм. Преувеличиваешь, как всегда.

— Ты стал рассеянный. Не замечаешь меня, как будто я – вещь.

— Ерунда.

— Вчера днем, в обед, читал книгу, и на меня не обращал внимания.

— Я думал, ты спишь.

— Я не спала.

— Ты лежала на диване. Ты даже не вышла ко мне, когда я пришел.

— А ты даже не взглянул на меня – сразу обедать.

— Я торопился.

— Ну хотя бы погладил, провел бы по мне рукой... Я бы знала, что я тебе нужна.

— Будто ты без этого не знаешь.

— Знаешь – не знаешь! Как ты можешь так говорить? Мне необходимо чувствовать!!!

— Кто дал тебе право меня упрекать?

— Раз уж ты решил, чтобы мы жили под одной крышей, я думала, что я заслуживаю некоторого внимания, уважения к моим чувствам...

— Все, ладно, мне некогда – пора бежать на работу.

— Ты меня не приласкаешь?

— Да, конечно.

— Мне мало.

— Больше не могу – опаздываю.

— Придешь поздно?

— Как получится.

— И опять я весь день одна?

— Бегу-бегу. Пока.

— Я обижена.

— Ну и обижайся. Я принесу тебе вкусняшку.

— Сам ешь свои вкусняшки.

— Вечером у нас всё будет. И ласки, и нежность, и теплота прикосновений.

— При этом ты думаешь о чём-то о своём.

— Ну и что?

— Или о ком-то другом? Может быть, у тебя есть другая?

— Нет. Такая как ты – одна на целом свете. И другая мне не нужна, поверь.

— Хотела бы верить. Но по тому, как ты мной пренебрегаешь, я уже не знаю, что и подумать.

— Ладно, я пошёл. Не обижайся и веди себя хорошо. Я бы взял тебя с собой, но меня не поймут.

— А там интересно? Где ты будешь сегодня?

— Там как обычно. Тебе не понравится. Шумно. Людно. Всё как ты не любишь.

— Зачем тогда ты туда идёшь?

— Ты всё равно не поймёшь.

— Почему это я не пойму?

— Потому что тебе это не дано понять. В конце концов, ты – всего лишь маленькая прилипчивая наглая кошка. Никогда не думал, что привяжусь к домашней кошке, что начну общаться с ней и понимать её взгляды и позы так, словно бы она со мной разговаривает. Ну всё, пока-пока! Я пошёл. И больше не рви когтями диван!

— А то что? Не покормишь меня? Отлупишь?

— Нет, конечно. Просто дивана жаль. Всё, я ушёл.

Защита

ЗАЩИТА

— Мне хочется, чтобы ты признал меня Автором.

— Столько трудов, чтобы тебя признал единственный Критик?

— Труды – сами по себе, а признание само по себе.

— Допустим. Зачем тебе моё признание?

— Полагаю, всякому Автору необходимо признание.

— Необходимы два-три оппонента. И ещё некоторое множество отзывов со стороны.

— Начнем с одного оппонента и обойдёмся без отзывов.

— В чем же моя миссия? Аплодировать? Запросто. Браво, Автор, ты превзошел сам себя! Доволен? Мне не трудно. Твое последнее создание выигрывает со всеми остальными. Это было не трудно, ибо до этого ты ничего не создавал.

— Не то. Ты должен признать новизну и полезность всего, созданного мной.

— Этого я сделать не могу. Поскольку полезность всего созданного тобой не доказана, а новизны никакой и вовсе нет.

— Ты должен со мной согласиться!

— Минуточку! Если ты так говоришь, пользуясь своим превосходством надо мной, я, пожалуй, соглашусь, что я должен согласиться. Но если ты хочешь, чтобы моё признание твоих заслуг имело хотя бы какую-нибудь ценность, тебе следует предоставить мне право выбора – соглашаться или нет. Только если я соглашусь, имея возможность не согласиться, моё согласие будет иметь хоть какое—то значение, не так ли?

— Ладно. Убедил. Я позволяю тебе не соглашаться со мной, а теперь поскорее признай меня автором.

— Излагай.

— Что излагать?

— Доводы.

— Какие ещё доводы?

— Ты ведь не приказываешь, а просишь. Следовательно, ты должен привести аргументы.

— Ну... Я создал всё. Я – автор всего сущего.

— Это общие фразы. Необходима конкретика.

— Ошибаешься, это очень конкретные фразы. Я создал всё в этом мире.

— Всё? Следовательно, мне не с чем сравнивать. Как же я могу признать, что это хорошо? И потом, давайте разберёмся. Если ты создал всё, то, значит, и самого себя? Из чего? Если что-то до тебя было, следовательно, ты создал не всё, а лишь придал новую форму тому, что было раньше. Упорядочить хаос – это не то же самое, что создать новую сущность. Кто создал хаос? Кто создал тебя? Кто создал время? Необходимы ссылки на первоисточники. Следует выделить всё, что было до начала твоего творчества, отметить недостатки всего этого, сформулировать цель твоей работы, вывести из этой цели конкретные задачи, обозначить методы и средства решения поставленных задач. Где всё это? Я слушаю.

— То есть как? Я создал всё!

— По порядку. С чего ты начал?

— Я создал свет и тьму.

— Что же было до этого? Мрак? Не есть ли это то же, что и тьма?

— Это – совсем иное!

— Что?

— Нечто среднее между светом и тьмой.

— Значит, были сумерки? Между прочим, моё любимое время суток. Напрасно ты их испортил. При свете всё слишком ярко – ты видишь недостатки всего. В таких условиях трудно полюбить мир. При тьме же ты не видишь его достоинств, тут уж не до любви к миру. Тьма страшит даже меня. Представляю, каково во тьме смертным. Сумрак – вот самое отличное состояние мира. Ты всё испортил. Кстати о смертных – для чего ты их создал? Зачем ты создал смерть?

— Иначе нельзя было!

— Можно. Ведь ты же бессмертный! Я – тоже. Ты знаешь, бессмертие нисколько не тяготит.

— Не отвлекайся.

— Хорошо. Итак, ты создал свет и тьму, испакостив сумерки. Постарайся убедить меня, что это имело смысл.

— Днём всё живёт и развивается, ночью всё спит.

— Полегче с обобщениями. Совы, например, ночью охотятся, а спят днём. Ты в курсе? То же самое с летучими мышами. Вообще, ты знаешь, те, кто так поступают, лично мне намного симпатичнее. Охота – это смерть для твоей добычи. Как-то не вежливо убивать невинную мышку среди белого дня. К тому же, какой пример молодёжи!? Ночью и удобнее, и не так пагубно для нравов.

— Тебе лишь бы противоречить!

— Ладно, оставим эти тонкости. Итак, свет и тьма. Что же в них хорошего? Полагаю, если бы не было никого, кто мог бы их различить, то между ними не было бы никакой разницы. Для слепого нет ни света, ни тьмы. Следовательно, твои творения могут оценить лишь те, кто имеют глаза.

— Ну, так я и создал тварей с глазами!

— Минуточку! Ты настаиваешь, что глаза – твое изобретение? А как быть с твоими собственными глазами? И потом — ведь в трудах, которые ты нашептал людям, ясно сказано, что ты создавал по образу и подобию своему. Поскольку мы не установили, кто создал тебя, то автор глаз и других полезных приспособлений – некоторые я нахожу чрезвычайно полезными – автор их, увы, не ты.

— Но ведь животных я создавал не по своему образу и подобию!

— Да. И обрати внимание на то, насколько они несовершенны по сравнению с человеком. Впрочем, и человек весьма несовершенен по сравнению с тобой. Ты создал неполноценную модель. Зачем создавать множество неполноценных копий по образу более полноценному? Сравни себя и их! Они в сравнении с тобой, практически, ни на что не способны. К тому же, они смертны. Они отягощены суетностью, греховностью, в них нет ни мудрости, ни справедливости, ни благородства. Хоть в чем-то они лучше тебя? Ни в чем! Следовательно, ты повторил своего создателя в более упрощенной, ухудшенной форме. Количество не заменяет качество. Я отказываюсь признать это хорошим делом.

— Как ты смеешь так разговаривать со мной?

— Мы договорились, что я имею право признавать или не признавать твои заслуги. Пока что ты меня не убедил. Но у нас масса времени. Ты можешь исправиться. Приведи новые аргументы, быть может, ты меня убедишь.

— Я создал и заселил Землю.

— А сколько пустого пространства вокруг ничем не заселено? И кому от этого хуже? Если жизнь на Земле так уж хороша, что ж ты остановился на полпути? Не следует ли подумать о том, чтобы заселить все планеты, все звёзды?

— Полагаю, что нет.

— И я так полагаю. Ты увидел, как они испакостили одну единственную планетку, которую ты им предоставил, и ты справедливо рассудил, что продолжать в том же духе – безумие.

— Это ты так считаешь, но не я! Я не думаю, что с ними Земля стала хуже. Посмотри на природу, на цветы, на зверей и птиц!

— Природу сделали не они, они её уничтожают. То же самое можно сказать о животных.

— Да, это создал я. Не находишь ли ты, что это прекрасно?

— Но ведь венцом своего творения ты объявил человека, а человек разрушает твои творения. Он поганит природу, истребляет животных, отравляет воздух.

— Оставим это. Признайся, что природа хороша!

— Чем?

— Она цветёт. Пахнет.

— Так. Во-первых, запах – это субъективное чувство, рождающееся в организме того, кто обоняет. Для мух запах тухлого мяса очарователен, а аромат роз их не восторгает. То же можно сказать о крабах, медведях...

— Даже если и так, что из того?

— Давай разбираться. Получается, что прекрасное – это то, что доставляет наслаждение определенным органам чувств? Но если эти органы были бы устроены так, что им безобразное доставляло бы наслаждение, а прекрасное внушало бы отвращение, то следовало бы прекрасное назвать безобразным, а безобразное – прекрасным?

— Что ты хочешь сказать?

— Всего лишь, что прекрасного, так же, как и безобразного, не существует. Ты создал мир, плох он или хорош, но ты населил его существами, которые приспособлены к тому, чтобы наслаждаться этим миром. На этом основании ты утверждаешь, что мир прекрасен. Так?

— Даже если так – разве это плохо?

— Хорошо. Во всяком случае, я вижу твою цель. Она состоит в том, чтобы населяющие этот мир существа были бы им довольны. Другого смысла нет? Во всяком случае, мы его не усмотрели.

— Есть.

— Какой?

— Много.

— Ах, да, я забыл сказать, что необходимо ещё, чтобы ты, Автор, был доволен. Но это не входит в задачу. Ведь ты доволен уже тем, что ты — Автор. Автор может наслаждаться бездарным творением, потому что его таланта не хватило на то, чтобы осознать, насколько оно бездарно.

— Прекрати говорить глупости!

— Это – не глупости, это суть явлений. Но отвлечемся от Автора. Ты хотел признания, и лишь признание со стороны является таковым. Признание Автором собственных творений за большое достижение — ничего не значащая подробность, отличающая любое творчество. Ребенок, слепивший впервые куличик из песка тоже, вероятно, полагает его совершенным, но в следующую минуту теряет к нему интерес, а то и вовсе разрушает его.

— Как ты мне надоел со своей демагогией!

— Терпение! Ты ведь хотел признания! Вернёмся, впрочем, к понятиям прекрасного и отвратительного. Мы договорились, что эти понятия не имеют смысла сами по себе, если нет ценителей, не так ли? Тебя, как Автора, мы оставляем за скобками.

— Вспомни, что не только я нахожу аромат розы прекрасным, но и каждый человек.

— Отлично! Человек! Итак, ты создал мир для человека? И если человек признает этот мир совершенным, мы, возможно, отыщем смысл в создании мира! Давай разбираться! Ты полагаешь, что люди довольны тем миром, который ты для них создал?

— Я его создал не для них.

— Если не для них, то для себя, а это тем более не имеет никакого смысла. Ты мог создать для себя ощущение самодовольства, и наслаждаться им вечно. Для этого не нужен ни слух, ни зрение, ни осязание, ни обоняние.

— Искусственные удовольствия меня не интересуют!

— А разве создание мира для собственного удовольствия – не есть искусственное удовольствие? Итак, на этом направлении ты обречен на поражение, давай лучше вернемся к предположению, что мир создан для людей.

— Готов на некоторое время признать это – в качестве рабочей гипотезы.

— Если ты хочешь добиться моего одобрения, ты должен вести себя иначе – не соглашаться нехотя с моими предложениями, а сам вносить предложения для обоснования целесообразности всех твоих трудов. Ладно, оставим это на твоей совести. Кстати, есть ли она у тебя? Впрочем, оставим это. Итак, рассмотрим мир, который создан, якобы для людей. Хорош ли он для них?

— Лучшего они не имеют.

— Это – единственное, что оправдывает его в том виде, в каком он есть. Что мешало тебе создать его без страданий? Зачем ты создал болезни, муки, ревность, боль, смерть? Ну, я понимаю ещё, для чего ты создал зуд – он раздражает, но удовлетворять его – в этом есть некоторая радость. Но для чего боль? А жестокость? Люди умерщвляют друг друга, чтобы завладеть жалкими крохами материальных благ только лишь потому, что ты создал этих благ недостаточно. Либо людей слишком много, либо благ слишком мало. Остается предположить, что ты нарочно создал дефицит, чтобы насладиться зрелищем войны за него. Конечно, какой же будет футбол, если у каждого игрока имеется собственный мяч, и никто не охраняет ворот. Забивай себе голы, сколько влезет! Иное дело, когда мяч у тебя отнимают, а в воротах стоит вратарь. Приблизительно так ты рассуждал, ведь верно?

— При чем тут футбол?

— Возьми иную игру, допустим, карты. Дай каждому по колоде карт, пусть он выбирает себе тузы и козыри, и наслаждается? Ведь это – скучно! Не так радуются тузу, когда на всех одна колода и туз только у тебя. Вот оно в чем дело: ты создал зависть и её оборотную сторону – ненависть. Тебе необходимо было устроить борьбу за существование, чтобы одни убивали других ради куска хлеба. Да что там хлеб – они воюют даже ради куска земли, на котором могли бы в поте лица добывать свой хлеб. Прежде, чем стать честными трудягами, они должны быть воинами. Даже те, кто не хочет воевать, вынуждены вооружаться, чтобы защитить свой клочок пахотной земли от посягательств.

— Тот успех, что приходит сам, не радует.

— Ах, вот как? А, знаешь ли, я ведь имел в виду не трудность при достижении цели, а тщетность усилий. Если рыбак промерз, продрог, изрезал в кровь руки о сеть, противоборствовал с бурей, и вернулся, наконец, с уловом домой, к теплому очагу и к радостным детям и жене – это я могу назвать трудным счастьем. А если он утонул? Для чего такие развязки? Если ты всемогущий, то почему такой не справедливый? Иным радости достаются ни за что, иные же, как ни бьются, не могут выбраться из нищеты, а для других нищета была бы счастьем, ибо их удел – рабство или позорная смерть. Причем, позорная смерть порой застигает людей, ничем не заслуживших позора, также, как и слава достается тем, кого следовало бы раздавить как клопа.

— Ты судишь, многого не понимая.

— Вот как? Кто же понимает? Ты? Ты один понимаешь, что хорошо, а что плохо? В таком случае уволь меня от поздравлений по поводу созданного тобой мира.

— Мне не нужны твои поздравления!

— Ты сам хотел одобрения. Ты его не заслужил!

— Я ничего не хочу заслуживать!

— Конечно, ты берёшь сам всё, что хочешь. А остальные для тебя ничто. Как можешь судить о том, что хорошо и что плохо ты, который никогда не рискует умереть, не знает, что такое боль, отчаяние, горечь утраты?

— Почему ты решил, что я не знаю боли?

— Как тебе её знать? Боль – это то, что доставляет страдания, и от чего не можешь избавиться. Разве может существовать что-либо, от чего ты не мог бы избавиться, как только оно тебе не нравится? Разве может что-либо доставить тебе страдание? Ведь вокруг существует только то, что создал ты сам! Какой бы ты был Автор, если бы создавал то, что самому тебе не нравится? Тебе этот мир нравится, но он плох. Ты можешь его исправить, но никто другой не может. За все плохое, что в нем творится, ты наказываешь тех, кто не виновен в этом, а себя похваливаешь сам, и велишь похваливать другим!

— Я не велю никому хвалить себя!

— Как же! В писаниях, которые ты нашептал, так много внимания уделяется необходимости благодарить тебя! Все твои создания должны считать наипервейшей обязанностью воздавать тебе хвалы. Всё остальное не так важно. Они должны строить места, куда им следует приходить, чтобы возблагодарить тебя. При этом ты не дал им убедительных доказательств собственного существования. Ты бы мог на каждом листочке расписаться в авторстве, а мог бы, если бы захотел, вложить людям с детства понимание о том, кто ты, каков, и что тебе угодно, а чего не угодно. Ты мог бы сделать их такими, чтобы они вели себя только так, как тебе угодно, и получали от этого наслаждение. Но ты создал их такими, что наслаждение они получают лишь от тех дел, которые тебе не угодны, а угодные тебе дела им скучны, а порой неприятны. Ты повелеваешь им быть щедрыми, но не даешь средств для существования и вкладываешь в их души жадность. Ты повелеваешь им быть праведными, но в созданном тобой мире только порочные люди достигают успеха, а праведники страдают.

— Я награждаю праведных и наказываю порочных!

— Когда это было? Примеры?

— Иов, Ной, Лот.

— Про Иова тебе лучше помалкивать. Про Лота и Ноя – тем более. Пару раз за всю историю мира по твоему мановению два семейства праведников спаслись, а все остальные люди были признаны порочными и погибли! Отлично! И всё это – для того, чтобы это служило им примером! И ты велел это записать и учить как истину в последней инстанции!

— Вовсе нет!

— Именно так. Но и это всё – выдумки. Судьбе Иова не позавидуешь. Разберемся и с остальными. Вот ты спалил Содом и Гоморру, а семью Лота вывел из неё. В чем смысл?

— Добро торжествует.

— Так ли? Неужели в этих городах все кроме этого почтенного семейства – порочные люди, а это семейство – праведники?

— Да.

— Ничуть не бывало! В этих городах были ведь и новорожденные! Как могли они быть порочными? Были и малые дети, которые не успели бы развратиться, даже если бы их родители поставили своей целью растлить их с пелёнок. Были и раскаявшиеся, наверное – так не ты ли говорил, что те, кто раскаялись, тебе милей, чем те, кто не грешил никогда? Ну, а жена Лота – чем виновата? Если она была праведной, почему ты обратил её в соляной столб только за то, что она оглянулась? А если она была не праведной, почему ты дал ей шанс спастись, и за что ей было бы такой счастье, не оглянись она назад? Тебе, видать, попросту не нужны были свидетели.

— Ты ничего не понимаешь.

— Отлично понимаю. Такое зло ты сотворил с этими городами, что те, кто это видели своими глазами, никогда не простят тебя, и лучше бы уже не жить этой женщине, и обратиться в соляной столб. Сколько в ней было соли – столько соли должно было содержаться в слёзах по тем, кто погиб в Содоме и Гоморре. Ну и к чему мы пришли?

— Праведник спасся.

— Это Лот – праведник? Познал своих дочерей, и понесли они от него! Куда уж лучше? А дочери-то каковы? Если Лота можно простить, ибо был он пьян и не чувствовал всего, что происходило, то дочерей простить никак нельзя – они всё затеяли, они чувствовали, они решили опоить отца и отдаться ему, чтобы понести от него. Глядите, какие праведницы! Да и Лоту я не верю. Попробовал бы меня кто так опоить, чтобы я не чувствовал, что совершаю блуд! В таком случае, он, как минимум – пьяница. То же можно сказать и про Ноя. Пьяница и алкоголик! Напился так, что всё хозяйство наружу вывалилось. Да и сынок у него ещё тот – потешаться надо отцом. Вот какие люди тебе милы, вот кого ты спасаешь, а остальных топишь или сжигаешь! Отличный мир ты создал!

— Прекрати! Мне надоело слушать твои глупости!

— Конечно, виноват. Увлёкся. Прости, мой Автор, величайший из всех и единственный. Потому-то и величайший, что единственный. В забеге победил единственный участник забега.

— Я заткну тебе рот!

— ... ... ...

— Что?

— ... ... ...

— Говори же.

— Вот видишь, ты побеждаешь не убеждением, а силой.

— Так что же?

— Ничего. Ни один ученый совет не признал бы твои результаты ни полезными, ни оригинальными, ни научными. Тебе бы не присвоили степени доктора наук. И кандидатом бы тебя не признали. И нобелевскую премию тебе бы не выдали. Пожали бы плечами и бросили бы все черные шары. Это – при условии объективного рассмотрения твоего дела. Если же учесть, какие у тебя связи, то тебе бы выдали какой угодно диплом безо всякой защиты. Что ты предпочитаешь – честное поражение или нечестную победу?

— Ничего из этого.

— В таком случае никогда не хвастайся своими достижениями, и оставайся далее анонимным.

— Ты хочешь сказать, что я – анонимный автор?

— Конечно!

— Глупости! Имя мое известно человечеству!

— Ошибаешься. Они спорят по этому поводу и убивают друг друга, не находя иных аргументов. Все те имена, которыми они зовут тебя, выдумали они сами. Но и эти имена – ничто, они даже не знают, как они произносятся. В зависимости от географического положения они представляют тебя кто голубем, кто старцем в балахоне, кто глупо улыбающимся толстяком, кто многоруким танцором, кто солнцем, кто рабом на кресте. И всё это не имеет ничего общего ни с твоим именем, ни с твоей внешностью. По сути, благодарность свою они возносят не тебе, а своим суевериям. Да и откуда им знать тебя, если ты не показываешься им? Выступил бы хоть разок по телевизору! Любой уважающий себя правитель, по крайней мере, раз в год, обращается к народу с поздравлениями по поводу какого-нибудь листочка в календаре. Ты же даже этого не делаешь.

— Как ты себе представляешь моё выступление по телевизору?

— Ну, скромного выступления, конечно не получится. «Люди, я вас создал, так будьте же счастливы и благодарите меня в своих молитвах» – как-то так? Не то! Не скромно. Опять же посыплются просьбы. К чему такой пиар? Пожалуй, ты прав, не следует выступать. Вот поэтому я и говорю – будь и далее анонимным. Те, кто полагают, что тебя нет, менее других тебя ненавидят, поверь мне.

— И все же я знаю боль.

— Какую?

— Боль за собственного сына.

— Подумай, о чем ты говоришь. Ты отправил сына на муки, чтобы искупить грех Адама. Проще было бы простить Адама. Да он и не виноват, в сущности. Я бы понял, если бы ты распял Змея. Ну, на худой конец – Еву. Или Еву и Адама и Змея – всех троих. Но при чем тут твой сын. Да и твой ли он? И потом — казнить сына, это не ново. В этом ты ничем не превзошел Ирода. Лучше бы ты казнил себя, если уж тобой движет раскаяние. Очень странные у тебя способы искупать грехи одних мучениями других. Нет, дорогой мой, если ты хочешь, чтобы я тебе аплодировал, либо заставь силой, либо уволь.

— Так будь же ты проклят, Критик!

— Вот теперь я вижу, как ты ценишь правду, и какую благодарность ты воздаешь тем, кто тебе ее открывает.

— Ты будешь судить отверженных. Твоим уделом будут души грешников.

— Это лишь означает, что только грешники будут судимы по справедливости. Что же будет с праведниками?

— Их буду судить я.

— Когда?

— Время и место я назначу сам.

— Вместо того чтобы работать с материалом по мере поступления, ты предпочитаешь волокиту. И когда единовременно поднимутся дела стольких – тут уж справедливости не жди. Что ж. Приходится заключить, что этот мир, каким бы ни был он плохим, всё же лучше того, который ты уготовил нам в будущем. Это и не удивительно: всякий автор, пока молод, создает лучшие произведения, а с годами превращается лишь в тень самого себя. Пока бы будешь слушать ежечасные восхваления, перестав создавать, и предоставив мир самому себе, мне будет не до этого – я буду занят делом. Что ж, пойду разбирать дела грешников. Если у тебя появится хоть один праведник, дай знать. Хотелось бы понять, что это такое. Думаю, что именно появления праведника ты ждешь, прежде чем начать судить остальных: тебе нужна точка отсчета. В таком случае, я уверен, что твой суд не начнется никогда.

— Ты всё испортил. Вместо моей торжественной защиты получился какой-то спор. Ну вот почему ты вечно только критикуешь?

— Голос критики иногда слышат, и даже иногда, совсем редко, понимают, и уж совсем редко, но всё-же как-то реагируют на неё. И совсем не всегда критика распинают. Бывает, что к мнению критика попросту прислушиваются. Редко, но бывают.

— С чего ты взял? Где подобное бывает?

— Ну, хотя бы в моих фантазиях.

— Зато голос похвалы всегда слышат. И всегда дают высказаться до конца тому, кто хвалит.

— Вот именно. Что слушать бесполезно, тому дают широкую дорогу в массы. А то, что следовало бы послушать, никому не нужно.

— Коли ты сам понимаешь, что иначе не бывает, прими это и успокойся.

— Я спокоен.

— А я – нет. Ты испортил такое шоу!

— Я говорил, что хочешь устроить защиту научного доклада!

— Так да, это и есть шоу.

— А если и так, то кто тебе мешает исправить стенограмму так, как тебе хочется. Напиши там, что я тебя хвалил.

— Нет, лучше напишу, что ты мне мешал, но я всё равно справился со своей задумкой на «отлично».

— Пиши, что хочешь, мне всё равно, я это читать не собираюсь.

— Ну зачем я сам буду писать? Я вдохновлю на это кого-нибудь из этих, кого я создал, моих творений.

— Ага, вперёд. Вдохновляй. Только, слушай, верни сумерки, будь другом? Ну не выношу я ни яркий день, ни тёмную ночь! Всё это неуютно.

— Ладно. Да будет свет, да будет тьма, и да будут между ними сумерки.

— Вот, это отлично! Стенограмма готова? Где подписать?

— Вот сюда приложи своё копыто.

— Легко. Шлёп – и готово!

— Погоди-ка! Чем это ты его измазал, прежде чем припечатать на листы моего доклада?

— Что под ногами нашёл, в том и измазал. Это – твой мир. Здесь всё, что есть – твои творенья.

— Ладно, подсохнет – за сургуч сойдёт.

— Так я больше не нужен?

— Ступай. Гуляй, пока.

— А ты ещё будешь что-то создавать?

— Зачем? Я свою работу сделал. Целых шесть дней трудился. На седьмой отдыхал.

— Ну так да! Шестидневка получается. Шестидневная рабочая неделя. На следующий день снова трудиться надо.

— Это тебе надо. А мне не надо. Я работу закончил. Всё, не мешай. Пошёл вон.

— Куда?

— С глаз моих долой. Куда-нибудь под землю.

— В подземную парковку что ли? Или в Метро?

— Да, туда, или даже глубже.

— Глубже только шахты с ракетами. Но их ещё не изобрели.

— Ну изобрели, так изобретай. Только мне не мешай. Надоел. Прочь, прочь.